Баринов Александр Евгеньевич: другие произведения.

И снова о нравственном

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Бонч-Осмоловская, Чутко, Дедюхова
  
  Литобзор:
  
  Марина Бонч-Осмоловская
  
  День из жизни старика на Бёркендейл
  
  Бальзак говорил, что, "способность полюбить старика это свойство умной женщины и оттого редкое".
  Каково! Воистину, коротко и глубоко.
  Я не берусь утверждать, что Бонч-Осмоловская любит своего старика с Беркендэйл, но то, что она ему от души сочувствует - это бесспорно. Порою, автор даже любуется стариковскими silly old things, относясь к "герою" своего рассказа, словно это ее отец или дед, которого она редко посещает, и от чего ее сердце сжимается спазмом нежности.
  Вообще, рассказ этот очень информативно ценен для той романтически эйфористичной публики, что наивно полагает, будто на Западе царит некий социальный рай.
  Рассказ о тяжести стариковского одиночества исполнен пафоса ежедневной борьбы за жизнь. Не будешь бороться - тут же помрешь. И истинно английский характер (сильные люди, избороздившие все океаны и покорившие три четверти мирового пространства) заставляет более чем пожилого человека - вставать, и бороться, бороться со старостью по минуте отвоевывая жизнь у надвигающейся вечности.
  Английский характер, во многом не знакомый людям славянского менталитета, отлично выписан Мариной Бонч-Осмоловской, это, выражаясь строчками из последнего альбома сэра Пола Маккартни to the end of my life I will fight for the right to live in freedom. Характер старика и выражается в том, что он никогда не продаст свой дом и не откажется от своего гордого одиночества, предпочтя ему беззаботную жизнь в богадельне... Он будет ворчать, что нет денег на отопление, будет ворчать, что нет денег на бензин, но от своего большого дома и от индивидуального транспортного средства - умрет, но не откажется, как и от вечерней пол-пинты гиннеса.
  Я вдоволь насмотрелся таких старичков в пабах на юге Англии - в Кроули и в Саутгэмптоне - эти живописные джентльмены годков под 80-90 с лицами всеми в цветных прожилках (особенно носы - словно сотканы из разноцветных ниток) они делают глоток, и потом испуганно ощупывают себя - "живы ли они еще или им это только кажется".
  Марине Бонч-Осмоловской удалось буквально "влезть в душу" этому старику, она с огромной степенью достоверности передает оригинальный ход, течение его мыслей - внутренние диалоги с сыном, который уехал в эту дурацкую Австалию (англичане не любят эту свою бывшую колонию и даже издевательски протягивают это слово, когда говорят о человеке оттуда "о-о-о-стрэ-э-элиа-а-ан)... Его внутренние споры с правительством, что постоянно поучает свой народ по телевизору , а цены все растут и растут, а пенсия - не растет...
  Тем, кто упорно пребывает в наивном заблуждении относительно западного рая - очень хорошо перечитать этот рассказ. Я и сам встречал людей в Германии, во Франции, в Англии, которые зимой вообще отключают в домах отопление и ходят по дому в зимней одежде, когда в комнатах - плюс четыре по Цельсию - всю зиму! Зато - свое! Зато свобода! И это надо понять, и это хорошо чувствуется, когда читаешь Бонч-Осмоловскую (хотя может я и заблуждаюсь относительно читателя не жившего в Англии или бывавшего там только туристом- таким людям может и не так просто уловить тон Марины Б-О).
  Особенно хорош момент в поликлинике - когда врач - негр (действительно, в Англии большинство врачей негры и индусы) с веселой издевкой фактически посылает старика на три буквы...
  Рассказ интересный, и я советую его прочитать.
  Но насколько он имеет отношение к русской литературе - меня на этот счет одолевают большие сомнения. По языку он сильно напоминает перевод. Причем не шибко хороший. Автор не жил в России, об этом говорит хоть бы и не русская транскрипция "Воксхаул" вместо Воксхолл , это как у Набокова - упорно называть теннисный инвентарь не ракеткой, а "ракетой".
  Но тем не менее, "герой" (малюсенький английский человечек из английской шинели) - возлюблен своей авторицей. Вот уж точно - по-Бальзаковски - " способность полюбить старика - свойство умной женщины, а потому редкое".
  
  
  
  
  
  
  
  Владимир Чутко
  
  Петербург - Чилькен
  
  Рассказ эпохи депрессии... Депрессии последовавшей за разочарованием интеллигенции либерально-демократическими реформами.
  Рассказ бесконечно мрачен. И в нем нет того света, что есть в повести Носова, где герой тоже врач, пытающийся честно выполнить свой долг. И нет в нем той нравственной тезы, что есть у Альбера Камю в "Чуме", где внешние условия - похлеще описываемых Чутко.
  В рассказе Чутко вообще присутствует какой то бабский надрыв - "я честная и хорошая (в детстве была) хотела как лучше (я честно ходила на горшок и ела манную кашу), а этот мерзкий отвратительный мир мне ничего (мне - такой хорошей) - не дал".
  Чутко с явным сочувствием описывает "состояние крайнего душевного нездоровья" своих героев - провинциальных врачей, сотрудничающих со швейцарским "красным крестом". Автор даже любовно пестует и лелеет душевные болячки персонажей, мазохистически сопереживая кайф от того, КАК ИМ ПЛОХО, и какие кругом все негодяи - особенно менты и военные.
  Вообще, классовое ПРОТИВОСТАВЛЕНИЕ явственно выпирает из ткани рассказа Чутко.
  В принципе - его врачиха - это провинциальная фарцовщица с обычным комплексом советской интердевочки - "свалить - схилять - выскочить за фирмача". Но (внезапно и неожиданно для самого автора) из тела рассказа выперла правда - "фирмачи (козлы) - брать замуж не шибко торопятся". Отсюда и отчаяние. Отсюда и близость фрустрации. (сколько километров фирменных швейцарских членов надо втуне облизать, чтобы выехать, наконец, из этой страны)
   Но это латентный мотив маниакальной депрессии, которой душевно страдает героиня (и через нее - герой).
  Внешней же раздражающей мотивацией надлома - преподносятся блок-посты внутренних войск и "обезьянники" в милицейской дежурке. И здесь из героев выпирает это классовое противоставление. Менты - козлы! Солдаты на блок-посту - козлы!
  Но русская потаскуха, в иностранном джипе швейцарского красного креста - С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ РЕБЯТ НА БЛОК-ПОСТУ - она то кто? Автор про это подумал?
  Истерика и надрыв, которыми переполнен рассказ претендуют на какую то духовность, но духовностью, то бишь, как это принято в русской литературе НРАВСТВЕННОЙ ВНУТРЕННЕЙ КРАСОТОЙ - здесь и не пахнет. И сочувствия этой истерике - поэтому нет.
  У Альбера Камю врачи в городе охваченном бубонной чумой, честно и бескорыстно выполняют свой долг. И почти на 100% рискуют жизнью. И исполнены при этом внутренней красоты.
  А о какой внутренней красоте может идти речь, когда советская молодая врачиха идет в швейцарский красный крест с одним желанием - "схилять из страны, выскочив за швейцарца"? И разочарование ее - и истерика ее, изливаемая в злобе и ненависти к русским ребятам что жарятся на броне блок-поста, что ЗАСЛУЖЕННО презирают поблядушек в заграничных джипах, это разочарование балованной девочки, обидевшейся на весь мир, что ей - такой хорошей, которая какала на горшок и ела манную кашу - не дал ПОЖИЗНЕННОЙ РЕНТЫ в виде пожизненной шоколадной конфеты.
  Вобщем, Чутко написал мрачный истеричный рассказ, из которого выпирает противоставление - разделение народа на два лагеря - МЫ и ОНИ. Мы (у Чутко - это советская интеллигенция, присосавшаяся к фирмачам) и ОНИ - это остальной русский народ - "быдло", которые сидя на броне с автоматами, хотят отнять сфарцованную у фирмачей жувачку и джинсы.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Ирина Дедюхова
  
  Мы сидим на лавочке
  
   В Брежневские годы, так называемую "деревенскую прозу", литературоведы (как наши, так и западные) заносили чуть ли не в оппозицию к официозу. Писатели-деревенщики, обращаясь к образу простого русского крестьянина, как бы "уводили интеллигентного читателя" от неизбежных и свойственных городской и тем более - производственной прозе - проблем классовых и партийных. "Оппозиционность" деревенской прозы была своего рода "итальянской забастовкой" и "фигой в кармане", мол НЕ ПЕЧАТАТЬ нас не можете, потому как тема - фольклорная и поэтому стопроцентно сквозь партийную цензуру проходная, а вот СЛУЖИТЬ режиму - то бишь, писать о партии и ее руководящей роли - не будем!
  Теперь, "деревенская проза", возможно обретает свое второе дыхание. Как бы там ни говорили, но корни русского народа и его соки еще не вырублены и не высосаны до конца. И обращаясь нынче к теме жизни простого народа, это уже "не фига в кармане" и не "итальянская забастовка" членов Союза писателей, не желающих "брать на душу греха", но попытка в обстановке всеобщей истерической растерянности. - сказать нечто свежее и позитивное.
  
  Ирина Дедюхова пишет о хороших людях, что живут в деревне. И это важно, потому как иные, высоко занесшиеся в своем фарцовом высокомерии писатели и читатели, полагают, будто ЖИЗНЬ имеет место быть только подле фирмачей из швейцарского красного креста.
  В некоторых моих предыдущих заметках я выражал свое отношение к падению нравов в провинции. Именно деревня должна нравственно питать нацию, всегда оставаясь хранилищем добрых консервативных взглядов на мораль. Этой мысли придерживался и Генрих Гиммлер, поощряя браки высших офицеров СС женившихся на крестьянских девушках.
  И теперь, когда нация в очередной раз получила впечатляющую олимпийскую оплеуху от Запада, необходимо задуматься, "не перейти ли на режим автономного нравственного питания"? Но получить это альтернативное Голливуду питание можно только из глубины - со дна от самых корней.
  
  Ирина Дедюхова рассказывает о людях из глубинки. И рассказывает не скрывая своей бесконечной к ним симпатии (нарочно избегаю сильных выражений и апелляций к категориям "любовь" и "преданность"). Автор повести "Мы сидим на лавочке" честно отыгрывает по названным в заглавии правилам - она рассказывает о жизни (плохой и хорошей) с одной стороны и неторопливо (сидим на лавочке), но с другой стороны и весьма компактно укладывая повествуемое, потому как на лавочке "Войну и мир" на серии не порвешь - по закону жанра ее надо рассказать за один присест. И Ирине Дедюховой это (мастерски) удается.
  
  Однако, к сути - нравственной сути повести.
  Подчеркнутое, выведенное в МОРАЛЬ отношение к "хорошему и плохому" - это и есть та нравственная нагрузка, которую несет "новая деревенская проза" Ирины Дедюховой. В течении повествования, у автора явственно выражаются "симпатии и антипатии" , на экране ее "телевизора" не просто ПРОХОДИТ КАРТИНКА провинциальной жизни, но на табло и загораются красные лампочки авторской оценки - "добро" и "зло" - "одобряю" и "не одобряю". Именно поэтому, опираясь на добрый консерватизм нравов деревенской завалинки, можно ПРООПУСТИТЬ НАШУ РЕАЛЬНОСТЬ ЧЕРЕЗ НЕКИЙ НРАВСТВЕННЫЙ ФИЛЬТР.
  
  И хотелось бы, чтобы "новая деревенская проза" ЯВСТВЕННО ПРОЯВИЛА БЫ СЕБЯ, а не мелькнула бы голубым платочком на полустаночке, в окне поезда, уносящего нашу культуру в бездну ВСЕХ ТЯЖКИХ.
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Л.Астахова, Я.Горшкова "НЧЧК-2. Командировка" С.Панарин "Очарованный дембель. Сила басурманская" А.Погудин "Русский маг" В.Филоненко "Гонка на выживание" В.Горъ (В.Гозалишвили) "Понять пророка" Ю.Набокова "VIP значит вампир" Вер.Иванова "Узкие улочки жизни" Т.Устименко "Лицо для Сумасшедшей принцессы" Л.Федорова "Путешествие на север" Э.Катлас "Экзо" П.Миротворцев "Возвышение Хиспа" А.Просвирнов "Доброе имя"(историч.) В.Зыков "Конклав Бессмертных. Проба сил" Е.Белякова "Приключения Гринера и Тео" С.Малицкий "Оправа для бездны" М.Высоцкий "Восточный путь, или книга паладина" А.Сухов "Техномаг" О.Верещагин "Воля павших" Беркем аль Атоми "Другой Урал" И.Эльтеррус "Мы - будем! Выбор" Е.Красницкий "Отрок. Бешеный лис" А.Лекс "Третий глаз дракона" Р.Витич "Кандагарский излом" М.Митлина "Кем быть"(детск.)

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"