Судьба человечества
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
Мой пролет над гнездом КЛФ
|
С утра небо было голубое, высокое, с белыми барашками, а сейчас заволокла его серо-белая облачная пелена.
В лесу грязь почти подсохла. Земля усыпана коричнево-желтыми листьями, желтыми иглами лиственниц. Вроде и приятно выехать вот так за город, поколесить по заброшенным, заросшим дорогам. Осень. Простор. Лес раскрылся, горки и овраги перестали быть тайной. Настала самая чистейшая, прелестная пора осени, и ко здешней местности эта пора очень подходит. Белесые известняковые уступы хорошо смотрятся среди обнажившихся деревьев и кустов.
Когда-то Игорь был заядлым туристом. Давненько, потом-то все его время захватали работа, карьера, честолюбие. Вот уж чем, а честолюбием его бог не обидел.
Дорога пошла в крутой глубокий овраг. Игорь затормозил, вылез из машины. Пошел посмотреть: спуск слишком крутой, а внизу чуть ли не болото, и ручеек течет. Дальше, похоже, не проедешь, машину придется оставить.
Впрочем, Игорь был к этому готов. До места все равно на машине не доехать, дорога давно заросла. Глушь. Уж лет тридцать никто не ездит, с последней войны, а то и дальше.
Игорь посмотрел еще, забрал из салона куртку, раздраженно хлопнул дверцей. Что ж ее черт занес в такую глухомань? Хорошо, конечно, прогуляться по лесу, но не сейчас, когда так много поставлено на карту.
Признаться, дорогу к деревне Игорь помнил смутно, был там всего один раз. Тогда его больше занимала важность момента. Он готовился увидеть впервые Свиридову, эту женщину, о которой столько знал, чью жизнь разобрал по крупицам.
Дура. Как ни поверни, бабы все дуры, даже самые умные, даже самые ученые.
И подумать только: теперь судьба всего человечества зависит от этой ученой дуры, от прибора ее дурацкого.
Судьба человечества, мать его растак.
Игорь почти поверил, что заблудился, когда неожиданно вышел к обрыву.
Небо сине-серое, нежное. Разводы светлого серого сияния перечертили синюю хмарь. Рыжие березы и коричневые дубы так и мечутся на ветру.
Странная, чистая, ничем не замутненная картина. За лесом к реке сбегают белесые уступы, перемежаемые глинистыми осыпями. Внизу течет стылая река с серо-белой, свинцовой водой. А за ней - надолго тянется широкая пойма, коричневые леса, уже растерявшие листву, поля и маленькие озера, заполняемые, наверное, только в половодье.
Игорь прошел берегом, свернул вдоль оврага снова в лес. Путь теперь он вспомнил.
Игорь приехал сюда не ради человечества, конечно. Да и кто в здравом уме станет делать что-то ради человечества, да провались оно? Никто и ничего делать не станет. Люди все своими делами заняты, конца света и не заметят.
А конец света не за горами. Что-то меняется. В воздухе, в земле, в вине и воде. Что-то меняется, и это что-то выталкивает людей из меняющегося мира прочь. В смерть. В небытие.
Ни одна из ядерных войн не сократила человечество настолько, как сделало это неуловимое нечто за ничтожные три года.
И тысячи ученых работали, пытались - и не понимали ничего. И только этой стерве удалось нащупать ниточку, сконструировать свой прибор, выделить вирус, в существование которого никто не верил.... А потом она сбежала. Забрала свой прибор и сбежала. А люди продолжали умирать.
Впрочем, Игоря не люди волновали. Ему лавров хотелось, лавров человека, сломившего непокорную Свиридову.
Игорь остановился, запыхавшись на склоне. Глянешь назад: сквозь полупрозрачный лесс проглядывает даль - бескрайняя, огромная. А чем дальше от берега, тем больше лес замыкается листвою, прозрачность сменяется почти летней закрытостью.
Пахло прелью.
Стоило всшелестнуться ветру, и на землю начинала сыпаться листва.
Неожиданно Игорь вышел - на поляну? В поле?
Дорога вела, несомненно, сюда и, перевалив через пригорок, ныряла в лощинку с неслышным немым ручьем. И дальше, за лощиной, снова поднималось поле (поляна?), встречаясь со стеной тихого янтарного леса.
Здесь и была деревенька - по обе стороны от ручья. Два дома тут, четыре там. Сгнившие, покосившиеся заборы, проваленные крыши, пустые окна с зубьями стекол. Забросили эту деревню еще до войны.
Один дом явно выделялся. На той стороне лощины, поближе и к ручью, и к кустам. Не то, чтобы новый дом, но явно жилой.
"А крышу-то перекрыла, - отметил Игорь, - В прошлом году вид совсем другой был. И сени, похоже, новые. Как только смогла одна?".
Дом смотрел чистыми, блестящими окнами. По стене тянулись вялые, еще не оборванные плети фасоли. На крыльце висела красная куртка.
Игорь довольно бодро спустился в распадок, к самому ручью.
Ручей тек среди лопухов. В приводной грязи четко отпечатался след: узкая ступня с тремя острыми когтями. Игорь постоял, посмотрел. Не человеческий след - и не звериный.
Инопланетянин? Игорь усмехнулся. То, что человечество не одиноко в космосе, выяснилось еще до последней войны. Случались и контакты, но сенсаций они не приносили. Человечество было слишком занято своими проблемами. Сейчас - было занято вымиранием.
Игорь перебрался через ручей, стараясь не запачкать брюки. Пошел к дому. Чувствовал себя Игорь уже порядком утомленным.
Дверь распахнулась неожиданно. Женщина с ружьем вышла на крыльцо. Худая темноволосая женщина - со старой винтовкой.
- Убирайтесь, - сказала женщина твердо и злобно.
Она давно уже почуяла его приближение. Сначала, совсем издали, она приняла его за отзвук надвигающейся непогоды. Но ближе - человека нельзя уже спутать ни с чем, и она забилась в угол, между двух лавок. С тех пор, как с ней случились... изменения, она стала слаба на слезы, чуть что, сразу ударялась в плач. Но отплакавшись, она взяла винтовку и вышла на крыльцо.
Когда-то у нее было все - семья, друзья, работа. Ученая степень. Когда-то она жила наукой, и это наука лишила ее всего, привела сюда, в глухую деревеньку, в глухое одиночество.
А впрочем... одиночество ее в последнее время потускнело, истаяло. Труднее стало обвинять в чем-то судьбу.
Она ведь сама построила свой прибор. Сама выделила вирус, уничтожающий население Земли, и ввела себя в кровь, и ввела себе в кровь, ибо других подопытных найти не могла.
Она - не слишком молодая, не слишком восторженная, давно уже сделавшая себе имя в научном мире - она хотела пожертвовать собой ради блага человечества. Хотела описать течение болезни, проанализировать, провести тесты. Пусть умереть, но разгадать - что происходит с человеческим организмом при заражении.
После инъекции ее это уже не волновало..
Она не понимала, много себе ввела или мало. Не понимала, что произошло с ней. Люди умирали от этого вируса незаметно, без болей, без симптомов. У нее все было иначе, и она не понимала - почему.
Может, просто не хотела понимать.
После инъекции на нее словно обрушилась вся тяжесть небесного свода, согнувшего плечи атлантам. Мука была адова. Оказалось вдруг, что находиться рядом с людьми невыносимо тяжело, словно при взлетных перегрузках, когда несколько земных атмосфер давят на грудь, на сердце, на душу.
Она не могла выйти из лаборатории. Ей казалось, она сходит с ума. Она заперла дверь и несколько дней сидела там, а вокруг нее плыл белесый сумрак, ажурные бледные тени лежали на полу. Она сидела и слушала шорохи шумы в коридоре, ватно-глухие шаги охранников, острый перестук чьих-то каблуков, всхлипывающие щелчки дверей. Она сидела и слушала, подкарауливая свою изнурительную огненную муку. Стоило кому-то приблизиться к дверям: она каталась по полу от боли. По вечерам в комплексе наступала тишина: белая, вязкая, неживая тишина, и Свиридова заходилась мелким тоскливым плачем. Она хотела умереть. Мечтала о смерти. Сколько раз обнаруживала, что сидит с зачищенным проводом в руках, собираясь воткнуть себе в глаз. Останавливалась в последней момент и долго смотрела на медную жилку, в которой таились смертоносные двести двадцать. Она не хотела жить, она познала свою мерзость человечества, но - жила. Отчего?
Она не знала.
Кроме смерти, ей оставалось только бегство, и она сбежала, сожгла свои записи и просто сбежала, будто преступница. Ее лаборатория с самого начала не входила в список особо охраняемых объектов. Кто же знал, что несуразно-дерзкая идея Свиридовой получит экспериментальное подтверждение, что прибор будет работать.
Она сбежала, но ее нашли, никто не собирался оставлять ее в покое. А нее не было другой защиты, кроме старой прадедовской винтовки, пережившей две ядерные войны.
- Убирайтесь, - сказала женщина злобно и твердо.
- Светлана Павловна, вы, что же, не узнали меня? Я же был тут с Николаем Федоровичем в прошлом году, помните? Кстати, вам привет от Николая Федоровича.
Теперь - она почувствовала себя усталой. Старой, словно замшелые камни в ручье. Когда же это кончится, когда же эти люди, наконец, пойдут, что все бесполезно, что от нее ничего не зависит?
Человечество не спасти, как свинью не уберечь от грязи, свинья, она грязь всегда найдет. Свиридова помнила последнюю войну. Знала точно: человечество все равно уничтожит само себя, даже если выживет после этой напасти.
- Что вам нужно? - сказала Светлана Павловна.
Ее даже муж называл так - полушутя-полураздраженно. Когда-то, когда он был - муж. Все они: престарелые родители, муж, две взрослеющие дочери, - все они остались по другую сторону баррикады. Вместе с человечеством.
Может быть, в той, прошлой жизни она уделяла своей семье мало внимания. Была занята лабораторией, докторской диссертацией. Да чем только она не была занята!
Теперь и вовсе позабыла, с трудом могла вспомнить их лица. Для нее все человечество сливалось в однородную массу.
Игорь улыбался.
- Светлана Павловна, я придумал для вас идеальный вариант. Я создам вам все условия, лаборатория будет полностью автоматизирована, все сможете со всем управляться сами, вам не придется никого видеть.
- Я не вернусь.
Желчная злоба охватила ее. Свиридова ненавидела этого человека. От одного его присутствия ей хотелось кричать, а он не замечал ничего, улыбался.
Как сказал крылатый?
Люди - странная, отсталая раса, и разум их напоминает ржавое железо: бесполезное, бездарное, но ранит до крови. Ходить среди людей, все равно что ползти под давно заброшенной линией заграждения: пусть все в грязи и заржавело, а все равно душу можно изодрать в клочья.
Свиридова не очень-то верила, что крылатому приходилось ползать под линией заграждения: а крылья-то как?
Впрочем... он никогда не лгал.
Он вообще был существом странным. Крылья, когти, золотые глаза. Те звуки, которые он издавал, явно не были осмысленной речью, напоминали скорее кошачье мяуканье. Но для чего слова тому, кто владеет телепатией? Слова относительны, их понимает сосед, но не поймет дальноживущий. Мысленно же можно коснуться любого: и растения, и животного, и разумного, и неразумного. Можно коснуться даже человека, но захочется ли - вот в чем вопрос?
Однажды она обвинила крылатого в том, что именно его корабль, потерпев крушение, занес на Землю вирус. Крылатый пожал плечами: он не был пилотом, какой же смысл обвинять его в катастрофе? А к тому пилоту он тоже не питал уважения или даже мало-мальской приязни.
Вот то, что корабль их потерпел крушение три земных года назад, так это действительно правда.
Свиридова побывала на месте крушения корабля и подивилась тому, что крылатый сумел оттуда выбраться, да и вообще остался жив.
А сам он вовсе не радовался своей странной, неестественной удаче: он жив, а все остальные мертвы. Там, на корабле, было его подразделение, те, за кого он отвечал перед командованием, противником и всем миром. Они пришли к нему под крыло зелеными мальчишками, и он воспитал из них солдат. А теперь они мертвы, а он жив - чего же тут хорошего? Нет, конечно, живым всегда быть лучше, чем мертвым, это он признавал. И бывать ему приходилось в местах гораздо худших, чем эта захудалая, дурная планетка. Все вроде ничего, да только шансов выбраться отсюда у него не было никаких.
А вирус - какой вирус? На корабле все, кроме него, были людьми, такими же, как она, и все они были абсолютно здоровы.
"Не аргумент", - подумала она, и крылатый снова пожал плечами. В этих областях он был не силен.
Люди. Такие же, как она. Крылатый слегка насмехался над ней, он знал все ее тайны, знал, что очень долго она решала вопрос: осталась ли она после инъекции человеком?
Крылатого это смешило.
Сказать по правде, с юмором у него все было в порядке.
Для нее же все было слишком серьезно. Она вопрос о своей принадлежности к людям решила давным-давно. Она не считала себя человеком, нет.
А тут пришел этот самодовольный идиот, чьи мысли похожи на обломанную решетку, расцвеченную легким романтизмом, и заявляет, что нашел для нее идеальный вариант.
Да если б ее волновала судьба человечества, она бы осталась и так, превзнемогла себя и осталась.
Просто Свиридова не считала себя человеком. Не оттого, что присутствие других людей причиняло ей физическую боль. Не оттого, что изменилась ее физиология или анатомия - ничего не изменилось, она провела все анализы с той тщательностью, что отличала ее в лучшие времена. Она знала, что ничего не изменилось в ней, кроме того неуловимого, неизмеряемого никакими приборами - кроме души.
Вопрос этот Свиридова решила для себя в тот момент, когда впервые убила человека - охранника в лабораторном комплексе. В ослепительных стенах бессмысленных коридоров чувствуя приближение ржавых ножей - его разума, она неожиданно для себя ударила его. Мысленно. Со всей силы.
И смяла человека как пустую коробку.
Она испугалась сама. Поклялась, что никогда, ни за что больше....
С тех пор она себя к людям не относила .
Игорь нервничал. Вряд ли Свиридова решиться стрелять, но под дулом ружья все равно чувствуешь себя неуютно. Пусть даже это ружье старше самого Ноя.
- Светлана Павловна, - сказал Игорь, - я понимаю, ваша жизнь загублена. Но подумайте о людях. Подумайте о будущих поколениях. Ведь у вас есть дети.
- Уходите, - сказала Свиридова.
- Я не уйду, пока вы мне не ответите. Ваши дети вам, что же, безразличны?
- Да, безразличны, - она повела ружьем, - Уходите.
- Тогда хотя бы отдайте прибор. Поймите, может быть, судьба всего человечества зависит от вас, от вашего открытия.
- Мне плевать на человечество! - вдруг закричала Свиридова, - Да уйдите же, уйдите, я не могу больше!
Неожиданный ветер налетел, запутался в темных волосах сорокалетней испуганной женщины.
- Отдайте прибор!
- Да я разобью его скорее, чем отдам! Если б я могла, я сама бы вас уничтожила.
Она плакала. Держала обеими руками за ружье и плакала. Слезы катились по загорелым щекам. Игорь, словно загипнотизированный, следил за прыгающим дулом.
Сука! Вот сука!
Уйти отсюда не солоно хлебавши? Да ни за что.
Ружье отклонилось в сторону. Игорь прыгнул вперед, на невысокое крыльцо, схватился за приклад.
Они боролись молча. Свиридова вырывала ружье с таким остервенением, что Игорь даже испугался. Он-то знал, что сильнее этой суки, а все равно испугался.
Они рвали друг у друга ружье, словно дети заветную игрушку. Да и черт бы это ружье - что в нем? Но Игорь боялся, что она выстрелит: уж больно глаза у нее сделались безумные. Он все старался дуло от себя отклонить.
Выстрел был оглушительный. Игоря качнуло назад, он упал. Встал, держась за перила. В ушах звенело.
Женщина лежала на дощатом полу. Все еще сжимала приклад. Вместо носа у нее была алая лаковая дыра.
Ветер крепчал, со стороны реки надвигалась клубистая туча. Низкая, чернильно-густая, она едва не задевала острые верхушки берез. Игорь перешагнул через женщину, не озаботившись проверить, точно ли она мертва. Говорят, после ранений в голову иногда выживают. Но Игорю было плевать.
Он глубоко вздохнул, почему-то оглянулся. Посмотрел на мир. Н-да. Глубокая осень, ненастное небо. Лес желтый, спелый. Иные деревья уже совсем без листьев, и эта оголенность наводит на грустные мысли. Будто стоишь на грани перемен, на перевале между двумя долинами, и здесь холодно, сыро, и ветер бьет в лицо.
Игорь толкнул некрашеную дверь. Вошел. В доме было пусто, тихо. Бревенчатые стены, огромная печь, занавески. Странный запах - словно мокрую подушку повесили сушиться.
Игорь прошелся по комнате. Отодвинув горшок с чахлым растеньицем, выглянул в окно. Вид открывался тоскливый и безысходный. Мир замкнут стеной мрачного леса и потолком низкого неба, мир ограничен. Кажется, будто ты в тюрьме. Кажется, что выхода нет, просто нет - и нечего искать его. Сиди и жди конца.
Вот хозяйка дома и дождалась.
Прибор, так и не получивший никакого названия, лежал, задвинутый под самодельный диванчик.
Игорь вытащил, долго смотрел на металлический ящик с непонятным электронным содержимым. Игорь в своей жизни и магнитофон не разбирал, для починки компьютера вызывал специалистов, образование у него было историческое, а по работе он был - руководителем.
Радости Игорь что-то не чувствовал. Вот он - возвращается победителем. Ведь главное - прибор, Свиридова ничто, она никому не нужна. Да, она была очень талантлива, но что с того? Незаменимых нет. Пройти путь, уже однажды кем-то проложенный, может любой упорный человек. Найдутся те, кто разберет изобретение Свиридовой, повторит и улучшит.
Ее все равно не смогли бы заставить работать. Она же свихнулась, ну точно свихнулась.
Он - победитель.
Игорь проникался этим ощущением.
Он и в лес-то войти не успел, когда непонятный звук за спиной заставил его оглянуться.
Большие крылья рассекли воздух. Игорь понадежней перехватил прибор и побежал. Вроде не пригляделся толком, а память услужливо подсовывала сознанию детали: руки - лапы? - с загнутыми когтями, крылья, стоящие торчком уши.
Глаза, раскосые, огромные, странно-золотые.
Были бы руки свободны - перекрестился.
Игорь бежал молча, тяжело дыша. Мысли путались. Словно в анекдоте: кто ты? - смерть, - какая нелепая смерть!
Смерть, явившаяся по его душу в образе крылатой кошки-переростка.
Крылья взлетали и опадали с совершенно непередаваемым звуком. Тысячу раз можно его услышать, с таким звуком голубь взлетает у тебя из-под ног. Только теперь это не голубь....
Руки одеревенели - свиридовский прибор весил немало.
Игоря обдало потоком воздуха.
Удар! Игоря словно подбросило, он перевернулся, упал на бок. Пополз по грязи. К черту этот долбанный ящик, лишь бы выбраться, выбраться отсюда.
На руках кровь - откуда она? Он снова увидел свиридовский прибор, разбитую коробку, полную грязи. Словно труп на вскрытии, все внутренности бесстыдно обнажены и столь же бесполезны. Судьба человечества. Судьба человечества. Игорь усмехнулся, сплевывая грязной слюной. Наглотался-таки земли.
Следующий удар перевернул его на спину. Игорь невероятно остро ощущал, что жив. Еще жив. Можно сто лет небо коптить и так ни разу и не почувствовать себя живым.
Он видел.
Он видел, как падают с деревьев осенние листья. Медленное непроизвольное падение. Ветра нет, тихо стоят деревья и задумчиво роняют листву, весь лес стоит и роняет листву.
Он видел сороку, которая прыгает с ветки на ветку.
Какое странное время осень! Кажется, что ты попал в некое безвременье, кажется, что ты - вне мира, вне жизни. Серое низкое небо. Яблочно-желтой спелости лес. Тихий стук опадающих листьев - об ветки, встречающиеся на пути. Хочется уснуть и никогда не просыпаться. Осень словно депрессия - неизбывна, непонятна, неотвратима. Пусть будет осень. Пусть она длится, длится, длится - в бесконечность. Осенью кажется, что ты уже умер.
Игорь встретился глазами со своим убийцей.
За что, почему:? - разве кто-нибудь объяснил ему, разве смерть когда-нибудь объясняет.
Разве вымирающему человечеству что-то объясняли?
Крылатый занес когтистую лапу, ударил по человеческому горлу отточенным, привычным движением.
Хлынула кровь.
Еще миг или два Игорь жил и видел сквозь алую пелену разбитый прибор.
4-10.11.2003