Аннотация: Девушки, с этой главы я бы хотела взять тайм-аут)))
Да, все стало по другому. Легкое Перо и Хения только переглядывались молча, когда Белая, уходя утром, возвращалась домой уставшая с длинной царапиной через весь лоб, но с кожаной полостью полной сладких слив, которую собирала не под деревом как все скво, а забираясь на самую его верхушку, чтобы стрясти их для Осеннего Листа и Росинки. На следующий день, к удивлению Хении и Легкого Пера, Белая поздним вечером букавально вползла в типи, и пробормотав, что не хочет есть, рухнула на свою циновку, мгновенно уснув. Как оказалось, она полдня носилась по прерии на Лори, а потом мальчишки учили ее запрыгивать на лошадь сзади и еще рыбу ловить. Потом был синяк на щеке, но Белая только отмахнулась. Подралась с мальчишками из команды соперников, когда играла в лакрост, но ничего она обязательно отыграется. Вообще с мальчишками племени у нее сложились особые отношения. Сначала они доводили ее, выслеживая, устраивая на нее засады и ставя ловушки. Набрать воды превращалось в целую проблему, как только она вытаскивала из воды полное до краев кожанное ведро, в него обязательно вонзалась стрела какого-нибудь из друзей Пронырливого Барсука. Широкое Крыло сочувствующий Белой, научил ее обходить ловушки, выслеживать мальчишек и распознавать засаду. А как-то раз она пришла к реке с жестяным ведром, которое по ее просьбе, привез ей Роб.
На следующее утро, после того как Белая вернулась домой с синяком на щеке, возле типи Легкого Пера, собралась ватага мальчишек -- отыгрываться.
Белая завтракала когда к ним заглянула физиономия Пронырливого Барсука и покосившись на вождя, сделал Белой знак выходить. Девушка дернулась было, отложив лепешку, и посмотрела на Легкое Перо, спрашивая позволения, та улыбаясь кивнула и девушка схватив недоеденную лепешку, выскочила из типи.
--
Что ж, мои глаза опять не увидят Белой до ночной темноты, - вздохнула Легкое Перо, покачав головой.
Хения раздул ноздри и вдруг решительно вышел из типи. Легкое Перо поспешила вслед за ним, почему-то испугавшись за Белую.
На поле возле палаток собрались две команды, стоявшие друг против друга, готовые к игре, напряженные, в ожидание сигнала. У мальчишек, противников Белой, был обескураженый вид, потому что к ее команде присоеденился Широкое Крыло. Пронырливый Барсук обернулся на своих игроков, подбадривая их своей решимостью, но перевес был явно на стороне Белой. Все-таки против команды Пронырливого Барсука играли двое взрослых и не важно, что один из них была девушкой. Пронырливый Барсук не собирался отступать. И вдруг лицо Белой вытянулось, она и Широкое Крыло растерянно переглянулись, а игроки ее команды растеряно топтались на месте. Позади Пронырливого Барсука послышались восторженные вопли и воодушевленные выкрики приветствия. Мальчишка оглянулся и не поверил глазам, среди его игроков стоял Хения, обнаженный по пояс. Глаза мальчишки радостно сверкнули. Сам Хения играл в его команде, которая тут же воспрянула духом.
Успокоившаяся Легкое Перо ушла в типи еще до начала игры.
Белая покосилась на Широкое Крыло и он знаком показал, чтобы она сдерживала Хению, прикрывая его, Белая чуть заметно кивнула. Прозвучал свисток -- сигнал к началу игры и игроки, сшибаясь, кинулись к мячу. Белая, расталкивала юркую мелюзгу, давая Широкому Крылу возможность добраться до мяча и завладеть им, а потом метнулась на перерез Хении, который догоняя, прыгнул к Широкому Крылу. Она налетела на него сбив с ног, так что только взметнулись волосы индейца, когда он свалился в пыль. Повалившись на него всем своим весом, так чтобы выбить из Хении весь дух, она прижала его к земле, следя за тем как Широкое Крыло, обходя мальчишек, приближается к воротам противника, и тут же попыталась вскочить, не заметив как Хения попытался удержать ее на себе. Однако девушка видела только мяч в руках Широкого Крыла и вывернулась из его рук. С силой оттолкнувшись от него коленом, она вскочила на ноги, боясь что не успеет к Широкому Крылу и Хения попытается ее задержать, в свою очередь повалив на землю. Но ничего этого не произошло и она, на миг, с недоумением и опаской на бегу оглянулась на него. Вождь, зажав ладони между ног, пытался подняться и она вспомнила, что оттолкнулась коленом от чего-то мягкого.
Легкое Перо изумленно смотрела на своих вернувшихся детей. Она не знала, что и подумать, когда в типи забралась чумазая, но довольная Белая, однако Лекое Перо уже привыкла к подобным ее возвращениям и тому виду в котором она пребывала в конце дня. Но ее сын... один из трех первых вождей, полный ничем непоколебимого достоинства. Вождь, имени которого боялись синие мундиры и пауни, буквально вполз в палатку, едва передвигая ноги, весь в пыли, вновь похожий на того мальчишку, который возвращался к матери иногда побитый, но не сдавшийся.
--
Сын мой, - всплеснула руками Легкое Перо. - Ты выглядишь так, как будто с кем-то подрался?
Хения кивнул и его мать оскорбленно выпрямилась.
--
И кто же тот воин, что одолел в драке моего сына? - спросила она, уже зная что Хения как всегда будет молчать, как когда-то в детстве, чтобы потом самому разобраться с обидчиками.
Но неожиданно Хения, с кряхтением усаживаясь у очага, показал пальцем на Белую при этом имея на лице выражение одновременно с по-детски обиженным, такое простодушно мстительное, что Легкое Перо едва сдержала улыбку. Правильно, мужчина не мог по мужски разбираться с девушкой, а потому предоставил это дело женщине. Легкое Перо боялась поверить, что сердце ее сына начинало оттаивать, отвращаясь от войны и смерти к жизни, и что Белая имела безраздельную власть над ее сыном, такую, что он примает от нее все и что он совершенно беззащитен перед этой хрупкой девушкой, и, конечно, Легкое Перо тут же вступилась за него.
--
Ты хочешь оставить меня без внуков? - возмутилась она, поддерживая их игру и едва сохраняя строгое выражение на лице, видя растерянность Белой и ее искреннее раскаяние.
Девушка испуганно обернулась на Хению, который тут же принял страдальческую мину, старательно кивая словам матери, но взгляд его искрился сдерживаемым смехом. Белая поверить не могла, что гордый, суровый вождь жалуется своей мамочке. Этого она от него не ожидала.
Легкое Перо покачала головой, бросив на Хению укоризненный взгляд: девчонка уделала ее сына! Куда это годиться? Из-за ее спины, Белая состроила ему гримаску: "Ябеда!". В ответ он скорчил уморительную мину: "Так тебе и надо!". Старой индианке оставалось только качать головой. Она была довольна, ее сын был счастлив.
На следующий день Белая появилась в типи Легкого Пера со связкой крупной свежей рыбы. На вопросительные взгляды индианки и вождя, рассказала, что поскольку она Видящая Сны, то она даже при свете солнца, стоит ей закрыть глаза, видит те места в реке где водится крупная рыба, а потому ей только и оставалось, что протянутьк ней руку во сне и вытянуть на берег. Поняв, что его мать приняла слова Белой за чистую монету, Хения засмеялся. Он ясно видел по лицу Белой, что она лукавит. Поев, она опять умчалась, а мать и сыне ще долго молча сидели у очага, пока Хения, куря трубку, не произнес задумчиво:
--
Она черпает жизнь полными пригоршнями.
Легкое Перо взгялнула на него. Значит все это время, что сидел здесь, он думал об этой девушке и она испугалась того, едва различимого упрека, что расслышала в его голосе.
--
Она дала тебе видение духов, - осторожно напомнила ему мать.
Хения опустил трубку и вздохнул.
--
Она дала мне не только это. Я вижу глубины своего сердца, и не в силах измерить их. И кто заполнит их, кроме Видящей Сны?
У Легкого Пера радостно забилось сердце, она привязалась к светлой девушке и ей было больно думать, что когда-нибудь она больше не войдет в ее типи, а уж мечтать о том, чтобы Хения взял ее в жены, при его ненависти ко всему, что связано с бледнолицыми, ей и в голову не приходило. Женищина лишь тихо радовалась, что он не выгнал светлую девушку и та продолжает согревать ее душу и защищать от одиночества. И вот теперь ее дети останутся при ней и не просто остануться, а будут радовать ее своим счастьем. Ведь вот, сейчас, ее сын сказал, что берет Белую в жены и на вопросительный взгляд Хении, Легкое Перо ответила не только кивком, но и радостной улыбкой.
А Белая упивалась свободой, она была переполнена солнечным светом, ее тело стало гибким и крепким. Волосы выгорели на солнце, приобретя золотистый оттенок меда. Нежное, покрытое загаром лицо, уже не омрачала угрюмая отрешенность и отвращение ко всему, оно сияло сдержанной радостью и неизменной приветливостью. В ней горел неугосимый огонь жизни. Она словно очнулась от сомнабулической спячки и теперь добирала все то, чего была лишена прежде. Она почувствовала вкус к жизни и теперь старалась наверстать упущенное. Говорили, что духи Саха-Сапа зажгли в ней этот огонь, изменив ее, так говорили, но только ее сердце знало правду. Как бы-то ни было, она с радостью принимала эту жизнь, с жадностью проживая каждый день и ей некогда было заглядывать в свое сердце. Даже если она уходила в прерию, ища тишины, чтобы посидеть там в одиночестве и отдохнуть от впечатлений дня на вершине холма, то смотря в бескрайние просторы и на беспорядочные громады воздушных облаков, проплывавших над нею, у нее перехватывало дыхание от грандиозной величественности и духа вечности, что властвовал здесь. Она испытывала благоговение, которое не могло вызвать никакое церковное песнопение воскресных служб. Она ловила меняющееся направление ветра и наблюдала за всеми меняющимися оттенками неба взглядом художника, создававших одно из величайших своих творений -- свою жизнь.
Она научилась ездить без седла и носилась на Лори по прерии с мальчишками или с Осенним Листом и Широким Крылом. Потом поджарив кролика на костре или другую добытую ими по дороге дичь, они неслись к реке, купаться. Широкое Крыло редко уходил в набеги, племя больше охотилось на бизонов, запасаясь мясом впрок. Для Белой все это было праздником. Она научилась жарить рыбу и птицу в золе под сильным огнем. И знала, что пред тем как закопать птицу в горячие угли, нужно смочить ей перья, что бы потом, когда она изжариться, содрать с нее кожу целиком вместе с перьями. Мясо получалось вкусным и сочным. Чай ей был уже в диковинку, как и кофе, она научилась пить отвар из шалфея, а вечером, когда зной отпускал землю, и наступающая ночь дарила прохладу, племя собиралось у костра, вокруг которого шли общие разговоры, смеялись, пели, воины рассказывали о своих подвигах, а старики мудрые истории.
В один из таких вечеров неразлучная троица: Белая, Осенний Лист и Широкое Крыло, выкупавшись в теплой, прогретой за день, реке, возвращались в лагерь, тихо смеясь над тем, что носят бледнолицые. Широкое Крыло слушал Белую недоверчиво, все удивляясь, зачем мужчине столько всего на себя надевать. У типи Легкого Пера, куда проводила ее молодая пара, их опять разобрал смех. В какой-то момент Осенний Лист и Широкое Крыло замолчали, уставившись на Белую. Не оборачиваясь, она округлила глаза, всем выражением своего лица спрашивая: "сзади кто-то есть?", уже чувству за спиной чье-то присутствие. Широкое Крыло стараясь казаться невозмутимым, кивком подтвердил это, а Осенний Лист, склонив голову теребила тесьму своего пояса. Тогда повернувшись, Белая чуть не уткнулась в грудь Хении, так близко стоял он от нее.
В этот вечер Хения снова остался в типии своей матери. Он ждал Белую, зная, что она вернется поздно, отдав все свои силы дню, пока не услышал снаружи ее смех. Его сердце забилось, и он с трудом унял, бурей поднявшееся в нем, волнение. Она с кем-то говорила, и он прислушавшись, услышал, отвечавший ей, мужской голос. Кровь бросилась ему в голову, на миг, ослепив его. Он тут же вышел из типи, рывком откинув закрывавшую вход шкуру. Конечно же, она была с Осенним Листом и Широким Крылом, и не было причины для тревоги. Увидев Хению, Широкое Крыло перестал смеяться, изо всех сил, стараясь сохранять невозмутимость. Они кивнули друг другу, приветствуя.
--
Чему вы смеялись? - строго спросил он, когда Белая обернулась к нему.
Тогда эти трое переглянулись и Широкое Крыло, потерев лоб, произнес:
--
Белая рассказывала необычные вещи о том, что надевают на себя бледнолицые скво.
--
И что же они надевают? - недовольно спросил Хения, нисколько не смягчившись. Ревность все еще бродила в нем, как потревоженный ил в реке, не желая улечься и осесть.
--
Короткие штаны... с этими...
--
Оборками, - подсказала Осенний Лист весело взглянув на Белую.
--
И такой... панцирь, который у них называется... ку... кусет.
Белая прыснула в ладони, а Осенний Лист, рассмеявшись, поправила мужа:
--
Кор-сет... да, и длинные юбки и длинные тонкие мокасины на ноги, называемые чул-ки... А сверху юбки и кофты.
У Хении недоверчиво вытянулось лицо:
--
Так много?
--
Я сказал, что тогда уж лучше женщине ничего не носить, мужчине все равно придется снимать все это.
Хения кивнул, приподнял полог типии и когда Белая поспешно нырнула туда, усмехнулся:
--
Ты сказал слова мужчины. Так было бы лучше всего.
Белая прошмыгнув мимо вождя, устроилась на своей циновке, закутавшись в легкое одеяло. Загнав девушку домой, Хения вернулся на свое место и растянулся на циновке в полный рост. Легкое Перо, лежа на бизоньей шкуре, смотрела в просвет дымовой отдушины на звездное небо и молила всех духов, каких знала, чтобы ее сын оставил свою непонятную сдержанность и отдал Белой весь жар своего сердца, когда услышала шорох и удивленно повернула голову на звук. Кто-то еще, кроме нее, не мог уснуть в поздний час светлой летней ночи. Отвернувшись к стенке, Белая спала, сбив во сне в ноги легкое одеяло, которым укрывалась. Рубаха на ней задралась, оголив ее ногу до бедра. И тут Легкое Перо увидела, что ее сын, приподнявшись на локте, смотрит на спящую девушку долгим взглядом. Его взор был опасен, горяч, глаза блестели волчьим блеском. Ег страсть готова была вырваться к ней дикой слепой, не рассуждающей силой, если бы ее не сдерживал самый прочный повод со времен существования человечества - сдерживаемая сила любви и отречения. Он упал на циновку, повернулся к бледнолицей спиной и затих. А Легкое Перо горько вздыхала: "Слепая, слепая Белая. Что за девушка, которая не видит, как иссыхает по ней сердце воина".
До недавнего времени Хения все время жил в палатке Равнинных Волков, там же, частенько, оставались жить по два три дня женатые воины, отдыхая от семейной жизни. Они-то и принесли ему слух, что черным вороном опасно кружил над именем Белой. Заговорили вдруг, что она якобы желает зла детям племени Бурого Медведя, а когда истребит их всех, проникнет в другое племя. Этот слух упорно держался, что не могло не тревожить Хению, но что его питало?
В тот день Равнинные Волки спешили домой. Они напали на след бизоньего стада. На этот раз Хения не мешкая, сразу же повернул отряд к стойбищу. Лагерь сиу стоял на берегу Дымной реки. Если ехать с запада по ее берегу, то от глаз лагерь закрывал крутой холм, обрывающийся к реке. Равнинные Волки как раз подъезжали к нему, когда услышали громкий протяжный вопль. Их расслабленность как рукой сняло и они быстро похватались за оружие. А поскольку крики раздавались сверху, с косогора, то Волки направили своих коней туда, на скаку прилаживая стрелы к тетиве лука. До них донесся смех, но они все равно понукали коней. Каково же было их изумление, когда взобравшись на выршину, они увидели мальчишек собравшихся возле кряжистого тополя, наклонившегося над обрывом. Равнинные Волки спешились, им было любопытно чем на этот раз забавляются их дети.
Вокруг толстого ствола тополя была обмотана веревка, связанная из нескольких длянных и широких полос кожи с петлей на конце. В эту петлю забирался кто-то из мальчишек и надежно усевшись в ней с разбега сигал над пропастью, отталкиваясь от края обрыва так, чтобы пролетев вокруг тополя, приземлиться по другую его сторону, твердо встав на землю. Минуту другую воины наблюдали за этими "полетами" и когда их волосы на голове перестали шевелиться, подошли к дереву отогнав от него ребят. Недовольные мальчишки отошли. Над берегом вновь послышались восторженные вопли тех Равнинных Волков, кто рискнул пролететь над крутым берегом на хлипкой веревке.
--
Вы захотели стать ласточками, чтобы летать над берегом? - насмешливо спросил Хения Пронырливого Барсука, что сложив руки на груди, хмуро наблюдал, как резвятся взрослые.
--
Не мы, - коротко и степенно ответил мальчуган. - Но нам тоже захотелось попробовать.
--
Не вы? - недоверчиво переспросил Хения. Ему ли не знать, как щедр на всякие проделки и каверзы Пронырливый Барсук. - Тогда кто вам показал эту забаву? Она опасна.
--
Она не опасна, - мрачно возразил мальчик и Хения чуть кивнул.
Он помнил, что во времена его детства, взрослые не знали и половины того, чем они, дети, занимались.
--
Если сорваться вниз, - продолжал Пронырливый Барсук, - то упадешь в реку, а не на каменистый берег. Мы видели как она сорвалась вниз и выплыла на тот берег.
--
Сорвалась? - насторожился вождь. - Кто?
--
Белая.
Хения молча смотрел на мальчика, пытаясь не выдать своего потрясения и справиться с испугом.
--
Так это ее затея? - спросил он.
--
Да. Мы видели, вон из тех кустов, как она и Широкое Крыло пролетали так же, как твои Равнинные Волки сейчас, над берегом на спор, и то как Белая сорвалась в реку.
--
Она не удержалась в петле? - бесстрастно распрашивал мальчика Хения, хотя сердце его болезненно сжалось.
--
Узлы у веревки развязались и она полетела вниз. Хо! Это же Белая! А бледнолицая скво разве умеет вязать веревки?
--
А что делал Широкое Крыло?
--
Он долго смеялся над ней, смотря с берега, как она выплывает и вместе с Осенним Листом спустились вниз, чтобы встретить ее на берегу.
--
С ними была Осенний Лист?
Мальчик кивнул.
--
Она тоже летала на веревке?
--
Нет. Она сидела на берегу и смотрела, подбадривая их.
Вождь молчал, смотря на свободно болтавшуюся веревку и смущенно топтавшихся рядом Равнинных Волков, тихо переговаривавшихся между собой. Смельчаков полетать над обрывом больше не находилось. Не дождавшись слов вождя, мальчик с достоинством выпрямившись, солидно заявил:
--
Белая храбрая и красивая. Когда я вырасту и ее мужчина умрет или погибнет в бою, я возьму ее к своему очагу.
Хения медленно повернулся к нему и, сложив руки на груди, поинтересовался:
--
А если ее мужчина не умрет и не погибнет в бою?
--
Хо! Я выкраду ее, - нисколько не растерялся Пронырливый Барсук.
--
Но к тому времени когда ты станешь воином и захочешь ввести в свое типи жену, Белая будет старой и ты уже больше не будешь желать ее.
--
Буду, - уверенно сказал мальчишка, упрямо тряхнув головой. - Она всегда будет красивой. От нее у меня родятся необыкновенные дети. Она храбрая и ты, вождь, знаешь это лучше всех.
--
Я знаю это очень хорошо, брат, - не без уважения и симпатии, проговорил Хения. - Но я не собираюсь умирать и уступать тебе эту женщину. Пронырливому Барсуку придется долго ждать.
--
Я буду ждать, вождь, - почтительно, но не теряя достоинства, ответил мальчишка.
Хения улыбнулся ему, как равному, Пронырливый Барсук нравился ему. Он не собирался уступать взрослому и взгляд его был прям. Перед Хенией стоял будущий вождь. Одобрительно кивнув ему, Хения пошел к тополю, попробовать забаву Белой. Когда пролетев на веревке, стоя одной ногой в петле, он сошел на землю, наконец утвердившись на ней, ощущение полета еще жило в нем. Белая познав ощущение свободы, пробовала повторить его раз за разом. После Саха-сапа в ней что-то сорвало печати сдержанности, она стала пугать своим безрассудством. "Ей пора узнать уже другую забаву" - подумал он, отходя от тополя и уступая веревку другим. Он хотел, что бы она вкусила той жизни которой была обделена, только он все больше тревожился за нее. После их возвращения из Священных гор, она сильно изменилась. Будто беспамятство сняло какие-то преграды, что старательно возводились воспитанием в ее прошлой жизни, где ты должен чему-то соответствовать и фальшивить. Она не просто стала сама собой, она словно пробовала жизнь на вкус и желала узнать что ей по силам, считая, что для нее уже нет преград. Казалось, что ей все по плечу, что нет ничего невозможного. Своим безрассудством и мальчишеской бесшабашностью она пугала Хению.
Утром следующего дня, когда Легкое Перо осталась один на один с Белой, она сделала знак, что хочет говорить с ней.
--
Ты привязала веревку к дереву над обрывом у реки.
--
Да, - кивнула Белая, внезапно пугаясь.
--
Нужно отвязать ее. На ней над обрывом вокруг дерева начали кружиться дети.
--
О, Господи! - Белая в ужасе прижала ладонь к груди. - Господи, смилуйся... кто-нибудь... но ведь никто же...
--
Нет, - успокоила ее индианка. - Никто не упал и не покалечился, но Сосновая Игла говорит каждому, что ты сделала это нарочно. Что ты хочешь, что бы в нашем племени росли покалеченные дети.
--
Какая нелепость! - возмутилась девушка, и тут же взмолилась: - Но Легкое Перо ведь не думает так?
--
Нет.
--
Я совсем позабыла об этй веревке. Я даже не думала, что кто-то узнает или догадается, как ею пользоваться.
--
Тебя выследили мальчишки. Они видели, как ты летала над рекой и захотели сами попробовать. Веревку нужно снять, чтобы не лить на язык Сосновой Иглы яду.
--
Я сейчас же пойду и сниму ее.
--
Нет. Мы пойдем вместе с шаманом и первыми вождями. Они спросят у духов реки и дерева, и если духи обвинят тебя в злом умысле, то Сосновая Игла окажется права. Но если духи оправдают тебя, Сосновой Игле придется замолчать. Впредь, оглядывайся на то, что делаешь.
Белая расстроенно кивнула.
--
Скажи, зачем ты так поступила? - мягко спросила ее Легкое Перо.
Помолчав, девушка вздохнула и проговорила:
--
Из всего моего детства я помню лишь два слова: "нельзя" и "неприлично". Бегать нельзя, топать по луже нельзя, громко смеяться неприлично, это вульгарно и не красит девочку. Она должна сидеть прямо, слушать, улыбаться и соглашаться, не важно что ей говорят. Повисеть на ветке, уцепившись за нее руками не для девочки и со стороны выглядит не красиво. Я, конечно, это видела и понимала, что не красиво, но мне так хотелось... Я разучивала ноты в то время, когда мальчишка садовника, качался на скрипучих самодельных качелях и висел на ветке, уцепившись за нее руками, болтая ногами от удовольствия. Я разучивала стихи и минуэт, когда из открытого окна гостиной доносился беспечный смех детей прислуги. А теперь, я это чувствую, судьба дала мне кроху того, что я растеряла в детстве.
На следующее утро пошли снимать веревку. На берегу собралось все племя и шаман сначала подкинул вверх перья, трижды свистнув в священный свисток. Одно перо полетело сначало вверх, потом плавно опустилось вниз на воду и поплыло по течению, качаясь на легкой волне, но так и не затонув. Вожди бесстрастно взирали на священодействия шамана. Белая же с тревогой посомотрела на стоящую в толпе Осенний Лист и та ответила ей успокаивающим кивком. Хотя стоило бы посмотреть на темное вытянутое, с сухим выражением на нем, лицо Сосновой Иглы. Она была недовольна тем, что дух реки не признал бледнолицую виновной. Но когда шаман взяв пригоршню песка, подкинул его, свистнув в священный свисток три раза, а ветер разнес песок и ни одна его крупица так и не упала на землю, лицо Сосновой Иглы осетилось торжеством. Шаман, что сказал вождям, Бурый Медведь кивнул, соглашаясь, и люди стали расходиться. К Белой подошла Легкое Перо и, положив руку ей на плечо, сказала:
--
Дух реки сохранил перо со знаком твоей жизни. Он не взал его. Духи воды считают, что ты не виновата, что мыслы твои были чисты, но дух старого дерева смолчал. Сидящий Ворон говорит, что если в течении дня песок не падет на землю, все согласятся, что твои мысли были злы, а забава недоброй.
--
И что тогда?
--
Тогда ты должна будешь уйти.
Эти слова отозвались в Белой болью. Она не может уйти, она не хочет. Легкое Перо сочувственно потрепала ее по плечу.
--
До вечера еще далеко, - обнадеживающе сказала она.
Но как песок может пасть на землю, как это увидят люди, Сидящий Ворон и Хения? Она тревожилась. Очень. Хотя знала, что ни о чем плохом даже не думала, когда решила показать Широкому Крылу, как развлекаются дети бледнолицых. Почти весь день, Белая не покидала типи, молча преживая за свое будущее. Против обыкновения, Хения в этот не сидел у очага Легкого Пера и девушка была предоставлена самой себе и пугающим ее мыслям. Ближе к вечеру к ней заглянула Осенний Лист.
--
Пойде к Старому Лису, он расскажет истории, которые позабавят тебя. Ведь они тебе так нравятся.
Белая молча встала и пошла за ней. Солнце стояло высоко и светило ярко.
--
А где Широкое Крыло? - спросила Белая. - Почему ты одна.
--
На совете вождей, старается укоротить язык Когтистой Лапы. Для него сегодня день большой радости.
Белая поняла. Было бы странно если бы Когтистая Лапа упустил подобный шанс избавится он нее.
--
Широкое Крыло тоже был там, когда ты привязывала веревку к тополю. Он расскажет как все было, - успокаивала ее тревогу Осенний Лист.
Хорошо бы. Только Белой было больно видеть, как молодые матери подхватывают свои детей и скрываются с ними в типи, едва завидев ее. Небольшая палатка, Старого Лиса, из истертых шкур стояла на краю деревни. Полог ее был поднят, открывая взору нехитрое внутренне убранство жилища. Старик жестам показал, что девушки могут присоединиться к нему и благосклонно принял подарки: горячие еще лепешки и кусок оленего бока от Белой и кисет табака от Осеннего Крыла. Рассказы и сказки Старого Лиса любили все и не упускали случая послушать их. Старик набивал табаком свою трубочку с изъеденным мундштуком из кисета Осеннего Крыла, когда к его палатке поспешила детвора, но их тут же перехватила Сосоновая Игла, пронзительно выговаривая нерадивым мамашам за недогляд, тыча при этом пальцем в сторону Белой. Мужчины выглядывали из типи на шум, многие останавливались и глазели в сторону Старого Лиса, рискнувшего привечать у себя бледнолицую, которая, как кричала Сосновая Игла была здесь чужой. Так вокруг палатки старого рассказчика историй образовался круг за чью черту как будто не смели ступить, пока из-за соседних палаток не появился Пронырливый Барсук с ватагой ребят. Сметливый мальчишка быстро почувствовал и увидел то отчуждение, что царило вокруг типи Старого Лиса и не сбавляя шага направился прямо к нему. Мальчишки, безгранично доверявшие ему, шагали за ним. Взрослые качали головами. Пронырливый Барсук уже подходил к платке Старого Лиса, когда его остановил, невесть откуда появившийся, Когтистая Лапа и, схватив за плечо, жестом велел ему убираться отсюда. Мальчишка строптиво дернулся. За Когтистой Лапой показались Бурый Медведь и Хения. Пока Бурый Медведь выяснял суть да дело и вступался за Пронырливого Барсука, Хения невозмутимо оглядев, стоящих возле палатки Старого Лиса, людей и увидев в ней сидящих у очага Белую и Осенний Лист, молча прошествовал к ним и уселся позади Белой. Наконец, Когтистая Лапа вынужден был отпустить Пронырливого Барсука и тот не теряя времени, присоединился к Хении. А вскоре подошел Широкое Крыло, для него тоже не было сомнений, войти к Старому Лису или нет, тем более там была его молодая жена. Что ж, Старый Лис начал рассказывать свои байки и прервался только тогда, когда налетевший порыв ветра чуть не сдул одеяла и не потушил тлеющие в очаге угли. Тогда женщины встали и быстро опустили полог, а через какое-то время по нему застучал дождь. Старый Лис замолчал и закивал, мальчишки возбужденно загалдели, а Широкое Крыло и Осенний Лист с улыбкой переглянулись.
--
Дождь вернул на землю песок брошенный Сидящим Вороном, - прошептала она Белой. - Ты не виновна, а Сосновая Игла лгунья.
--
Это ведь было и так очевидно, правда?
И на следующий день дождь лил не переставая. В типи Старого Лиса битком набился народ. Разместились вокруг весело потрескивающего в очаге огня, возле него были сложены подарки для хозяина. По пологу типи стучал дождь и в такт его шелестяшим струям, лился необычный рассказ старика. В какой-то момент рассказа, полог входного отверстия откинулся и в палатку вошел Хения. Он огляделся и увидев Белую, пошел и сел за ее спиной, потеснив Пронырливого Барсука. Но через какое-то время, Старый Лис снова вынужден был прерваться из-за появления нового гостя. И если приход Хении не вызвал удивления, то появление Когтистой Лапы было встречено шепотом удивления. Откинув с головы на плечи мокрое одеяло, Когтистая Лапа, как ни в чем ни бывало сел у очага, и чтобы обсохнуть, протянул над огнем руки. Слушая старика, он не отрываясь смотрел на огонь, то и дело теребя кожаную повязку, которой с некоторых, пор было обвязано его крепкое запястье.
На следующий день, дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и мужчины отправились на охоту. Дождь не принес облегчения, дни попрежнему стояли знойные. Сидя верхом на коне и сложив руки на груди, Хения опустил голову в глубокой задумчивости. После того, как он с Белой вернулся из Саха-Сапа, он испытывал ни с чем не сравнимую радость. Хотя это трудно было назвать радостью, потому что была больше, полнее и ярче, чем то, что он испытывал раньше. Радость была с ним постоянно, а не исчезала, как после ночи пиршества у костра, разведенного в честь удачной охоты, или как радость победы над врагом, которая тоже была недолгой и мгновенной по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Порою ему казалось, что он просто не в силах вместить эту необычайную радость, а когда он, переполненный ею, разорвется, то его радость заполнит этот мир до краев и бездонного неба, но и тогда не сможет вместиться в нем. Когда Равнинные Волки начали странно посматривать на него, он поймал себя на том, что порой беспричинно улыбается. А улыбался он тогда, когда думал о Белой, но думал-то он о ней постоянно. Даже если ему казалось, что он ни о чем не думал, то спохватившись, он ловил себя на том, что думает о ней. Теперь радость, ликование, гордость и удовольствие от побед над врагом, удачно угнанными лошадьми и охоты казались ему блеклыми, ведь он не испытывал и половины той радости от того, что только думал о Белой. И сейчас все это переполняло его, а ведь он даже не знает, останется с ним Белая или нет. Что же будет, если она останется? Хения вынужден был закрыть глаза, чтобы хоть немного успокоить свое сердце, иначе оно бы разорвалось от сладкой муки. Если бы только он сумел рассказать ей о радости, что она приносит ему, но он не мог, просто не сумел бы. Слов для этого было мало, а какие были, казались мелкими, незаметными, неуклюжими, невзрачными, как букашки под ярким солнце. Но она должна знать, что его сердце поет песнь любви только для нее. Как ему сказать, что бы она поверила в его любовь. Как ей сказать, что он готов встать против всего мира ради нее. Тяжко вздохнув, Хения покачал головой. Раньше он даже не догадывался, что женщина может дать так много, дать целую жизнь.
Иногда, радость уходила. Но тогда в нем оживало нечто нежное и теплое. Он постоянно ощущал это в сердце. Это непонятное нечто было ласковым и мягким, как котенок пумы с ласковым урчанием трущийся щекой о бок матери. Так хорошо ему не было никогда и он желал бы, чтобы Белая испытывала такое же чувство, щемящей нежности от которого некуда было деться. Но все чаще, душными ночами, это ласковое и мягкое, вдруг превращалось в нечто жестокое и грозное, причиняя ему нестерпимую муку. Словно ночь давало этому непонятному чувству небывалую силу и оно словно оборотень раздирало ему сердце и сжигало изнутри так, что иногда ему приходилось покидать типи и в ночной прерии, подняв лицо к звездам, молить Великого Духа, чтобы его женщина не испытала и крупицы той сжигающей боли, которой он мучился сейчас. Он старался не думать о том, что Белая может гореть вместе с ним в этом огне, на котором он сгорал каждую ночь.
Разве он мог догадываться, впервые увидев ее, что эта хрупкая девушка окажется сильнее его, закаленного в боях воина, но в ее власти оказалось отнять у него безмерную солнечную радость и причинить смертельную боль. Но и от этой боли, он, наверное, испытыал бы радость, потому что она исходила от Белой. Боль и радость, что причиняла ему эта женщина, были неразделимы. Бледнолицая причиняла ее даже тогда, когда он смотрел ей в лицо. Эта боль ласково терзала его сердце и тогда он становился слабым, у него опускались руки, а тело бросало в жар. Ее лицо... Он видел его во всем и везде: трава, небо, голубая даль, воздушность облаков... Везде она... она была всем.
Он старался быть к ней ближе, чтобы чувствовать запах ее кожи и волос, что будоражили его. Он мог смотреть и смотреть на нее, продлевая свою муку. Как же он мог рассказать ей обо всем этом словами? Смешно. Слова самое непостоянное, что есть под этим небом. Хения спрыгнул с коня и принялся выбирать тростник для флейты-пимак. Он делал ее до самого вечера, пока не извлек из нее нежный протяжный, как стон, звук.
Он стал приходить раньше в типии матери, что бы смотреть на Белую, когда она укладывалась спать, расчесывая волосы медленными плавными движениями от которых все внутри его переворачивалось и сжималось. Смотреть, как она разглаживает одеяло на циновке, как откидывает волосы, прежде чем положить голову на подушку. Он смотрел как она укрывает плечи одеялом, но ночью обязательно сбрасывала его, скомкав в ногах. В такие минуты Хения не понимал, почему лежит в стороне от нее. Ночи становились длинными и мучительным, но он все равно каждый вечер возвращался в типии Легкого Пера. Это становилось ненормальным. Солнце вставало, и светило для него в том месте типи, где была Белая.
Никогда еще его дух не парил так высоко. Он прозревал далекие дали, он парил над землей. И если Белая познавала свободу физическую, то Хения духовную. Он прозрел тайну Великого Маниту и этой тайной была - любовь. Эту тайну знал каждый, но не каждый мог постич. Теперь, как никогда, Хения был уверен, что мир был создан безмерной любовью Великого Духа, бледнолицые даже верили, что сын Великого Духа добровольно отдал свою жизнь не только за этот мир, сколько за души людей, надеясь что их сердца смогут любить и тем приблизиться к Великому Духу. Ко всему у Хении изменилось отношение. Даже ненависть к пауни притупилась, по крайне мере он мог понять их. Они тоже любили свои семьи, своих детей и свое племя, которое защищали. Да, война для него стала не главным. Сейчас он мог принять слова бога бледнолицых, призывавшего к прощению, а не к мести. Но как быть, если на тебя нападает враг, убивая тех кого ты любишь, кем дорожишь, истребляя твой народ? Хения думал об этом до тех пор, пока не вспомнил слова Черной сутаны, который приходил в племя во времена его детства, проповедовать и учить детей языку белых. Он тогда говорил, что Великому Духу следует отдавать молитву, которой он их учил, а вождям то, что они заслуживают. Если пауни встали на тропу войны, то они ее и получат. Хения качал головой: белые странные люди. Они знают, что правильно, а что дурно, но никак не могут справиться с собой и со своей непомерной жадностью, иметь всего много и самое лучшее. Но успокаиваются ли они, заимев то, что хотели? Нет. Им нужно еще, им нужно больше. Женщина, которую выбрало его сердце, знает истинную цену всему, но ему хотелось, чтобы она знала, что может получить больше.
Его жизнь приобрела полноту. До того, что открылось ему сейчас, он как слепой на один глаз видел все однобоко. Белая замкнула его жизнь священным кругом, дуги их жизни сошлись, слились. Он призван пойти по ее жизненному кругу, она по его. Но если днем он неотступно следовал за нею мыслями, то ночью изнывало его тело. Иногда его тянуло к ней так, что он уходил в прерию и молился, чтобы Великий Дух дал ему победить свое вожделение, чтобы оно не нашептывало ему мыслей, что подталкивали его к поступку и уже оправдывали его. Он поступит очень дурно, поддавшись им. Белая свободна и она вольна сделать свой выбор. В его власти сделать так, чтобы она захотела выбрать его, чтобы захотела остаться с ним. А он принадлежал ей уже весь, без остатка. О пусть Великий Дух научит как ему быть с бледнолицей девушкой.
Но, что удерживало его от того, чтобы сделать Белую своей женой? О, она была не просто женщиной, она была его женщиной. Той с которой он поднялся в священную пещеру, той которая хранила его в ней его видения, той вместе с которой он сражался с пауни. Он уважал ее. Он не мог просто так растоптать ее дружбу к нему. Он не знал захочет ли она его как мужчину. Он не был уверен... Он скорее отрубит себе руку, но не прикоснется к ней, если ей это не нравится. Слишком часто называла она его грязным индейцем, ее брезгливость к нему была невыносима. Хения искал в ее взгляде хоть что-нибудь, что дало бы ему надежду. Но у Белой не было того ищущего взгляда, когда женщина жаждет найти в глазах мужчины восхищение ею и влечение к ней. Она смотрела на него прямо, открыто, светясь внутренним светом, и напрасно искал он в ее глазах, что ее сердце видит его. Он умирал от жестокой ревности и страха, что это солнце бесконечной радости достанется не ему и чужие руки погасят его.
В этот раз, возвращавшиеся с разведки Равнинные Волки еще не подъехали к стойбищу Бурого Медведя, как Хения заволновался. Он всегда испытывал волнение, когда чувствовал Белую неподалеку. Такое случалось с ним, когда он только подходил к палатке матери, или въезжал в стойбище, или у реки, куда водил купать коня и купаться сам, но чтобы так далеко от лагеря... Хения придержал коня и с беспокойством огляделся. Так и есть! В высоких зарослях шалфея он увидел светлую головку. Пока трудно было разглядеть кто же сидел в фиолетовых и красных цветах шалфея, ровных и прямых как длинные наконечники стрел, но Хения точно знал, что это Белая, потому что сердце начало бухать убыстряя ритм, как зовущие на тропу войны боевые барабаны. Вдруг от мысли, что вот сейчас он увидит ее, его сердце на миг умерло, а потом забилось так, что Хения какой-то миг не мог выровнять дыхание.
Его бросило в жар, тело начало гореть в медленно разгорающемся огне.