Надя приподнялась, высвобождая волосы - длинные, едва ль не до пояса. Сколько раз порывалась подстричься, но стоило только заикнуться об этом, Славка вставал на дыбы. Подруги смеялись: да что ты его спрашиваешь, стригись, поворчит и привыкнет. А Надя так и не подстриглась.
Славка спал. Надя смотрела в темноту. Проехала машина, свет фар отразился в окнах, светлыми прямоугольниками проехал по тихому потолку и погас.
Уснуть Надя не могла. Не впервые во время близости она заметила, что в давно привычный - уж столько лет женаты - мужнин запах примешалась неприятная, посторонняя какая-то нота. Надя не понимала, что это. Первый раз и внимания не обратила. На запах не уходил. Становился то сильнее, то слабел совсем, но никогда не исчезал.
Жарко было в спальне. Квартира угловая, спальня маленькая, два окна, две батареи - как же тут будет прохладно? Надя уже отошла после соития, остыла. Славка, тот и вовсе спал. А все казалось Наде, что она чует тот запах, липкий, противный.
Чужой.
Неужто в этом все дело, неужто это и есть разгадка? Надя не могла поверить. Осознание входило в нее - медленно и неотвратимо, именно сейчас, в темной спальне, в кольце его жестких рук. Тысячи мелочей, которые Надя видела, но никогда не замечала, сейчас выстраивались стройными рядами, маршировали перед ней, словно солдаты на плацу.
Не они убедили Надя, а этот запах.
У Славки есть другая женщина.
А задуматься, так странным кажется - он ведь мылся. Он вообще был чистюлей. Но этот запах не смывался, вода и мыло ему были не страшны.
Господи, а как дальше жить? Если это правда, то как дальше жить? Вот ей тридцать семь, и она потерпела полный крах в этой жизни. Дочь выросла, ей на мать уже плевать, а муж - муж спит с другой.
С кем? Да кто знает. У него там в университете полно всяких, присмотрел себе = по вкусу. По вкусу! Да какой тут нужен вкус! Нашел себе потаскушку молодую. Почему-то казалось, что именно молодую. Вокруг него всегда же студентки вьются - марафон незамужних пеструшек.
В носу защипало. Ох, этого не хватало еще. Надя повернулась на бок, разрывая мужнины объятья. Слава пробормотал что-то, заворочался. Затих, положив руку ей на плечо. Он всегда так спал: словно боялся, что она убежит. Когда-то Наде это нравилось. Сейчас вызвало раздражение.
Надя не выдержала, поднялась с постели. Заглянула в зал - постель не разобрана, Ленки так и нет, шляется где-то, мерзавка. В коридоре с тумбочки взяла Славкины сигареты. Села на кухне, закурила.
Славке не нравилось, когда Надя курила. А в этом доме все делалось именно так, как ему нравится - и никак иначе.
За окном царила призрачная зимняя тьма. Сахарные, покрытые инеем деревья словно светились собственным светом. Странное время - зимняя ночь. И есть темнота, и нет темноты. Проезжают редкие машины.
Господи, жить-то как теперь?
Они познакомились в институте, учились на одном курсе. Славка был старше на три года - и на целую жизнь. После армии, в институт без экзаменов пришел, льготник, афганец. Косились на него тогда, все-то остальные на курсе вчерашние школьники были. Он сразу глаз на нее положил, а напор у него всегда был бешеный, не устоять.
Любила она его тогда? Или просто вышла за первого, кто позвал, лишь бы уйти от вечно пьяного отца, от истеричной матери? Надя не помнила. Какое это имеет значение? После стольких-то лет, прожитых вместе? Никакого.
Поженились, жили в общаге. Слава учился и работал, за любой приработок хватался. Леночка родилась, когда они на третьем курсе были. Закончили, так Славка в аспирантуру пошел. Как защитил кандидатскую, дали квартиру.
Давали тогда профессорам, заслуженным всяким. Ему дали - как молодому кандидату наук, да еще и этот, интернациональный, Господи, долг исполнившему. Повезло тогда, просто повезло. Иначе они так и состарились в тесной общаговской комнатушке. Сколько преподавателей так живет.
Сейчас те общаговские года вспоминались Наде настоящим адом. Может, и не потому, что в общаге, а потому, что первые. Годы - первые. У Славы и сейчас характер не мягкий, а уж тогда был - не приведи господь.
Надя курила и ожесточала себя. Славкины эти вечные друзья, однополчане, знакомые однополчан. Они приезжали откуда-то, и всех Славка оставлял ночевать, а жили тогда на восьми квадратных метрах. Надя перетерпела раз, перетерпела два, ринулась скандалить - и натолкнулась на стену. Или ты меня терпишь таким, или к маме с папой возвращайся. Так ставить вопрос Надя была не готова.
А может, стоило.
Может, стоило порвать еще тогда, пока не родилась Ленка, пока еще можно было разбежаться. Сейчас, наверное, так бы и сделала.
А тогда... тогда и время было другое. Вышла - терпи. Да и стыдно перед знакомыми. Да и домой возвращаться тошно.
Так и терпела. Славкиных друзей. Вечную эту водку, вечные их разговоры, разговоры, разговоры. Кто где служил, кто с кем знаком, с кем что случалось. Они сейчас встретятся - и то же самое начинается, как будто не прошло столько лет, как будто после Афгана у них в жизни и не происходило ничего.
И пьют, и пьют, и пьют. И глаза у них пустеют. Они уже не здесь. А Наде куда деваться? Порой прям кричать хочется, а ведь не закричишь.
Вот так начинаешь вспоминать, а вспомнить-то и нечего. Будто вся жизнь в черную дыру провалилась. Одно только вот в памяти вылезает, обратно заталкиваешь, а оно снова лезет. Леночка еще грудная была. Захныкала, Надя и проснулась. Горел свет. Славка сидел за столом с каким-то приятелем. Надя взяла дочку на руки. Полусонная, два шага туда, два шага сюда, и не разгуляешься особо. Леночка плакала. Надя прижимала ее к себе, укачивала, бормотала что-то успокоительное. Славка не видел и не слышал. Пьяный был. Или обкуренный. Он тогда и курил всякую дрянь, ладно хоть не постоянно, так, от случая к случаю.
Надя вспоминала и никак не могла понять, было это или нет. Как в горячечном сне это было. Комнатушка маленькая, словно пенал. Кровать, стол, детская кроватка, полки с книгами, одежда на вешалке. Желтый электрический свет, слишком яркий для двух часов ночи. Запах ребенка, теплый, мягкий, тяжелый. Острый запах спирта. Руки уже устали. А Славка сидит с каким-то парнем, и глаза у обоих стеклянные, а за окном чернильно-глянцевая мгла, а здесь электрический свет, а ребенок плачет, и все это так нереально-нереально-нереально.
Было это или нет? А сколько такого было. Сколько раз Надя приходила домой и видела на столе бутылку и стакан, а глаза у Славки были бешенные, и не дай бог в такие минуты сказать ему что-то поперек, не дай бог вообще что-то сказать, нужно только молчать. Сколько раз Надя останавливала Леночку: не трогай папу, не подходи сегодня к папе.
Ради чего все это было? Ради чего нужно было терпеть его тяжелый характер, его бесконечных друзей, которые жили иногда неделями, водку, бог знает что еще?
Самые лучшие, самые легкие, беспечные, неповторимые годы юности она потратила на него, а теперь, когда ей скоро будет сорок, он нашел себе другую! Надя курила и ожесточала себя. Ради чего все это было? Нищее житье в общаге - ради чего? Разве она не могла устроиться лучше? Наверное, могла. Если б не поторопилась так в свое время, если б не вышла за него. К чему она пришла в итоге? Кто она теперь? Обманутая жена.
Обманутая жена, Надька, это ты теперь.
Он с годами не остепенился ничуть. Все так же он мог влезть в драку на улице. Все так же приезжали к нему сослуживцы. Каждые выходные и в отпуск болтался по походам, горы-пещеры, на семью плевать.
А эта история с деньгами на машину! Разве он много зарабатывал? Вузовский преподаватель. В советское время, может, и мог накопить на машину, да как-то не сложилось. А тут неожиданно сошлись во времени гонорары за две книги и еще какие-то деньги. И все отложили, решили подэкономить, где-то, может, в долг взять и купить машину, нормальную, не подержанную. А Славка эти деньги взял и отдал кому-то. Не в долг. Просто отдал. Надя кричала, скандалила, но все ее крики ничего изменить не могли. Кому отдал, Надя так и не поняла. Сказал: им нужнее. А кому нужнее, кому нужнее?Да о семье-то он будет думать, наконец?
Хлопнула входная дверь. Надя потушила сигарету и вылетела в прихожую. Мерзавка! Мать не жалеет!
Дочь стояла, накрашенная, словно попугайчик. Казалось, она принесла с собой зимнюю ночь, ее запах, ее вкус, морозный, свежий, не забиваемый резкими Ленкиными духами. Надя раскричалась, надавала дочери по щекам.
На шум вышел Слава.
- Курила?
Надя умолкла.
- Иди спать, Надя.
- Ты поговорил бы хоть с ней! Тебе плевать, что у тебя дочь по ночам шляется, раскрашенная, как шлюха!
- Надя, иди спать.
Жесткий тон. Надя всхлипнула, пошла в спальню. Спорить было бесполезно, взял бы за руку и сам отвел. Насильно бы притащил.
- Ленка, если задерживаешься, будь добра, звони, - и тоже тон не мягче.
- Хорошо, папа, извини, пожалуйста.
- И перестань раскрашивать себя так, будто ты пятиклассница. Не можешь макияж нормально наложить, так хоть не позорься.
Всем сестрам по серьгам.
Надя вдруг подумала: показалось. Ей просто показалось. Он ведь такой же, как всегда. Она просто сумасшедшая. Никого у него нет.
Слава лег с ней рядом, обнял, утвердил свои права на нее, и она снова ощутила слабый, но такой явственный запах - чужой плоти, чужого естества, словно намертво въевшийся в его кожу запах.
Вся жизнь пошла наперекосяк. Славкино расписание проверить - замучаешься, он в двух вузах лекции читает, и для республиканской энциклопедии что-то делает, и бог знает, чем еще занимается. И на любовницу времени хватает.
Надя была уже уверена. Окончательно осознала, когда он взял за привычку просто ложиться и засыпать. Это ее-то Славка!
Еще уговаривала себя: мало ли, устал, да ведь и не мальчик уже. Но все равно уже верила - у него кто-то есть. Ему хватает на стороне. Так прошло все время до Нового Года, так прошел январь, и вот февраль наступал на пятки.
Как Надя оказалась в том районе? Ах, да, к зубному ходила, с работы отпросилась, поехала в частную стоматологию в Затоне, ей подружка туда посоветовала, мол, недорого и хорошо делают.
Кажется, только сейчас, в феврале, Надя начала по-настоящему понимать, что на дворе стоит зима. Так переживала, что и зиму не заметила. Ходила в клетке своих невеселых мыслей, ходила-ходила, ничего вокруг не видела. А в тот день неожиданно проснулась.
Зима-а. Дни ее медлительны и коротки, мысли глубоки и спокойны. И только теперь Надя в полной мере начала ощущать это спокойствие.
Пасмурно было. Солнце - белый кругленький шарик. Ветер гнал тучи, вытянутые, рвано-слоистые. Местами это были даже не отдельные тучи, а какая-то растянутая, раздерганная облачная сетка. Солнце было уже высоко, время шло к одиннадцати, а горизонт еще отсвечивал чем-то розовым. В воздухе серебрилась снежная пыль.
Нет, Надя ничего не увидела. Она услышала - голос мужа.
Оглянулась, удивленная. Всмотрелась в прохожих на другой стороне улицы - да нет, послышалось. Шли какие-то тетки с авоськами. Скоро и я такой стану, мелькнула мысль. Шла какая-то парочка, парень с девушкой, у девушки в руках - бутылка пива.
Вроде бы солнышко проглядывало. Местами небо совсем очистилось - открытая, подлинная синь. А впрочем, полнеба все равно занято облаками, огромными, аморфными, шелковистыми.
И вдруг Надю как ударило. Она поняла, что это... это же Слава! Ее Слава, ее муж - там, с девчонкой и с бутылкой пива, пьет, запрокинув голову. Ее муж.
Они ее не видели. Надя села в подошедший автобус, просто заскочила, опустилась на свободное место. Ноги ее не держали.
Небо снова затянула однообразная пелена. Окна в автобусе запотели - то ли холодно так было на улице, а Надя не заметила этого, то ли просто ветер бил в окна.
Она ничего не чувствовала. Ни обиды, ни боли - ничего. Ее словно ударили по голове.
Надя приехала домой, и тут ее затрясло. Не обида, нет, скорее омерзение. Трясущими руками она перебирала недавние Славкины фотографии. Вот она, это девка, в красной бандане, за спиной рюкзак, на какой-то горе. И стоят-то на фотографии рядом!
Ах, дрянь, какая дрянь! Надя смяла фотографию.
Ею овладело страшное беспокойство. Она ходила по квартире, не в силах усидеть на месте. Вдруг начала выкидывать Славкины вещи. А вещей оказалось не так уж и много. Вот книг Славкиных бумаг каких-то - полквартиры. А одежды почему-то немного. И туристическое барахло - палатка, рюкзак, пенка, шмотки какие-то.
И вдруг Надя наткнулась на Славкино достояние - гитару.
И начала ломать, с яростью и неожиданным наслаждением, только гитара не ломалась. На вид такая хрупкая, а не ломалась никак. Надя измучилась и, наконец, расплакалась.
На это она когда-то и купилась: на его голос, на его песни. Он казался не таким, как все, особенным казался, а что она понимала в жизни, что она видела тогда, девчонка-первокурсница: серые будни, школу да скандалящих родителей?
- Надя, что случилось?
Она поняла голову. Надо же, и не слышала ведь, как он вошел.
- Надя, что случилось?
Она смотрела непонимающе. Кто он, как он? И вдруг взорвалась, закричала, высказала ему все-все-все.
А он стоял и молчал. Впервые ничего не сказал в ответ на ее истерику.
- Как ты мог?! - выговорилось, наконец, самое сокровенное, - Ка-ак?...
- Надюша... - сказал Слава.
- Не говори со мной! Я ничего не хочу слышать! Я видеть тебя не могу, уходи, уходи, убирайся!
- Надюша.
- Уходи!
Она распаляла сама себя. Крикнула:
- Я не буду с тобой жить, слышишь? Ни единой минуты не буду!
Какое у него белое лицо. Отчего у него такое лицо? Что он стоит и смотрит?
Он прошел в комнату, взял ключи из письменного стола.
- Я у Валеры переночую. Надюша, я виноват перед тобой. Наденькая... я люблю тебя.
Машинально Надя отметила, что Валера опять Славке ключи отдал. Подумала, что, может, там Славка со своей девкой и... спал? трахался?
Хлопнула входная дверь. И тогда Надя разрыдалась, бурно, страшно. Долго не могла успокоиться, пила валерианку, накричала на дочь, когда та, наконец, явилась домой.
Все рухнуло. Жизнь рухнула.
Над горизонтом тянулась странная розоватая полоса. Солнце проглядывало сквозь пелену, затянувшую небо, - маленькое пятно света в голубовато-серой мгле.
Где-то небо ровное, туманное, а где-то перечеркивают его темно-синие гривки облаков - словно чернилами нарисованные волны. Вокруг солнца штрихами - одна волна, другая, третья.
Катин голос в трубке казался напряженным.
- Слав, ты прости меня. Но ты мне больше не звони.
- В смысле?
- Просто не звони. Нам надо расстаться, понимаешь? Славка, я не могу так. У тебя семья. Я так не могу. Не звони больше, ладно?
В ухо ударил гудок. Слава положил трубку. Достал сигареты, закурил.
Солнце стало ярче. Нижняя его половина как будто отражается в облаке, и вместо круга видна странная восьмерка. С утра щебечут птицы - будто и нет никакого мороза. Весну ждут. Ждут весну.
Легко ли себя сволочью чувствовать? Всегда вроде старался жить по совести, а самых родных сам не заметил, как предал.
И выхода никакого нет.
У него и родных-то больше нет, дочь и жена - вся родня, самого тетка вырастила, да умерла она давно.
Что ж он натворил-то?
Если б можно было что-то изменить. Влюбился, как мальчишка, но мог же себе не потакать. Мог.
Господи, как тяжело...
Надя не могла уснуть. Кровать ей казалась слишком просторной. И чувствовался-чудился ей тот чужой запах. Словно призрак - витал возле кровати.