У Апулея в романе "Золотой осел" есть вставная новелла о ремесленнике, который ушел из дома, оставив жену одну. Жена пригласила любовника, муж внезапно вернулся, жена спрятала любовника в бочку. Муж сообщает жене об удаче - он нашел покупателя на эту бочку, продав ее за пять динариев. Жена не растерялась, и ответила:
" - Вот муженек-то мне достался, так муженек! Бойкий торговец! Вещь, которую я - баба, дома сидя продала за семь динариев, он за пять спустил!"
Обрадованный муж пожелал узнать, кто покупатель, и где он? Женщина отвечает - что покупатель в бочке, что он проверяет качество товара, не худая ли. Любовник слышит разговор, вылезает наружу и просит мужа почистить бочку изнутри. Ремесленник лезет в бочку, жена светит ему, согнувшись, а любовник сзади овладевает женщиной...
Эта же история перешла потом от Апулея к Бокаччо, в день V11 новеллу Вторую.
Перед нами редкий случай перехода неизмененного анекдота. Он не изменен, потому как поразителен, и заключает в себе элемент эротического озорства.
К этой изумительной истории подходит определение Гете, который определил этот жанр как "новеллу", назвав ее как "одно необычайное происшествие".
В другом месте, Гете говорит о новелле, как о "новом, не повседневном, но не фантастическом"...
Что же мы имеем в случае Князевского "Василия Петровича"? Новеллу? Анекдот? И перейдет ли этот анекдот из наших столь - же "простых" по нравам и авторской эстетике времен, случись потом "новый русский ренессанс"?
Постараюсь ответить на эти вопросы последовательно.
Но сперва определимся: анекдот это или новелла?
Новелла по определению Гете - это правда. А правда ли, описанное Князевым? Я думаю, что нет. Комизм ситуации здесь не ОРГАНИЧЕН правде бытия, как у Апулея. Это скорее история из жизни телепузиков, когда те станут совсем старыми. Правда жизни говорит, что супруги в преклонных годах избегают близости. Комизм Князевской ситуации же построен на оксюмороне - противопоставлении торжества сексуальной революции, проникнувшей в каждый дом, и дряблости старческой плоти. Но эта ситуация выдумана. Не вызывает никакого сомнения, что реальные люди, если они в своем уме - не будут заниматься описанными в рассказе Князева действиями. Сомневающиеся, пусть представят себе своих престарелых родителей... Вот метод излечиться от галлюцинаций!
Но вернемся к теории.
Настоящие новеллы кочуют по произведениям классиков, доказывая правдивость ситуации. Недаром, еще Гоголь жаловался Пушкину на ограниченность жизненно правдивых сюжетов.
Новелла о бочке перешла к Бокаччо совершенно неизмененной. Рассказ об обманутом муже перешел из одного быта, из одного общественно-экономического уклада - в другой, ничем не обогащенным.
Но другая новелла, о том, как муж нашел любовника, изменилась в своей направленности.
У Апулея муж - гомосексуалист, овладевает любовником жены, а потом приказывает рабам избить его. Апулей считает, что муж прав, а жена - негодяйка. Бокаччо - наоборот, считает негодяем мужа, который не жил с женой, но требовал от жены верности. Поэтому, Бокаччо изменил концовку новеллы.
Изменят ли концовку рассказа Князева, если наступит русский ренессанс?
Нашу нынешнюю мораль, эстетику авторов, можно соотносить с общественно-экономической формацией, определив ее по Энгельсу. Но практика и правда жизни показывает, что эстетика авторов теперь соответствует моральным нормам древней Греции времен рабовладения, когда люди были столь просты и непосредственны, что разгневавшись, могли убить своего собеседника, и тут же пойти спокойно отобедать с друзьями. Эстетика Князева это не эстетика духовной пресыщенности, что мы видим в произведениях начала ХХ века, где тяга к degoutlaisse - detestables обусловлена чрезмерным потреблением культуры, как протест гимназиста, пресытившегося чтением текстов, преисполненных высокой патетики. Это не как в гениальной пародии Дмитрия Карпова: "Я пошел и накакал в беседке, где вы с Рудиным читали стихи". У Князева его manieres degoutlaisse происходят от простоты нынешней эстетики. А потому и хорошо воспринимаются "простой публикой". И вообще, откуда в просвещенное время такая тяга к эротическому сюжету, словно на дворе 4 век до нашей эры! Ответить на этот вопрос положительным образом можно только отнеся столь незамысловатые интересы публики за счет тотального "опростения".
Во Время военной службы мне довелось долгое время жить в офицерском общежитии в одной комнате с военным юристом из прокуратуры округа. От скуки и отсутствия книг, я как то принялся читать уголовные дела, которые мой сосед приносил для работы дома. Там меня вдруг поразило однообразие и необычайная простота нравов. Все случаи военных преступлений сводились к одной схеме: "самовольно покинул часть, выпил водки, в состоянии алкогольного опьянения совершил кражу, изнасилование, убийство"... Так и теперь в нашей нынешней литературе. Всяк тяготеет к эротическому отправному пункту, как то "самовольное покидание части и выпивание спиртного". И ладно бы писали об этом красиво, или занимали определенную авторскую позицию. Но компонента авторского отношеня у Князева отсутствует. Он являет нам случай "юбилейной брачной ночи" престарелых супругов как некий анти-эстетический акт поп-артистического перформанса. И робкую претензия на резонерскую сентенцию, выраженную неологизмом "это круто" вряд ли можно считать проявлением эстетического кредо, ТРЕБУЕМОГО здесь по закону жанра.
Я не думаю, что Князевский "Василий Петрович" войдет со временем в хрестоматии русской литературы. Более того, я полагаю, что публика повзрослеет - равно как пишущая, и читающая. Причем в нашем случае, в отличие от Х1Х века, когда взросление масс локомотивом вытаскивалось писательским авангардом, приходится надеятся на обратное - потеря массой читателя интереса к эротическому - сподобит писательский арьергард перестроить мозги на взрослый лад.