На Троицын хутор Ванька попал, когда ему исполнилось пять лет. В единый миг Ванькины родители исчезли из его жизни по дурости пьяного водителя. Оказалось, что других родственников у Ваньки вроде бы и нет, и прямая бы ему дорога в детдом, но тут - откуда не возьмись - появилась мамина троюродная сестра и увезла Ваньку с собой.
Ванька ехать не хотел категорически. В деревне он как-то был, и там ему не понравилось: телевизора нет, грязно и гуси страшные на улице. Да и потом, вдруг родители передумают умирать и придут домой, а Ванька куда-то уехал.
Мамина сестра оказалась грузной теткой в некрасивом платье. Сначала Ванька ее боялся, потом вроде как смирился. Деревня, в которой Ваньке предстояло жить, оказалась вовсе не деревней, а всего-то тут было, что дом большой да куча сараев и двор, окруженный дощатым забором.
Ванька сразу понял, что попался самой настоящей бабе-яге. Вокруг был дремучий лес и - горы. Прям-таки со всех сторон горы, лесом заросшие, ничего больше не видно, только небо сверху. Бежать было некуда.
Народу здесь толклось немеряно. Ванька никогда не видел, чтоб в одном доме жило столько людей сразу. Раньше он с родителями жил в комнате, да в соседней комнате жила старушка с пуделем. А тут были баба Надя и деда Саша, и тетя Варя, которая Ваньку привезла, и дядя Ильдус, муж тети Вари, и еще Дашка, Светка и Руслан, дети тети Вари. И еще тут были дядя Толя, и дядя Антон, и его жена тетя Марина, и их дочка Анька. И еще была тетя Ангелина, которую все звали просто Гелька, потому что она была не старше теть-вариной Дашки. И все они жили в одном доме, а дом был огромный, там была родительская изба, и теть-варин пристрой, и дядь-толин пристрой, и еще сени и клеть.
Ванька тут тосковал, а куда денешься.
Главной баба-ягой здесь оказалась не тетя Варя, а тетя Марина, она всех шпыняла, и особенно дядю Тошу, а маленькую Аньку лупила хворостиной. Ванька теть-Марину боялся.
В родительскую избу Ванька заходил редко, потому что баба Надя уж больно строго на него смотрела.
А тут теть-Варя с дядей Ильдусом уехали, а Дашка, Руслан и Светка в школу ушли, в Реветь. И баба Надя позвала Ваньку обедать.
- Малой, - сказала, - идем, чего прячешься, как мышь. Есть пора.
Ванька пошел. В родительской избе было чисто-чисто, даже мухи не летали. За столом сидели деда Саша и дядь-Толя. У печи суетилась Гелька.
Баба Надя за огурцами на огород пошла. Ванька хотел показать, какой он воспитанный, руки вымыл, сунулся Гельке помочь.
А тут зановесочка над печью откинулась.
- Гелька, когда жрать дашь? - сказал скрипучий голос.
Ванька поднял голову - и заорал.
Он выскочил из дома и забился в узкое пространство между кроличьими клетками и сараем. Кролики посмотрели на Ваньку и вернулись к своим заботам. Ванька дрожал и плакал.
- Монстр! Монстр! - твердил он сквозь слезы.
Примерно так он и представлял себе монстра, который сожрал его родителей.
А теперь, значит, он пришел за Ванькой.
Появилась баба Надя, ругалась, грозила отлупить. Махнула тряпкой и ушла.
Потом пришла Гелька. Ваньке она нравилась. Она была будто не отсюда, не с Троицына хутора. Ни на кого она тут не походила. Ванька все придумывал, что Гелька - принцесса, которую сюда в лес утащили и силой держат.
- Ну и что ты ревешь? - сказала Гелька.
Она на Ваньку не смотрела, и лицо у нее было белое, грустное, как у мертвой. Ваньке казалось, что у мамы такое лицо теперь, когда ее в могилу закопали.
- Там монстр!
- Дурак ты. Это не монстр. Это Сережа, мой брат. Его на войне покалечило.
Гелька ни разу с ним еще не разговаривала. Ваньке хотелось, чтобы разговор этот не кончался. Ванька припомнил, что бабушки-соседки, что жила с ними на одном этаже, отец на войне умер, и война та была давным-давно, когда бабушка была еще молодая. Неужели этот монстр такой старый?
- Нет, - сказала Гелька, - его на другой войне покалечило. Идем.
И взяла его за руку. Ванька безропотно вылез из своего закутка и пошел с ней.
Монстр тихо сидел на печке и не показывался.
Ванька постепенно привыкал к новой жизни. Помогал в огороде, кормил кроликов, носил дрова из сарая. Баба Надя оказалась доброй и слезливой, деду Саше и дяде Толе лучше было вообще на глаза не попадаться. Теть-Варя и дядя Ильдус были свои в доску, а теть-Марина была ведьма и, наверняка, на метле летала, хотя сам Ванька этого не видел, а он-то бы посмотрел. Дашка, Светка, Руслан и Анька - все были ребята нормальные, только почти не играли, а все только работали. В карты вот только играли, было интересно, а маленькая Анька плакала, что ее в игру не берут.
Монстр дядь-Сережа оказался совсем не страшным, но Ванька на всякий случай его все равно опасался.
Дядь-Толя выносил монстра на улицу и садил на крылечке, подпирая ящиком. У монстра вместо ног были культышки, а рук не было вообще, только плечи узкие. И лицо у монстра было только наполовину - с одной стороны есть, а с другой нету.
Монстр был жуткий, но неопасный. Гелька все ходила около него, кормила его с ложки, гладила светлые волосы. Дядь-Толя, если видел, страшно матерился и на Гельку замахивался.
Гелька вообще была существом забитым. Все хозяйство в родительской избе держалось на ней, и все ее по любому поводу шпыняли. Гелька по двору скользила тенью, в доме слово лишнее вымолвить не смела.
Все в семье были светловолосые, светлоглазые, один дядя Ильдус чернявый. А Гелька была тоненькая, смуглая, с длиннющими черными косами - будто и впрямь всем неродная. Ее один монстр дядь-Сережа и ласкал, все звал:
- Гелька, посиди со мной.... Гелька, поговори со мной...
Ванька за ней все следил, как партизан: как она ходит, как говорит, что делает.
А все-таки не доглядел, что там случилось и за что дядь-Толя Гельку бил. Ванька крики услыхал, из огорода прибежал, глядь, дядь-Толя во дворе Гельку бьет, за волосы держит одной рукой, а в другой руке вожжи. Теть-Марина кричит, теть-Варя кричит, а Гелька молчит, только глаза у нее как плошки, и по голой спине кровь течет.
Теть-Варя Ваньку за шкирку схватила и в дом пихнула, дверь за ним захлопнула. В доме тихо было, крики доносились будто издали. Тикали ходики. И еще непонятный хрип слышался из родительской избы. Ванька боком-боком подошел, заглянул. На дощатом полу, будто рыба, выброшенная на берег, бился монстр дядь-Сережа. Голый он был еще страшнее, чем одетый. Ванька уже настроился зареветь, как в избу влетел дядь-Толя, схватил монстра и топором замахнулся:
- Убью-у!
Единственный дядь-сережин глаз стал еще больше, чем у Гельки.
- Убивай, давай. Ну, давай!
Дядь-Толя постоял еще, подумал и топор опустил.
- Только девку бить можешь? Тронь ее еще раз, я тебе горло ночью перегрызу!
Дядь-Толя уронил топор и, сгорбившись, ушел во двор.
В закутке возле кроликов тихо плакала баба Надя. Ванька, не найдя нигде Гельки, пошел утешать бабу Надю, погладил ее по белому платку.
- И-и, малой, а я виноватая, во всем виноватая. Ведь нагуляла я ее, на стороне Ангелиночку мою, ангелочка, нагуляла. Вот он, грех-то мой, отливается.... И-и, грех мой, мой грех...
Гельку заперли в сарае. Ванька разузнал, пробрался в окошко. Гелька лежала, свернувшись клубочком, и скулила, как щенок. Ванька гладил ее по голове и звал убежать в лес, выстроить дом и жить совсем одним.
Тут вдруг дверь открылась, и дядь-Толя на Гельку замахнулся. Ванька вспомнил монстра и закричал:
- А ну не тронь!
Дядь-Толя посмотрел, сплюнул и велел Гельке выметаться из сарая. И чтоб завтра в школу, как штык, а то уже беспокоятся там.
Через год Ванька тоже в школу пошел. Школа была в Ревети, за двадцать километров. Дети шли дружно, только Гелька брела поодаль. Анька горько рыдала, что в школу ее опять не взяли.
Первый учебный день у Ваньки начался с неприятностей. Ванька уперся, что фамилия у него - Хохлов.
- Твоя фамилия - Троицын, - сказала учительница, - Надежда Федоровна и Александр Васильевич тебя усыновили. Троицын - это хорошая фамилия. Наша школа носит имя Сергея Троицына, героя, воина-интернационалиста, орденоносца. В красном уголке висит его портрет.
Целый урок Ванька переваривал эту информацию, потом стал проситься в красный уголок. Учительница сама отвела его туда. На фотографии был монстр дядь-Сережа, только с двумя половинками лица. Ванька долго смотрел, щурился, закрывал пол-фотографии ладошкой.
Гельку в школе любили и ставили в пример. Училась она лучше всех, и ей обещали дать медаль.
Ваньку интересовало: такую же, как у дядь-Сережи, медаль или другую? Объяснили, что другую.
К зиме Гелька начала толстеть, хотя ела еще меньше, чем обычно. Дядь-Толя увел ее в сарай и долго там кричал, а Гелька по обыкновению молчала. Потом пришел дед Саша, страшно отматерил дедь-Толю и сказал. Что если Гелька умрет, то дядь-Толя по этапу пойдет. Гелька лежала в луже крови и хрипела.
Все еще долго кричали и ругались, потом пришел дядя Ильдус и унес Гельку в свой пристрой. Теть-Варя поила Гельку каким-то отваром и говорила, что Гельке обязательно надо уехать.
Ванька тихонечко вышел и побрел в родительскую избу, где Гелька с утра пекла блины - небось, еще остались. Занавеска над печью была отодвинута, и монстр дядя Сережа смотрел оттуда единственным глазом. Глаз у него был голубой, словно апрельское небо.
- Малой, слышь, малой. Что там с Гелькой?
- Она у теть-Вари лежит. Из нее ребеночек мертвый вышел, - объяснил Ванька.
Глаз исчез. Сверху послышались странные хрипы. Ванька помедлил, залез на скамейку, а оттуда и на печку. Монстр трясся, плакал и кусал стеганное одеяло. Ванька тоже заплакал и стал гладить монстра по седеющей голове.
Гелька закончила школу, получила свою медаль и уехала в город. Дядя Толя довез Гельку на телеге до станции и сказал, чтоб Гелька не возвращалась, потому что она распутница.
Ванька по Гельке скучал и поэтому ходил к дядь-Сереже, рассказывал ему про школу и читал ему газеты, которые приносил из Ревети. Единственный дядь-сережин глаз видел плохо и с каждым годом все хуже.
Гелька писала, что учится в институте, что все у нее хорошо, и предлагают ей поступать в аспирантуру.
Ванька рисовал хорошо и по памяти Гелькин портрет нарисовал - для дядь-Сережи. За рисование Ваньку хвалили и сосватали в интернат для одаренных детей. Так Ванька снова в город попал.
С Гелькой он теперь виделся часто, помогал ей, если нужно было. В комнате у Гельки висела дядь-сережина фотография, такая же, как в реветской школе. Гелька вздыхала, объясняла:
- Я его таким и не помню, я тогда маленькая была. А когда привезли его, мама день и ночь причитала, мол, лучше бы убили. Каково ему слушать-то было это? Ведь он сам умереть хотел, один раз голову в ведро сунул, чтоб захлебнуться. Я вытащила. Я поначалу все караулила, чтоб он чего опять не учинил. А потом он, видно, смирился.... А как я скучаю по нему, Ванька. Все равно таких больше нет, он один на всем свете, самый лучший.
Когда подошел возраст, Ванька безропотно пошел в армию. Здесь, перед самым дембелем, нашло его письмо о Сережиной смерти. Мол, похоронить на хуторе не дали, закопали на кладбище в Ревети, и официальные лица всякие были, и даже из ружей стреляли - как же, герой. А Гелька на могиле выла как собака, еле оттащили, водой отливали, совсем не в себе была. Ходит она брюхатая и говорит, что замуж вышла, а мужа-то своего никому не показывает. И даже если он есть, муж этот, то все равно неизвестно, от кого она брюхатая - от мужа или от Сережи покойного. Пока он болел, Гелька на хуторе жила, ухаживала.
Ванька письмо сложил и в карман убрал. Ванька суеверно старался планов не строить, а они сами по себе складывались. Сначала Гельку проведать, потом на Серегину могилу заехать - и домой, на Троицын хутор. Дома почти девки одни и остались, работать толком некому, так что дел много. А если повезет хозяином стать, то надо Гельку опять к хутору приучить. Пусть она теперь городская, а все равно надо ей хоть иногда на свежий воздух выехать, тем более с дитенком.
А по всему выходило, что Серега-таки извернулся и сумел до концу не умереть, кровиночку после себя оставить. Пусть не по-человечески сделал, а все равно извернулся.