Барановская Юлия Александровна. Обгоняя рассвет

Часть 1

Цена Слова...

Я рассматривала их так, будто предо мной расхаживали, обмениваясь велеречивыми шутками, не богатейшие люди материка, а диковинные звери из императорского зоопарка. Впрочем, на людей они походили мало. На головах женщин белели тяжелые щедро напудренные парики, лица были выбелены и превращены в затейливые и такие похожие маски. Дорогие синие и изумрудные краски подчеркивали веки, неестественно яркий фуксин придавал цвет улыбающимся губам. Мода на юбки-колокольчики и высокие воротники, ушла вместе с меланхолией императора, уступая место низким прямоугольным вырезам и жестким линиям корсета, так зазывно перетекающим в пышные водопады оборок. В прежние строгие годы в стенах дворца признавались лишь цвета истинных самоцветов - желтый, зеленый, алый и синий, в один сезон вдруг взорвавшиеся тысячей оттенков и тонов, сияющих и привлекающих взгляд, будто перья тропической птицы. Изменились и одежды мужчин, заиграв яркими красками, засверкав не только золотой и серебряной нитью, но и драгоценными камнями, призванных усладить взгляд позабывшего о дурном настроении императора.

Сам он восседал на золотом, инкрустированном слоновой костью и александритами троне в противоположном конце зала и казался целиком увлеченным повествованием нынешних фаворитов. А таковых ныне было в избытке - отчаянные сорвиголовы и благородные фигляры, разудалые прожигатели жизни и юные мечтатели тянулись к нему, как мотыльки вокруг лепестка пламени, кружа вокруг. Они состязались в удали и куртуазности, ища следы одобрения или недовольства на безупречно-юном, еще не знающем жесткой мужской щетины лице, куда больше напоминая псов, нежели та серая свора, что притаилась за императорским троном, ожидая зова своего вожака, привычно раскинувшегося обманчиво-мягким облаком у подножья трона.

Послушно следуя за возбужденной Мариэттой сквозь толпу, я не могла различить лица монарха: его скрадывало расстояние и скрывала вуаль бесконечной череды тех, кто жаждал его внимания. Однако отчетливо виделось огромное тело грязно-серого лохматого пса, чье спокойствие говорило куда больше, чем взрывы звучного смеха нашего государя.

Матушка Мари рассказывала, что когда-то еще во времена юности, пса подарили будущему императору монахи сурового горного ордена и тот воспитал его сам, не доверив крохотного тогда зверька даже собственным псарям. Именно этому и приписывали феноменальный ум и преданность зверя, неизменно следовавшего за своим юным хозяином.

Другие же видели в этом огромном сером волкодаве нечто демоническое, сравнимое в своей жестокости и живучести лишь со своим господином, наверняка, получившим пса, как и свою удачливость и красоту, в результате некой колдовской сделки.

Много чего рассказывали торопливым шепотом об этом звере. Тысячи историй, больше похожих на страшные сказки, ходило и вокруг его хозяина - достаточно было спуститься вечером на кухню, чтобы услышать о том, как наш император пожирает невинных дев, а лунными ночами носится по долам в облике гигантского волка. Помнили, как бесследно пропал садовник, е досмотревший за кустом любимых императорских роз; не забывали и о пяти годах меланхолии и тоски, когда император отправлял на плаху за одни ему ведомые прегрешения. Не стерлись еще и воспоминания старых слуг о его родителе, таком же беловолосом и кареглазом, как он сам, таком же, как и все императоры этой династии. Слухи, больше похожие на сказки, окутывали его плечи, тянясь черным шлейфом за его спиной, не привлекая, однако, моего внимания.

Мне ни к чему были басни о том, как ночами он выезжает на кровавую охоту, или что творится за запертыми дверями его покоев. Я довольствовалась знанием, что вспышки восторга и милосердия этого мужчины грозят в любое мгновение обернуться всепоглощающей яростью и гневом, столь разрушительным для всего и всех. Не интересовала меня и его спальня - место, куда мечтали попасть все женщины этой безумной империи. Не в пример больше привлекала меня маленькая комнатка за ней...

Именно ради нее я поступила в услужение к одной из лучших портних, безропотно снося и вечное недовольство, и постоянные придирки последней. Это сейчас, спустя долгих пять лет нервозная и крикливая Мариэтта де Ричес, сменила гневные окрики на покровительственный тон, с поистине императорским великодушием дозволяя величать себя матушкой Мари. Но я-то хорошо помнила времена, когда звалась не любимой золотой девочкой матушки, а безродной дурой, пригретой из жалости и уважения к слову Богини - ведь та заповедовала заботиться о ближнем.

Не знаю, какой смысл вкладывала в эти слова сама Богиня, но трактовка матушки Мари до сих пор отзывалась болью в спине и ребрах, заставляя инстинктивно сжиматься в ожидании оплеухи или окрика. Впрочем, после того, как пустая, как называла это сама Мариэтта, трата ткани и ниток приглянулась изнеженному и избалованному дворянскому сословию, подобное случалось редко. Но вбитые крепкими затрещинами привычки забываются долго, и я по-прежнему держалась на стороже, отчаянно напоминая самой себе императорского волкодава - такого же игрока в кости настроения своего хозяина, как и я...

Впрочем, сейчас император был покоен. Не выражала недовольства и Мариэтта. Едва оказавшись в зале, матушка закружила между колонами, не радуясь ни ужимкам шутов, ни целым дождям марципанов и засахаренных фруктов, взлетающих в воздух и теряющихся в волосах и одеждах приглашенных.

Не тронули ее ни винный фонтан, ни развеселые пляски, устроенные молодыми придворными на потеху императору прямо перед ним. Оставили равнодушной и разгоряченные ночным торжеством компании, шепчущиеся, ругающиеся и флиртующие по углам. Словно украшенный лиловыми и лимонными оборками фрегат, пробиралась она сквозь пеструю толпу, не уставая вновь и вновь выбирать из толпы лица уже состоявшихся и лишь примеченных клиентов. Стремясь увидеть и поприветствовать как можно больше людей, способных принести ей выгоду, Мариэтта летела вперед, не щадя ни собственных обезображенных широкой сеткой выскочивших вен [1] ног, ни меня и Илли - невысокую крепко сбитую девчонку-помощницу, подносящую матушке записную книжку и перо, в случае, если та, поломавшись для вида и посетовав на крайнюю занятость, соглашалась выкроить часок-другой одной из благородных дам, наперебой окликающих и желающих вовлечь в разговор знаменитую швею.

Никто из них и не догадывался, что половину нарядов придумала и пошила отнюдь не эта дородная, благоухающая мускатом женщина, но высокая девчонка в простом голубом платьишке, торопливо идущая следом за своей знаменитой хозяйкой. Да и кто бы мог предположить, что великолепные в своей смелости платья создает не прославленная модистка, а ее неприметная и бледная тень, скрывающая грязно-серые волосы под старомодным чепцом-крышей, а желтеющие старостью синяки - непритязательным платьем, самолично выкроенным ею из подаренного хозяйкой в порыве неслыханной щедрости, льна?

Они едва ли замечали меня, норовя облобызать и уважить мою хозяйку, а я почти не запоминала их. Однако же мой взгляд против воли останавливался на пестрых нарядах - моих собственных детищах, привнесших яркости в это царство традиций - почти тут же возвращаясь к матушке и императорскому трону.

Я искала даже намек на тень изменения их настроения. Так раненный волк выжидает мгновение, когда рука удачливого охотника потянется к ножу или стреле, дабы добить свой серый трофей. И так же, как и он, едва мои охотники приходили в движение, как я уже не замечала никого и ничего другого, лишь изредка кланяясь благородным собеседникам своей госпожи да поддакивая умоляющему бормотанию Илли у своего уха. И прежде жадно посматривающая на диковинные одеяния, создаваемые мною в мастерской - уже не том темном и затхлом чулане с глинобитным полом, но просторной и светлой мансардой со светло-голубыми занавесками над полукруглыми окнами- сегодня дурашка и вовсе убедилась, что жить не сможет без подобной, благородной, одежки в своем гардеробе, и теперь клялась и божилась в вечной преданности мне, коли соглашусь пошить ей подобную, из честно уворованного ею у матушки куска тафты.

Меньше всего меня интересовали подробности похищения и маскировки клока не самой дорогой в моей жизни ткани, однако Илли была возмутительно настойчива и восхитительно молода, а потому я неизменно кивала головой, почти не понимая, что говорю.

"Да, разумеется, к ее загорелой коже пойдут светло-зеленые оттенки. Конечно, нужно будет оставить ткани на пышные буфы. Само собой, что воланы украшают ее, Илли, куда больше, нежели вон ту страшной тетку с овечкой на голове..."

Из этого-то, почти незаметного для самой себя, привычного поддакивания, и вырвал меня резкий голос матушки, внезапно произнесший мое имя.

Мгновенно, все платья, украденные кем-то тряпки и многослойные юбки, были позабыты, а внутренне сжавшаяся в ожидании наказания я, шагнула вперед, разом обратив все свое внимание на Мариэтту. На лице матушки мелькнула, но тут же пропала, тень неудовольствия, сменившаяся самодовольным выражением, когда она произнесла, отвечая, очевидно на какой-то вопрос почтенной дамы, облаченной в карминово-красное платье с вытянутыми до самого пола, рукавами-парусами, среди ткани которых мелькали в нервной игре молочно-белые, заканчивающиеся неестественно-длинными ногтями пальцы.

- Да, это и есть моя Ива. Несчастная девочка загибалась от холода и болезни на моем крыльце, и, признаться, я думала, когда приказала занести ее в дом, что жить ей осталось считанные дни. Но, с помощью Богини, девочка выжила и оказалась достаточно толковой... - Небрежно, словно притащившую подстреленного хозяйкой зайца псину, потрепав меня по щеке, кивнула отягощенной париком головой Мариэтта, и на мгновение примолкла, размышляя, не вставить ли еще какую душещипательную деталь в историю нашего знакомства, обросшего за эти годы, поистине невообразимыми подробностями.

С подачи буйной фантазии матушки, я оборачивалась то умирающей сироткой, то жертвой прежней хозяйки-убийцы, промышляющей тем, что жгла своих подручных щипцами для волос и избивала кочергой. Идеи Мариэтты были поистине неиссякаемы, и вскоре я так привыкла к ее россказням, что даже бровью не вела, услышав очередную версию своей тяжкой судьбины, привычно напуская на лицо маску безмерной благодарности и смирения, невероятно нравящуюся, как слушателям, так и самой матушке, кажется, и самой начинающей верить в свои побасенки.

- А ведь когда лекарь моего знакомого отрезал ей пальцы на ногах, спасая от дурной крови, я даже послала за служителем Единой... - возводя глаза к потолку, с чувством вымолвила матушка, из-под ресниц наблюдая за реакцией даже переставшей играть рукавами дамы, с брезгливой жалостью воззрившейся на подол моей юбки.

- Несчастное дитя! - Без капли сочувствия в голосе воскликнула она, четко выверенным движением поднося тонкие когтистые пальчики к губам, так чтобы все прислушивающиеся к их разговору, проследили за их кратким взлетом, отмечая и зазывно приоткрытую грудь, и щедро выкрашенные красной краской. - Но теперь-то твои мучения закончились и, не сомневаюсь, что в Мариэтте ты обрела любящую мать и подругу, не так ли, милая? - Чуть более эмоционально, чем требовала ситуация, воскликнула она, обращаясь на этот раз непосредственно ко мне.

И тут же, взгляды всех этих разряженных и благоухающих ароматными маслами и новомодными духами господ обратились на меня, вынуждая, словно в смущении, опустить голову.

Я знала, что они видят. Почти ощущала, как презрительно-брезгливые взгляды отмечают и блеклый цвет платьишка, лишенного введенных мной самой в моду оборок и затейливой вышивки, и дурной оттенок, словно вымазанного мокрым мелом лица. Не укрылся от них безвкусный чепец и неприятного пыльного оттенка косы, скрученные восьмерками у ушей. Не остались без внимания тонкие бескровные губы и легкая горбинка носа. Неприглядное зрелище, и не запоминающиеся.

Но, я и не желала, чтобы было иначе. Бывали времена, когда на пару каменьев с моих платьев, можно было выкупить все их земли, а на сдачу построить десяток судов. Бывали времена, когда гордость моя слепила меня лучше любого бельма, заставляя бросаться сломя голову на защиту своей чести и гордости.

Но как же это было давно!

Должно быть, прошло слишком времени, и гордость моя ослабла, а понятия о достойном и правильном, внушаемые мне с самого детства утратили цену, но сейчас меня не пугала ни попранная честь предков, ни предательство всех устоев. Лишь то, что все эти избалованные и погрязшие в своих страстях людишки, сами того не понимая, толкали меня к самому краю бездны, танец над которой я начала задолго до того, как постучала в ворота дома матушки Мари.

Случись подобное в самом начале моего одинокого вальса, когда любой шаг казался неточным и был скорее интуитивен, и я бы наверняка проиграла. Сейчас я, затрепанная, словно старая тряпичная кукла и, кажется, окончательно растворившаяся в видимом смирении и раболепии, казалась себе несравнимо сильней, чем когда-либо прежде за мою оказавшуюся вдруг такой непроглядно-долгой жизнь.

- Несомненно, милостивая госпожа, - ненавистным и вместе с тем давно не вызывающим и толики прежних эмоций кротким голосом, ответствовала я, еще ниже опуская голову.

Мне уже не было нужды смотреть в лица, чтобы знать, что они довольны. Довольна матушка Мариэтта, словно охотничий трофей из собачьей пасти, принимая мое подтверждение ее собственной театральной добродетели. Довольны и опьяненные имперскими винами и атмосферой праздника аристократы, так любящие эти унижено-подобострастные интонации и сжавшуюся фигурку, боящуюся даже шевельнуться и повредить окружающее ее великолепие.

Они видели лишь слабую и невежественную девчонку, не помнящую как говорить, от окружающего ее величая. В их глазах я была ловцом за грошами, одуревшим от нежданного счастья, и им нравился этот образ, столь льстивый для любого смертного.

Они были довольны, а потому уже не интересны.

Куда больше занимал меня серый пес у ног императора. Всё это время, даже склонив голову перед этой разнаряженной и пьяной толпой, я продолжала следить за проклятым зверем, обреченным так же, как и я, вечно ловить неясные тени желаний своего хозяина.

Я видела, как дрогнули вислые уши, и дернулась узкая бородатая морда, словно стрелка компаса развернувшаяся от вскочившего вдруг на ноги хозяина к залу, едва с моих губ сорвался ответ. Он услышал, волкодав почуял.

На миг сердце дрогнуло и забилось быстро и часто: не забыл, узнал! А затем застыло, скованное льдом и ненавистью: не забыл, узнал...

Забывшись, я подняла голову, бросив быстрый шальной взгляд на императора всего на одно мгновение выцепив его бледное лицо среди мелькания торопливо уходящих подальше от севшего волкодава юнцов, круживших вокруг трона.

Всего мгновение видела я побледневшее, заостренное книзу лицо с хищными желтыми глазами, и губы то ли призывающие пса к спокойствию, то ли зовущие кого-то. А затем опомнилась, вновь скрываясь за показным смирением, почти физически ощущая, как хищным зверем рыскает по залу взгляд безумных императорских глаз.

Словно подтверждая мои ощущения, едва ощутимый ветерок, проникающий сквозь распахнутые по случаю летней жары настежь окна, усилился, заскользил по залу, теребя пышные юбки, норовя проскользнуть под тщательно напудренные парики и разнося по залу сладкие капли вина из фонтана, неизвестно зачем установленного императором прямо посередине главного бального зала.

Фонтан этот сразу привлекал внимание, навсегда застыв для меня на той тонкой полоске бытия, что разделяла прекрасное и уродливое. Изготовленный из чистого золота и инкрустированный сапфирами и бриллиантами, он изображал убийство царевны Соломеи братом ее Кианом, и поражал нежданной и пугающей реалистичностью картины. Статный юноша в парадных доспехах стоял над распростертым телом совсем юной нагой девушки, почти девочки, протягивающей в немой мольбе руки к своему убийце, уже вонзившему меч в ее грудь. Отлитый из золота царевич сиял сапфирами глаз, роняя винные слезы на ее истекающую все тем же вином-кровью грудь и лицо умирающей сестры, лежащей так, что золотые ноги и правая, словно упавшая в бессилии рука, скрывались под багровой гладью наполненного вином бассейна.

И юноша, и девушка, творения неведомого мастера, навеки застыли в своей агонии, и казались почти живыми, почти настоящими, вызывая не только восхищение умениями своего создателя, но и дикий, почти бесконтрольный ужас, вызванный чувством, будто даже случайно глянув на любимца императора, ты стала невольной свидетельницей трагедии.

И это ужасное, гадливое ощущение крепло с каждой минутой, лишь усиленное прозрачными розоватыми каплями оседающими на лицах присутствовавших.

Кое-где послышались испуганные вскрики и возгласы, чей-то ломкий голос помянул богиню. Окружающие матушку Мари дамы, нервно засмеялись, то ли высмеивая свои страхи, то ли делая вид, что высмеивают. Рядом тихонько вскрикнула, до боли сжимая мою ладонь Илли. Да что там, и сама я, невольно облизала влажные от винных капель губы, стремясь скорее разогнать их сладостью пугающее чувство, будто ветер разносит не дурманный напиток, но кровь.

Знакомая сладость лишь чуть подразнила язык, принеся успокоение, разлетевшееся оброненным бокалом, едва по лицу пробежали едва ощутимые для других, но печально знакомые мне ветреные пальцы, проскользившие по лицу и волосам... и оставившие меня не признав.

Касание это заняло меньше секунды, за которую, однако, я успела и умереть, и возродиться, да так и замереть на месте едва дыша и еще не веря, что моя безумная пляска так близка к финальному поклону.

Я знала, что что-то подобное и произойдет, ждала этого, но... все же была не готова. И как бы я не храбрилась, об этом лучше любых слов говорило то пускающееся вскачь, то пропускающее удары сердце, и дрожащие руки сами по себе вцепившиеся в пухленькую ладошку Илли, едва ветер удалился из нашей части зала.

Несомненно, она тоже почувствовала его присутствие. Ощутила смертный холод его объятий, но так и не поняла, что это было, все равно испугавшись тем неконтролируемым звериным страхом, что заставляет травоядных срываться в безумный бег при одном появлении хищников. Илли не побежала, но ответила на мое рукопожатие со страстью утопающего, царапая мою кожу острыми ноготками.

- Словно по могиле кто прошел... - Хрипло прошептала она, разгоняя легкие волоски у моих висков собственным дыханием. Наверное, она ждала слов утешения или поддержки, но я хранила молчание, впервые за весь вечер, взглянув в ее лицо. Быстро, бегло - я не любила без нужды выдерживать глазной контакт. Но и этого хватило, чтобы разглядеть знакомое до последней веснушки, широкоскулое улыбчивое лицо. Словно в противовес сильно выделяющимся скулам она обладала мягким бесхарактерным подбородком, рот был широк, словно у лягушки, но губ почти не было. Не вязался с румяным блинчиком лица и вздернутый нахальный, усыпанный десятком рыжеватых веснушек нос. Она не могла похвастаться длинными ресницами, да и глаза ее отливали болотной зеленью и жженой травой. Говоря на чистоту, Илли не была даже симпатичной. А сейчас, когда ее веснушчатое личико было искривлено еще и подступающей паникой, и вовсе казалась страшной.

Но отчего-то именно в эти недолгие секунды, впервые за три года нашего знакомства, я испытала что-то удивительно похоже на нежность - чувство так давно не просыпавшееся в моей душе. На мгновение в сердце вгрызлась тоска. Малодушно захотелось забыть обо всем, и дальше наслаждаться жизнью в заботливо созданном мной самом мире.

Было время, когда я живала и лучше, едала слаще, а спала спокойнее и безмятежнее. Царили когда-то времена, когда я не знала отказа ни в драгоценностях, ни в одежках. Раньше я шила для развлечения, а вышивала, чтобы убить время, даже не подозревая, что однажды именно эта девичья забава окажет мне столь ценную услугу. И, уж точно, не думала, что наступит однажды пора, когда я променяю тепло, уют и любовь собственного дома на крохотную комнатку под самым потолком, где летом можно задохнуться от духоты, зато зимой так восхитительно тепло возле печной трубы, черным колодцем делящей ее на две части.

Я не представляла, что где-нибудь есть человек, пред которым я склоню голову. Не ведала, что однажды буду получать удары и тычки от крикливой швеи, которую ранее не допустили бы и до починки собачьего коврика в моем доме. Даже не догадывалась, что пальцы мои будут исколоты дешевой, так и норовящей сломаться иголкой, а лицо и день и ночь будет покрывать слой разведенного водой и мела, утащенного единственным моим старым знакомцем, пришедшим ко мне из старой жизни, с какого-то карьера.

Я не знала тогда как тяжело бывает выжить в мире, от которого тебя не ограждают ни заботливые братья, ни родители. Но все же, это был мой горький полный разочарований и борьбы уже не с придуманными и самой нарисованными пугалами, а с вполне реальными проблемами и лишениями, мир. И спроси меня сейчас, что бы я выбрала, и я бы поступила точно так же. Разве что не совершила бы тех ошибок, за которые плачу теперь...

Я с таким трудом вошла в него.

Я с таким трудом заставляла себя уйти...

И именно в те минуты, когда ветер гонял на небе тучи, уходя прочь из дворца, и мягкие пальцы такой простой, по-сельски простоватой Илли, сжимали мои собственные исколотые и давно позабывшие всякую холь руки, та часть старой, неправильной и слабой меня, вновь обретала силу в мое душе, моля уже не отступить, но подарить отсрочку, дать еще один день, час, вздох той свободной и неспокойной жизни, что была у нас.

О, как чудесно бы было навечно остаться среди платьев и эскизов, прожить по-человечески короткую жизнь - не легкую и беззаботную, но такую простую и вольную!

Озаренная этой мечтой - видением я, молча смотрела на то, как опускается на свое золотое сидение император. Как ложится рядом встревоженный и недовольный пес, расстроенный тем, что не смог услужить хозяину. А прямо за высокой спинкой императорского трона поднималась, вырываясь из плена облаков, полная луна, внезапно полыхнувшая нестерпимым серебром, выбелившим длинные светлые волосы правителя и шепнувшая ему моим чуть срывающимся от волнения голосом:

- Я буду этой ночью!

И, зная, что сейчас он не видит никого и ничего, кроме тусклых лунных лучей в любовной тоске ластящихся к его лицу и рукам, я вновь обратила на него свой взгляд. Лунный свет плескался вокруг него хрустальным морем, тек по лицу и губам, отзываясь теплом кончиках моих пальцев. Я должна была ненавидеть его. Он был враг, возможно - самый злейший и страшный из живших когда-либо. Но сейчас, глядя на это просветлевшее, почти мальчишеское лицо, чувствуя его запах и слыша участившееся дыхание, я с трудом сдерживала себя, что не улыбнуться в ответ на его полубезумную, одержимую нежданным счастьем улыбку, дрогнувшую, когда он прошептал, прикрывая помутневшие от игр лунного света глаза:

- Я жду...

Глава 2.

Бал, первый летний бал этого года, проходил в главном зале императорского дворца в Эрваде, столице и жемчужине нашей империи. Как бы жестока и непонятна не была правящая династия, но все же не нашлось бы человека, способного сказать, что кому-либо из них были чужды понятия красоты и утонченности. Именно предки нынешнего владыки вымостили дороги Эрвады гладким камнем, и выстроили первые, тогда, очевидно, кажущиеся совершенно не нужными народу библиотеки и музеи. И в год его воцарения разбили клумбы на главных площадях города и приказали покрывать белым и цветным мелом стены домов. Глядя на возвышающийся над городом замок, нельзя было не затаить дыхания - столь величественны и изящны были светло-желтые, словно лучи утреннего солнца, стены, расцвеченные пестрыми пятнами огромных витражей. Сияли на солнце купола башен, покрытые золотом и багряной краской, развевались яркие флаги. Замок был даже не красив - грандиозен. Однако сейчас, я вынуждена была признать, что внешняя яркая и привлекательная его часть меркла перед богатством этого огромного прямоугольного помещения. Стены его покрывали золотые пластины, на которых сияли имперскими александритами скалящиеся в свирепой ярости драконы, чьи лапы отплетали, точно беря в плен, побеги диковинных цветков-сапфиров - герб нынешнего правителя. В открытые по случаю жары полукруглые окна, можно было проходить, словно через ворота, а беломраморный пол блестел и сверкал так, что больно было смотреть. Был здесь и уже описанный мной ужасный золотой фонтан, как нельзя лучше подходящий к давящей притягательности этого места, и модные винтовые лестницы, примыкающие к углам и ведущие в разные части замка.

Зал поражал воображение, заполненный людьми и светом факелов, и вызывал внутренний трепет сейчас - опустевший и потухший, освещенный лишь светом полной, пьяной своей властью луны.

Бал завершился более двух часов назад. Потухли свечи и огни, затихла музыка и голоса. Уже разошлись по покоям придворные дамы, и разъехалась по домам знать, ушел, досадливо отмахнувшись от устремившихся к нему женщин, юный император и его серый пес, уведший следом за собой свою серую стаю. Даже слуги, красно-желтой суетливой толпой хлынувшие в зал через тайные двери после того, как лакеи захлопнули парадные входы, давным-давно закончили мытье полов и стен и удалились на долгожданный и, по-прошествии стольких лет, видящийся куда более заслуженным, отдых. И где-то наверху, под самой крышей центральной башни, отгремели, отбивая положенные четыре удара, необъятные часы, еще одна диковинка Эрвады. Стрелки их казались серебряным кружевом облаков, неспешно пробегающим над золоченым корпусом, изукрашенным изображениями все тех же александритовых драконов, вьющихся вокруг затейливых цифр, и неумолимо отсчитывали минуты. А те, словно в насмешку надо мной, уже не тянулись вязкой патокой, но текли и бежали весенними водами - такие же быстрые и неумолимые. Однако я медлила, всё оттягивая и оттягивая миг, когда мне придется покинуть свое убежище.

Его, небольшую нишу между столбом-опорой и нижним десятком извивающихся подобно телу змеи ступеней южной лестницы, я приметила еще за пару восьмиц, когда во время примерки придворных дам, на которую, уступив мольбам и посулам, все же взяла меня матушка Мариэтта. Незаметно для них, я выскользнула из утопающей в шелках и бархате комнаты и, словно крыса в щель, пробралась в главный зал через коридор для прислуги, через который и удалилась, обнаружив слишком узкую для того, чтобы казаться опасной, нишу.

И пусть разозленная моей пропажей Мариэтта, оттаскала меня в мастерской за косу и от души прошлась по спине тростью, сказав множество самых разных, весьма критических и, наверняка, показавшихся бы мне ранее непростительными, слов! Куда важнее было знание, что где-то в самом центре столицы, меня дожидается неприметный лаз - еще одно безупречно-верное па моего танца...

Я знала, что рано или поздно вновь проберусь в нее. Знала и то, что последует за этим. Но все никак не могла поверить, что оно вот-вот произойдет...

Сжавшись в комок, я сидела, устроив голову на прижатых к груди коленях, не спеша покидать спасительной ниши. Сперва, я оправдывала эту трусость осторожностью, убедив себя, что прошло слишком мало времени, и кто-нибудь из слуг вполне может вернуться, дабы наполнить еще одну бутыль плещущимся в бассейне вином или полюбоваться драгоценными стенами. Затем, мысленно твердила, что сон его еще не крепок и поверхностен. А сейчас и вовсе, боролась с мелкой дрожью в руках, вдруг ощутив панику, стальной хваткой вцепившуюся вдруг в мое существо. Видят Боги: я так долго мечтала об этой ночи. Но знает лишь Богиня, как я боялась ее...

"Это безумие... безумие..." - шептала она, пробегая холодком по изогнутой до боли в груди спине. - "Ты не сможешь... уходи, беги, спасайся...."

И в этот полуночный час этот голос, голос моих сомнений и бесконечной вины, обрел невиданную силу, гремя в ушах набатом и пробуждая к жизни тени страхов, таящихся где-то в глубине моей уверенности. Быть может, я бы так и не решилась шагнуть на тускло белеющий в свете терпеливо ожидающей моего решения луны пол, но в какое-то мгновение тьма сгустилась и совсем другой, так часто являвшийся ко мне ранее и почти изгнанный из памяти ныне голос шепнул, разгоняя все сомнения: "Иди!"...

Сердце и разум застыли, скованные холодом, а тело уже подчинилось, по-воровски быстро вытянув из-под юбки, примотанный грубой шерстяной нитью к ноге, перстень. Спасаясь от разбежавшихся на мгновение сомнений, я торопливо натянула его на палец, секунду спустя, проколотый ржавой иголкой, притаившийся за скромным воротом моего платья, и уронивший пару кровавых капель в льняной мешочек, загодя подвешенный мной на шею.

Уже привычно не обращая внимания на боль в пальце, я беззвучно ступила на вычищенный до блеска мрамор, устремившись к неприметной дверце, ключ от которой был выкраден накануне единственными помощниками, оставшимися со мной. Они не любили меня, да и я не питала нежных чувств к этим отвратительным существам, но, как ни ужасно, именно они, против воли, подчиняясь выбитой огнем и болью клятве, следовали за мной все эти годы, выполняя мелкие поручения и не давая пропасть от голода и болезни. Только они, прежде вызывающие жгучую ненависть и отчаянную неприязнь, добывали безумно дорогие краски для тела и воровали монетки, находили травы и не давали замерзать особо холодными ночами. И дорогу в моих странствиях находили мои уродцы, против воли, но верно платя свой долг.

Возможно, оттого и сменилась с годами проведенными рядом, наша лютая, непримиримая ненависть спокойной неприязнью, не открывающей сердца, но позволяющей испытывать благодарность и уважение к своим жутковатым спутникам.

Мы лишь терпели друг друга, но все же они сделали все, чтобы помочь мне: рыскали во время отъезда двора по всему замку, ища укромные уголки и рисуя карту - ту самую, что была изучена мной до дыр, и что была пришита к моей нижней юбке еще прошлой ночью. Мне не было нужды смотреть на нее, я знала каждую линию и пометку на серой измаранной углем тряпице - куда более надежному хранилищу, нежели бумага. Но все же, ее близость приносила некое успокоение, какое приносит нож в рукаве.

Я торопливо шагала, почти бежала, к своей цели, словно наяву видя топорщащийся мелкими, мягкими от времени нитками, лоскут и свой путь на нем: три этажа и шесть коридоров, упрямо сворачивающих на восток и заканчивающихся у трехметровых дверей, ведущих в самое сокровенное место нашей империи - покои императора.

Но путь мой казался коротким лишь на карте.

Я шагала вперед, сжимаясь от каждого звука и тени, вздрагивая и оборачиваясь через каждый шаг. Я подолгу не решалась сворачивать за угол, загнанным хорьком замирая в тени, шарахалась от пляшущих на стенах отсветах пламени, но шла, позволив себе промедление лишь у тщательно зарисованных для меня моими подручными, а теперь представшими предо мной дверями, по счастью, не охраняемых людьми.

Куда больше император доверял своей своре - детям и братьям своего волкодава.

Путь мой был невероятно долог. Казалось, за окном сменилась не одна ночь, да и сама я состарилась на несколько веков, пережив в уме тысячи поимок и побегов. Я знала, что невидима, как знала и то, что ни одно колдовство не устоит перед магией древних, но все же допустила промедление, на пару минут закрыв глаза, да так и застыв перед огромными дверями - уже сжимая золотые ручки, но не решаясь войти...

***

Императорские покои встретили меня дрожащим светом сообщницы-луны, играющей в темных, уже остывших лужицах крови на полу и стенах. Щадя меня, неверный серебряный свет, скрадывал очертания и скрывал детали, позволяя различить лишь мертвенную неподвижность огромных тел, остывающими курганами темнеющими на светлом ворсе полукруглого по-восточному густому и пушистому ковра.

Мои чудовища, как всегда, выполнили приказ, даже не задумываясь о его жестокости. Как уже не раз убеждалась я, большинство человеческих душевных метаний, проходили мимо чудовищ, не нарушая их внутреннего спокойствия. Всё то, что казалось людям жестоким или чудовищным, было для них вещью столь же незначительной и естественной, как дыхание. Кошка не задумывается права ли она, в своей охоте на птицу или мышь, следуя своим инстинктам и безотчетно повторяя то, что делали тысячи кошек до нее и сделают сотни - после.

Я догадывалась, что увижу еще прошлым вечером, когда отдавала очередной приказ маленьким монстрам, словно кость, выслужившейся своре, бросая позволение исполнить его, так, как этого захотят они. Я знала, что увижу, но остановилась, рассматривая погруженную в сон комнату, по которой плыл, раззадоренный луной и тьмой за окном, едва уловимый запах, лучше всяких слов свидетельствующий, что мое повеление выполнено.

Смерть настигла гигантских зверей, еще до того, как они решили подать голос. Быстрая, как и всегда, но отнюдь не безболезненная. Уж я-то знала, какую боль причиняют изогнутые когти, с одинаковой легкостью рвущие и тяжелый доспех, и беззащитную плоть.

Серая густая шерсть волкодавов защищала тех и от холода, и от клыков других зверей, но не смогла уберечь от моих наперсников, слишком быстрых, чтобы успеть их заметить, и слишком чуждых этому миру, чтобы вызвать в них жалость или сострадание.

Когда-то подобное зрелище, наверняка, закончилось бы истерикой, а затем беспамятством, сейчас - заставило замедлить шаг, тщательнее выбирая незапачканные участки когда-то светлого ковра.

На какое-то мгновение в душе шевельнулись давно изгнанное чувство гадливости и стыда, все реже и реже, посещающее меня в последние годы. Зазвенело битым стеклом, но тут же стихло, уступая место куда более привычным чувствам.

Я столько раз выслушивала описание этих комнат и рассматривала их планы, что могла бы перемещаться по ним с закрытыми глазами, узнавая каждый предмет еще до того, как его коснутся мои пальцы или сам он возникнет на моем пути.

Пять комнат. Пять просторных покоев, разделенных стенами между собой, звались императорским покоем и отделяли меня от шестого, несуществующей для всего остального мира, кажущегося непосвященному закутком, помещения, куда так часто устремлялись мои мысли.

Первая, комната-приемная. Она была точь-в-точь такой, какой рисовали ее мои подельники. Длинное прямоугольное помещение, стены которого скрывали панели благородного густо-красного оттенка и драпировали длинные гобелены, тянущиеся от пола до самого потолка - мозаики, изображающей сотворение мира. Мебели в ней почти не было - императорское кресло, попирающие гнутыми ножками-лапами трехступенчатый подиум, да две длинные скамьи, вытянувшиеся вдоль стен. Именно здесь проходили вечера и ночи, когда его императорское величество снисходил до своих придворных и именно сюда одинаков страстно мечтали попасть все, от высокородных герцогов и графов, до обнищавших благородных семейств.

Случись такое, и уж они бы не пожалели времени, чтобы изучить это место, так часто становящееся и билетом в счастливую жизнь, и началом пути на эшафот. Я же прошла мимо, мало интересуясь и удобством кресла, изображающего вьющего кольца дракона, и стоимостью самой невзрачной дощечки-облицовки из почти исчезнувшего ныне дерева.

Куда больше волновали меня пятна крови на полу и стенах, лучшее доказательство вины, случись мне пропустить хотя бы одно и мазнуть по еще не высохшим лужицам светлым материалом платья. Опасаясь этого, я неловко подобрала юбки, оголяя тщательно обмотанные шерстяными полосками и перевитые кожаными шнурками ноги. Туфли, невиданно-щедрый подарок матушки Мариэтты, остались в закутке под лестницей, дальновидно смененные мной на куда более тихоходный вариант немым свидетельством моей неблагодарности.

Ведь даже подумать страшно, какие муки жадности испытывала Мари, прежде чем все же решилась сделать такое вложение в совсем поизносившуюся меня, за несколько дней до бала!

Сомнения в нужности такого подношения не покидали матушку весь день, исчезнув с ее круглого густо выбеленного и оттененного красной губной краской лица, лишь после того, как закончившая отделку одного из заказанных накануне, и увиденного сегодня платья я, в притворном восторге спрятала лицо в ладонях и рассыпалась тысячей благодарностей. Вид срочно пошитого, а потому обещающего двойную прибыль наряда, вкупе со сбивчивыми благодарностями, окончательно примирил швею с потерей пары медяков, и обувка так и осталась не возвращенной мастеру, и упоминалась Мари в эти дни намного чаще, чем имена святых людей, Богов и соседок вместе взятых.

Говоря начистоту, туфли были препаршивые. Жесткая, деревянная колодка сжимала ступню не хуже пыточного агрегата, переходя в небольшой подкованный каблук, производящий столько шума, что казалось, будто у меня под юбкой притаился целый табун очень шумных и невоспитанных лошадей. Обувка давила в подъеме и соскальзывала с пятки, царапая кожу жесткими краями, и казалась мне, столько лет носившей куда более удобные и дорогие вещи, едва ли не издевательством неба. Но все мои нарекания так и остались несказанными, а с губ лился бесконечный поток меда и елея, не позволяющий Мариэтте даже подумать о том, что ее неслыханно-щедрый дар не оценили. Матушка не терпела, когда ее благородные жесты оставались не замеченными, выказывая недовольство истеричными криками, тяжелыми оплеухами и сверхурочной работой. Время сделало меня невосприимчивой к чужим словам, взамен научив осторожности выбив большую часть спеси из когда-то такой глупой головы. А потому я не уставала воспевать матушкину щедрость, справедливо рассудив, что лучше потрачу время на проходящие мимо собственного сознания восхваления, нежели на сведение синяков или распарывание и перешивание Мариэттиных рубашек, устроив в мастерской едва ли не алтарь поклонения безобразной обувке, без сожаления сброшенной сразу по завершению бала. В отличие от матушкиного подарка, обмотки не терли ног. И звука от них было куда меньше.

Перевитые шнурками и тесемками, они облегали ноги плотно, будто вторая кожа, позволяя без лишнего шума пересекать комнату за комнатой.

За приемной последовала комната-гостиная, золотисто-красное, полукруглое помещение, затянутое полотнищами гербами и мерцающее углями в прогоревшем камине; и комната-кабинет. Здесь я едва не упала, запнувшись о растянувшуюся прямо у входа тушу по счастью мертвого пса, невидимого на черном ковре. С трудом удержавшись от вскрика, пролетела несколько метров, с трудом уцепившись руками за край добротного секретарского стола, отозвавшегося негодующим дребезжанием стеклянной чернильницы, да так и замерла, с отвращением чувствуя, как липнет к ногами вымоченная кровью шерсть обмоток. Истерзанные Мариэттиным подарочком ступни мгновенно загорелись огнем, однако я не спешила сдирать набухающие алой влагой полосы, а осмотрев себя и вовсе - отпустила продолжаемый удерживаться и задранный до самых колен забрызганный ею же подол.

Когда-то невообразимо давно, вид порезанного пальца мог лишить меня сна на несколько дней, а оленья кровь на ноже охотника, порождала столь сильное отвращение, что я не могла заставить себя съесть даже кусочка из добытого им мяса. Сейчас ноги мои марала собачья кровь, она же покрывала юбку и левый рукав, но это не вызывало никаких эмоций кроме досады, что все же придется тратить время на переодевание.

Моя цель была слишком близка.

Четвертая комната, сосед пятой, ненужной и неважной для меня комнаты-гардероба. Самая желанная для любой женщины. Самая опасная для меня.

Спальня императора.

Круглая и ослепительно-кораловая, как диск восходящего солнца комната, охраняемая стражем, против которого были бессильны мои чудовища. Я знала, что они не войдут в нее и под угрозой нарушить клятву и сгореть в пламени, поселенном в их плоти теми, кто, кажется, все же любил меня. И я не могла их винить. Будь у меня хотя бы один шанс избежать этого, и я бы обходила и дворец, и столицу десятыми дорогами. И уж, тем паче, не стояла бы вымазанная чужой звериной кровью, прислушиваясь к звукам за дверью.

Я шла сквозь комнаты, стараясь не всматриваться в погубленных моей волей псов. Но вместе с тем упрямо выискивала их, считая неподвижные тела. Тридцать четыре огромных и бесстрашных собаки, еще сегодня вечером, лежащих за троном в бальном зале, и ждущих команды самого сильного из них, тридцать пятого, вожака и любимца их общего хозяина. Того самого, что не расставался с хозяином ни днем, ни ночью. Того, чье сердце стучало в унисон с императорским за дверями.

"Торопись..." - вновь подогнала меня тьма, вынуждая, чуть приоткрыв дверь, серой крысой просочиться внутрь и замереть, вжавшись спиной в створки и всматриваясь в огромное ложе под балдахином, расположенное ровно в центре спальни. Желая помочь мне, луна серебристым дельфином, вынырнула из-за облаков, устремив на постель потоки ломкого белого света, уверившего, что враг мой беззащитен и безопасен.

По уму, я должна была не испытывать свое везение и сразу отправляться к конечной цели своего путешествия. Но пусть найдется в этом мире тот, чей разум никогда не проигрывал сердцу!

Именно оно, глупое, беспокойное, лживо-обидчивое сердце, заставило меня позабыв об осторожности, пройти в центр комнаты и застыть, разглядывая такое близкое лицо спящего мужчины.

Император был молод. Как говорили его советники, слишком молод, но я-то знала, как обманчива эта внешне хрупкая и нежная красота, лица знакомого до последней черточки и вместе с тем - совсем другого, непривычного. Я знала этот упрямый подбородок и тонкие губы, помнила четкую линию скул, в порывах ярости натягивающих кожу так туго, что чудилось, что она вот-вот порвется, не выдержав напряжения. Помнила ресницы, слишком темные для песчано-золотых, оттененных легкой бронзой волос, сейчас кажущихся почти белыми под светом разделяющей мою жадную тоску луны.

Я ненавидела их. Их обоих.

Но как же тяжело было жить, зная, что уже не увидишь этих совершенных лиц!

Сама не осознавая этого, я склонилась над спящим правителем так низко, что светло-серые волоски, выбившиеся из моих собственных, уже не сдерживаемых чепцом кос, коснулись его лица так, как могла лишь мечтала коснуться я.

Он не мог проснуться, самолично покинув тело на эту ночь. Но он улыбнулся, будто почуяв мою близость.

Такая знакомая и привычная улыбка - совсем не та ухмылка, что расцветала порой на его лице этим вечером, подействовала на меня вернее ножа в сердца и приворотного зелья. Окончательно утратив контроль над собственным сердцем, я склонилась еще ниже, так, чтобы мои губы соприкоснулись с его в подобии безответного поцелуя... прерванного глухим и сердитым рычанием над нашими головами.

Похожее чувство испытывалось мной лишь пару раз за всю беспросветно-долгую жизнь, еще в самом ее начале, бывшим, как виделось мне теперь, далеко не самым плохим, что было со мной. Тогда, пытаясь исцелить от болезни, которой не было, меня погружали в ледяную воду. Именно на это-то обжигающе-выбивающее дыхание ощущение и было похоже то, что пережила я ныне.

Опьяненная близостью его, своего ненаглядного и ненавидимого врага, пусть на миг, но я позабыла обо всем. И это стало моей ошибкой...

Отпрянув я, не мигая, смотрела в морду притаившегося где-то волкодава, лохматой громадой возвышающегося над своим хозяином. Влажный нос раздувался, втягивая воздух, а небольшие карие глаза смотрели ровно в то место, где стояла разом пришедшая в себя я. Он еще не понял, что почувствовал, но уже волновался, грозя погубить весь мучительно сложный узор моего танца на последних минутах.

В другое время он бы уже подал голос, будя хозяина. Но за окном сияла полная луна, и ночь была все так же темна, а зов послушной моей воле, волчьей крови, силен, и собака медлила, неохотно сдаваясь шепотку волчьей сущности, разбуженной моей близостью.

"Молчи и успокойся. Здесь никого нет, ты же никого не видишь. Вот и молчи.... Хозяин устал, хозяину нужно спать...Молчи, молчи, молчи..."

Собака сопротивлялась отчаяннее многих людей, но уступала натиску моей силы. Темные глаза закрывались, лапы подламывались, а с морды не сходило все то же, недовольно-подозрительное выражение. И все же он проиграл, да и не было в целом мире зверя, способного противостоять моей силе.

Неохотно, точно не веря самому себе, волкодав опустился на постель, устраивая длинную морду на груди спящего мужчины. Я тоже отступила, не прекращая шептать голосом ночи: "Все в порядке... ты молчишь и остаешься на месте, ты молчишь, ты молчишь..."

Где-то высоко-высоко вновь забили часы, знаменуя близость утра, и подчиняясь их властным, отдающимся дрожью в теле, раскатам я провернула серый камень в кольце, так, чтобы его отшлифованная до блеска поверхность коснулась кожи. И мир так привычно обрел яркость, вспыхнув яркими контурами. Теперь я видела, что все предметы в комнате оплетены сетью искр тускло-золотого и красного оттенка. Искры сияли на полу и стенах, покрывая шерсть отчаянно борющегося со сном волкодава, оплетали окна и тянулись к так и не проснувшемуся мужчине, сияющему, словно рассветное солнце.

Когда-то мне казалось, что я могу любоваться им вечно. Сейчас - отвернулась, во все глаза смотря на восточную стену, туда, где в мареве искр, опутывающих комнату сверкающей паутиной, чернела дыра прохода в комнату, которой не было ни на одной карте мира, кроме моей. Да и я сама не знала, как выглядит комната, созданная императором. Обреченная на служение мне нечисть, смогла найти ее, но не сумела даже приблизиться, лишь указав, где следует искать. Не смогли они и объяснить, что так пугает их в найденном, кажущимся обманчиво-незащищенным проходе.

Видала я места, подобные этому. Но все они были запечатаны древним языком и заперты десятками запоров. Император же то ли поленился всерьез защитить свой тайник, то ли понадеялся, что не родилось еще существа, способного пройти мимо него, но у такой желанной для меня комнаты не было даже двери, лишь два косяка да поперечная балка между ними.

Обманутая внешней простотой и отчего-то часто дышащая я, шагнула было вперед, но тут же отпрянула, инстинктивно закрывая лицо рукой: в считанные мгновения дверной проем заполнило золотисто- рыжее, печально знакомое мне сияние.

Пламя плясало между сводами, тянясь за попятившейся прочь мной, сумевшей остановиться лишь после того, как за спиной раздался тихий шорох, неслышимый для человеческого уха, но такой отчетливый для меня, заставивший вновь забормотать, успокаивая зверя и успокаиваясь самой: "Тише, нельзя шуметь, хозяин будет недоволен, нельзя шуметь, нельзя..."

Мой голос лился патокой и звенел чистым хрусталем, неслышный никому кроме серого гиганта все еще пытающегося защитить хозяина от неведомой беды, а перед глазами уже мелькали видения прошлой, отброшенной, будто старая и не годная игрушка, жизни, превращая страх в злость на саму себя и правителя, безмятежно спящего за моей спиной.

Испугаться огня и думать, что даже он станет непреодолимым препятствием на моем пути!

Должно быть, я так долго играла в обычного человека, что и сама поверила своей превосходной лжи.

Наверняка, император совершил ту же ошибку, что и он, посчитав, что я навечно останусь глупым и слабосильным ребенком.

Злые и обиженные мысли обжигали душу не хуже огня, а тело уже шагало прямо в беззвучное, пышущее жаром пламя, как делало сотни раз до этого. На мгновение в кожу впились тысячи иголок-искр, а волшебный огонь охватил тело, словно лапы злого великана из сказки. А затем, пробирающийся до самых костей жар сменился теплом, и злая хватка обернулась нежным объятием друга, повстречавшегося после долгой разлуки и не сразу узнавшего в незваном госте дороге сердцу существо.

Пламя разлилось по волосам и телу, не причиняя вреда, но пропуская сквозь себя в святая святых нашей империи.

Глава 3.

На своем веку я повидала множество самых разных чародейских покоев. Были среди них те, которые казались почти уютными и гостеприимными и те, что словно сошли из страшных историй и сказок. В одних все пространство занимали книги и колбы. Другие были заставлены прозрачными тарами, в мутных водах которых плавали, наводя ужас, человеческие и звериные младенцы, части тел каких-то фантастических тварей и даже гомункулы, только и ожидающие, когда колдовской огонь, неизменно полыхающий под их узилищами, потухнет, позволяя, наконец, пробудиться от иногда и вековой спячки.

Судьба заводила меня туда, где древние слова алели старой кровью на пергаментах человечьей кожи, а с полок скалились черепа, освещающие колдовские лаборатории мертвенным, но не иссекаемым светом...

Словом, я видела достаточно мест, подобных этому, чтобы не удивиться показной простоте, и не разочароваться отсутствию магических шаров, метел и прочих атрибутов, положенных, в людском представлении, местам подобным этому.

Императорская Колдовская оказалась просторной комнатой с грубым каменным полом и ничем не прикрытыми серыми стенами, расчерченными полосами бесчисленных каменных полок, поднимающихся до самого потолка, туда, где темнели толстые балки, увешанные пучками сушащихся трав, по-счастью, не разливающих свои, зачастую не самые приятные запахи, по лишенному окон помещению. Воздух в ней был стоячим, но без отвратительно-гнетущего привкуса затхлости, свойственного непроветриваемым и плохо прогретым помещениям. Комната имела форму совершенного квадрата, однако углы ее скрывали за полукруглыми шкафами-колоннами, сплошь покрытыми смутно-знакомыми и новыми для глаза письменами, светящимися слабым голубым огнем во мраке, в который было погружено это помещение.

Окажись здесь посторонний - и он не увидел бы ничего кроме грозно мерцающих рун. Но в моих глазах горела луна, та самая, что осталась караулить покой императора и та, что навечно поселилась в моей крови, давая свою изменчиво-ломкую власть. Именно она вела меня вперед, позволяя различать этот мир ничуть не хуже, чем при свете дня.

Да, в колдовской комнате не горело ни единого огонька, но я различала каждую трещину на полу и каждую паутинку под далеким потолком. Уже не человеческие, лишенные обычных слабостей глаза, отмечали блики на колбах и едва заметное шевеление, заточенных в гигантских аквариумах тварей - полузмей-полунасекомых, тревожно подрагивающих полуметровыми усиками при моем приближении. Как и пес прежде, они не видели меня, но не могли не заметить, как изменилось что-то в их привычном мире.

Были здесь и гомункулы, погруженные в состояние полудремы изумрудным, не дающим света пламенем, пляшущем на их полках. Не остались незамеченными длинные свитки, кожаными гобеленами прикрывающие стыки между полок и потускневшее от времени полотно, буквально вмурованное в стену. Именно оно-то и приковало мое внимание, заставив нервно облизать пересохшие губы.

Картина изображала совсем юную девушку, почти подростка, обряженную в старомодное - с высоким тугим лифом, скрывающим форму груди, и рукавами-буфами - платье пепельно-стального цвета.

У девушки были длинные черные волосы, против всех правил рассыпающиеся по плечам и нежное в своей доверчивости личико, с которого взирали на мир миндалевидные невероятно выразительные глаза цвета старого серебра. Её по-детски пухлые губы чуть улыбались робкой и вместе с тем удивительно светлой улыбкой, красящей ее ничуть не меньше, чем снежно-белая роза в ее руках. Неизвестный художник изобразил ее сидящей на качелях в давно стертом с лица земли саду, бушующим богатством зеленых оттенков.

Такие картины любили рисовать еще в те незапамятные времена, когда мир не забыл имени того, кто стал первым императором нашего материка, а половина знатных родов еще не была стерта с лица земли. Но с той поры прошло более семи столетий, а потому страшно было даже предположить, что этот портрет - не удачная стилизация, а древний холст, невесть как уцелевший в круговерти лет, все же сказавшихся на качестве полотна...

Краски его чуть померкли, и сад вокруг девушки потерял первозданную четкость. А вот над ней самой время оказалось не властным, и давно исчезнувшая девочка казалась почти живой, почти реальной, готовой вот-вот подняться и шагнуть навстречу незваной гостье.

Очарованная ей, я шагнула вперед, и почти не понимая, что творю, совсем как в тот миг, когда мои губы коснулись спящего императора, протянула правую, сверкающую дорогой оправой перстня руку вперед, желая коснуться ее маленькой, нежной даже на вид ладони.

Но именно это контраст едва утратившей детские очертания руки против моей собственной, давно загрубевшей и покрывшейся мозолями и подживающими точками, оставленными верткими иголками, остановил меня, охладив ничуть не хуже рычания пса, оставшегося в спальне.

Я не сомневалась, что девочку не рассердило бы эта слабость - лишь чуть испугала, быть может. Но теперь я сама боялась соприкоснуться с этим дивным давно исчезнувшим видением. Сама возможность дотронуться до этого чистого ребенка своими руками, казалась мне большим святотатством, чем безответный и горький поцелуй, украденный мной этой ночью. Её не оттолкнули бы ни желтоватые, неловко подпиленные Мариэттой на кануне ногти, ни обветренная кожа, так отличающаяся от её собственной, почти прозрачной, кожицы. Но она осудила бы и мой выбор, и жизнь, ведомую мной. Эта давно отпетая девочка, была леди до кончиков пальцев, в робкой ласке оплетших стебель крупной распустившейся розы. Она бы скорее умерла, чем позволила себе ложь. Не опустилась бы она и до того, чтобы красться, точно крыса, по ночному замку, бесстыдно задирая юбки и обнажая ноги. И уж, конечно, никогда бы не отдала приказ, обрекающий на верную погибель животных, весь грех которых заключался лишь в том, что они верно служили своему хозяину.

Девочка не приняла бы ничего из того, что было так свойственно мне, и понимающая это, как никто другой в целом свете я, торопливо отвернулась, спеша переключить внимание с одухотворенного лица на полки, заставленные аквариума и колбами с живыми и заспиртованными гадинами.

Были здесь птице-кошки, покрытые перьями крылатые звери с орлиными когтями и крохотные крылатые девы, кожу которым заменяла пестрая чешуя. Кружили, пугая слепыми глазами рыбы из подземных озер, и скалились, раздувая кожистые воротники пока еще небольшие морские змеи. Раздувались, влажно сверкая аляповато-яркими шкурами тропические лягушки, чей яд убивал за долю секунды и прятались от невидимого, но ощутимого взгляда странные зверьки - помесь луговых собачек и сколопендр. Диковинные твари, собранные императором со всех уголков земли, могли и повергнуть в брезгливый трепет и в пугливый восторг и самого взыскательного чародея, но вот беда, были совершенно не интересны мне с сожалением и нарастающим беспокойством осознающей, что, похоже, в комнате нет ничего и отдаленно напоминающего предмет моих поисков.

Закончив осмотр сосудов, я распахнула угловые шкафы, ничуть не боясь грозных рун, мигнувших и потухших стоило моему дыханию коснуться их пламенеющей поверхности.

Их полки ломились от драгоценных камней и артефактов, каждый из которых мог послужить причинной многолетних войн и наделить невероятной власть, изучив которые я вновь заключила, что и они не представляют для меня интереса. Возможно, в других обстоятельствах, я нашла бы, чем поживиться, но этой ночью я пришла за вещью куда более ценной и важной настолько, что все драгоценные зелья и амулеты казались пригоршней прошлогодней травы.

Впрочем, не могу сказать, что коллекция императора оказалась нетронутой мною. Не прекращая искать тот единственно-важный предмет, я, походя, вытянула из специально вырезанных для них углублений два десятка пузырьков, плещущих совершенно разными, но не раз служившими мне жидкостями, тщательно закрепив их в тугих кармашках вшитых по всей внутренней поверхности моей нижней юбки. Не забыла я и о волшебном зеркале - давно волнующем меня артефакте, делающем своего обладателя почти всевидящим. Против моих, не лишенных некоторой корысти, ожиданий, оно оказалось слишком большим, чтобы поместиться в кармане, да что там, даже просто быть сдвинутым с места. Собственно, именно оно-то и скрывалось за дверцей последнего из шкафчиков бесстрашно распахиваемым мною. Зеркало нельзя было не разбить, не расплавить, не даже просто - поцарапать, однако же вся магия древнего предмета оказалась бессильна против прозрачного раствора, стащенного мною с одной из полок.

Не жалея чужих запасов, я щедро плеснула им на отражающую поверхность, следя, чтобы вода покрыла каждый участок на мою удачу лишенного рамы куска стекла, мало уступающего в росте не самой миниатюрной мне. На мгновение в зеркале отразилась моя растрепанная фигура, а в следующее мгновение прозрачная жидкость побежала вниз, на моих глазах обращая великий артефакт в кучку пепла.

Но это не вызвало во мне и тени сожаления.

- Крепче будешь спать, ненаглядный! - Свирепо выкрикнула, почти прорычала я, тем не менее уже не деловито, а растеряно оглядывая обысканную до последней полочки комнату. Не сомневаясь в наличии тайников, я простукивала голые участки стен и, без труда преодолевая брезгливость, отодвигала развешанные в одному императору понятном порядке свитки. Однако все мои ухищрения не приносили результата, и вскоре я застыла все еще не в силах поверить, что все годы подготовки и ухищрений оказались ненужной и лишенной смысла жертвой.

Невидимая здесь, но никогда не пропадающая для меня луна нашептывала, что близился пятый, предсмертный для ночи час, по истечению которого она уже не сможет мне помочь, а сама я вынуждена буду вернуться к тому, с чего начала, уже не горящая пламенем предвкушения, но дымящаяся потухшим кострищем не оправдавшихся надежд.

По-уму, мне следовало уже поторапливаться покинуть это место, но я медлила, пристально осматривая обманчиво простое помещение. Несколько раз взгляд мой поднимался к потолку, змеей скользя по потолочным балкам, но неизменно опускался, признавая их малопригодными для тайника.

Уже не отчаяние, но горькое разочарование крепло в душе с каждой минутой. Мой танец, мой безумный, безрассудный, невиданный по своей смелости и глупости танец ломался за па до финала, и я ничего не могла поделать. С трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться в полный голос, я вновь и вновь проворачивала камень в перстне, в тщетной надежде отыскать светящуюся алым ободом тайны невидимую дверь или нишу, но глаза натыкались на стеклянный блеск аквариумов и серый монолит стен.

Секунды таяли, будто мыльная шапка в остывшей ванной, такие же серые и безрадостные.

Луна уже не звенела тревожным колокольчиком. О нет, теперь она ревела набатом, стеная волчьей панихидой. Ей вторила и ночь, тревожная, как раненная важенка, да и сама я чувствовала, как ворочается в душе, и так неспокойный ныне зверь, всегда куда лучше меня ощущающий приближение опасности. Однако я не желала так просто сдаваться, мрачным остервенением простукивающей полки в поисках тайных механизмов.

Мои руки исследовали полки, приподнимали полки, прощупывали стены. Вспыхивали и пропадали руны древних оберегов, беспокойно шипели и стрекотали обитатели террариумов, и вскоре я без преуменьшения могла бы сказать, что изучила каждую пядь колдовской комнаты.

Дыхание сбилось, волосы растрепались тускло-серыми, под стать ресницам, лохмами рассыпаясь по плечам и прилипая к влажным от пота щекам, колючая ткань нижней рубашки льнула к спине, немилосердно коля и щекоча разгоряченную кожу. Я уже не шевелилась, словно затравленный собаками волк остановившись посреди комнаты и только взгляд продолжал беспорядочно метаться по покою, выхватывая разрозненные куски его убранства, но не находя того, что и привело меня в эту комнату.

Именно этой ночью, я впервые осознала, что весь страх, который могло вместить в себя мое сердце, был направлен на новый проигрыш. За все эти годы я успела повидать немало по-настоящему страшных вещей. Перед моими глазами проревело, пожирая всех, кто вставал на его пути жаркое пламя восстаний и воин, не позабыта была боль безумных перемен и гибельная горечь стольких потерь, что не хватит и слез целого мира, чтобы оплакать их. Я перенесла столько, сколько иные не испытают и за десять жизней, и видела такое, что выморозило бы всю кровь до капли и у куда более отчаянного человека. Однако, даже теперь, растеряв большинство страхов, одолевавших в далекой юности, так и не смогла смириться с тем, что могу вновь проиграть ему.

Одна мысль об этом ввергала в неистовство, вызывала отчаянный полурык-полустон, чудом сдерживаемый мной. Так не должно быть. Так не может быть...

Я столько вытерпела и столько потеряла совсем не для того, чтобы вновь потерпеть поражение, подобно глупой девчонке, самой не догадывающейся, какие силы развлекаются с её только вошедшей в этот мир, слишком наивной и несмышленой, чтобы понять весь смысл подобного действа, душой! Сама мысль об этом была невыносима! Больнее - лишь осознание, что все это время проклятый император играл со мной, как заботливый старший брат играет с глупой младшей сестренкой, поддаваясь, но, не считая равной.

"Не потому ли он повесил здесь этот портрет? Поддразнить? Уязвить побольнее?" - Подумала я... да так и обмерла, внезапно осознав всю свою глупость.

Для него всегда была ребенком. И, увы, навсегда, видимо, останусь таковым. Нежным, наивным и безобидным. Таким, каким была когда-то невообразимо давно. Таким, как девочка на портрете. Её изображение - такое светлое и наивное - мало подходило к этому месту, способному ввергнуть в суеверный ужас более неподготовленного человека...

Мое озарение было полно мучительной сладости, способной вывести из себя любую из придворных дам обаятельного мерзавца, коротающего ночь в соседней комнате. Подумать только, оказывать такое явное предпочтение той, что то ли давно обернулась прахом, то ли, и вовсе, никогда и не существовало! И это ему-то, окруженному вниманием десятков благородных леди, и помыслами всех женщин этой империи!
И темноглазая, по-восточному смуглая леди Сильвия, и больше похожая на фарфоровую статуэтку-пастушку, обладательница бледной и неконтрастной, но неоспоримой красоты баронесса де Риен, и даже развеселая, ещё не снявшая траура, но уже прибывшая ко двору, вдовушка, зеленоглазая графиня Нилма, равно, как и многие другие, не такие приметные, но не теряющие надежды, дамы, могли лишь мечтать о подобной чести.

И уж, конечно, каждая из них впала бы в дикий гнев, и, наверняка, попыталась бы сорвать портрет неизвестной, но от того не менее ненавистной соперницы, изничтожить и растоптать саму память о ней. Я же - улыбнулась ласковой и сострадательной улыбкой человека не хуже этого ребенка знающего, как платят за любовь императора.

Что совершенно не помешало мне подскочить к портрету и попытаться отодвинуть или сорвать его.
Как отмечала я прежде, прямоугольник холста оказался буквально вбит в стену, но окрыленная своей догадкой я не собиралась отступать в полушаге от такой долгожданной победы. Кусая губы, я боли в подушечках пальцев и ломки только накануне подпиленных Мариэттой ногтей, вцепилась в край резной рамы правой рукой, пытаясь создать щель для лезвия узкого и длинного ножа, стащенного мной на кануне из матушкиной кухни. Запрятанное за жестким корсажем, лезвие всё это время напоминало о себе, царапая кожу неряшливым краем, где незаметная и под самой тонкой тканью полоска металла переходила когда-то в обломанную мной рукоятку. Однако пригодилось, там, где трудно представить. И сейчас, осторожно просовывая его в совсем узкую щель, я уже не жалела, что не всё же послушала интуицию, а не мнительность, тревожно звеневшую о том, что если его заметят, я совсем не скоро выйду из тюремной ямы.
Изрисовавшая все лезвие цепочками рун, я не боялась, что оно сломается или погнется, но все же осторожничала, по устоявшейся уже привычке оберегая одну из немногих хороших вещей в своем обиходе.
Я не мечтала разрезать раму или стену, лишь проверяла верность своей догадки да пыталась создать зазор, воспользовавшись которым можно было бы зацепиться за угол и вытянуть хотя бы часть картины из ниши.
Любое другое лезвие уже брызнуло бы режущими осколками, не выдержав такого обращения. Мое - все светилось от сотен заговоров и надписей, но не ломалось, медленно, миллиметр за миллиметром, приближая резной угол рамы к краю стены.
Где-то за стенами, в обманчиво-темном поднебесье, сходила с ума луна, торопя меня, самую любимую из подруг и спутниц, и ночь спешила навстречу рассвету, обещая скорую беду, когда терзаемый мной край все же поддался, чуть отойдя из привычных границ.

Но мне хватило и этого.

Без всякого зеркала зная, что глаза мои полыхнули волчьим, ореховым отблеском, я рванула раму так и не отпустившей угла правой рукой. Рванула глупо и бестолково, но со звериной силой, недостаточной, чтобы исправить последствия секундной глупости, но чрезмерной для того, чтобы привести в движение предмет куда более легкий, нежели несчастный портрет.

С треском и шумом, растревожившим загалдевший террариум, высекая щепки и каменное крошево, картина пришла в движение, уйдя далеко вглубь ниши верхним краем и вздымаясь над её порожком нижней. Образовавшийся залаз был бы узок и для императорского волкодава, но как можно сравнивать с холеным и откормленным зверем, вот уже несколько лет не евшую досыта, тощую, как хорь в конце зимы, девчонку?
Склонившись, я буквально нырнула в долгожданную щель, едва ли не уткнувшись носом в предмет своих поисков.

Закопченный стеклянный шар с невесть каким чудом тлеющим, но не гаснущим угольком внутри, лежал на зеркально-серебристом обрезе шелковой ткани, так густо расшитом серебряными нитями и изукрашенной бриллиантами и жемчугом, что вполне бы мог сойти за приданное западной принцессе. А вместо этого таился в пустынной нише, соседствуя с предметом, показавшимся ненужным хламом и самому грязному поварёнку. В первые секунды я лишь подивилась такому расточительству, недоверчиво коснувшись успокаивающе-холодных каменьев. Затем, осознав, что так странно ласкает и одновременно чуть колет пальцы, отдернула руку, будто дотронулась не до бесценного сокровища, но до ядовитой змеи, по недомыслию принятой за пеструю ленточку для волос.

Теперь, оказавшись узнанным, драгоценный кусок ткани резал глаза, не хуже правды, вызывая вязкую, клубящуюся на дне души горечь, затопившую все мое существо от растертых в кровь ног до растрепанных светлых волос. Бездушная и ни в чем неповинная ткань обернулась врагом хитрым и беспощадным. Она ранила, она терзала сердце, поднимая в груди огненный столб, взметнувшийся до самого горла, да так и застывший там горьким комком, мешающим не только думать, но даже дышать.

В те минуты я даже не понимала ни где я, ни что творю. Ворвись сейчас, охрана или сам император, я бы, наверное, даже не заметила этого, все так же слепо глядя на мерцающую драгоценными камнями материю. Мой разум будто помутился, не понимая криков луны и тревожных окликов ночи. Но продолжало жить тело. Почти не осознавая этого, движимая скорее звериной, особенно сильной в эту ночь частью сознания, я схватила желанный шар и оттолкнулась свободной рукой от края, буквально вышвыривая себя из ниши. Всё так же, словно со стороны наблюдая за собственными действиями, одним нечеловечески-быстрым рывком вернула картину на место. Извлекла из потайного кармана мягкий, выложенный изнутри мхом и прошитый, выкраденной дорогой и редкой желтоватой ватой мешочек, и, сама почти не осознавая, что и почему делаю, быстро и вместе с тем аккуратно опустила в него шарик. Всё так же торопливо, но без суеты, закрепила его во внутреннем, самом плотном и так же прошитом ватой кармашке, и бросилась к выходу, словно в омут, ныряя в только и ждущее того пламя.

Спальня императора встретила меня чуткой предрассветной тьмой и поцелуями лунных лучей, заигравших на моем все еще невидимом лице, а так же щелчке желтоватых клыков у самого моего носа. К счастью, все та же часть меня, что осталась безучастной к душевным метаниям не теряла бдительности, успев отбросить меня в сторону за мгновение до того, как метнувшаяся откуда-то сбоку серая тень остановилась, обретая знакомые черты, разом заставившие меня позабыть обо всех переживаниях и мысленно обругать себя.

Погруженная в собственные переживания, я совсем позабыла о волкодаве. Ночь отступала, и чары, наложенные ей и луной, слабели с каждой секундой, и были уже не способны удержать его в состоянии тяжелого невольного сна. Пес еще не до конца поборол наваждение, но уже боролся с ним, мнительно принюхиваясь к прохладному воздуху. Он не мог меня видеть, но - чувствовал, так же, как все те поколения серых псов, что были до него, чувствовали своего главного врага, неизменно находя его в безумстве лесных ароматов и красок.

Я не успела даже осознать, произошедшего, а карие собачьи глаза, кажущиеся почти черными в предрассветной тьме, уже смотрели прямо на меня, безмолвно говоря в укор моей забывчивости: а вот он обо мне совсем не забыл...

Глава 4.

Пес наступал беззвучно, все еще послушный моему приказу молчать. Но от того это наступление не становилось менее грозным. Мягкие уши прижимались в голове, по длинной переносице пробегали волны-складки, то обнажающие, то вновь скрывающие желтоватые, влажно блестящие клыки. Зверь был огромен, будто годовалый бычок, но отнюдь не так же глуп. Император привез его пять лет совсем маленьким щенком. Однако теперь он не только вырос, но и давно вошел в возраст слишком незначительный, чтобы считаться преклонным для животного, чей хозяин один из самых сильных чародеев нового мира, но достаточный для того, чтобы заматереть и растерять щенячий бестолковый задор. Он был умен, и многое повидал, и не было в целом мире существа более преданного своего хозяину. Против этой фанатичной, не нуждающейся в причинах любви, оказалась бессильна даже древняя магия, не дающая разглядеть нежданную гостью, но не способная убедить собаку, что ее хозяину ничего не угрожает.

При других обстоятельствах, подобная верность показалась бы невероятно милой и трогательной. Я бы, наверняка, восхитилась бы таким верным животным и безмерно позавидовала бы его хозяину. Но надвигающийся на меня волкодав был врагом, тем, кто в угоду жестокому и беспринципному подонку, каким и являлся для меня император, хотел погубить меня, обернув провалом еще только осознаваемый триумф, и без того уже отравленный парализующими уколами страха.

Для меня, в атакующей собаке всегда есть что жуткое, не важно, сколь сильная порода лежит в ее сути. Возможно, причина тому кроется в давно позабытом детстве. Помнится, моя достопочтимая матушка всегда крайне жестко и бескомпромиссно пресекала любые попытки вовлечь в мои игрища животных, будь то собака, одна из тощих, полудиких кошек, отцовский конь или едва вылупившиеся птенцы. Для матери каждое животное было ценно тем, что приносило пользу. Очаровательные ягнята и козлята виделись ей источниками шерсти и мяса, желтые, жалобно попискивающие птенцы домашней птицы не вызывали и тени эмоций, становясь интересными лишь по осени, нагуляв жирок и сменив детский тепленький пушок на перья, даже крохотные щенки, дети охраняющих двор собак, и те порождали лишь брезгливую гримасу, как существа бесполезные и не способные служить на благо ее семье.

Стоит ли говорить, что и мне, своей младшенькой балованной дочке, она прививала эти же убеждения, давшие трещину лишь после того, как звери оказались единственными, кто был рядом? Только это и заставило меня научиться читать по звериным лицам ничуть не хуже, нежели по людским, однако страх остался.

Так застывали крестьяне - наемники пять веков назад, когда загнанная, будто заяц травильными собаками девушка, вдруг вспыхивала, объятая синим холодным пламенем, срывающимся с ее рук, чтобы сжечь копья и стрелы, направленные на нее. Тогда во всей империи царила охота на ведьм и колдунов, и ни одна несчастная женщина, случись той на беду оказаться чуть привлекательнее завистливой соседки, не могла поручиться за то, что на следующий костер возведут настоящую ведьму, а не ее. Аресты следовали один за другим - одержимые фанатичной верой и злым умыслом, люди искали ведьм и колдунов среди своего окружения, а охотники, быстро оценившие всю выгоду своего положения наемники и сброд, который и висельниками-то назвать - сильно польстить их добродетельности, не уставали проверять доносы, вяжа всех, кому не посчастливилось попасть под бдительное око слуг истиной веры.

Люди искали ведьм в толпе и за околицей, оговаривали чужаков и соседей, но даже те, кто клялся, что повидал тысячи грешников, терялся, увидав настоящих колдунов, не в силах поверить собственным глазам.

Точно так же растерялась и я, замороженная липким, прокатывающимся мурашками вдоль позвоночника страхом. Вот только, по-счастью, я не была ни наемником, приманенным сладким куском легкой наживы и отправляющей людей на смерть ради трех серебрушек, ни полуграмотной крестьянкой, верящей в магию и злые силы настолько, чтобы видеть зловещие знаменья даже в цвете ботвы в соседском огороде. А потому страх мой был куда менее разрушителен и схлынул как раз вовремя.

Всё так же сохраняющая молчание собака подалась вперед, щелкнув клыками там, где мгновение назад находился мой правый локоть, но поймала лишь пустоту, ибо в ту самую секунду, как длинная морда потянулась ко мне, я сорвалась с места, на ходу проваливаясь в мир, зародившийся куда раньше нашего и остающийся неизменным до скончания времен.

От собаки нельзя убегать. Этому учила меня старая ведьма, выжги Бездна до дна ее грешную душу много лет назад. Самый неказистый зверь всегда будет быстрее человека, говорила она, показывая давно зажившие, но не сошедшие с ног шрамы, полагая, что они скажут мне больше, чем тысячи умных и правильных, но лишенных всякого смысла слов. Тогда, в приступе внезапной откровенности, растерявшая все жизненные силы старуха, учила меня уму-разуму. Наставляя, как ей казалось, глупую и непуганую молодку, едва ли понимающую и треть из того, о чем говорила она, старая перечница и не догадывалась, что каждое из ее слов было не только услышано, но и понято. Более того - запомнено и оттеснено в памяти, будто в сырой глине, как и крупицы других, брошенных на ветер, но пойманных мной знаний. И теперь именно ее хриплый, трескучий, как лютый мороз, голос звучал в моей голове, словно в упрек моему бегству:

"Собака не должна почувствовать твой страх. Собаку нельзя оставлять за спиной. В гонке человека и зверя, неизменно побеждает зверь..." - скрежетал он, оспаривая мои действия.

Вот только не догадывалась бабка - да и, сомневаюсь, что когда-либо после - что наставляет совсем не человека.

Едва ли не с облегчением нырнув в так долго недоступный для меня слой реальности, я мчалась по пустым коридорам неуловимая и быстрая, как сама мысль. Случись невозможное, и разгонись я до такой же скорости в том клочке мира, что погряз в условностях и границах, и ветер бил бы меня по щекам не хуже хлыста, а кожа горела, как в огне. Однако здесь, в моем мире, не было места сомнениям и правилам, даже тело мое жило по иным законам, выгибаясь и извиваясь под невозможными для живого человека углами. Я бежала вперед, зная, что в мире не было существа, способного нагнать меня, ведь даже быстроногие олени и выносливые волки оставались позади во время далеких и кажущихся почти счастливыми дней, когда я только узнавала, какие секреты таит мое тело.

Тем большим было мое удивление, когда мой по-звериному обострившийся слух, уловил обрывки тяжелого дыхания за моей спиной. Изумившись, я, не прекращая своего бегства, откинула голову далеко назад, почти укладывая ее на лопатки, но, не боясь за сохранность шеи. В этой реальности вся моя сущность жила по совсем другим порядкам, уподобляющим плоть стали и ртути, а кости - туману и воде, не способным ни сломаться, ни подвести. Однако торжество, охватывающее меня каждый раз, когда я позволяла себе редкое удовольствие и сбрасывала почти сросшуюся со мной маску, сменилось растерянностью и даже испугом, стоило моему взгляду встретиться со сверкающими в свете луны темными глазами.

Не было в мире животного, способного нагнать меня. Не стал исключением и императорский волкодав. Слишком привязанный к правилам создавшего его мира, серый пес физически не мог тягаться со мной, порожденной миром, где нет, и не будет ничего не возможного. Но, полный магии такого же, иномирного создания, он, все же, как запоздало поняла я, он не был и обычным псом. Бегущий следом зверь не мог нагнать меня, но и не отставал.

Бегство обернулось погоней.

Ни я, ни пес не издавали ни звука, упрямо следуя избранным ролям, не приносящим, к взаимной нашей ярости, ни победы ни поражения. Давно убедившаяся в своем превосходстве над любым другим созданием этого мира, я почти возненавидела проклятую тварь, той абсолютной, не нуждающейся ни в словах, ни в одобрении ненависти, какую испытывает законный правитель царства к обтрепанному аферисту-самозванцу, захватившему трон его предков. Не меньшей была ненависть волкодава. Матерый зверь не раз загонял легконогих оленей, рвал, будто тряпичных, врагов хозяина, настигая их еще до того, как они пробегали и десяток метров, но не мог нагнать что-то, не имеющее в его представлении, даже очертаний, но отчего-то пугающее его сильнее разъяренных секачей и непобедимых в своей ярости бизонов.

Каждый из нас считал себя победителем, являясь неоспоримым хозяином каждый своего мира. Но этой ночью, повинуясь движениям моей игры-танца, миры налетели друг на друга, столкнув лбами и своих повелителей. Проносясь по коридорам и лестницам, мы словно два древних короля, испытывали силы друг друга, свято веря, что удача будет на нашей стороне и противник вот-вот падет, совершив ошибку. Однако с каждым шагом, отмеряющим секунды до рассвета, мы все яснее понимали, что силы наши равны.

Мое дыхание оставалось все таким же легким и беззвучным, а зверь уже вывалил набок длинный язык, роняя на пол тягучие капли слюны. Но не было во мне того фанатичного огня, что гнал его вперед, заставляя ориентироваться на звук и запах. Мои шаги - едва различимые и бесшумные, не родили и тени звука, в то время как огромные прыжки пса, сотрясали, как чудилось мне, каждый камень спящего замка. Ночь была моим, диким временем, однако близился тот час, когда ей предстояло уступить место стальному свету дня.

Я была легче и куда быстрее, но пес несравнимо лучше ориентировался в мрачной громаде замка. Поняв, что нагнать меня с помощью одной лишь силы не получится, он то скрывался из виду, то вновь оказывался совсем близко, серой тенью вылетая из-за ничем не примечательных - кроме своего богатства, разумеется - портьер или доспехов, безошибочно смыкая челюсти на том месте, где за пару секунд до этого были мои руки или ноги. Не понимая, что мне просто везет, я продолжала спускаться вниз, туда, где ожидала меня узкая дверца для прислуги, и не думая подобно противнику изменить свою тактику.

Наверное, потому и проиграла.

Я так и не поняла, откуда выскочила проклятая псина, но в какой-то момент в мою руку, сомкнувшись точно на сгибе локтя, впились острые зубы, а серая, оказавшаяся неожиданно близко голова мотнулась в сторону, с силой бросая меня в бок и вниз - на пол. Сила и скорость этого броска были достаточны, чтобы свалить и взрослого, не чурающегося физических упражнений, мужчину. Не смогла удержаться на ногах и я, без единого крика полетевшая на застеленные душистыми травяными плетенками плиты, еще сама не понимая, что происходит. Но это прекрасно поняло тело, извернувшееся, подобно крысиной тушке или по-змеиному легкому тельцу хорька, и буквально швырнувшее себя в ближайший угол, к защитному холоду стен, едва пальцы рук коснулись пола.

Мой сумасшедший кульбит занял доли секунды, однако по завершению его, вжавшаяся спиной и боками в холодный камень стен я, словно на деревянные колья в крепостном рву, напоролась на взгляд двух карих ненавидяще-яростных глаз, лучше всяких слов сказавших, что теперь-то он не промахнется.

Раньше мой запах смешивался с десятками других: химических порошков и растворов, приторно-сладких дешевых духов, которыми буквально облила меня Мариэтта, крови его собратьев и влажного зловония гадов, заточенных в аквариумах его хозяином. Эта безумная смесь кружилась вокруг меня отвратительным флером, раздражая ноздри не только собачьи, но и мои куда более чувствительные ноздри, не давая точно определить, где заканчивается тело и начинается исходящее от него зловоние. Однако теперь весь этот ведьмин букет перекрыл один-единственный, несравнимо более сильный и дразнящий запах моей крови, тонкими струйками сбегающей вниз по прокушенному локтю.

Но даже не будь его, это ничего бы не изменило. Красные капли соленым дождем опадали на расстеленные по всему полу циновки, четко указывая не только на то, что невидимый враг не был плодом разыгравшегося воображения, но и на то, что при всей своей непонятной природе он все же остается существом из плоти и крови. Тем, кого можно не только бояться, но и убить.

Именно этого и желал разозленный пес, обманчиво-медленно наступающий на меня. Не знаю, разозлила ли его гонка, или старая ведьма, говорившая, что зверям не знакома привязанность ошиблась, и собака готовилась отомстить за тех, кого вырезали по моему приказу. Да и не тревожило меня это. Сейчас я видела шерсть, иглами поднявшуюся на загривке, оскаленную пасть, вымазанную в моей крови, и глаза, в которых не было ничего кроме злобы, чуть притушенной, но не погашенной моим торопливым шепотом.

- Стой-стой-стой-стой, там враг, страшный и опасный враг, нельзя приближаться, нельзя подходить... - без остановки нашептывала я, зная, что в безопасности пока предрассветные сумерки не прорежет первый луч солнца. Именно до той, совсем скорой поры мой голос не даст собаке ни напасть, ни подать голос. Но как только над миром воцарится розовое, по-летнему ласковое утро, меня не спасут ни Боги, ни демоны...

Я знала это, но не пыталась убежать - не смогла бы этого сделать, при всем желании. Пытаясь избавиться от собаки, я нырнула в узкий и тусклый тоннель - коридор для слуг, по которому передвигались служанки и горничные в случае, если им приходилось посещать гостевые комнаты. Коридор этот имел множество тупиков и ниш, куда можно было положить белье или шагнуть самому, пропуская другого, спешащего по более важным делам слугу. Именно в такую-то нишу и затолкнул меня пес. По ширине и простору она мало чем уступала обычному гробу - двух шагов в бок и одного вглубь было более чем достаточно, чтобы дать дорогу спешащей на зов госпожи камеристке, но слишком мало, чтобы попытаться проскользнуть мимо для любого существа, больше крысы.

Впрочем, и это получилось бы ни у каждой крысы.

Крыса...

Помниться, первые полтора года бледнокожая, почти лишенная бровей, как и многие светловолосые женщины, я так и звалась быстрой на расправу Мариэттой.

Крысенок, крысеныш серый, - со снисходительным презрением говорила она, глядя на мои светло-серые, так и не дотянувшиеся до гордого звания золотистых локонов волосы, лишь подчеркивающие невзрачную блеклость светло-голубых глаз, чуть более длинный, чем надо нос и узкие, потрескавшиеся губы. Это потом, когда мои идеи оказались не странными, а необычными, матушка научилась смотреть на мои эскизы и платья, не теряя времени на ничем не примечательную внешность. А тогда мне чудилось, что и имени-то моего никто не помнит, осталась только она, серая крыса...

Та самая, что выжидала три года, а теперь затаилась в ожидании атаки.

Волкодав был совсем близко - кружил рядом с нишей, выжидая момент, когда я отвлекусь, и он сможет выволочь меня за руку или зайти за спину или сбоку.

Попытайся он войти или хотя бы приблизиться всего на пару шагов, и я могла бы применить лезвие или зелье при помощи которого расправилась с волшебным зеркалом. Но он медлил, не зная, где именно затаился враг, да и лунных сил пока что хватало на то, чтобы держать его в удалении и страхе. Однако с каждой минутой это удавалось все хуже, а угол, где сжалась я, был слишком узким, чтобы попытаться плеснуть жидкостью из него, не рискуя при этом покалечить саму себя. Нам оставалось только ждать. Ему - когда утро возьмет свое и мои чары схлынут, мне - когда нетерпение возьмет верх над осторожностью. Был и еще один, крайне неудачный и безмерно обидный для меня вариант, возможный в случае, если пес сможет продержать меня в этой нише достаточно долго. Тогда, вполне вероятно, что проснувшийся император в считанные минуты отыщет своего любимца, и меня вместе с ним, и даже боги меня не спасут в таком случае...

"Уж он-то мне все припомнит..." - подумала я, едва не дрожа от затянувшегося ожидания, но упрямо продолжала нашептывать, отговаривая пса от нападения. В начале ночи моей власти хватило бы на то, чтобы заставить его отступить, теперь я могла лишь удерживать его на месте, а вскоре, как понимала я, остатков моих сил не хватит даже для этого.

"Сделай что-нибудь, беги... " - стонала стремительно пропадающая луна в небесах и ей вторила ночь, уже впустившая в глубокую чернильную синеву сумеречные серовато-сиреневые оттенки.

Где-то далеко-далеко и почти неслышно даже для меня пробили часы, с беспощадной ясностью предупреждая, что пройдет не более получаса, и утро вступит в свои законные права.

Еще чуть-чуть и я, сумевшая исполнить свой танец с грацией сорвавшегося с дерева листа, проиграю, едва пригубив хмель победы.

Еще немножко, и матушка Мариэтта будет крайне удивлена и взбешена, узнав, что натворила ее серая крыса.

Я даже не понимала, видела это. В беспощадной четкости пронеслись перед внутренним взором разозленное лицо Мариэтты и ошеломленное Илли, неверящие личики наших клиенток, но всех их затмило полное мрачного торжества лицо императора. Уж он-то вволю повеселится, когда поймет, кто попал в его руки. И, без сомнения, спросит за все и сполна. Я слишком хорошо знала этого беловолосого мерзавца, чтобы сомневаться на его счет. И все же паники, верной спутницы моего детства и отрочества, не было, но ощущение опасности усиливалось с каждым вздохом. Оно крепло в моей груди, перебивая сомнения визгом и рыком - почти таким же, какой издал приходящий в себя волкодав. Чары мои почти рассеялись, и зверь рискнул сделать еще шаг, даже не догадываясь, что приняла решение и я.

И в тот момент, когда лапа его ступила на край ниши, я упала на руки, сквозь треск костей различая звон сорванного с пальца кольца, покатившегося по полу, и ощущая, как вновь изменяется мир, принимая в свои объятия то, что и так было на поверхности этой ночью, но, наконец, освободилось, широко оскалившись-улыбнувшись то ли подавившемуся рычанием волкодаву, то ли глупости матушки Мариэтты, подошедшей в своих словах к моей тайне, но так и не понявшей, что серыми бывают не только крысы...

_______________________________________

[1] Варикоз

Комментарии: 216, последний от 12/05/2012. © Copyright Барановская Юлия Александровна (uniantreliya@ya.ru) Размещен: 02/10/2011, изменен: 02/10/2011. 89k. Статистика. Глава: Приключения, Фэнтези, Любовный роман Новинки		Оценка: *6.184** Ваша оценка:
Аннотация: Колеса Фортуны уже начали свое вращение, и теперь остановить их не дано ни людям, ни Богам. За все ошибки придется платить, а все слова оказались услышаны. Возможно, слишком дорого. Быть может, слишком быстро. Но она и не бежит от старых долгов, зная, что вот-вот ей придется познать истинную Цену Слова... обновлено 12/10/11

Барановская Юлия Александровна: другие произведения.

Обгоняя рассвет