Баздырева Ирина Владимировна: другие произведения.

Жена дроу (Черновик. Общий файл)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 5.93*110  Ваша оценка:
  • Аннотация:



    Когда ты просыпаешься в чужом теле, это еще ничего. Подумаешь, мало ли что с бодуна померещится. Если тебе заявляют, что теперь ты - Мать Первого Дома Мензоберранзана, дроу на три дня, это можно перетерпеть. Но если выясняется, что по истечении этих трех дней ты должна умереть... Это превосходит все границы! И Ника, героиня этого романа, начинает цепляться за жизнь. Путь домой очень труден, и он лежит по Поверхности, где ОЧЕНЬ не любят дроу... А тут еще Дорган со своей невозможной любовью...


   Мензоберранзан. День первый
  
   Ника вздрогнула, и еще не стряхнув остатки сна, вспомнила о вчерашней вечеринке. Не открывая глаз, с тревогой прислушалась к себе: мало того, что они вчера выпили ликер - жуткую гадость - так еще черте, чем закусывали. Кажется мандаринами и свиным паштетом, после чего, насколько она помнила, пили еще и пиво. Но ни тошноты, ни противной тяжести в желудке, когда в него закидываешь все без разбора вперемежку с алкоголем, ни головной боли она не чувствовала. Удовлетворенно вздохнув, она повернулась на другой бок, чтобы поспать еще немножко, но начала вспоминать, что там болтал Женька, когда ввалился в их комнату в общежитии с упаковкой пива? И вдруг это враз перестало занимать ее.
   Неладное она почувствовала, еще когда ворочалась в постели: ни противного скрипа пружин ее узкой продавленной койки, ни застиранной колючей простыни, по которой она на всякий случай провела рукой. Вместо шероховатой поверхности, ее рука прошлась по гладкому нежнейшему шелку. Блин! Ника в панике вскочила, не зная, что и думать. В темноте она ничего не видела. Она в чужой постели?! Как?! Уж что-что, а она твердо помнила - они с девчонками никуда не выходили из общаги. Зарок у них такой: выпил - из дома ни ногой и присматривать друг за дружкой, чтобы кто-нибудь из них не вляпался в историю. Это неукоснительно соблюдалось с тех пор, как какой-то больной псих буквально растерзал девчонку с соседнего курса, вышедшую покурить и подышать свежим воздухом в разгар ночной попойки. И вот именно ее, Нику, конечно, угораздило попасть в историю по полной программе. Почему так темно? Ничего ведь не видно.
   Постепенно глаза привыкали к темноте, и Ника начала различать широченную кровать, в которой она сидела, утопая в подушках. Ее постель отделял от комнаты балдахин, спадающий тяжелыми складками. Прищуриваясь, напрягая зрение, Ника разглядела какое-то существо, сидящее в ее ногах. Оно было не больше спичечного коробка и смотрело на нее испуганными круглыми глазами. Непропорционально большую голову на тщедушном тельце венчал колпак и выглядывавшие из-под него островерхие уши. Существо заламывало тонкие ручки: ему было так же не по себе, как и Нике. Кроха был облачен в камзольчик, а короткие кривоватые ножки обтянуты штанами мышиного цвета. Кожа имела бледно-серый цвет. Он дрожал от страха так, что кончик его колпака над его плечом забавно трясся.
   - Ой, мамочка! - запричитала Ника, прижав кулаки, с зажатым в них одеялом, к лицу. - Допилась!
   Она крепко зажмурилась и открыла глаза в надежде, что галлюцинация исчезнет. И тут с ее зрением вдруг что-то случилось - она стала видеть все ясно и отчетливо, будто везде включали свет. Но галлюцинация не только не исчезла а, всплеснув ручками, пропищала:
   -- Моя владычица, как всегда, оказалась прозорливой, предвидя твой испуг, смертная. Она повелела тебе, чтобы ты берегла ее тело эти три дня, что отпущены тебе в нашем совершеннейшем мире. И не удивляйся, что ты понимаешь язык эльфов и видишь в темноте не хуже них. Ведь с телом моей госпожи к тебе перешли и несравненные способности дроу.
   Пораженная его словами Ника вскочила, оглядывая себя.
   - Что? Что это такое?
   Она вытянула перед собой руку, тонкую, точеную, покрытую темной кожей. Запустив узкую ладонь в волосы, она вместо привычного ежика обнаружила густую шевелюру. Захватив прядь, поднесла ее к лицу, испуганно всхлипнув. Прядь оказалась блеклого белого цвета, тогда как ее собственные волосы были рыжевато-золотистыми.
   Быстренько выбравшись из кровати, она огляделась в поисках зеркала. У стен, завешанных гобеленами, стояли украшенные драгоценными камнями, инкрустированные золотом и серебром тяжелые сундуки. Между ними возвышалось нечто, похожее на трюмо: изящный столик, уставленный хрустальными баночками, витиеватыми флаконами и чашей из оникса. Над ним, в тяжелой резной раме, поблескивал круг зеркальца, которого было не достаточно для того, чтобы осмотреть себя всю.
   К ней на помощь пришел кроха. Ловко скатившись по покрывалу с кровати, он засеменил к одному из гобеленов с вытканной на нем сценой битвы черных людей с маленькими свирепыми существами и, отдернув его, открыл большое, в полный рост зеркало из полированного серебра в золотой оправе. Из него на Нику смотрела молодая темнокожая женщина с тонкой талией и высокой грудью. Бог ты мой! Полненька Ника мечтать не могла о такой фигуре и лице, которому бы позавидовала Наоми Кэмбелл. Удлиненный овал, гладкая темная кожа, большие раскосые глаза под разлетом тонких бровей, полные губы. Впечатление, правда, портил красноватый отблеск зрачков, капризно сжатые губы и что-то уж очень стервозное выражение лица с тонкими точеными чертами.
   Ника улыбнулась, и надменная стерва в зеркале превратилась в необычайную красавицу с лучащимся взглядом. Может, это сон, в котором она живет в красивом совершенном теле? Пусть даже во сне и всего на три дня она стала обладательницей совершенного тела. Только вот, это был не сон, и Ника была в полном рассудке, чтобы ясно понимать это. Но почему три, а не десять дней, не год? Что дадут эти три дня той, что устроила такую непонятную, идиотскую подмену телами? Утешало одно: она велела через этого нелепого гуманоида обращаться с ее телом бережно, а значит ее, Никиной жизни, ничто не угрожает и обратный обмен телами обязательно состоится, ведь нельзя же вот так разбрасываться таким роскошным телом направо и налево.
   Но почему три дня? И почему именно она, Ника? Вот уж, на чье тело точно никто не позарился бы. Но ведь позарились. С сомнением и растущим чувством тревоги Ника посмотрела на непонятное крохотное существо, взирающее на нее с почтением. Где-то в глубинах дома прогудел гонг, заставив ее от неожиданности вздрогнуть.
   -- Пришло время собираться на совет Матерей Первых Домов, - торжественно объявила тонким голоском Никина галлюцинация.
   -- С-совет? - перепугалась Ника, поняв, что вместе с красивым телом ей перепали и проблемы его хозяйки, и попыталась отвертеться. - А я-то тут причем?
   -- Вы - Фиселла, Мать Первого Дома в Мензоберранзане, Дома Де Наль. Вы - первая после Великой Жрицы богини Ллос. Вы просто обязаны присутствовать на Совете Матерей, который не сможет состояться без вас! - с непреклонной решимостью вещал кроха.
   -- Я ничего здесь не знаю, что я могу решать на этом совете? Кстати, где я вообще нахожусь? Как мне себя вести? Что говорить? Меня сразу расколют, едва я открою рот и обвинят, бог знает в чем. Что мне тогда делать? - Ника в отчаянии схватилась за голову.
   -- Может, я все-таки сплю, а? - с надеждой посмотрела она на кроху, и когда тот покачал головой, жалобно спросила: - Может мне сразу открыться этому родительскому совету, или как там его...
   -- Не стоит делать этого, смертная. Тебя тут же отдадут в жертву Ллос, и ты никогда больше не увидишь своего дома. На совете Первых Домов Мензоберранзана тебе не придется ничего говорить, просто соглашайся со всем, что ты услышишь, - кроха говорил с такой уверенностью, что перепуганная, сбитая с толку Ника начала приобретать хоть какую-то почву под ногами.
   -- То есть я смогу просто молча отсидеться?
   -- Разумеется
   -- Как тебя зовут, наперсточек?
   -- Мое имя Клопси, смертная, - кроха выпрямился, выпятив грудь. - Так называла меня моя владычица. Называй так и ты.
   -- Отлично, Клопси, - улыбнулась Ника, - ты пойдешь со мной.
   -- Нет, нет... это невозможно, - перепугался кроха, растеряв всю свою самоуверенность. Его серое личико побелело. - Если меня обнаружат, то казнят. Пощадите бедного Клопси!
   -- Не бойся. Я тебя спрячу, и если ты не будешь трястись от страха, а посидишь тихонечко, тебя не обнаружат. И потом... я сама боюсь, а в твоей компании это делать веселей.
   Высокие двустворчатые двери бесшумно открылись, и в покои вошли две красивые женщины в темно-синих, похожих на монашеские балахоны, одеждах. Но, когда они распахивались, под ними были видны бледно-голубые, облегающие изящные фигуры, платья. Их затейливо заплетенные и перевитые волосы были убраны в замысловатые прически. Обе поклонились Нике и молча принялись за дело.
   Одна из них вынимала из сундука одежды и раскладывала на постели. Вторая подвела Нику к туалетному столику, усадила и, взяв щетку, занялась ее волосами. Ника терпеливо сносила долгую изнуряющую возню со своими волосами, которые расчесывали заплетали, переплетали, укладывали до тех пор, пока ее голову не украсила высокая прическа, скрепленная серебряными шпильками и алмазной диадемой, рассыпающей сияющие сполохи при малейшем повороте головы.
   С некоторым сомнением, Ника осмотрела себя в зеркале: пусть она владычица какого-то там дома, но обязательно надевать на совет подобные украшения, в которых впору красоваться на балу или королевском приеме. С другой стороны, может, у них, в этом Мензор... словом может у них принято так являться на деловой прием.
   Теперь подошло время второй служанки, и она подступила к Нике с роскошными до безобразия одеждами. Тело облегло жесткое от сплошной серебряной вышивки платье. Поверх него накинули темно-синий балахон вышитый опять же серебром. Ника с любопытством оглядела свой "деловой костюм", а тем временем служанки с поклоном пригласили ее следовать за ними. Как только они повернулись к ней спиной, открывая тяжелые створки высоких дверей, Ника быстро наклонилась, подхватила Клопси и спрятала руку с ним в складках балахона.
   И пока Ника следовала за служанками длинным извилистым коридором, через анфилады арок, поддерживаемых едва подсвеченными колоннами, она сомневалась, будет ли от пыхтящего в ее кулаке и задыхающегося в складках балахона крохи какой-нибудь толк. В конце концов, не придумав ничего лучше, она сунула его за низкий вырез жесткого корсажа.
   Прислужницы, открыв перед нею двери, ввели ее в огромный зал. Отшлифованные до зеркального блеска черного мрамора плитки пола отражали стены и непроницаемую тьму под бесконечно высоким потолком. Посреди зала тянулся длинный стол, по обе стороны которого были задвинуты стулья с высокими резными спинками. Возле каждого из них стояли, тихо переговариваясь, мужчины и женщины в богатых убранствах.
   При появлении Ники они низко поклонились ей. Во главе стола высилось на специальном возвышении кресло под балдахином, украшенное золотой бахромой. Именно к нему направились прислужницы, за которыми следовала и Ника. Очевидно ей предстояло занять именно его. То, что она попала не на совет матерей, Ника сообразила по тому, что здесь находились мужчины, а длинный стол был уставлен сверкающей посудой.
   Она расстроилась: есть под пристальными взглядами присутствующих - еще то удовольствие. А если окажется, что придется пользоваться при этом и кучей столовых приборов... Приподняв платье, как это делали дамы высшего света, которых Ника видела в кино, она поднялась на возвышение, откинув ногой шлейф своего плаща-балахона, и села на подушку кресла. Здорово это у нее получилось, и Ника немножечко приободрилась.
   Одна из прислужниц начала нараспев читать что-то вроде молитвы, восхваляя великую Ллос и моля ее не отворачиваться от дочерей преданного ей Дома де Наль и покарать всех его врагов. В это время Ника разглядывала его многочисленных домочадцев. Раз она мать этого дома, то, получается, что все сидящие здесь - ее дети? Ну, надо заметить, что для такой многодетной матери у нее шикарная фигура. Хотя некоторые ее "детки" были если не ее возраста, то много старше своей мамочки. Все женщины и мужчины были такими же темнокожими, как она, и всех отличала особая красота, какая-то порода и аристократичность.
   Белые волосы всех оттенков, от тусклой седины до белоснежных или платиновых, были уложены в затейливые прически. У женщин они были не такие высокие, сложные и богато украшенные, как у Ники. Простой покрой женских платьев дополнялся богатой вышивкой или драгоценными украшениями, но и в их количестве они уступали Нике. Положение обязывает.
   Мужчины, сидевшие в дальнем конце стола, были одеты проще и строже. Их одеяния позволило Нике разделить их на две категории. Те, что носили короткие камзолы с глухими высокими воротниками, штаны, высокие сапоги из мягкой кожи и накинутый на плечи обязательный плащ-балахон, очевидно, принадлежали к военной касте. Мужчины преклонного возраста в мантиях с широкими рукавами и глухим воротом, застегнутыми застежками из серебра были, кажется, интеллектуалами. И все они, без исключения имели длинные волосы, заплетенные в косу, либо собранные в высокий хвост. Впрочем, у некоторых они свободно спадали на плечи. И никаких украшений. Насколько женщины были увешаны ими, настолько мужчины или явно чурались их, или им, попросту, носить их не полагалось.
   -- Моя владычица, - раздался голосок из-за корсажа, заставив Нику прервать наблюдения, очнуться и сообразить, что молитва уже окончена, а читавшая ее прислужница выжидающе смотрит на нее, как и все остальное общество, переминавшееся возле своих мест.
   -- Разрешите им садиться за стол, моя владычица, - подсказал Клопси.
   -- Как?
   -- Подайте знак рукой
   Ника подняла и опустила руку, как это делала училка английского языка в школе. Задвигались стулья. Все заняли свои места.
   -- Отпустите своих сестер, моя владычица, - прошептал Клопси.
   -- О ком ты говоришь?
   -- О тех, кто только что прислуживали вам.
   -- Мои сестры - прислуга? Родные?
   -- Единокровные. От одной матери.
   -- Благодарю вас, - улыбнувшись, произнесла Ника, обратившись к ним. - Вы можете занять свои места.
   Что-то испуганно пискнул Клопси. Женщины, оказавшиеся ее сестрами, странно смотрели на нее. Та, что казалась помладше, растерянно взглянула на старшую, которая невозмутимо поклонилась и пошла к своему месту.
   -- Вы не должны с ними разговаривать. Достаточно было одного жеста, чтобы отослать их от себя.
   -- Ну, ничего себе! Они же мои сестры.
   -- Так что же, - продолжал пискляво выговаривать ей Клопси. - Они призваны служить вам, Матери Дома де Наль, моя владычица.
   -- Слушай, а твоя владычица вообще с кем-нибудь здесь разговаривала?
   -- Для этого у нее был я.
   Слуги в полной тишине начали разносить блюда. Перед Никой торжественно водрузили блюдо из тонкого хрусталя с золотистым вкраплением, на которой лежало нечто зеленое и кашеобразное.
   -- Я это есть не буду. Спасибо, не хочу, - с гримасой отвращения прошептала она, когда слуга отошел, и обвела взглядом огромную полупустую залу.
   От этой чужеродной, торжественно-мрачной величественности на нее накатила острая тоска. До того захотелось домой, подальше отсюда, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не расплакаться. Как ее сюда занесло? За что над ней так зло подшутили. И ведь это даже не смешно. А может, это все-таки сон, и она вот-вот проснется. Но в том-то и дело, что все происходящее не было сном. И кого поблагодарить за это? Что б он всю жизнь жевал эту зеленую кашку! Заметив пустующее место за длинным столом, она искренне позавидовала отсутствующему. Верно, кто-то из ее "детишек" заболел. Счастливец.
   -- Эй, переговорник, - тихо позвала она Клопси. - Есть хочешь?
   -- Мне достаточно общения с моей владычицей, - последовал галантный ответ из-за ее корсажа.
   -- Не слишком ли тесное у нас с тобой получается общение?
   Слуга сменил на ее столе блюдо, заменив хрустальную тарелку с зеленой нетронутой кашкой на золотую, украшенную тремя крупными рубинами по краям, на которой тряслось нечто, напоминающее бледный пудинг. Взяв золотую ложечку, Ника отломила кусочек пудинга и, поднеся его ко рту, неловко выронила себе на грудь. Цепкие ручки проворно поймали липкий кусок на лету, не дав ему коснуться Никиной кожи.
   Наконец Клопси шепнул ей, что подошло время заканчивать трапезу, и по знаку Ники все поднялись из-за стола, сытые и довольные, кроме так и оставшейся голодной Мать Первого Дома. К ней приблизились ее сестры-прислужницы, с поклоном пригласив ее следовать за ними. И она опять куда-то отправилась в их сопровождении, и, судя по бесконечным темным коридорам и переходам, не в покои, из которых ее увели.
   Они вышли на широкое парадное крыльцо с такими крутыми, уходящими вниз ступенями, что у Ники закружилась голова. Но она решила не подкачать и здесь, а мужественно и с достоинством, присущими ее положению, спуститься по ним, когда неожиданно у ее ног появился, покачиваясь, светящийся диск, чуть больше колеса КАМАза.
   Старшая из сестер вытянула руку и опустила ладонь. Повинуясь ее приказу, диск подплыл поближе, к самым носкам Никиных туфель... Подхватив под руки, сестры заставили ее взойти на диск, и он тот час взмыл ввысь.
   -- Клопси!! Я сейчас упаду! - в ужасе закричала Ника, стараясь удержать равновесие, стоя на летящем над домами диске.
   -- Ты должна сесть на него, моя владычица. Хотя мне так понятно твое благоговейное изумление сим летающим приспособлением. Всех дикарей и низшие расы он приводит в необъяснимый ужас и страшное изумление. Разве этот предмет, созданный несравненными дроу, не доказывает, насколько они выше всех существ, когда-либо существовавших.
   -- Так к кому я, в конце концов, попала: к эльфам или каким-то там дроу? - усевшись на диск и немного успокоившись, спросила Ника.
   -- Дроу - это эльфы, с той лишь разницей, что они - венец эльфийской расы. Они стоят по своему разуму, совершенству и могуществу выше всех эльфов Подземья и Поверхностного мира. Дроу созданы для господства.
   -- Хочешь сказать, что мы находимся под землей? - жалобно спросила Ника, пропустив остальные напыщенные, полные агитационно-плакатного пафоса слова крохи, уловив лишь спрятанную за ними страшную информацию.
   -- Да, мы в благословенных Ллос землях Подземья. Здесь тысячелетиями процветает цивилизация дроу, хранимая мудрой и могущественной богиней. Ты должна испытывать гордость, восторг и почитать за счастье, что хоть на три дня тебе выпало побывать в неповторимом Мензоберранзане. Тем более, в качестве Матери Первого Дома.
   Но Ника уже не слушала его, полностью поглощенная мрачной экзотикой, раскинувшейся под нею панорамой города, начисто позабыв о страхе ухнуть с диска вниз на каменную мостовую.
   Высокие монументальные дома и дворцы, чьи башенки соединялись между собой арочными мостами, были окружены ажурными решетками. Но город, хоть и раскинулся под землей, не был погружен во мрак. Крыши, колонны, статуи, каменные изваяния пауков были подсвечены невидимым источником света, и Ника, как ни пыталась, не смогла разглядеть его.
   Между роскошными дворцами теснились домишки попроще. С высоты летящего диска было видно, что с одной стороны, на границе города, росла роща гигантских грибов, а с другой - раскинулась черная гладь озера, чьи воды матово поблескивали от рассеянных в ней городских огней. По словам Клопси озеро называлось Донигартен.
   Ника разглядывала причудливо извивающиеся внизу аллеи и центр города, который прочерчивали серебристые галереи с ажурными арками. И все это было подсвечено фиолетовым, голубым, розовым, желтым и зеленым рассеянным светом. Но своей световой насыщенностью и яркостью Нарбондель - огромная светящаяся колонна - затмевал все огни и был виден с любого конца города. Мензоберанзан, не знавший времен года, световой смены суток, утопавший в вечной тьме Подземья, лишь с помощью Нарбонделя отсчитывал свое время: минуты, часы, месяцы, годы, столетия. Каждый раз, ровно в полночь, башню Нарбонделя поджигал Архимаг. Раскаленный столб начинал медленно остывать, потухая сверху, и когда полностью остывал - а это случалось ровно в полночь - сутки заканчивались, и Архимаг снова поджигал его магическим огнем.
   Мимо них пролетали такие же светящиеся диски, своеобразные экипажи дроу, но лишь разглядев узоры на одеяниях Ники и ее свиты, они сразу же опускались ниже, не смея возноситься над Матерью главенствующего Дома.
   -- Обрати внимание, моя владычица, что передвигающиеся по воздуху диски имеют только богатые и сильные дроу, а такими можно признать лишь шестьдесят семей. Остальные дроу - это жрицы и воины. Жрицы среди них имеют привилегированное положение. У воинов имеется одно право -- умирать за Ллос и Мать дома, которой служат.
   Куда бы ни поворачивалась Ника, она видела перед собой и далеко впереди огромный раскинувшийся город, который, по словам Клопси, существовал всегда. Она обернулась на своих сестер, что летели позади на дисках поменьше, держась по обе стороны от нее. Дальше на почтительном расстоянии следовала остальная свита.
   Они подлетели к огромному куполу. К нему со всех сторон вели восемь извилистых каменных лестниц, то поднимающихся, то припадающих к земле. Они сходились к арочным воротам, находящимся по бокам купола, посредине которого зияла узкая стрельчатая дверь. Над ней они и зависли.
   Ника с помощью сестер сошла с диска, вошла в эту узкую дверь, попав в огромное здание и спустившись по винтовой лестнице, очутилась в зале, который по своим размерам намного превосходил обеденный зал Дома де Наль. Ее сестры благоговейно склонили головы. Ника поспешила сделать то же самое и, кажется, вовремя. Во всяком случае, она не обратила на себя ни чьего внимания. У стен, во тьме, угадывалось движение множества неясных силуэтов. В центре зала над жертвенником, освещенным слабым фиолетовым свечением, возвышалась искусно изваянная из черного мрамора фигура паука, чья гладкая покатая спина была покрыта засохшей грязью.
   - Где мы? - тихонько осведомилась у Клопси Ника.
   -- В храме Ллос, - придушенно отозвался он, забившись поглубже в корсаж.
   -- Только не говори, что мне придется проводить богослужение, - в тихой панике застонала Ника.
   Младшая из ее сестер с уважением посмотрела на нее, решив, что она истово молится.
   -- О, моя владычица, проводить богослужение - обязанность Верховной Жрицы и... здесь не проводят богослужения...
   -- А что же тогда? Разве это не храм? - удивилась Ника, стараясь не проявлять явное любопытство, озираясь вокруг.
   -- Храм, и вместе с тем, место казней. Сегодня все собрались здесь, что бы присутствовать на одной из них. Все молят Ллос, что бы она и на этот раз приняла жертву благосклонно. Но после того, разумеется, как состоится совет Матерей Первых Домов, который осудит ослушника.
   Теперь Ника по-другому посмотрела на алтарь. То, что она приняла за засохшую бурую грязь на каменной спине паука, оказалось кровью казненных на ней жертв. К Нике приблизилась жрица и с поклоном попросила ее проследовать за ней. Она и сопровождающие ее сестры вышли из зала казней, попав в другую огромную залу с уходящим ввысь сводчатым потолком.
   Дроу просто обожали все гигантское и грандиозное. За счет колонн, выстроившихся кругом, зал имел четко обозначенный центр. В их круге высился идол паука, вокруг которого выстроились кресла и среди них, опять же, возвышалось некое подобие трона. Миновав колонны, Ника обнаружила, что шествует по залу одна - ее сестры остались за колоннами, за которые им заходить не полагалось.
   Оставшись одна в этой "зоне отчуждения", еще не дойдя до кресел, которые были уже почти все заняты, Ника решила прояснить вопрос, который все больше занимал ее, а потому замедлила шаг.
   -- Я смотрю, твою госпожу судьба просто балует: почет, положение, богатство, власть. Чего ради она сбежала от всего этого? А? Эй, ты меня слышишь?
   -- Она не сбежала, а оставила все это всего лишь на три дня.
   -- Причина?
   -- Я не знаю ее, моя владычица.
   -- Не втирай мне, понял! - разозлилась Ника: до кресел оставалось всего ничего. - Ты сам мне говорил, что ты, якобы, единственный, с кем она общалась. Раз ты ее поверенный, то должен знать причину, почему я здесь.
   -- Должен, но не знаю, - он беспокойно завозился между ее грудей.
   -- Тебе там как? Хорошо? - насмешливо поинтересовалась Ника.
   -- Мне никогда не было так чудесно, - серьезно и проникновенно отозвался кроха, вызвав у Ники ироничную улыбку, но она тут же сошла на нет, едва девушка подошла к кругу кресел.
   Незанятым оставалось одно кресло и трон.
   -- Я должна занять трон?
   -- О, нет... - шевельнулся беспокойно Клопси.
   -- Поняла...
   Из-за колонны, одновременно с ней, появилась, величественно шествуя, старая жрица в черных одеждах, расшитых фиолетовыми пауками. Голову ее облегал черный чепец, обрамляя морщинистое, властное лицо. Двигалась она медленно, опираясь на посох увенчанный хрустальным шаром, заключенным меж лап серебряного паука. Ника заметила длинные, загибающиеся ногти старухи и восхитилась про себя: "Вот это маникюрчик". На груди жрицы висел медальон в форме того же паука, сидящего в центре ажурной паутины. Еще немного - и у Ники, она это чувствовала, начнется арахнофобия. Здесь во всем чувствовался явный переизбыток пауков.
   Ника остановилась у кресла, пустовавшего рядом с троном. Все присутствующие здесь Матери главенствующих Домов встали и поклонились то ли ей, то ли Великой Жрице. Ника, украдкой, с интересом оглядела их. Все возглавлявшие влиятельные Дома Матери казались старше Ники, кроме одной. Эта Мать, носящая зеленые одежды, расшитые золотой нитью, приходилась ей почти ровесницей. Кроме этого Ника почувствовала некоторую неловкость от того, что все они были довольно скромно одеты, без того изобилия украшений, что были на ней.
   Верховная Жрица медленно опустилась на трон, дав знать остальному собранию, что и они могут занять свои места. Устроившись на своем месте, Ника решила, что теперь можно и вздремнуть, сохраняя на своем лице выражение неусыпного внимания, как она это частенько проделывала на лекциях по философии.
   Верховная Жрица гневно оглядела присутствующих и особо, как показалось Нике, посмотрела на нее, сделав какой-то знак рукой. Из-за колонны появились солдаты, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении женщинами. Они конвоировали старика, бредущего со склоненной головой. Введя его в круг кресел, они поставили его на колени перед алтарем и удалились. Старец стоял на коленях с понуренной головой, не смея поднять ее. Его длинные спутанные белые волосы падали на лицо. Выглядел он жалко.
   -- Признаете ли вы, собравшиеся здесь Матери Первых Домов Мензоберранзана, что этот мужчина совершил тяжкое преступление, ослушавшись повеление Совета, а значит, и воли великой Ллос, - гневно вопросила Верховная Жрица
   -- Признаем, - слажено ответили Матери со своих мест.
   -- Признаем, - поддакнула Ника, стараясь, устроится в каменном кресле поудобнее.
   -- Признаете ли вы, что он заслуживает жесточайшей смерти! - снова торжественно обратилась к совету Верховная Жрица.
   -- Признаем, - так же дружно отозвался Совет.
   Клопси тревожно завозился.
   - Ты угомонишься или нет? - зашипела на него Ника, едва удерживаясь, что бы не захихикать от щекотки. - И объясни, за что казнят старика?
   Верховная Жрица стукнула посохом об пол и гневно воззрилась выцветшим взором на Нику, как и остальные Матери Первых Домов, не одобряя то, что она нарушает торжественность момента. Их лица были надменны и от того казались одинаковыми. Трудно было даже предположить, чтобы эти женщины когда-нибудь улыбались.
   -- Этот мужчина, - Жрица бросила на осужденного презрительный взгляд, - Этот мужчина, уже не первый раз пренебрег указаниями Совета. Но сейчас его непослушание не должно остаться безнаказанным, поскольку Мать того Дома, к которому принадлежит сей крамольник, сама не в силах усмирить своего раба, погрязшего в тяжких преступлениях и подлом предательстве.
   Ника с миной осуждения покачала головой - мол, надо же быть такой растяпой, чтобы ни приструнить какого-то дряхлого деда. Жрица до того, внимательно оглядывая собрание, всем своим видом выказывая негодование, вдруг повернулась к Нике.
   -- Что вы скажете на это, Мать де Наль? - резко спросила она, негодующе поджав тонкие бледные губы.
   -- Я целиком и полностью осуждаю ту Мать, что не в силах справиться со своим слугой, - тоном примерной ученицы ответила Ника.
   Жрица окинула ее холодным взглядом.
   -- И вы при всех признаете, таким образом, свое бессилие Мать де Наль, - вкрадчиво поинтересовалась она.
   Остальные Матери с напряженным внимание подались в своих креслах вперед, чтобы не пропустить ни слова из сказанного. Их лица выражали явное, неприкрытое торжество и злорадство. Некоторые из них удивленно переглядывались.
   Словно в тяжком раздумье Ника склонила голову, прошептав:
   - Что происходит? Почему на меня такой наезд?
   -- Осужденный - лорд вашего Дома, Дорган де Наль
   -- Придушу, - сквозь зубы прошипела Ника. - Быстро сказал мне, в чем его вина?
   -- В том, что он повел битву не так, как предписывал ему Совет.
   -- Он ее проиграл?
   -- Нет. Он победил...
   Ника ничего не поняла. Старого, опытного военачальника собрались казнить за то, что он не послушал кучки куриц, ничего не смыслящих в военном деле, и выиграл сражение? Жрица все также выжидающе смотрела на Нику, тогда как другие Матери негромко переговаривались между собой. Ника подняла голову:
   - Я очень хорошо понимаю ваше недовольство, - сказала она, - Ибо сама недовольна, и прежде всего собой, - она театральным жестом прижала руку к груди, подбавив в голос пафоса. - Ваши нарекания справедливы, но хочу напомнить, что этот... презренный, победил...
   -- Дворфов, - быстро последовала подсказка из-за корсажа.
   -- ... победил дворфов, воинственную и жестокую расу, - сочиняла она на ходу, развивая тему. Подобный прием не раз выручал Нику на экзаменах.
   -- Он унизил Совет, посмев ослушаться его, - бросила со своего места одна из Матерей.
   -- Мы не можем оставить такой поступок безнаказанным. Иначе все мужчины начнут проявлять неповиновение, - поддержала ее другая в синем одеянии, с вышитой по нему белым шелком паутиной.
   -- Разве вы не видите, что Мать де Наль еще на что-то надеется, - с оскорбительной насмешкой выкрикнула особа в зеленых одеждах, Мать какого-то там Дома.
   Нахмурившись, Ника подняла руку, призывая к молчанию, сорвавшуюся на нее свору баб, вспомнив, что все-таки она здесь главенствует.
   -- Скажите, почему Совет поручил именно ему, - она указала на старика стоящего, на коленях, - возглавить битву с дворфами?
   -- Ответьте мне? - потребовала она, так и не дождавшись ответа, и поочередно глянув на каждую из Матерей, повернулась к Верховной Жрице.
   -- Потому что он не проиграл ни одной битвы, - нехотя ответила та скрипучим голосом, тем не менее, сбавив обороты. - Но он унизил Великую Ллос. Что значит вся слава Мензоберранзана со всеми дроу, обитающим в нем, в сравнении с незапятнанным именем нашей благословенной богини? Не забывай этого!
   -- Что ж, тогда придется казнить, - покорно вздохнула Ника, заметив, как напряглась спина обреченного. - По-видимому, у кого-то из присутствующих здесь Матерей имеется в подчинении военачальник, не уступающий в искусстве сражении этому...- "Доргану" подсказали из-за корсажа, - Доргану, - повторила Ника, обведя рукой Собрание.
   Она блефовала на свой страх и риск, ожидая, что вот-вот посыпятся имена тех, кто сможет заменить умудренного опытом опального полководца на его посту. Однако Матери хранили молчание.
   -- Мы не умаляем его заслуг, пойми, - миролюбиво произнесла Верховная Жрица, с интересом разглядывая Нику. - Но повторю еще раз, твой лорд ослушался Совет. Поступив так, разве он не игнорировал повеление самой Ллос. Ты считаешь это допустимым? Власть Ллос незыблема. Мы не можем попустительствовать даже небольшой небрежности в отношении к богине. Дорган должен быть казнен!
   Произнося роковые слова, Жрица со значением смотрела Нике в лицо.
   - Матушка, - прошептал осужденный, подняв голову и смотря на Жрицу.
   -- Я - Верховная Жрица! - ледяным тоном отчеканила старуха, стукнув посохом об пол. - Ты должен помнить об этом, преступник.
   Ника на миг потеряла дар речи, как и способность хоть что-то соображать. Мысли ее перепутались. Она не могла понять того, что сейчас происходило на ее глазах. Получалось, что мать настаивает на смерти собственного сына? Куда она попала?
   - Э-э... Я глубоко почитаю всесильную Ллос, - пробормотала Ника, чтобы хоть что-то сказать, потому что Матери не спускали с нее глаз, а она не хотела, чтобы они заметили ее замешательство. - Однако почему мы недооцениваем могущество самой богини? Вы обвиняете этого воина в том, что он ослушался ее волю в лице Совета. Но, может быть, Ллос сама снизошла к нашим войскам, чтобы помочь дроу победить? Подумайте о том, что может, во время жаркой битвы во имя ее, она, видя перевес на стороне противника, когда решающей может быть минута и просто нет времени сноситься с Советом и ждать, когда вы передадите ее повеление сражающемуся лорду, напрямую помогла ему.
   -- Нет! Никогда Ллос не снизойдет до общения с мужчиной, а если подобное происходит, то только для того, что бы пожрать его! - отрезала Жрица.
   -- Мне это известно, - быстро перестроившись, кивнула Ника. - Но я не помню, чтобы богиня явилялась к нам и дала тот совет, которым пренебрег этот ослушник, - замирая от страха, а вдруг богиня все-таки появлялась на совете, но от этого не менее уверенно говорила Ника. - Я настолько верю в Ллос, что допускаю ее личное вмешательства в битву, которая неминуема была бы проиграна на ее глазах, следуй военачальник указанию Совета. Она сама подсказала ему правильное решение. Мы, дроу, существуем, дышим, свершаем что-что только во славу Ллос и, разве богиня поступится тем, чтобы хоть какая-то крупица, прибавляющая ей славу, была бы попусту утеряна, а победа подарена жалким дворфам.
   Верховная Жрица насупилась, обдумывая только что услышанное. Ника же в этот момент испытала ни с чем несравнимое облегчение: что ж, пока она идет верным, хоть и зыбким, путем, грозящим оборваться в любой момент и увлечь ее в смертельную ловушку. А ей это надо?
   -- Мы не можем знать этого наверняка, - сварливо произнесла Верховная Жрица. - Ллос не явила нам доказательства твоих слов.
   -- Доказательство - его победа! - с пафосом, от которого самой же стало смешно, простерла руку к старику Ника. Только бы не заиграться.
   -- Не слушайте ее! - выкрикнула облаченное в зеленое Мать. - Всем нам известно, на что она надеется, спасая этого отступника и предателя. Дорган - ее последний шанс добиться у Ллос милости.
   Ника внимательно посмотрела на нее, и та ответила вызывающим взглядом. Зеленые одежды как нельзя шли этой яркой, красивой эльфийке. Ее глаза то и дело отсвечивали красноватым фосфорицирующим огнем, чем она напоминала Нике разъяренную кошку.
   -- Что эта Зеленая имеет против меня? - шепотом спросила Клопси Ника.
   -- Ее честолюбие столь велико, что она считает возможным занять твое место, моя владычица.
   Верховная Жрица, ожидала, что ответит Мать Дома де Наль, но Ника сочла нужным проигнорировать выпад Зеленой выскочки и сказала, указывая на мужчину:
   -- Может он, все расскажет сам? - вызвав этим явное замешательство Совета.
   Клопси тревожно завозился за ее корсажем, и Ника сообразила, что допустила какой-то крупный промах. Ее догадку подтвердило светящееся мстительным торжеством лицо стервы в зеленом, и Ника закусила губу.
   Напряженное молчание нарушила Верховная Жрица:
   -- Никогда еще мужской голос не осквернял святилище Ллос! - с оскорбленым видом и неприкрытой враждебностью, отчеканила она.
   Вот так финт! Оказывается, в этом Кензобарабане, нет... э-э... в Мензурбаране, осужденные не смеют не то что оправдаться, но даже лишены последнего слова.
   -- Разве совет Матерей Первых Домов не желает узнать почему мужчина посмел ослушаться их волю?
   -- Меня это не интересует, - едко заметила одна из Матерей. - Достаточно того, что он имел наглость ослушаться нас.
   -- Слишком много воли берет Мать де Наль, - поддержала ее другая.
   -- Просто удивительно, что она все еще Мать Первого Дома...
   Совет дружно вгонял гвозди в гроб Ники. Когда же все высказались, а все высказывания сводились к тому, что Мать де Наль не угодна, и терпение Совета иссякает, последнее слово взяла Верховная Жрица.
   -- Мы не будем слушать преступника, что бы не оскорблять тем Правящий Совет. Он будет наказан! - изрекла она окончательное решение, поджав сухие бледные губы.
   "Ну, ничего себе! Мать его!" - выругалась про себя Ника. Ее душа клокотала от возмущения не столько тем, что решение было несправедливым, сколько тем, что оно было глупым. Во всем этом не было ни капли здравого смысла, только фанатизм и тупое упрямство. Безумие вот так, запросто, лишать жизни человека, который ни в чем не провинился, а напротив, сделал все, чтобы жизнь его судей процветала в мире и благополучии. Неужели дроу не знают другого наказания, кроме казни. С этой самой минуты она решила, что не уступит этим курицам старика-военачальника. Она, как бы выразился Женя и Наташа, "уперлась из принципа". Она решила исходить из постулата, что в каждом споре есть третья сторона.
   -- Он будет наказан, - сухо повторила она слова Верховной Жрицы. - Отлично! И этим решением, быть может, навлечем гнев Ллос. Уверены ли вы в том, что богиня восхитится вашей несгибаемостью, достойной того, чтобы применить ее где-нибудь в другом месте. Например, на поле боя. Или с дворфами уже покончено? Уверены, что они откажутся от мысли о мести. Думаю, пора воззвать к самой Ллос, и пусть богиня сама решит, что делать с этим, так называемым, преступником.
   -- Никто не смеет тревожить богиню по пустякам, - скрипуче возразила Верховная Жрица.
   -- Я так и не поняла: вы печетесь о славе Ллос или о своем удобстве? Победа во имя нее теперь оказывается пустяк? И то, что она, возможно, сама вмешалась в битву, чтобы не дать дроу, что скрупулезно следовали инструкции Совета, проиграть ее, по-видимому, тоже пустяк?
   Ника "давила проблему" до тех пор, пока Верховная Жрица не остановила ее, подняв руку с узловатыми пальцами с длинными загибающимися ногтями. Выпрямившись на своем каменном троне, она оперлась на посох и закрыла глаза. Ника до боли сжала подлокотники кресла. Похоже, что старуха впала в транс. Никто не осмеливался нарушить стоявшую в зале тишину, все напряженно чего-то ждали, и даже Клопси перестал ворочаться и вздрагивать за корсажем.
   Хрустальный шар под серебряными лапами паука, венчавший посох Верховной Жрицы, затеплился круговоротом белого и лилового цветов. Он завораживал взгляд, и Ника, поспешно отведя глаза в сторону, посмотрела на осужденного, за которого билась с таким упорством, вспомнив пустовавшее за столом место в доме де Наль. Словно почувствовав ее взгляд, мужчина поднял голову, взглянув ей в лицо. И Ника, уже во второй раз за время совета испытала шок, но не от того с какой ненавистью смотрел он на нее, а от того, что старик оказался молодым мужчиной, с тонким, но суровым лицом с выражением непремиримости на нем.
   -- Мы выслушаем мужчину, - проговорила Верховная Жрица слабым голосом, открыв глаза.
   Свет в хрустальном шаре померк.
   -- Говори, - приказала она осужденному.
   "Ну же, парень, давай используй свой шанс", - взглядом подбодрила его Ника, когда он настороженно в ожидании подвоха, взглянул на нее.
   -- Мои воины, как было приказано Правящим Советом, двинулись к Пещерам Алмазных россыпей, но у Горячих Камней были встречены засадой дворфов, - начал рассказывать осужденный лорд, не поднимаясь с колен. - Ллос не дала бессмысленно погибнуть своим детям-дроу. Разведчики вовремя заметили засаду и, не поднимая шума, вернулись к основным силам. Я разделил солдат, послав часть из них к Пещерам Алмазных россыпей. Другая часть, отвлекая внимание дворфов, подошла к месту засады. Мы перестроились и отбила их атаку. Тем временем, из Пещер Алмазных россыпей в спину им ударили те, кто был послан в обход. Следуя повелениям Ллос, дроу победили дворфов, не потеряв ни одного солдата.
   Очень хорошо. Этот лорд Дорган показал Совету фигу в кармане, намекнув, что имела место измена. Кто-то из этих семи клуш подробно информировал врага о планах Правящего Совета. И судя по тому, как старается Зеленая мамочка, это вполне могла быть она. Ника огляделась. Интересно, это заметили все или только она? Выслушав рассказ военачальника, Совет какое-то время хранил молчание, но Ника чувствовала, что настроении Матерей изменилось, и слова Верховной Жрицы подтвердили это.
   -- Великая Ллос явила мне своей, недостойной слуге, свое решение: Мать Первого Дома де Наль сама должна привести своего оружейника к полной покорности, с суровостью, на какую она только способна.
   Совет пришел в замешательство. Ника растерянно огляделась, взглянув на опального лорда. Ответом ей был взгляд полный ненависти. Лицо его заметно посерело, углы губ вздрагивали от отвращения.
   -- Это нелепо! - Матери в зеленом изменила выдержка. Она вскочила со своего места. - Подумайте, он перенял этот прием сражения у презренных дворфов, кроме того, всем известно, что она - жест в сторону Ники, - каждую ночь подвергает оружейника истязаниям, а он все упорствует, не думая уступать ей.
   -- Но мы знаем так же, что Ллос покровительствует Фиселле, Первой Матери Дома де Наль, - жестко осадила ее Верховная Жрица, подавляя своей непререкаемой властью всякое недовольство, холодно взглянув на перечившую ей Мать.
   Морщины на ее лице углубились, черты стали резче от ярких вспышек в хрустальном шаре посоха. Мать в зеленых одеждах упала в свое кресло, не скрывая досады.
   -- Обещаю, что ослушника ждет самое жестокое и мучительное наказание, - пообещала Ника, для большей убедительности прижав ладонь к груди и склонив голову. Алмазы на ее диадеме сияющими бликами брызнули во все стороны.
   По знаку Верховной Жрицы женщины-воины схватили дроу под руки и повели его из зала. Но прежде чем подняться на ноги, эльф вдруг пристально взглянул в лицо Матери Дома де Наль и, не будь Ника в это время занята Зеленой стервой, упорно стремившейся ее потопить, этот взгляд заставил бы ее насторожиться.
   -- Настало время Правящему Совету Первых Матерей Мензоберранзана занять свои места в храме, - напомнила Верховная Жрица.
   Каждая из шести женщин, поднявшись, с достоинством поклонилась ей. После чего величественно удалились в разные концы зала, где каждую ожидала ее свита. Но как только Ника поднялась со своего места, собираясь последовать их примеру и удалиться, как посох Верховной жрицы преградил ей дорогу.
   -- Что это ты устроила сейчас, Фиселла? - сухо поинтересовалась старуха. - Почему ты не предупредила меня о том, что передумала казнить Доргана? Разве ты не хочешь спастись от гнева Ллос? Разве мы не решили все взвалить на моего сына? Разве я не посылала дворфам весть о готовящемся нападении у Пещеры Алмазных россыпей? Похоже, у тебя появился другой замысел, хотя не понимаю, что тут уже можно поделать. Не хочешь поделиться со мной своими мыслями? Судя по тому, как ты повела себя, они у тебя имеются?
   Ника чуть не расхохоталась. Так она еще и предательница! Какой же должно быть циничной лицемеркой предстала она перед лордом. Вообще-то, ее это не должно волновать. Завтра ее уже здесь не будет, а лорд, если не дурак, воспользуется шансом и сдернет из этого Мусорбанана. Между тем, старуха покачала головой.
   -- Тебе не совладать с упрямством твоего мужа. Кому, как не тебе, знать это. На что ты рассчитываешь? Думаешь, он отблагодарит тебя так, как ты этого больше всего жаждешь? Вспомни, что у тебя осталось всего лишь два тления Нарбонделя до твоей встречи с Ллос. И еще. Как бы все ни сложилось,помни, сегодня я сделала все, что могла, и ты сама не захотела принять помощь от меня. Теперь я больше ничего не должна тебе. Помни об этом.
   -- Я запомню, - кивнула Ника, так ничего и не поняв.
   Единственное, что она сообразила, испытав третий раз за время Совета шок, что этот красавец с белыми волосами, ко всему прочему, еще и ее муж.
   Идя по залу к поджидавшим ее сестрам, она шепнула Клопси:
   -- Я тебе голову оторву, маленький мерзавец.
   -- За что, моя владычица, - испуганно захныкали из-за корсажа.
   -- За то, что от тебя никакого толка. Ты должен был помогать мне, рассказав все, что тебе известно о моем положении и окружении. Из-за твоих недомолвок я только и делаю, что попадаю впросак.
   -- Больше такое не повториться, моя владычица, - последовало горячее уверение.
   Жрица взглядом проводила Верховную Мать, что-то возмущенно шепчущей себе под нос, и когда та скрылась за колоннами, задумалась.
   Что-то было не так. И в том, как прошел Совет Матерей, и в самом поведении Верховной Матери. Непонятное поведение де Наль тревожило жрицу все больше по мере того, как она думала о ней. С чего вдруг Фиселла начала по другому относится к Доргану. Не было ли это изворотливым ходом, о котором Фиселла "случайно" позабыла предупредить ее, Верховную Жрицу. Эта дура сама до такого додуматься не смогла бы, в чем бы ни состояла ее новая игра. Кого предпочла Фиселла ей, Верховной Жрице? Громфа? Но этот трус не посмеет выступить против нее, Берн. Тиреллу? О, она предпочтет воткнуть нож в спину своей сестры, чем вступить с ней в союз. И в чем бы ни заключалась ее хитрость, эта дрянь явно решила пожертвовать ею, Берн, только потому, что она мать - Доргана, мерзавца и бунтаря. А в глазах богини каждое из перечисленного, считалось тягчайшим преступлением.
   Неясная тревога не оставляла жрицу, а это означало, что ответ на свой вопрос она так и не нашла, и не будет мира в ее душе. Не было ничего страшного в том, что Фиселла нашла нового союзника. Это следовало ожидать, и ей, матери Берн, это ничем не грозило. Она умела раскусить самую изощренную интригу, переиграть соперницу и расправиться с ней во имя Ллос. Так было всегда, ибо тогда не была бы она Верховной Жрицей. Так что же тогда не давало покоя Берн?
   Жрица заставила умолкнуть свои мечущиеся мысли и тревоги и погрузилась в полное безмолвие. Вскоре ответ, нашелся. Фиселла изменилась, и за ней ни кто не стоял. Она была одна. Или, все таки, нет? Сидя неподвижно, Берн долго привыкала к этой невероятной, абсурдной догадке, которая, впрочем, все объясняла.
   Верховная жрица обессилено откинулась на спинку каменного кресла. Ей стало не по себе. Пускай дерзкая выскочка, выйдя из-под ее повиновения, принялась плести паутину своей интриги. Это бы вызвало в Берн только гнев, и она сумела бы припугнуть эту дуру, напомнив лишний раз, чем она обязана ей, Верховной Жрице. Она бы просто проучила ее хорошенько, показав, чем она является на самом деле. Все они через какое-то время, забываясь, мнят себя истинными владычицами Мензоберранзана, кроме разве что прежней старшей Матери де Наль, которая всегда вела с Берн, как с равной себе, и никогда не забывала о том, насколько та может быть опасна.
   Во всяком случае, Берн теперь знает, что ей делать с Фиселлой. Она припугнет ее публичным разоблачением и последовавшим за ним позором. Знать бы только с кем на самом деле имеет дело еще. Жрица была очень стара и не обольщалась, понимая, что дело не в своевольной Фиселле де Наль, а в том неведомом могущественном маге, который смог внушить ей нечто другое.
   Повидимому Фиссела и тот кто вступил в сговор с ней, решили, что сумеют скрыть от нее, Верховной Жрицы свою интрижку. Пусть так. Но разве от богини возможно укрыться? Берн усмехнулась. Она отдаст Фиселлу Ллос так же безжалостно, как та, в свою очередь, предала ее, отрекшись от их союза. Берн решила, что захватит Фиселлу и пытками вырвет у нее имя мага, который осмелился пойти против нее, Берн.
   Итак, она приняла решение. Опираясь на свой жезл, Берн поднялась и, покинув зал Совета, прошествовала длинными запутанными коридорами через анфиладу огромных пустынных пещер, выйдя в грот с нависающим потолком. Из темного угла к ней навстречу двинулся бесформенный силуэт - это была дежурившая у низкой двери молельни жрица. Верховная Жрица жестом велела ей оставит ее одну.
   Бесшумной тенью та метнулась к выходу в коридор, а Берн, толкнув тяжелую дверцу, кряхтя, согнулась, чтобы войти в нее. Так и следовало подходить к священному алтарю, перед которым молились Ллос не одно поколение Верховных Жриц.
   Молельня больше походила на нору, по ее стенам сочилась вода, камни покрывала бледные пятна плесени. Воздух здесь был затхлым, тяжелым. Как всегда, все это угнетающе подействовало на Берн. От сырости у нее заныли кости. Но ей было не выбирать. Именно здесь Ллос всегда отзывалась на молитвы, подавая свои знаки.
   Настраивая себя на благоговейный лад, превозмогая боль, Верховная Жрица торжественно возложила на необтесанный камень алтаря свой жезл. Пообещав себе, что займется собою после и заставив себя не обращать внимание на ломоту в суставах, прикрыла глаза и начала молиться. Она молила паучью богиню, этот источник жизни темных эльфов, простить ей, что не возложила сегодня на ее алтарь обещанной жертвы и милостиво открыть, кто стоит за спиной Фиселлы де Наль.
   Но ничего не происходило, а Берн все тяжелее было находиться в гроте - силы уходили, каждый сустав ее тела выворачивало, и она начала думать, что ошибалась в своих умозаключениях. Именно тогда, словно отвечая на ее отчаянный призыв, шар жезла слабо замерцал - богиня услышала ее - и вспыхнул так, что старая жрица закрыла лицо руками, защищая свои чувствительные к свету глаза. Когда же решилась открыть их, то не поверила увиденному.
   Вытерев слезящиеся глаза, она озадаченно разглядывала то, что лежало перед ней на алтаре, пытаясь разгадать ответ Ллос. На камне алтаря лежало гигантское паучье яйцо. Что бы оно ни означало, Верховная Жрица поняла, что ей запрещено трогать Фиселлу де Наль. Но как это возможно, чтобы богиня защищала обманщицу? И как это яйцо, означающее будущее паучье потомство, было связано с самозванкой? Пророчество? Все это не укладывалось в голове Берн. Ноющая боль в старых костях мучила и не давала сосредоточиться, а мысль побыстрее покинуть молельню уже не покидала ее.
   Но Берн не могла уйти, не убедившись в том, что правильно поняла ответ богини. Но как бы она не старалась истолковать его в свою пользу, у нее это не получалось. Ллос отчего-то связывала свое будущее с Фиселлой. В конце концов, чтобы удостовериться в истинности ответа богини, жрица благоговейно коснулась поверхности яйца. Туго натянутая тонкая кожица его неожиданно лопнула, и оно сморщившись начало опадать, теряя свою упругость. Мутная вязкая околоплодная жижа яйца вытекла на холодный камень. И вот в этой темной лужице уже белесой тряпицей лежало то, что осталось от яйца.
   -- Всевидящая Ллос, я не хотела этого, ты же знаешь! - в ужасе от содеянного, Берн попятилась от алтаря. - О, прости, прости мое кощунство! Что мне сделать, что бы получить твое прощение?
   Она замолчала, прислушиваясь к едва уловимому свисту.
   -- О, нет! - с мукой взмолилась старуха, тяжело и неловко падая на колени. - Только не это! Ты знаешь, я не перенесу здесь и минуты...
   Свист стал резче, громче и Берн поникла.
   -- Я повинуюсь, - прошептала она.
   С этой минуты, что бы вернуть себе расположение Ллос, Верховной Жрице следовало три полные декады Норбонделя находится в молельне, поститься и молиться, не покидая ее.
   После долгого, нудного богослужения, происходившего перед каменным идолом паука с женским лицом, - ничего отвратительнее Ника не видела, - у нее разболелась голова. Что больше было тому виной, заунывные восхваления, в которых она ничего не понимала, или мечущиеся тревожные мысли? В дом де Наль она вернулась измотанной, в полном замешательстве. Отказавшись от трапезы и заявив, что решила поститься, она, миновав трапезный зал, по длинным коридорам и переходам в сопровождении сестер прислужниц вернулась, наконец, в свои покои.
   Ника металась из угла в угол, не представляя как ей быть и что она может предпринять, когда все эти курицы настроятся на ее покои, чтобы наблюдать за тем, как она будет пытать непокорного. Она в досаде кусала губы, потому что не собиралась заниматься чем-то подобным. Пытки? Б-р-р. Она понятия не имела, что делать, зная только одно - пытать не будет ни за что. Она повернулась к Клопси, который сидел тихонечко, боясь привлечь ее внимание.
   - Слушай, - задумчиво произнесла Ника, и Клопси услужливо подался вперед, - а каким образом Совет собирается наблюдать за происходящим здесь?
   - Великая Жрица обладает магическим кристаллом, через который можно увидеть все, что делается в Мензоберранзане и даже за его окрестностями, моя владычица.
   -- Значит, ничего нельзя сделать?
   -- Госпожа Фиселла владела магией, и ее подобное не волновало.
   -- А меня вот волнует
   - Если вы пожелаете, госпожа, то маг Дома де Наль попробует своим колдовством помешать Совету смотреть за вами, замутив видимость в кристалле.
   - Отлично! Пусть позовут ко мне этого мага...
   Через какое-то время, старшая сестра-прислужница ввела к Нике мужчину в длинном балахоне, одного из тех, что сидел за столом во время общей трапезы.
   - Простите, госпожа, за промедление, но ваш слуга был занят, - поклонилась она.
   - Хорошо. Можете уйти, - нетерпеливо отослала ее Ника, и когда старшая сестра вышла, спросила мага:
   - Чем вы были заняты?
   - Я... я ставил опыты... - заикаясь ответил маг, нервно тиская пальцы в широких рукавах мантии.
   - Опыты?
   - Магические опыты, моя госпожа, - дрожащим голосом поспешно уточнил он.
   - Похвально, что вы оттачиваете свое мастерство, потому что пришло время посмотреть, на что вы способны.
   - Моя госпожа... - с растерянным видом и ужасом в глазах, шагнул к ней мужчина. - Я сделаю для вас все, что в моих силах.
   - Надо сделать так, что бы Совет Матерей ничего не смог разглядеть в свой магический кристалл, когда настроит его на мои покои. Понятно? Я не желаю, чтобы за мной подсматривали.
   Маг побледнел и, схватившись за сердце, начал хватать ртом воздух.
   - Налейте себе вина и... не надо падать в обморок. Да что это такое? Что я такого сказала?
   - Меня... меня казнят, - прохрипел маг. - Никто не смеет совершать подобное... это же Совет Матерей...
   -... и я Мать Первого в Мензоберранзане Дома. Правительница этого города, черт побери! - стукнула кулаком по столу Ника, выведенная из себя.
   Маг осел на пол, лишившись чувств.
   - Дай ему каких нибудь нюхательных солей, или что тут у вас предусмотрено для слишком чувствительных мужчин. Вот так...
   Маг дернулся, когда Клопси сунул ему под нос маленькую подушечку, которую вынул из шкатулки. По комнате разнесся резкий запах. Маг очнулся и сел. Он был бледен, руки его заметно дрожали.
   - Не поднимайтесь, - сказала Ника, встав перед ним.
   Хотя ей совестно было мучить беднягу, но ведь и ей деваться было некуда. Однако перепуганного мага прежде следовало успокоить.
   - Неужели вы допускаете мысль, что у меня не хватит сил и власти, чтобы защитить вас. Верных людей я не сдаю. Совету же доходчиво объясню, что не желаю, чтобы за мной подсматривали в то время, когда разбираюсь с непокорными, видя, какими методами я привожу его к послушанию. Может, я не желаю раскрывать свои секреты раньше времени. Ясно?
   - Да, моя госпожа. Но я, способен лишь на то, чтобы затуманить кристалл, слышимость, увы, останется.
   - Хорошо. Идите и сделайте то, что обещали. Через полчаса Совет не должен видеть ничего из того, что здесь будет происходить.
   -- Да, моя госпожа, - поднявшись с пола маг, все еще бледный и дрожащий, низко поклонился, и пошатываясь, вышел, прежде пропустив в дверях старшую сестру-прислужницу, подобострастно поклонившись ей.
   Встав перед Никой, та выжидательно смотрела на нее, а Ника, в свою очередь, на нее, не понимая, чего та от нее ждет. Чего надо-то?
   - Сделать все, как обычно? - наконец вкрадчиво спросила старшая сестра. - Убить мага, как только он закончить заклинания? - уточнила она, не дождавшись ответа.
   - С чего вдруг? - грубо поинтересовалась Ника, сжав зубы от отвращения.
   - Тогда ты сможешь сказать Совету, что это он виноват. Что он действовал без твоего ведома, и что ты уже наказала его за то, что своими опытами он помешал Совету наблюдать за тобой.
   - Ты подслушивала под дверью?
   Та пожала плечами, словно говоря: что в этом такого?
   - Не трогай его. Он мне еще пригодиться и не раз.
   - Не мне напоминать тебе, что на мужчин полагаться нельзя? Они слабы, порочны и лживы. Смотри, я предупредила тебя...
   - Принеси мне, что-нибудь. Я голодна, - посмотрела на нее Ника, как смотрела на них училка по английскому, когда они "плавали" на зачетах. В ответ старшая сестра, которой напомнили, что она всего лишь прислуга, поклонившись, удалилась.
   А Ника пожаловалась, испытывая сосущее чувство голода:
   -- Хоть бы яблочко, какое ни-будь или сухарик, черствый-пречерствый... Вкуснятина! Слушай, шпингалет, а здесь что-нибудь подают кроме той гадости, что я видела за завтраком?
   -- Дроу изготовляют отменное терпкое вино, - тут же отозвался Клопси.
   -- Сгодиться.
   -- Еще сладкие коренья, моченый мох и грибы, но эта пища простых дроу.
   -- Ничего, как-нибудь переживу все, кроме моченого мха.
   -- И все же вы зря отказываетесь от мяса подземного червя. Оно очень питательно и вкусно...
   - Меня сейчас стошнит прямо на тебя, и спасать тебя я не буду. Теперь займемся тобой, маленький лгунишка, - подошла Ника к столу, где Клопси устроился на узкой изящной шкатулке, вольготно развалясь на ней.
   -- Почему отсюда сдернула твоя госпожа? - и тут же прикрикнула на него, не давая опомниться и что-то сообразить. - Быстро сказал!
   - Но Клопси то неведомо, моя владычица, - захныкал кроха, перепугано заметавшись по столу между баночками с мазями и хрустальными флаконами.
   -- Мне очень, очень интересно, с какой радости вдруг твоя госпожа, вот так, за здорово живешь, решила махнуться со мной телами именно на три дня.
   -- Но она не говорил со мной, ничтожным, об этом! Клянусь своей бедной головой! Кто такой Клопси, чтобы посвящать его в большие и важные дела? - трясся он, глядя на Нику большими умоляющими глазами.
   -- Знаешь, тебе лучше определиться. То ты говорил, что ты, и только ты, являешься поверенным ее тайн, то теперь уверяешь меня в обратном, - и ухватив его двумя пальцами за тонкую шейку, и приподняв над столом, Ника как следует встряхнула беднягу. - И не пытайся меня разжалобить. Понял?
   -- Владычица.., умоляю.., пощадите! - придушенно пропищал человечек. - Я скажу... скажу все, что знаю...
   -- Я вся внимания, - Ника осторожно опустила его на стол.
   Одна створка высокой двери бесшумно отворилась, впуская старшую сестру с подносом, на котором высился серебряный кувшин с вином, блюдо с кореньями и бирюзовая миска с грибами.
   -- Благодарю, - машинально сказала, воспитанная Ника, на что старшая сестра никак не отреагировала. Тогда Ника, раздраженная ее высокомерием, поинтересовалась: - Это так необходимо, все время торчать у моих дверей?
   -- Вы сами пожелали, чтобы мы неотлучно находились при вас, - едко напомнила ей та в ответ.
   -- Думаю, мой урок не прошел даром для вас и немного научил смирению, - в одном этом единственном случае Ника полностью одобряла действия Фиселлы по отношению к своей сестрице.
   Старшая сестра поставила поднос на столик у кресла и с брезгливостью, подхватив Клопси за шкирку, переместила его к подносу, и когда малыш отведал от кореньев, грибов и вина, которого капнула ему на стол, вышла.
   -- Вы можете безбоязненно вкушать эти блюда, моя владычица, - объявил Клопси, поклонившись.
   -- Как хоть ее зовут? - спросила Ника, имея в виду, только что вышедшую сестру.
   -- Тирелла. Вам следует опасаться ее, поскольку она по праву своего старшинства должна занимать место Первой Матери Дома де Наль. Но вы, моя владычица...
   -- Если ты перестанешь называть меня "моя владычица", получится много короче.
   -- Хорошо, моя владычица... Итак, вы добились своего высокого положения благодаря милости и расположению к вам самой Ллос, волю которой объявляет Верховная Жрица.
   Ника кивнула, побуждая его к дальнейшему рассказу.
   -- По-моему, Тирелла выжидает, пока вы не допустите какой-нибудь промах. Моя владычица, э-э... то есть Фиселла, то есть...
   -- Расслабься. Не обращай внимание на условности. Сейчас, честное слово, не до них.
   -- Фиселла предлагала старшей сестре отделиться своим собственным Домом. Я знаю это, потому что присутствовал при их разговоре. Тирелла высокомерно отказалась. Она заявила, что ей, средней сестре должно быть известно, что женщины Дома де Наль предпочитают все или ничего. На это Фиселла расхохоталась ей в лицо. Она сказала, что поскольку, она, Фиселла, получила все, то значит, Тирелла не получает ничего, и назначила ее своей прислугой. Теперь Тирелла жаждет мщения и подговаривает младшую сестру Вифеллу, и та ее слушает. Я донес об этом Фиселле, и она тоже опустила младшую сестру до прислуги.
   -- Так. С моей семейкой более-менее все ясно. Теперь объясни, что представляют собой главенствующие Дома с их Матерями.
   -- О, это самые могущественные, самые знатные и сильные кланы дроу. По настоящему их всего три. Это, конечно же, Дом де Наль, Дом Си Нафай и, с недавних времен, Дом Берн, Мать этого Дома - Верховная Жрица. Остальные пять Домов уступают им в знатности и силе. Два последних Дома вообще не входят в правящий Совет Матерей. Все Дома находятся в состоянии вечной войны. Иногда два Дома заключают между собой союз, объединяясь против общего врага, какого-нибудь возвысившегося третьего Дома. Но как только кто-нибудь покушается на один из первых Домов, объединяются все первые Дома, и тогда от дерзкой Матери и ее Дома, не остается даже воспоминания. О! Ваша мать-вот кто был искусен в подобного рода интригах. Она умела рассорить своих объединившихся противников и уничтожить всех, их же собственными руками, натравив друг на друга. И она неусыпно следила, чтобы Дом Си Нафай и Берн не объединились против нее, умело поддерживая между ними постянную подозрительность. Ваша мудрая мать правила дроу тысячелетие, готовя себе на замену Тиреллу.
   -- Почему ты сказал, что Дом Берн только недавно стал одним из могущественных Домов? Ведь Мать Берн-Верховная Жрица? Как она то сумела пролезть так высоко? В чем тут фишка?
   -- Могущественные Дома всегда стараются привлечь на свою сторону менее знатных Матерей с их кланами. Те возвышаются, если их покровителям сопутствует удача, и даже могут слиться с кланом своей покровительницы. Так, ваша мать подняла прозябающий в бедности и безвестности Дом Берн, который имел в ту пору только восемнадцать воинов, да и то это были мужчины. Каждый Дом имеет свое войско, чтобы защищаться и нападать. Если Дом имеет под своим началом до сотни воинов и хотя бы одного сильного мага, он становится желанным союзником для Первых Домов Мензоберранзана, и те стараются привлечь его на свою сторону.
   Во главе воинов стоит оружейник, обычно это сын или супруг владычицы клана.Теперь вы понимаете, что, даже как союзник, Дом Берн не прельщал никого. Он был и оставался одним из многих, кто выживал в низах Мензоберранзана. Но вот ваша мать обратила на Дом Берн внимание, потому что они занимали в иерархии низов прочное постоянное положение. Когда старая Мать де Наль пригляделась к нему, она увидела, что Мать Берн обладает незаурядным запасом магической силы, а ее сын, Дорган со своими восемнадцатью воинами не только успешно отбивает все нападения, но и упреждает их. И тогда ваша мать привлекла этот Дом на свою сторону. Для Берн это было неслыханной удачей, о которой никто из простых семей не смел помыслить. Мало того, вскоре с помощью Матери де Наль Мать Берн становится Верховной Жрицей. Естественно, что Правящий Совет выступил против назначения незнатной выскочки, взлетевшей так высоко. Пост Верховной Жрицы могли занимать только женщины из двух могущественных первых Домов Мензоберранзана: Де Наль и Си Нафай. Роптали все шесть Домов входящих в Правящий Совет. Не обошлось здесь без подстрекательства со стороны Матери Си Нафай. И тогда ваша мать вместе с Матерью Берн, объединив своих воинов под началом Доргана, развязала против них кровавую бойню. В те дни Мензоберранзан утопал в крови дроу, пока ваша мать не привела Дома Правящего Совета к полной покорности. Однако она мудро не тронула никого из Дома Си Нафай. В те дни, дни нелегкой борьбы, Тирелла была правой рукой вашей матери, и когда она неожиданно ушла в Вечность, для Мензоберранзана стало полной неожиданностью, что место Первой Матери Дома де Наль, заняла Фиселла, средняя дочь правящего Дома. То есть вы, моя владычица. Казалось, тут же должна была вспыхнуть война, и на Дом де Наль ополчаться все дроу, потому что была нарушена законность прямого наследования. Но за Фиселлу вступилась Верховная Жрица, а память о недавней резне, что устроила ваша мать вместе с ней, была еще слишком свежа. К тому же, Фиселла сделала своим оружейником и супругом сына Верховной Жрицы, Доргана. В то время по городу поползли слухи, что со смертью старой Матери, Дом де Наль не так силен, и Фиселла точно знала, от кого они исходят.
   -- Тирелла?
   Клопси кивнул.
   - Но самое главное, что Дом Си Нафай, а Тирелла тайно встречалась с его Матерью, бездействовал, как и три Дома после него. Хотя все были уверены, что уж они-то не упустят подобного случая, чтобы выступить против де Наль и возвыситься. Никто не понимал их бездействия. Ведь объединись тогда все шесть Домов, то даже солдаты Доргана и Верховная Жрица, со своей уже истощенной в кровопролитной борьбе магией, вряд ли могли предотвратить падение первого Дома. Вот все, что мне известно, моя владычица.
   Рассказанное Клопси впечатляло, и Ника, жуя корешки, обдумывала только что услышанное. Потом спросила:
   -- Что значат в обществе дроу мужчины?
   -- Ничего не значат. Они - рабы и не имеют никаких прав. Женщины вольны полностью распоряжаться ими. Некоторое исключения составляют мужчины знатных Домов. Им дают образования и высокое положение, приличествующее их рождению, взамен их преданности. Самое большее, на что может рассчитывать мужчина - это стать оружейником и супругом владычицы, какого-нибудь Дома. Рождение мальчиков не приветствуется, слабых и немощных приносят в жертву Ллос. Девочек выхаживают, дают им блестящее воспитание, готовя к тому, что любая из них может подняться собственным Домом. Правящий Совет регулярно приносит знатного мужчину в жертву Паучьей богине.
   -- Матриархат чистой воды
   -- Мне неведомо, что это такое, моя владычица, но законы дроу мудры, потому что существуют по закону праматери своей, богини Ллос. Да-да, дроу произошли от Паучьей богини. Ведь известно, что когда паучиха зачинает потомство, она пожирает самца. Ей он больше ни к чему. Когда Ллос родила первых дроу, то скормила им их отца - темного эльфа.
   -- Эта ужасно поучительная история нисколько не проясняет моей ситуации, - поморщилась Ника. - Почему Фиселла решила исчезнуть именно на три дня. Что такого должно произойти за это время? Ведь ты уже утром знал, что Фиселла - не Фиселла.
   Клопси задумался, разминая своими тонкими пальчиками кусочек гриба.
   -- Признаться, я сам не понимаю, что все это значит. Вчера Фиселла сказала мне, что она испробует чары очень мощной магии. Она хотела подчинить ее себе, овладев ею. Она сказала, что утром ее тело займет другое существо, и, если опыт не удастся, это может даже будет демон. Она велела мне успокоить того, кто бы это ни оказался, и заставить его вести себя так, чтобы никто не догадался о подмене. Больше она ничего мне не сказала, кроме того, что если я не справлюсь с поручением, и мнимую Фиселлу в течение этих трех дней казнят, как самозванку, или убьют, то она скормит меня крысам. Можете себе представить, что я на Правящем Совете не раз прощался со своей жизнью, когда вы так упорно отстаивали жизнь ничтожного оружейника, ни сколько не заботясь, ни о своей, ни о моей безопасности.
   -- А, что это за Мать в зеленом? Фиселла ее чем-то обидела?
   -- Это Кьорл-Одран. Ее Дом последний, шестой в Правящем Совете. Она люто ненавидит вас за то, что вы как-то сумели осуществить ее мечту, став Первой Матерью, обойдя свою старшую сестру. Но вы не должны тревожиться из-за нее, моя владычица, ей вас не уязвить. Когда у старой матери де Наль погиб ее оружейник, во всем Мензоберранзане на поединке оружейников некого было противопоставить Утегенталю, оружейнику Дома Кьорл-Ордан. Но он сохранял свое первенство недолго и был полководцем до той поры, пока оружейником вашего дома не стал Дорган, и тогда Утегенталь стал вторым.
   -- Полководцами здесь назначают тех, кто выигрывает какие-то поединки? - не поверила Ника.
   -- Ну да, на поединках первых оружейников Мензоберранзана знатные мужчины дроу должны доказать, что они достойны этого положения. Кстати, завтра и произойдет один из таких поединков.
   -- Потрясающе! Те полководцы, что были до Доргана, выигрывали битвы?
   -- Когда как, но они во всем слушались Правящий Совет, строго выполняя все его указания.
   -- Может, из-за этого поединка Фиселла, решила поменяться со мной телами?
   -- Вы все еще тревожитесь об этом, моя владычица, даже после того, как я все вам рассказал?
   -- Даже еще больше, - Ника налила в серебряный кубок вина. - Думаю, если бы ты напрягся, то вспомнил бы еще что-нибудь.
   -- Но, я право, больше ничего не знаю. Бедный Клопси рассказал вам все-все, что ему было известно.
   -- Ты рассказал мне занимательную историю дроу, а как насчет Фиселлы? Все же тебе лучше поднапрячся, потому что у меня руки чешутся, негодник ты этакий, - свирепо глянула на него Ника поверх бокала.
   -- Чем я разгневал свою владычицу? - Клопси бухнулся на коленки, заломив руки. - Бедный Клопси не знает за собой никакой вины.
   -- Да? А что тогда ты вытворял у меня за корсажем, ты, маленький гаденыш! - и она опять схватила, обомлевшего от страха Клопси за тоненькую шейку, легонько встряхнув его.
   -- Пощадите!.. Пожалейте бедного Клопси... - сипел, заикаясь, бедняга, болтая в воздухе ножками. - О... от вас так чудно пахло...
   За этим занятием и застала Нику Вифелла, вошедшая в ее покои. За нею следовали два стражника, конвоировавшие первого оружейника Дома де Наль, лорда Доргана.
   Ника непонимающе смотрела то на Вифеллу, то на стражников, то на Доргана, совсем позабыв о бедняге Клопси, сучившем ножками в воздухе.
   -- Моя госпожа, - поклонилась Вифелла. - Зная, что вы предпочитаете именно это время, для разговора с ослушником, я взяла на себя смелость привести его, не дожидаясь вашего повеления.
   Ника смотрела на нее, не понимая, о чем та говорит. Ей некогда и совсем не интересно то, что любила делать именно в это время Фиселла. Однако усердие Вифеллы должно быть вознаграждено. Ника перевела взгляд на окно, в узкой щели которого виднелся светящийся столб Нарбонделя, будто она в нем хоть что-то понимала. Однако с уверенностью кивнула, и в следующую минуту с изумлением наблюдала, как стражи, подтащив ослушника к ее широкой кровати, сорвали с него всю одежду. Одна из них отдернула на стене в изголовье гобелен, под которым обнаружились толстые стальные кольца, вбитые в стену. Другая толкнула обнаженного мужчину на кровать и, подтянув его руки к оковам, крепко сковала ими его запястья.
   Нику привело в себя слабое трепыхание почти задохнувшегося Клопси. Спохватившись, она тут же опустила его на стол, разжав пальцы.
   -- Извини, я совсем задушила тебя...
   Кроха только широко разевал рот, и махал ручкой, давая понять, что с ним все в порядке, и что госпожа может не беспокоится о таком ничтожестве, как он. Ника капнула ему на стол вина, и он тут же жадно припал к этой лужице, осушив ее всю.
   Тем временем стража отошла от кровати, и Вифелла с поклоном заметила:
   -- Надеюсь, на этот раз вы заставите своего мужа страдать так, чтобы он, в конце концов, все-таки издал крик боли.
   И тут же удалилась в сопровождении стражи. Еще не успели отзвучать скрытые в этой, брошенной вскользь, язвительные нотки, как Ника растерянно повернулась к Клопси.
   -- И... и что я теперь должна с этим... с ним делать? - она кивнула на вытянувшегося на ее кровати, прикованного к стене мужчину, в чью сторону не решалась смотреть, смущенная его наготой. -- Позови стражу обратно и вели им одеть его.
   -- Вы должны его пытать и заставить делать то, что обычно делает самец со своей самкой, что бы у них появилось потомство, - буднично заявил, уже пришедший в себя, Клопси.
   Ника покраснела.
   -- А он... это самое... не может, да?
   -- Вернее, не хочет, моя владычица, - возмущенно заявил Клопси. - Идемте. Я покажу, что поможет вам сломить его упрямство.
   И он, ловко спрыгнув на пол, засеменил к одному из стоящих у стены сундуков.
   -- Фиселла была искусна в пытке и любила этим заниматься, особенно когда ей докладывали о развлечениях ее лорда с другими эльфийками. Вы не представляете, как намучилась с ним госпожа. У него все время были припасены какие-нибудь заклинания. Порой госпожа просто не знала, как их обезвредить. Поэтому будет лучше, если он останется скованным. Хотя в этом оковы ему не помеха.
   - Вы здесь все ненормальные, - поморщившись, пробормотала Ника, увидев содержимое указанного Клопси сундука, откинув его крышку.
   -- А разве у вас это делается не так? - изумился кроха.
   -- Не так. У нас "это" дело добровольное, - и Ника вытащила из сундука длинные щипцы с закругленными концами.
   Вертя их перед глазами и так, и эдак, она пыталась догадаться об их предназначении.
   -- Разве можно ожидать, чего-то другого от дикарей, - покачал большой головой Клопси. - "Дело добровольное"... Какое варварство.
   Ника, пропустив мимо ушей слова Клопси, озадаченно посмотрела в сторону кровати, встретив напряженный взгляд мужчины. Его лицо застыло в так хорошо знакомом Нике, непримиримом выражение. Он не собирался покоряться.
   -- Опусти глаза! Как ты смеешь так непочтительно вести себя? - гневно пискнул Клопси.
   Пленник не обратил на него внимания.
   -- Чего же ты медлишь?! - с лихорадочным, каким-то ненормальным блеском в глазах, выкрикнул он ей.
   -- Он мазохист? - испугавшись его крика, повернулась Ника к Клопси.
   Она была подавлена его ненавистью.
   -- Кто? - не понял ее вопроса кроха, заморгав глазами.
   -- Ну... может он любит, что бы его мучили и тогда... э...э... может сделать с женщиной то, что от него требуется. Уф!
   Пока озадаченный Клопси раздумывал над ее словами, Ника открыла несколько стоявших рядом, изукрашенных тонкой резьбой медных сундуков, обнаружив, что они доверху набиты свитками.
   -- А это, что?
   -- Это личные бумаги... ваши личные бумаги, моя владычица. Конечно, лорд Дорган торопит вас с пыткой, но уж не из-за того, что получает от этого удовольствие, поверьте мне. Он очень мучается, скрипит зубами, впадает в забытье, но ни разу мы не слышали его стона. О! Он очень хитер. Он всегда применяет магию, чтобы поскорее лишиться чувств. Ведь чем скорее он впадет в беспамятство и будет обессилен, тем скорее вы отправите его обратно. Фиселла давно разгадала его хитрость и ломала голову над тем, как продлить пытки, чтобы лорд так быстро не впадал в беспамятство и заставить его хотя бы стонать от боли.
   -- Твоя владычица больная на всю голову, - пробормотала Ника, разглядывая тонкие серебряные щипцы, извлеченные ею из стоящего рядом сундука.
   -- О, нет! - всплеснул тонкими ручками Клопси. - У нее все уже было продумано. Например, этот инструмент, что вы держите в руках, предназначен для того, что бы удерживать тот орган его тела, который... ой... не надо, умоляю, ворошить им свитки...
   -- Слушай, давай отложим пытку на потом. Пусть с ним разбирается сама Фиселла. Мне, сейчас, правда, не до этого. Я хочу посмотреть свитки. Вдруг, там найдется то, что поможет пролить свет на ту историю, в которую я влипла, и вернуть меня домой.
   -- Но, пытку никак, никак невозможно отложить. Сейчас, в это самое время, все Матери Первых Домов, с помощью магии настроились на вашу спальню. Они тоже хотят насладиться воплями терзаемого, его мукой, а заодно и удостовериться, что вы привели его к покорности.
   -- И для этого непременно нужно, что бы он вопил? - рассердилась Ника.
   Мало ей проблем...
   -- Конечно. Тогда они безоговорочно признают ваше могущество и то, что вы по праву занимаете трон Первейшей из Первых. Ведь будет покорен и сломлен сам лорд Дорган.
   -- И что, вы применяли к нему все эти инструменты? - Ника с отвращением бросила взгляд на содержимое того сундука, из которого извлекла щипцы и с содроганием швырнула их обратно.
   -- О, конечно. Но лорд просто издевался над Фиселлой. Единственное, чего она могла добиться от него, это зубовный скрежет, да прокушеные губы.
   -- Какой ужас!
   -- О, да! Фиселла просто измаялась с этим строптивцем, - сочувственно вздохнул Клопси. - Боюсь, что если уж ей это было не по силам, то вам и подавно не справится с ним.
   -- А как мне проверить, что сейчас маг делает свое дело?
   -- Прикажите ему что-нибудь.
   -- Укрой Доргана одеялом, -- сказала Ника в пространство.
   И тотчас атласное одеяло легло на обнаженное темное тело эльфа, и Ника немного успокоилась. Вздохнув, она начала снимать с себя украшения.
   -- Помоги мне снять диадему, - попросила она Клопси и он своими гибкими, тонкими пальчиками проворно выпутал из ее густых волос тяжелое алмазное украшение.
   -- Отлично, - похвалила она его, кладя диадему на стол. - А теперь покинь спальню.
   -- Разве вы не будете его пытать? - Клопси недоверчиво смотрел на нее круглыми глазами.
   -- Конечно, буду! Я испробую новый метод... А ты - брысь отсюда.
   -- Но вы не можете выгнать меня. Вы всегда требовали, чтобы я присутствовал на этих пытках.
   -- Зачем это? - с подозрением глянула на него Ника.
   -- Ну, я... Он терпеть меня не может. Потому что я обо всем вам докладываю и...
   -- Клопси...
   -- Но, почему? - кроха обиженно заморгал глазами, словно ребенок, готовый вот-вот разреветься, когда ему отказывают в новой игрушке.
   -- Потому что для подобного зрелища ты еще слишком мал, - назидательно произнесла Ника и, ухватив его за шиворот камзольчика, вышла с ним за дверь.
   Стражи с любопытством смотрели на брыкающегося Клопси и с почтительностью на нее.
   "Вот уродство! - кинула на них раздраженный взгляд Ника. - Ну что за мужики, эти дроу! Нет, что бы устроить какое-нибудь восстание и как следует вразумить своих баб... Мучайся теперь вот..." - и она в сердцах откинула хнычущего, цепляющегося за нее Клопси к противоположной стене, захлопнув за собой дверь.
   Не решительно подойдя к кровати, на которой полулежал-полусидел, вытянув над головой прикованные к стене руки, ее супруг, она, стараясь, чтобы ее голос звучал строго, спросила:
   -- Почему ты до сих пор упорствуешь?
   -- Я никогда не сделаю того, чего ты так жаждешь, - подняв голову, глухим от ненависти голосом ответил он.
   "По-видимому, он не захочет просто покричать из вредности, чтобы досадить мне", - огорчилась Ника.
   -- Может, все-таки помиримся? - присев к нему на край постели, предприняла она еще одну попытку решить дело миром. - Я ведь не требую...
   Но тут Дорган плюнул ей в лицо. Секунду Ника сидела, прикрыв глаза, приходя в себя от его выходки, с отвращением чувствуя, как плевок тягуче сползает по ее щеке. Потом вздохнув, вытерла рукавом щеку. Ей было обидно до слез. За что? Ведь она ничего не сделала ему.
   -- Придется пытать, - в досаде переполнявшей ее в этот миг, приняла она окончательное решение. - Достал ты меня... И учти, -- пригрозила на последок Ника. -- Хоть я и не смогу применить к тебе сегодня магию, это ничего не меняет. За тобой внимательно наблюдает мой маг.
   Встав с кровати, она подошла к столику, на котором стоял поднос с ее скудным ужином. Наполнив бокал крепким эльфийским вином, она вернулась к ложу, откуда за ней неотступно из-под спутанных волос, падавших ему на лицо, с подозрением и враждебностью следил пленник.
   -- И что же ты будешь делать со мной без своей магии, ты, бездарная потаскуха? -- по его губам зазмеилась улыбка.
   "Хороший вопрос, -- обреченно подумала Ника. -- Что такого я буду делать со своим строптивым мужем, чтобы заставить его исполнить свою прямую обязанность. Да еще без всякой магии"
   -- Пей, - приказала она, поднеся бокал к его губам.
   Если честно, она тянула время, надеясь на что-то. И конечно, предвидя, что он попытается выбить бокал из ее рук резким движением головы, вовремя сумела отвести его от лица непокорного лорда. После чего отпила вино, набрав его в рот, и, склонилась над прикованным эльфом, проворно ухватив и зажав пальцами его нос. Яростно мотая головой, он пытался высвободиться, гневно сверкая на нее глазами. Ника же, не отпуская его, прижалась своим ртом к его рту. Вскоре ему уже нечем было дышать. Он извивался, метался по постели, но все равно ничего не мог поделать и, в конце концов, чтобы не задохнуться, вынужден был приоткрыть рот. И вот тут, Ника влила вино из своего рта в его, для верности просунув еще и язык, проведя им по его небу и когда он невольно проглотил вино, тут же отпустила его.
   -- Еще, - вдруг сказал он, испытующе глядя ей в лицо.
   Он явно не знал, как относиться к ее поступку и с напряженным ожиданием, хотя все еще настороженно, наблюдал за ней. И когда Ника, налив в бокал вина и отпив из него, присела на кровать, склонившись над ним, тут же потянулся к ее рту. Завладев ее губами и втянув в себя все вино, он напоследок втолкнул в ее рот язык, как это сделала с ним она. С трудом освободишись от, потянувшегося за ней эльфа, Ника отодвинулась подальше. "Ну, ничего себе!" - вытерла она вмиг вспухшие губы, испуганно смотря на него.
   -- Сними, - глухо потребовал он, нетерпеливо дернув оковы.
   -- Покричи немножко, а? - с проснувшейся надеждой, что на этот раз лорд окажется посговорчивее и все получиться без лишних хлопот, попросила Ника.
   -- Это ты у меня сейчас будешь кричать, - оскалился он, смотря на нее жгучим взглядом сквозь спутанные волосы. - Освободи мне руки и иди сюда. Я подчиняюсь тебе... можешь делать со мной все, что хочешь...
   Минуту Ника смотрела на него, не веря своим ушам, не зная смеяться ей или плакать. Именно тогда, когда этого совсем было не нужно, лорд Дорган решил сдаться. А ей-то что теперь делать? Не ложиться же с ним в постель.
   -- Слушай, от тебя требуется только покричать, после чего клянусь, я оставлю тебя в покое навсегда, - Ника знала, что так оно и будет, и это придавало убедительность ее словам.
   -- Не понимаю, - он не спускал с нее пронизывающего взгляда. - Ты отказываешься тогда, когда уже добилась своего. Посмотри, - велел он, показывая глазами на свое тело. Ника машинально взглянула и впервые оценила преимущество темного цвета своей кожи, скрывшего краску стыда.
   Уж больно явным было доказательство того, что строптивый лорд покорен и готов выполнить свои супружеские обязанности.
   -- Освободи меня, и узнаешь, как сильно теперь я хочу того же, что и ты, - прошептал он, ни на миг не спуская с нее жгучего взгляда.
   -- Чего ты пристал ко мне! - возмутилась Ника и тут же спохватилась. Наверняка Матери Первых домов, уже настроили свои магические артефакты на ее спальню. Надо же попасть в такой переплет. Все только еще больше усложнялось.
   -- Ты победила! Ты! - продолжал шептать лорд Дорган. - Хочешь, что бы я перед всем Мензоберранзаном признал себя покоренным? Я сделаю это для тебя, но прежде позволь мне исполнить свой долг.
   Ника покачала головой, лихорадочно соображая, как выпутаться из этой щекотливой ситуации, и при том заставить его сделать так, как надо ей. Ее переговоры с ним ни к чему не привели. Достучаться до него не возможно, тем более сейчас, когда он похоже, ничего не соображает. Но почему, как-то вдруг, он воспылал страстью к ненавистной, постылой супруге? А может это всего лишь ловушка. Вдруг он прикалывает ее, а когда она купится, смоется, оставив ее разбираться один на один с Советом. Теперь она недоверчиво и с опаской смотрела на, продолжавшего домогаться ее, лорда.
   -- Я не понимаю. Ты всеми способами добивалась того, о чем я тебя же сейчас умоляю. Тогда вспомни о пророчестве...
   Ника, вздрогнув, посмотрела на него. Вот! Опять это пророчество. Необходимо порасспросить его об этом, но не здесь и не сейчас, когда все первые Матери Мензоберранзана может быть уже прислушиваются к тому, что делается в ее спальне. Теперь было жизненно важно, чтобы он хотя бы постонал.
   Внезапно у нее мелькнула шальная мысль, смутившая ее саму и, удивляясь ей, Ника только покачала головой. Но, что она теряет, черт побери?! Завтра ее уже здесь не будет. На нее вдруг напал кураж. Может, виной тому было крепкое эльфийское вино, а может быть уверенность в том, что теперь она обладательница совершенного тела, а сознание своей красоты пьянило сильнее всякого вина.
   Собравшись с духом и держась настороже, Ника подсела к, дернувшемуся навстречу ей, лорду и легонько провела ладонью по его груди и впалому животу, чувствуя, как его тело вздрагивает, а мышцы напрягаются. Тело эльфа ничем не отличалось от человеческого и подвело его так же, как тело смертного мужчины.
   Она склонилась к губам Доргана и он сразу же потянулся к ней, но Ника, тихо рассмеявшись, отстранилась, дразня его. Какое-то время они, молча, смотрели друг на друга. В его глазах бушевало неистовство и желание, тяжело дыша, он облизал пересохшие губы.
   Взобравшись на постель, Ника встала в его ногах, возвышаясь над лежащим эльфом. Он же, напряженно наблюдал за нею, ловя каждое ее движение. Стараясь не смотреть на него, чуть улыбаясь, она сосредоточилась на том, что делает. Вот сейчас она неспеша, как бы нехотя спускала лиф платья, медленно оглаживая плечи и плавно разворачиваясь к нему.
   Не то, что бы Ника была искушена в любовных играх, у нее был небогатый, скорее несчастливый опыт, сводившийся к поцелуям с Женей и тому единственному разу, когда они вкусили запретного плода, больше из любопытства, чем по взаимному влечению. И этот один-единственный раз не произвел на нее впечатления. Какая-то сплошная гинекология и физиология. После этого, она старательно избегала близости, отговариваясь то подготовкой к экзаменам, то критическими днями, то боязнью забеременеть. Словом причин у нее находилось достаточно, и Жене оставалось только терпеливо ждать.
   Сейчас в Нике проснулось озорство и азарт: парень, которого не смогли покорить пытки, ломался на глазах от невинных ласк и созерцания того, как предлагала ему себя нежеланная, до сей минуты женщина.
   Беспомощно лежа меж ее расставленных ног, едва переводя дыхание, не смея шевельнуться, он не сводил с нее алчного взгляда голодного хищника, сидящего на привязи и наблюдающего за такой близкой, но недосягаемой добычей.
   Ника как умела, повторяла движения стриптизерш, стараясь, чтобы они были плавны и полны чувственного соблазна, но выходило как-то неловко. Нику смущало, слишком уж очевидное доказательство мужской силы своего единственного зрителя. Поэтому она быстро сбросила лиф платья ему на живот, который он тотчас скинул с себя резким движением, каким-то дьявольским чутьем поняв, что именно смущает ее, и вовсе не собираясь облегчать ей ее задачу. Тогда закрыв глаза, она стиснула свои груди, чуть приподняв их, и вздрогнула от испугавшего ее глухого стона, рванувшегося к ней эльфа. Не дрогнув, Ника скрепилась и, не открывая глаз, заставила себя действовать дальше.
   Повернувшись к нему боком она, медленно начала стягивать с себя юбку, спуская ее с себя все ниже и ниже. Эльф застонал, дергая и выворачивая руки из оков. Но когда Ника, переступая через юбку, запуталась в ней, хрипло засмеялся. Она же лишь беспомощно улыбнулась, мучительно стыдясь того, что затеяла и, не представляя, как все это теперь прекратить.
   Дальнейшее ей подсказал сам лорд. Когда оставшись в одной набедренной повязке, она повернулась к нему, то решилась взглянуть ему в лицо. Его страстный, восхищенный взор был настолько красноречивым, что смущенная Ника, подняв руки, зачем-то начала вынимать из волос шпильки, что яркими, вспыхивающими звездами падали к ее ногам. Не удерживаемые больше ничем, волосы светлым, блестящим водопадом обрушились ей на плечи, грудь, спину. Собрав и приподняв их, позволяя Доргану любоваться плавными линиями гибкого тела, Ника медленно опустилась на корточки.
   С болезненным воплем лорд рванулся к ней так, что Ника не на шутку встревожилась за целостность удерживавших его стальных оков. Он сделал было попытку обхватить ее ногами, сжать, удержать женщину возле себя, но Ника опередила его, сев ему на колени и наклонилась над ним так, что ее грудь коснулась его живота. Эльф бесновался и Ника, желая утихомирить его, легонько поцеловала его в шею. Он замер, а она чуть целуя его, опускалась все ниже.
   Сдержанные стоны пленника становились громче, мучительнее и от них у Ники мороз пробегал по коже. Вдруг он с долгим протяжным воплем резко выгнулся, натянувшись, как струна и содрогаясь, окропил ее грудь горячим семенем, и, задыхаясь, обмяк, повиснув в своих оковах. А Ника, сев в кровати, схватила юбку, прижав ее к влажной груди. Тяжело дыша, эльф наблюдал за нею, прикрыв глаза.
   -- Освободи меня, - хрипло потребовал он, поймав ее взгляд.
   Немного подумав, Ника накинула на себя балахон и, скользнув с шелковых простыней, немного повозилась с замками стальных колец, освобождая его запястья, после чего на всякий случай отошла от кровати подальше.
   С трудом опустив задеревеневшие руки, и, болезненно морщась, он принялся растирать запястья, глядя на нее исподлобья так, что она еще дальше отступила от кровати.
   -- Ты можешь отдохнуть здесь, но если хочешь, я позову стражу, и тебя отведут в твои покои, - предложила Ника, с опаской наблюдая за ним.
   Кто его знает, что у него на уме и что он сейчас выкинет, освободившись от оков. На всякий случай она отошла от него еще дальше.
   -- Я отдохну здесь, - сказал он, удобнее устраиваясь на кровати, накрываясь одеялом.
   -- Ты по прежнему не хочешь лечь со мной? - спросил он, задумчиво глядя на нее.
   Ника отрицательно мотнула головой. Ей захотелось выпить, но пить было нельзя, - она и так потеряла время, и о том, что бы расслабиться не могло быть и речи. День прошел бездарно, впустую.
   Открыв дверь, она тихонько позвала Клопси, мимоходом отметив, что почтительные взгляды, что бросала на нее стража, сменились испуганными.
   -- О, моя владычица, вы сумели сломить этого упрямца! Вы сумели сделать то, чего не смогла... - пропищал восхищенно кроха, вкатываясь в комнату, но осекся, повинуясь предупреждающему взгляду Ники. - Мы слышали его вопли. О! Он должно быть ужасно мучился...
   Клопси был не в состоянии унять своего восторга.
   -- Успокойся и настройся на серьезный лад. Выбрось всякие глупости из головы. Мне сейчас понадобиться твоя помощь и ... что такое? - встревожилась Ника, увидев, как Клопси внезапно остановился. Восторженное выражение на его забавной большеротой мордашке, сменил неподдельный ужас.
   Проследив за его взглядом, она увидели лишь безмятежно спящего пленника, чьи руки свободно покоились на груди.
   -- Он... он покорился вам... на столько, что вы... он свободен, моя владычица!
   -- Тише ты. Не шуми, - шикнула Ника, досадливо поморщившись.
   Но Клопси все не мог прийти в себя. Ищущим взглядом он осмотрел пол возле кровати и пристально оглядел спящего Доргана.
   -- Где же пыточные инструменты, которыми вы укоротили гордый нрав лорда? Вы не пользовались ими?! Как это возможно!
   -- Кажется, сейчас я ими и воспользуюсь, если ты не угомонишься. Хочешь? Нет? Тогда следуй за мной?
   Округлив от страха глаза, Клопси послушно засеменил за ней, покачивая головой и в недоумении оглядываясь на Доргана, на теле которого он не нашел ни одной ужасной кровавой раны.
   -- Что я должен сделать для вас, моя владычица?
   Ника едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, глядя на его разочарованное личико.
   -- Нужно просмотреть и прочесть все эти свитки. Я хочу знать, что в них. Ты читать-то умеешь? - спохватилась Ника.
   Кивок Клопси успокоил ее, и они принялись за дело. Они выгребли из сундука весь пергамент, свалив его на стол. Клопси брал каждый свиток, разворачивал его и читал до тех пор, пока Ника не определяла о чем в нем идет речь, после чего он летел обратно в сундук, а Клопси брался за другой. Просмотрев весь этот ворох, Ника приуныла. Не было в этих свитках ничего, чтобы хоть как-то приблизило ее к разгадке тайны бегства Фиселлы из Мензоберранзана, зато там были подробно записаны магические заклинания, истории Первых Домов, хвалебные гимны Ллос, генеалогия Дома де Наль и Дома Берн.
   Клопси, у которого уже слипались глаза, и который бодрился изо всех сил, не заметно для самого себя все-таки заснул, прямо на свитке, который только что читал. Пергамент с треском свернулся, заключив, его в свои недра и Ника, тихо рассмеявшись, извлекла его оттуда, перенеся беднягу в шкатулку, которую он облюбовал для сна. Он так и не проснулся.
   В комнате стояла тишина. Ника наконец-то осталась одна, если не считать спящего эльфа и Клопси. В окне светящийся столб Норбонделя показывал глубокое, ночное время. Время покоя. Мензоберранзан спал. Не видно было ни одного пролетающего светящегося диска, кроме пурпурных дисков ночных дозоров.
   Снова усевшись за стол, Ника запустила пальцы в свои волосы. Что ей теперь делать? Судя по тому, что она сегодня узнала, Фиселла не была слишком умной, зато жестокости и тщеславия было хоть отбавляй. Она не упустила своего шанса, и первая захватила власть в Доме де Наль. До такого откровенно дерзкого плана, нарушающего все устоявшиеся обычаи дроу, она сама бы не только не додумалась, но вряд ли сумела бы осуществить. И если не принимать во внимание байку о том, что ее поддерживает сама Ллос, то за Фиселлой явно кто-то стоял. Старуха Берн.
   Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы не увидеть явный сговор Фиселлы с Верховной жрицей. Иначе, зачем бы старухе было так отчитывать Нику за то, что она вступилась за ее же сына. А если копнуть дальше, то не исключено, что докопаешься до самого настоящего заговора, что случился против старой Матери де Наль. Ведь то, что ее место займет Тирелла, было само собой разумеющимся, и вдруг ее матушка, живущая слишком долго, неожиданно помирает. Но не успела Тирелла и глазом моргнуть, как ее место оказалось занято средней сестрой. Что такого пообещала Фиселла Верховной Жрице, что та решилась на переворот в клане де Наль в нарушении незыблемых традиций дроу?
   Что такого было у Фиселлы, чего не было у Тиреллы или, скажем, у младшей сестры? Тирелла же боится пикнуть, не то, что выступить открыто, а ведь в сторонниках у нее нет недостатка. Тем не менее, Тирелла помалкивала, потихоньку мутя воду против Фиселлы. Что это значит? Это может значить, что Тирелла трусовата, а может значить, что ее держат на хорошем крючке, а может вообще ничего не значить... И вообще, ей это надо - рыться во всей этой помойке?
   С силой, потерев ладонями лицо, Ника зевнула, с хрустом потянувшись. Очень хотелось спать. Но прежде необходимо ответить на один вопрос: чего или кого так испугалась Фиселла, что сбежала аж в другое измерение? Не матери же Берн, в конце-то концов. Та, похоже, пребывает в полной уверенности, что разговаривала сегодня с Фиселлой и даже по дружески попеняла ей, о чем-то таком предупредив... О чем? О чем-то таком... Ника вскинулась, открыв слипающиеся глаза. Нет, спать нельзя... нельзя... Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть и прийти в себя. Она обернулась и встретилась взглядом с лордом Дорганом.
   -- Отошли их прочь, - тихо попросил он.
   Но в покои уже вошла Вифелла в сопровождении стражи. Стоя у дверей, она почтительно глядела на свою сестру. Стража, пристально разглядывала невозмутимо одевающегося перед ними Доргана, недоуменно переглядываясь. Они не нашли на его теле следов жестокой пытки, а ведь они собственными ушами слышали вопли истязаемого.
   Как только они ушли, Ника тут же рухнула на освободившуюся постель, еще хранившую тепло и запах тела Доргана. Так о чем же предупреждала Верховная жрица Берн? - еще успела подумать она, перед тем как заснуть.
  
   Мензоберранзан. День второй
  
   -- Пора вставать, моя владычица, - пропищал над ее ухом тонкий голосок.
   Ну, что, что такое? Ника поглубже зарылась в подушки. Она ведь только-только легла.
   -- Сегодня состоится решающий поединок между оружейниками Первых Домов, который еще раз докажет превосходство Дома де Наль над остальными Домами.
   -- Отстань, - дернула ногой Ника так, что чуть не смахнула Клопси с постели.
   Повозившись немного, он выбрался из накрывшей его складки одеяла и, вздохнув, произнес:
   -- Я никогда не перечил Фиселле и очень не хочу перечить вам, но сейчас сюда придут ваши сестры и вам все равно придется подняться, чтобы одеться к выходу.
   -- А можно я не буду смотреть поединок, а посплю еще немного?
   -- Никак нельзя, моя владычица. Верховная Мать должна вдохновлять оружейника своего Дома своим присутствием на турнире.
   -- Вряд ли лорда вдохновит мое присутствие, после всех пережитых им пыток, - пробормотала Ника, заставив себя оторвать от подушки голову и со стоном сев в кровати.
   Поединок еще какой-то. Она с усилием открыла глаза. За высоким, узким окном по-прежнему было темно, и тем ярче в этой темноте светился столб Нарбонделя. По временным меркам Мензоберранзана, подходил час утренней трапезы. Вот она уже и научилась, более-менее, определять время дроу. Как ей опротивела эта вечная темень. Хотелось солнышка, сильного порывистого ветра, хотелось дождя... Нет, даже не дождя, а ливня, который обрушился бы сплошным потоком на крыши, карнизы, тротуары Мензоберранзан и смыл бы его вместе с паучьим народом. И тут она вмиг проснулась. Ей показалось, или она на самом деле только что слышала частые звуки дождевых капель. Быть того не может! Дождь под землей?! Но вот же опять... Неужели...
   С бешено бьющимся сердцем она кинулась к окну, и чуть не расплакалась от разочарования. Конечно же, ни какого дождя не было. Откуда бы ему взяться в Подземье. А те частые, звонкие звуки, которые она приняла за дождевые капли, издавали удары клинков.
   Во дворе, мощеным булыжником, прямо под окнами ее покоев, развернулся поединок. Два дроу ожесточенно бились друг с другом. Обнаженный по пояс эльф наседал на сопротивляющегося и уже выдохшегося противника в полном боевом облачении. Послышавшееся снизу пыхтение отвлекло Нику от этого зрелища. Она нагнулась и подставила ладонь Клопси, который пытался по складкам ее балахона вскарабкаться к окну, чтобы посмотреть тренировочный бой. С ее ладони он ловко спрыгнул на широкий каменный подоконник, перегнулся через край карниза, вытянув шейку, и восторженно заверещал:
   - О! Лорд Дорган готовится к предстоящему состязанию во имя богини Ллос. Он, конечно же, снова докажет свое мастерство и право называться первым воином Мензоберранзана! Сегодня богиня получит много, очень много жертв.
   Ника же была обеспокоена больше тем, чтобы кроха не вывалился из окна, чем результатом предстоящего состязания во имя паучьей богини.
   Дома в Мензоберранзане не имели стекол, здесь неоткуда было взяться ветру, дождю и снегу, и потому, они представляли собой длинные, узкие щели и изредка задергивались тяжелыми занавесями. Низкорожденные эльфы закрывали окна ставнями.
   Тем временем полуобнаженный воин все теснил своего противника, так и не позволив его клинку дотянуться до своего ничем не защищенного тела, тогда как его меч то и дело высекал искры из доспехов того.
   -- Вы ведь возьмете, возьмете меня с собой, моя владычица? - заволновался Клопси. - Клянусь своей глупой головой, я буду так смирно сидеть у вас на груди, что вы даже и не вспомните про бедного Клопси.
   -- Что? - очнулась Ника, засмотревшись на темный, блестевший от пота, мускулистый торс поединщика. Смысл слов Клопси, не сразу дошел до нее. - Что ты сказал?
   -- Вы ведь и сегодня можете укрыть меня меж своих благоухающих грудей, моя владычица? - сложив перед собой ладошки, кроха глядел на нее круглыми глазами с такой мольбой, что Ника не сдержала улыбки.
   -- Чтобы ты опять там безобразничал?
   -- Клянусь, я буду вести себя пристойно, - с такой торжественной напыщенностью поклялся Клопси, что Ника поняла: маленький плут обещания не сдержит.
   -- Ах ты, маленький гигант большого секса. Что понравилось? - рассмеялась Ника. - Тебе бы найти подружку.
   -- Но мне достаточно время от времени находить укрытие меж ваших восхитительных грудей, - упрямо насупился кроха.
   Ты погляди, а у нас появился характер? Что подумают Матери Первых Домов Мензоберранзана о моей вечно сопящей и пыхтящей груди?
   -- Я буду очень осторожным, моя владычица, и ни в коем случае не подведу вас. К тому же я всегда буду рядом, когда вам понадобиться мой совет или подсказка, - заявил Клопси, лукаво блестя глазенками, поняв, что Ника уже не откажет ему в его желании занять столь полюбившееся место за ее корсажем.
   Звук мечей стих. Поединок окончился, и теперь победитель, глядя на Ники снизу, шел к ее окну. У девушки внезапно перехватило дыхание, так сильно напоминал Дорган пантеру, за мягкостью и грациозностью движений которой скрывалась мощь сильного животного. Прихватив Клопси, Ника поспешила отойти от окна, скрывшись в глубине комнаты.
   Ее уже дожидались сестры-прислужницы, бесшумно появившиеся в покоях. Вифелла поднесли ей серебряный таз с теплой водой, и пока Ника умывалась, стояла рядом, держа наготове мягкое полотенце. Тирелла вынимала из сундуков роскошные одеяния, явно пребывая не в духе. Зато Вифелла глядела на среднюю сестру с нескрываемым интересом.
   Умывшись, Ника полностью предоставила себя старшей сестре, облачавшей ее в бледно-голубые, какого-то блеклого цвета блестящие шелка. Зато на них не так заметна была вышитая белыми нитям паутина. Потом ее увешали драгоценностями, словно рождественскую елку украшениями.
   Из шкатулок, что стояли на туалетном столике, были вынуты почти все драгоценности. Шея ощущала тяжесть навешанных на нее многочисленных ожерелий и нескольких колье, руки и пальцы были унизаны кольцами, перстнями и браслетами.
   -- Не многовато ли на мне украшений, как ты считаешь, Тирелла? - разглядывая свои пальцы на которых было надето по два, три кольца, неуверенно спросила Ника.
   -- Вы забыли, что будете присутствовать на поединке во славу Ллос, а это значит, что окажетесь среди толпы. Вы должны быть защищены от любого враждебного магического нападения, - вдруг ответила за старшую сестру Вифелла, при этом вызывающе посмотрев на Тиреллу.
   Та надменно подняла тонкие брови, не удостоив своих сестер ни словом. Нике же казалось, что еще немного, и она согнется от обилия пауков из драгоценных камней и паутины из золотых и серебряных цепочек.
   По дороге в огромную трапезную Дома де Наль Клопси, заняв свое место за корсажем Ники, объяснял ей, что:
   -... каждое из этих украшений, что сейчас надето на вас, является редчайшим амулетом и имеет свою магическую силу. Особенно сильны камни, обработанные гномами, они защищают своего владельца так же, как броня воинских лат защищает воина.
   На этот раз в трапезной за длинным столом не пустовало ни одного места. Все домочадцы были в сборе, ведя возбужденные разговоры о предстоящем состязании оружейников. После обязательной молитвы Ллос Ника знаком пригласила всех занять свои места. Слуга со своей обычной торжественной миной водрузил перед ней украшенное витиеватым чеканным узором серебряное блюдо с грибами и кореньями и маленькое хрустальное блюдце с чем-то прозрачным и студенистым, похожим на медузу. Прикрыв корсаж ладонью, Ника выпустила Клопси на стол, и теперь он вовсю резвился среди блюд и бокалов с вином, пробуя то одно, то другое кушанье, благоразумно держась поближе к хозяйке.
   Ника же, с отвращением, глядя на прозрачный студень, мучалась без кофе и сигарет. Она бы, не моргнув глазом, отдала за глоток кофе и одну затяжку сигареты все те побрякушки, что были сейчас на ней. Вдруг она поймала мимолетный, злобный взгляд, брошенный Тиреллой на Клопси, что подбирался к хрустальному блюдечку, в котором покоилась неаппетитная студенистая медуза. Объевшийся кроха теперь снимал пробы с кушаний просто из интереса.
   -- Клопси, с тебя уже достаточно. Иди сюда, - позвала она, протянув ему ладонь, на которую Клопси, отяжелевший от обилия съеденного, медленно взобрался.
   Неожиданно Нику окатило ледяной волной. По телу прошлись тысячу колючих иголок, и вдруг ей до смерти захотелось попробовать хоть кусочек того восхитительного лакомства из хрустального блюдца, что было похоже на студенистую вялую медузу. Захотелось так, как до этого не хотелось кофе и сигарет. Желание было настолько непреодолимо, что она бессильно опустила ладонь на стол, и Клопси, скатившись с нее, подхватил маленькую серебряную ложечку и кинулся с ней наперевес к столь вожделенному кушанью. Но тут Нику словно окутал теплый ласкающий покров, резко изгоняя из ее тела липкий колючий холод. Клопси, будто очнувшись, с испугом озираясь, попятился от блюдца к своей хозяйке, волоча за собой ложку. Бросив ее, он устало забрался на ладонь Ники, и, когда она подняла его, забился к ней за корсаж. Она чувствовала частое биение его сердечка и дрожь, что била маленькое тельце. И тут все кончилось. Оборвалось. Ласкающее тепло ушло.
   Тирелла, так и не занявшая своего места за общим столом, шагнула вперед.
   -- Лорд Дорган, - громко воззвала она, и его имя многократным эхом прокатилось под сводами трапезной.
   Дорган поднялся. Ника заметила враждебные взгляды, которыми они обменялись, когда на какую-то долю секунды холодный взгляд Доргана встретился с надменным и властным взглядом Тиреллы.
   -- Вам надлежит немедленно отправиться в арсенал дома де Наль, дабы выбрать себе то оружие, с которым вы будете отстаивать на поединке славу Первого дома Мензоберранзана.
   Эльф вышел из-за стола и склонился перед Никой в почтительном поклоне.
   -- И помни, что ты будешь жестоко наказан, если потерпишь поражение, - прошипела Тирелла. - Тебя будет ждать пытка еще изощреннее и страшнее той, которой ты подвергся этой ночью.
   Ника закусила губу, а Дорган, играя желваками, склонился еще ниже, прилагая все силы, чтобы не поднять на нее своего взора. После чего поспешил покинуть зал.
   -- Клопси, ты как? - спросила Ника, когда весь клан, разодетый в бледно голубые цвета дома де Наль, последовал за нею в храм Ллос.
   От нее не укрылось небольшое волнение среди магов сбившихся в кучку, о чем-то негромко совещавшихся, то и дело посматривавших на нее.
   -- Бедный Клопси очень, очень напуган - хныча отозвался из-за корсажа тот.
   -- Ты тоже почувствовал этот противный озноб? Что все это значит?
   -- К вам, моя владычица, через все ваши амулеты и обереги, пробилась чья-то враждебная магия. Вас пытались уничтожить. Берегитесь, моя госпожа, Тирелла настойчиво склоняет лорда Доргана к союзу против вас.
   -- Он... они...
   -- Они попытаются убить вас.
   Ника почувствовала, как Клопси опять задрожал и всхлипнул.
   - Не бойся, прорвемся как нибудь, - успокаивающе приложила руку к корсажу Ника. - Давай разберемся, что произошло? Меня что хотели заморозить?
   -- Не стоит смеяться над этим. Вас пытались отравить.
   -- Этой дохлой медузой?
   -- Что? О нет, то было мясо подземного червя. Такой деликатес подают не каждый день. Еще чуть-чуть и мы бы непременно отравились, так нестерпимо было желание отведать его. Но... вас кто-то укрыл защитной магией. Кто-то не пожалел своих сил, что бы защитить вас.
   -- Значит, у меня здесь появился друг?
   -- В это трудно поверить, но выходит, что так оно и есть, - помолчав, согласился Клопси.
   -- Скажи, а на Фиселлу тоже нападали так же, как только что на меня?
   -- И не раз, моя владычица.
   -- И как ей удавалось справляться? Ей тоже кто-то помогал своей магией?
   -- Так, как только что вам, ей не помогал никто. Фиеселлу оберегали те амулеты, что сейчас надеты на вас. В толк не возьму, почему они не подействовали на этот раз.
   -- Но может, то тепло, что защитило нас, шло от них?
   -- Нет-нет. Камни действуют по-другому, поверьте мне, моя владычица. Тогда чувствуешь, будто твердый, холодный щит заслоняет тебя. Не так конечно приятно, но зато надежно.
   -- Разрядились... - хмыкнув, предположила Ника.
   -- Что? - пискнул Клопси и умолк, чтобы через какое-то время несколько неуверенно проговорить: - Думаю, вы и тут оказались необыкновенно прозорливы, моя владычица...
   -- Ты давай без лести. Выкладывай быстрей, что в таких случаях предпринимала твоя ненаглядная владычица.
   -- После того, как на Фиселлу совершались нападения, она отправлялась к своему брату Громфу. Меня не пускали к нему в дом, но, похоже, он усиливал ее обереги и амулеты своими заклинаниями. Это он находил ей новые драгоценности, за что она щедро платила ему.
   -- Не один ли это из тех трех парней в балахонах, что сидят с нами за общим столом в трапезной?
   -- О нет, нет! Среди этих трех ученых магов нет Громфа. Он уже давно не живет в семье де Наль. Ваша мать... Ох, простите мою обмолвку... Я хотел сказать, мать Фиселлы выгнала Громфа из семьи.
   -- Почему? Еще один смутьян и отступник?
   -- Старая мать де Наль считала Громфа никчемным, бестолковым и неспособным ни на что...
   -- Договаривай
   -- Если мое ничтожное мнение вам интересно, то скажу, что он страдает всего-навсего рассеянностью, но зато он сильный чародей.
   Всю дорогу до храма, Ника обдумывала то, что рассказал ей Клопси. А ведь этот Громф мог быть именно тем, кто помог бы ей вернуться домой. Вполне вероятно, именно он додумался до того, что бы поменять местами ее, Нику, и эльфийку. Клопси ведь сказал, что Громф - сильный маг. За то, что ее догадка верна, говорил еще тот факт, что рассеянного и, по-видимому, неловкого Громфа, никто не принимает всерьез, ну а Ника принимает. К тому же, она была уверена, что именно так все и произошло и то, что она наконец напала на какой-то след, воодушевило ее.
   Подлетая к храму на своем, переливающимся голубым свечением, диске, Ника спросила:
   -- Значит, у Фиселлы все же был хоть один друг, и им оказался ее брат Громф.
   -- Клопси не понимает, что означает "друг", - отозвался после недолгого молчания кроха.
   -- Ну, это человек, очень близкий тебе по духу. На него можно положиться во всем. Он не предаст тебя в трудную минуту и поделится последним. Он может сделать тебе приятное просто потому, что ему так хочется, и простит все твои выходки. Одним словом, друг.
   Со всех концов Мензоберранзана к храму Ллос стекались вереницы светящихся дисков, что само по себе представляло необычайно праздничное зрелище. Темный отполированный камень купола храма словно втягивал в себя длинные извивающиеся разноцветные нити влетающих в него друг за другом дисков. Освещенный дополнительной неяркой иллюминацией город выглядел еще более фантастичным и прекрасным.
   На Нику нашло острое чувство отторжения окружающей действительности. "Что я здесь делаю? Я не должна быть здесь. Это все не имеет ко мне никакого отношения, потому, что всего-навсего мираж, сон. Он должен исчезнуть. Все так нелепо". Возможно, именно сейчас до нее стала доходить вся реальность ее положения. С того момента, как она очутилась в Мензоберранзане в теле Фиселлы, события развивались настолько стремительно, что она не успевала осмысливать их, и тоска навалилась на нее оттого, что ей уже не приходило в голову сомневаться в реальности своего пребывания в этом мире, в чью жизно она против воли втягивалась.
   -- У Фиселлы не было друзей, - вдруг сказал Клопси, шевельнувшись за корсажем. - Ее ненавидели. Ничего особенного. Для дроу это - обычное состояние. Каждый дроу кого-нибудь да ненавидит. Здесь просто не знают иных чувств, кроме ненависти, страха и лжи. Если приходиться помогать, то только в том случае, если это сулит выгоду, - Клопси замолчал, и словно решившись, спросил: - В том, вашем мире у вас были... друзья?
   -- Да, - кивнула Ника, и тепло улыбнулась, вспомнив ироничных, вечно подкалывающих друг дружку Валю и Женю, здравомыслящую Наташу и ко всему подходящего скептически Вадика. - Только они у меня "зубастые".
   Они наверняка уже поняли, что с той Никой что-то не так, и взяли несчастную Мать Первого Дома Мензоберранзана в крутой оборот. А если учесть, в каком скверном состоянии должна была проснуться Ника на следующее утро после попойки, то Фиселлу оставалось только пожалеть. Эти соображения подняли Нике настроение. "Не зная броду, иди на фиг", - говаривали ребята.
   -- О! - обрадовался Клопси. - Они, наверное, уже растерзали ее. Пусть так и будет.
   -- Ну, понятно как ты предан мне, своей владычице, маленький мошенник.
   -- Я хочу, чтобы вы навсегда остались моей владычицей, - пробормотал Клопси и тут же, словно признавшись в чем-то очень сокровенном, притих.
   Ника, щадя его чувства, смолчала, будто и не расслышала этих слов.
   Заняв в храме предназначенное ей место напротив алтаря в виде мраморного паука, Ника, чтобы не видеть его бурую от засохшей крови спину, закрыла глаза и незаметно для себя вздремнула под тягучее, монотонное пение во славу Ллос, не обращая внимания на холодный камень кресла в котором сидела. Такие кресла, окружавшие алтарь, имела каждая из Матерей шести Правящих Домов. За креслами толпилась свита, разодетая в цвета Дома, к которому она принадлежала. Были здесь черные, серые, синие свиты, коричневые похожие на монахов, и, разумеется, зеленые цвета Дома Кьорл Одрант.
   Перед алтарем, воздев к нему руки, стояла жрица, моля Ллос о том, чтобы она снизошла до жертв, что будут принесены ей во время поединков первых оружейников. Верховной Жрицы на службе не было, но это, похоже, никого не волновало, а, значит, в том, что она отсутствует, не было ничего необычного. И Ника, сладко посапывая, чуть не пропустила окончание службы, если бы ее вовремя не разбудил Клопси, легонько ущипнув за грудь.
   -- Я не храпела? - испуганно шепнула Ника, сразу встрепенувшись, выпрямляясь на своем каменном сиденье.
   -- О, нет, моя владычица. Вы имели благопристойный и величественный вид.
   Ника поднялась и, поклонившись жрице, направилась к выходу. Ее свита в бледно- голубых одеждах, почтительно расступилась, и дождавшись, когда она пройдет, последовала за ней. На выходе к ним тотчас поспешили мужчины, подгоняя диски поближе и помогая эльфийским дамам всходить на них. Все спешили к арене, где вот-вот должно начаться долгожданное зрелище.
   Арена представляла собой высеченные из камня ступени, вкруговую уходящие вниз. Это была гигантская воронка, заканчивающаяся огромной круглой площадкой. По ее краям высились статуи женщин-воительниц, подсвеченные фиолетовым рассеянным светом. Центр занимала уродливая, приземистая фигура каменного паука. Над ареной светящимися разноцветными гирляндами повисли парящие диски. Перила лож знати, шедшие вокруг арены, тоже были подсвечены тусклыми огнями и украшены, развешанными на них гобеленами.
   Устроившись на каменной скамье, застеленной густой, мягкой шкурой, Ника, облокотившись на мраморное ограждение ложи, смотрела на истертые плиты арены. Вокруг стоял гул голосов. Она взглянула вверх, куда уходили заполненные зрителями скамьи. И вот среди этого непрестанного гула раздался скрежещущий, словно шедший из-под земли, звук. Тотчас наступила тишина, и в ней, уже отчетливее, вновь прозвучал тот же неприятный скрежет. То поднимались тяжелые решетки ворот, выпуская на арену толпу визжащих от ужаса гоблинов. Их, хлеща бичами, подгоняли воины дроу.
   Из противоположных ворот торжественным строем вышли молодые темные эльфы. Как пояснил ей Клопси, то были воспитанники Академии военных искусств Мензоберранзана. Облаченные в сверкающие доспехи, они не торопясь, сохраняя порядок, окружили жавшихся друг к другу беспомощных уродцев, у которых в руках не было даже палок, а тело защищали драные шкуры. Дроу медленно начали сжимать вокруг них кольцо. Одна из тварей, не выдержав молчаливого, зловещего натиска, с воплем бросился на них, надеясь прорваться сквозь цепь эльфов. Засверкали мечи, и бедняга был моментально изрублен в кровавое месиво. Это послужило сигналом к избиению остальных гоблинов.
   Ника в каком-то ступоре смотрела на эту методичную бойню, с которой не могли сравниться никакие боевики или фильмы ужасов, с их кровью из кетчупа и бутафорским членовредительством. Не выдержав кровавого зрелища, она опустила глаза, но визгливые, истошные предсмертные вопли гоблинов не смог заглушить даже восторженней рев трибун, приветствующий особо изящный, точный удар меча. Молодые дроу красовались в забрызганных кровью доспехах, стараясь эффектно добить раненых гоблинов. Ведь может быть, уже сейчас, какая-нибудь знатная Мать могущественного Дома присмотрела себе будущего оружейника и фаворита.
   Клопси, в азарте, чуть ли не вываливаясь из-за корсажа Ники, первый заметил ее состояние по той мелкой дрожи, что обычно предвещает начинало истерики. Он вылез из-за корсажа и, цепляясь за ее платье, перебрался на широкие каменные перила ложа.
   -- Моя владычица? - позвал он, испуганно глядя на нее своими глазищами.
   -- Поговори со мной, Клопси, - с трудом преодолевая дурноту, прошептала она.
   Не обращая внимание на визг рассекаемого пополам гоблина, Клопси с тревогой смотрел в остановившиеся, остекленевшие глаза Ники.
   -- О чем, моя владычица? - заикаясь, спросил он.
   -- О... своем доме... откуда ты...
   -- Я не помню дома, моя госпожа. Я не знаю его. Я всегда жил в Мензоберранзане.
   -- Но ты... не из Подземья?
   -- Нет... Кажется, - задумчиво ответил Клопси, - здесь нет таких, как я.
   -- Я... я расскажу тебе о Поверхности и ты, может быть, что-нибудь вспомнишь.
   -- Вам не нравится бой молодых эльфов, госпожа? - раздался позади нее вкрадчивый голос. - Право, некоторые из них подают неплохие надежды. Вы не находите?
   Ника обернулась. С верхней ступени скамьи к ней склонилась Тирелла, впившаяся в нее взглядом своих узких змеиных глаз.
   -- Мне надоела эта бойня, - процедила сквозь зубы Ника. - Думаю, Ллос достойна более умных поединков.
   -- О! Ждать осталось недолго, госпожа, - пообещала Тирелла, величественно выпрямившись на своем месте.
   Отвернувшись от нее к Клопси, Ника тихонько начала рассказывать ему о солнце, облаках плывущих по бездонно-голубому небу, о ветре, колышущем травы и приносящим первые капли дождя, о высоких деревьях с пышными зелеными кронами, нежных изумительных цветах и сочных плодах, напоенных солнцем, о реках, заключенных в причудливо извилистые русла, что несут прохладные воды к безбрежному соленому океану. Клопси заворожено слушал, не замечая ликующих криков упивавшихся победой дроу. Они словно отгородились светлым миражом, от темного, кровавого ужаса.
   -- О, да, да, - прошептал кроха, закрывая глаза. - Я помню то место, о котором вы мне рассказали. Я его вижу, но очень смутно. Ах, моя владычица, боюсь, что только я один уцелел из всего моего народа.
   Разбуженные Никой воспоминания о далекой родине причинили Клопси боль. Из-под прикрытых век по щекам покатилась слезы. Ника пальцем погладила его по понуренным голове и плечикам, и оба вздрогнули от дружных воплей, раздавшихся позади них. Это кланы приветствовали своих оружейников, вышедших на арену. То были оружейники Дома За Кеш и Дома об Убель, как назвал их Нике Клопси. Оружейник За Кеш в коричневых одеждах, подняв с лица серебряную маску, с ненавистью наблюдал за своим соперником в одеждах темно синих цветов, что выехал на арену на ящере, чем вызвал бурный восторг не только приверженцев своего Дома, но и остальных зрителей.
   Соскользнув со своего монстра, оружейник об Убель, положил трезубец, которым был вооружен, на плечо и преклонил колени перед статуей паука. И когда тоже самое сделал его противник, положив меч на плечо и встав на колени, об Убель вскочил на ноги и бросился к своему ящеру. Воин За Кеш сразу же рванулся за ним, но был остановлен, наступающим на него голодным монстром. Весь поединок воины были заняты тем, что оружейник За Кеш все время убегал, а воин об Убель пытался догнать его и подцепить своим трезубцем. В конце концов измученный бесконечным метанием по арене и бегом в доспехах оружейник За Кеш применил магию, что было недопустимо, по правилам поединка. Кстати, по словам Клопси, одного единственного запрета, в поединках оружейников. Нарушителя взяли под стражу. И тут одурманенный магией голодный ящер, повернувшись к своему седоку, одним махом откусил ему ногу. Под рев трибун, оружейник об Убель отрубил ящеру голову. А дроу Дома За Кеш унесли с поля своего несчастного, истекающего кровью военачальника.
   Следующими на арену вышли оружейники Домов Си Нафай и Ска Тисс. Отдав положенные почести пауку, олицетворяющего богиню Ллос, воин в черных одеждах, принадлежащих Дому Си Нафай, быстро вскочил на взявшийся откуда-то диск и, описав на нем круг, ударил плашмя своим мечом противника в серых одеждах Дома Ска Тисс, попытавшись сбить его с ног. Тот ловко увернулся, отпрыгнул в сторону и метнулся к диску. Оружейник Си Нафай послал диск вверх, но было поздно. Воин Ска Тисс оказался более расторопным, сумев уцепиться за край поднимающегося над землей диска, он повис над ареной. От тяжести двух тел диск замедлил свой подъем и можно было видеть, как на его небольшом пространстве теснят друг друга два оружейника, пытаясь удержаться на нем и столкнуть один другого вниз.
   Парящие над ареной на своих дисках зрители, опускаясь, стали кружить над поединщиками, к досаде тех, кто наблюдал за схваткой снизу. В конце концов, Ска Тисс удалось сбросить владельца диска вниз. Когда он упал на камни арены, Ника, ахнув, прижала ладони ко рту.
   -- Госпожа, - с тревогой пискнул Клопси. -- Вы не должны так явно показывать свое волнение и отвращение. Наоборот, вам надо улыбаться, показывая всем, что вы получаете удовольствие.
   Ника послушно опустила руки и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла дрожащей, вымученной и какой-то жалкой. Ска Тисс послал диск вниз к неудачно упавшему Си Нафай, который, сломав ногу, корчился на залитых кровью камнях арены. Соскочив с диска, серый оружейник не спеша подошел к поверженному и, не обращая внимания на его плачевное состояние, оседлав лежащего, принялся методично разбивать ему лицо кулаком, ухватив за волосы.
   Ника закрыла глаза, чтобы не видеть этого кошмара. Как эту бойню можно было называть поединком? Где же то искусство боя, которым так кичатся дроу. Ни интриги, ни мастерства, ни искусных приемов фехтования она здесь не видела. Все происходило на уровне уличных драк или подпольных боев без правил. Только тотализатора не хватало. Но Ника не сомневалась, что со временем дроу придут к нему.
   Ложа, которую занимал четвертый Дом Ска Тисс, разразилась криками ликования. Победитель стоял над лежащим без всяких признаков жизни оружейником Си Нафай, у которого вместо лица образовалось кровавое месиво, и озирался с видом человека, хорошо сделавшего свою работу. Он устало снял свой шлем и, тряхнув длинными волосами, зашагал к воротам.
   -- Клопси, это... женщина? - прищурилась Ника.
   -- Да. Это доблестный воин дома Ска Тисс, вторая дочь Матери этого Дома. Она не захотела быть жрицей и стала воином, а вскоре - и первым оружейником своего Дома.
   Клан де Наль приветствовал своего оружейника, первого воина Мензоберранзана. На соседней ложе такими же слаженными, дружными криками разразился клан, носящий зеленые одежды.
   Ника встретилась взглядом с Кьорл Одран, словно уже скрестив с ней оружие. Трибуны бесновались, приветствуя первых воинов Мензоберранзана.
   Отведя глаза от соперницы, Ника взглянув на арену, из противоположных ворот которой появились два поединщика в прочных и легких доспехах, доходящих до колен, в богато вышитых плащах голубого и зеленого цвета. Они одновременно подошли к изваянию паука, преклонив перед ним колени. В воине в голубом плаще, украшенным серебряной вышивкой, чьи густые белые волосы были подняты в высокий хвост, она узнала своего оружейника. Но Нику больше интересовал его противник в плаще зеленого цвета, шитом золотой нитью. Он был выше Доргана на голову, шире в плечах и вооружен мечом против двух легких клинков. Его волосы были заплетены в тугую косу, но по бокам, вдоль впалых щек, свисали остриженными прядями.
   Воздав положенные почести Ллос, противники встали друг против друга. Утегенталь - оружейник Кьорл - занял боевую стойку, тогда как Дорган все еще продолжал стоять с опущенными саблями. И вдруг, не обращая внимания на Утегенталя, готового бросится на него, он пошел к ложе Матери де Наль. Утегенталь растерянно следил за лордом дома де Наль, остановившегося под ложей Фиселлы, Матери Дома которому служил. Положив скрещенные клинки на плечи, Дорган низко поклонился Нике, воздав ей ту же почесть, какую только что воздал перед идолом Ллос. После чего, как ни в чем ни бывало, вернулся на свое место, встав напротив Утегенталя.
   В наступившей на миг полной тишине шумно сглотнула Ника. Трибуны в гробовом молчании ждали, когда богохульника покарает Ллос. Утегенталь, опустив меч, оглядывался, не зная, что же ему делать. Спину Ники жег ненавидящий взгляд Тиреллы. Испуганно таращил на нее круглые глазенки Клопси, не понимая, что означают слова "идиот, скудоумная сволочь и ш-шлепок майонезный", но судя по каменному выражению лица, с каким они произносились, догадывался, что это были страшные ругательства. Меньше всего сейчас хотела Ника привлекать к себе всеобщее внимание, только не в эти два дня.
   - Как такое могла стерпеть Верховная Жрица, -- испуганно спросил он, оглядывая притихшие трибуны. -- Где же она?
   Ника раздраженно пожала плечами, пытаясь сохранить невозмутимость под любопытными взглядами сотен глаз.
   И все же надо было отдать должное Доргану за этот его безрассудный поступок. Нужно иметь характер, чтобы, наплевав на все, совершить нечто вопреки всеобщему мнению, поломав незыблемость вековой традиции. Еще вчера едва избежав смерти за свою своенравность, он снова поступил по-своему. Но с другой стороны, его могло бы оправдать то, что он в открытую признал над собою власть Фиселлы де Наль, не таясь подтвердив перед всеми, что верен ей отныне и навсегда.
   Конечно, поступок Доргана шокировал дроу, которые всегда полагали верность слабостью. У них не существовало слова "верность". Но в том-то и дело, что никто из дроу, положа руку на сердце, не смог бы назвать Доргана слабаком. Матери шести правящих Домов Мензоберранзана не могли скрыть раздражения и злобы. Ведь каждая из них в тайне надеялась заполучить искусного оружейника Дома де Наль к себе на службу и в свою постель.
   Они искоса бросали завистливые взгляды на Фиселлу, которая, по их мнению, не заслуживала такой преданности. Однако она приняла этот кощунственный знак поклонения, как должное, и в тайне признали ее превосходство. Ведь даже Верховная Жрица ничего не предприняла против лорда Доргана, посмевшего совершить кощунство на глазах у всего Мензоберранзана.
   Ко всему прочему, никто из правящих Матерей так и не смог узнать от своих шпионов, которых имели в доме де Наль, что за пытку применила Фиселла, что бы добиться покорности от своего строптивого мужа. Все они, не задумываясь, отдали бы половину своих сокровищ за то, что бы узнать ее.
   Поединщики скрестили оружие. Бой начался стремительной атакой Утегенталя. Казалось, легкие сабельки Доргана не выдержат мощных размашистых ударов его тяжелого меча и то, с каким напором они наносились, не оставляли противнику ни единого шанса. Однако Дорган, какое-то время, просто уходил от разящих, яростных выпадов и заплечных ударов Утегенталя, не втягиваясь в бой, но и не давая загнать себя в угол, лишая его тем самым превосходства в поединке. Утегенталь ярился, пытаясь настигнуть Доргана, достать его мечом. Было ясно, что мощный и грузный, так он скоро вымотается.
   Дорган, напротив, оставался спокойным, не давая ослепить себя азарту боя и тщеславному желанию победить, во что бы то ни стало. Однако же оружейник клана Кьорль не считал нужным или не умел менять свой стиль боя, продолжая яростно наступать и стремясь сблизиться с Дорганом и уж тогда своей силой и мощью подавить более легкого противника.
   И тут Дорган нанес серию стремительных ударов, которые были встречены криками восхищения. Ни разу в жизни Ника не то чтобы не видела, а даже не подозревала, что можно так искусно владеть обеими саблями одновременно. Профан в фехтовании, но и она понимала, что по сравнению со скупыми, отточенными движениями Доргана, Утегенталь действует суетливо, делая много эффектных, но ни к чему не приводящих движений, не раз и не два подставляясь под удары. Клинки Доргана мелькали так, что при всем желании Ника не могла уследить за ними, но зато она заметила, да и не только она, что Утегенталь откровенно жульничал. Впрочем, после предыдущих поединков их схватка выглядела верхом благородства. Дорган относился к этому спокойно, понимая, что таким образом, Утегенталь возмещает недостаток своего мастерства.
   Был момент, когда бой мог закончиться в пользу оружейника Дома Кьорл. Утегенталь попытался провести Доргана, делая обманные выпады то вправо, то влево, яростно тесня его, а потом нанес неожиданный удар сверху, рубанув по голове. Дорган поймал его меч в перекрестье своих клинков, остановив удар, а Утегенталь, понадеявшись на свою силу, принялся налегать на меч, стараясь разомкнуть клинки и завершить удар. Дорган сдерживал натиск, не думая отступать. Тогда Утегенталь пнул его по голени, лишая устойчивости. Но Дорган упредил его движение, отскочив в сторону и разомкнул клинки, так что Утегенталь следуя инерции своих немалых усилий, пролетел вперед, проехавшись животом и лицом по каменным плитам арены, к немалому восторгу зрителей.
   Для Ники исход поединка был так же ясен, как и то, насколько оружейник Дома де Наль выше в мастерстве владения клинком оружейника Дома Кьорл, и она начала думать о том, на что же рассчитывала Фиселла, поменявшись с ней телами. Ника честно призналась себе, что у нее нет шансов выжить в течении трех, нет, уже одного с половиной дня, отпущенных ей Фиселлой. Но тут возникал вопрос: как Фиселла сможет вернуться, если ее, Нику, здесь, в теле эльфийки, убьют? От ответа, что напрашивался сам собой, Ника похолодела: Фиселла останется жить в теле Ники в мире людей. Но ведь должен же быть и у нее, Ники, выход? Например, взять, и открыто заявить, что в теле дроу находиться человек. Тогда что? Убьют ее или, сохранив Нике жизнь, будут поджидать Фиселлу. Вот что сейчас эта дрянь делает в ее, Никином, мире? Может, разыскивает нечто, что поможет ей решить те проблемы, от которых она сбежала. Быть может, здесь это окажется сильным артефактом, тогда как в мире людей это вполне обычная вещь. "Неужели нельзя было рассказать о своих планах попдробнее, хотя бы тому же Клопси. Ломай теперь голову," - пригорюнилась Ника. Вой разочарования вывел ее из задумчивости. Зато в ложе Кьорл бурно ликовали.
   - Что такое, Клопси? Что я пропустила? - забеспокоилась Ника взглянув на арену.
   Дорган стоял на коленях, а у его горла поблескивал меч Утегеналя. Одна из сабель оружейника Дома де Наль была отброшена в сторону, на другую наступил ногой победитель.
   -- Что за дела? Как это понимать?
   -- О, моя владычица, Клопси сам не в силах сообразить, что произошло. Видимо, этот бой так вымотал лорда, что Утегенталю удалось выбить оружие из его рук.
   -- Невероятно! - выдохнула позади Ники Вифелла, сидевшая чуть в стороне от Тиреллы.
   -- Он наказан за свое богохульство, - мстительно отозвалась Тирелла, имея ввиду то, что Дорган посмел отдавать почести Матери Дома наравне с паучьей богиней.
   Тирелла и не скрывала своего торжества, упиваясь унижением Доргана, которое тот принял с достоинством.
   "Ну что ж, и на старуху бывает проруха, - обречено вздохнула Ника, - теперь-то уж ничего не поделаешь". Но как же не хотелось уступать этой надменной стерве Кьорл. Ей-то, Нике, что? Сегодня она здесь, а завтра, если повезет, у себя дома, где и думать забудет об этом кошмарном Мензоберранзане, дроу и Кьорл вместе взятых. А Доргану придется жить с этим унижением целые века, и можно догадаться, что ни Кьорл, ни Тирелла не дадут ему позабыть о нем. Ника с сочувствием смотрела на поникшего оружейника Дома де Наль, пока не заметила торжествующей улыбки, мелькнувшей на его лице, которую он едва сдерживал, поднимаясь с колен. В это время Утегенталь, в восторге от своей победы над первым оружейником Мензоберранзана, ходил по арене, упиваясь криками трибун, чествующих победителя, потрясая над собой мечом.
   "Что происходит, в конце-то концов?!" - с подозрением гладя вслед покидающему арену, Доргану, насторожилась Ника. Уверенность в том, что он нарочно поддался Утегенталю, росла. Она призвла все свое самообладание, стараясь казаться бесстрастной, поскольку Кьорл буквально впилась в нее взглядом, ловя малейшие признаки досады, гнева и злости. Чтобы не утомлять соперницу долгим ожиданием, Ника повернулась к ней и, улыбаясь, кивком поздравила ее с победой, чем привела ту в негодование. Кьорл вскочила и, расталкивая свою притихшую свиту, покинула ложу.
   Между тем, Ника была сильно озадачена. Она ничего не понимала. Сначала Дорган выказывает ей при всех свою покорность, а потом преспокойно проигрывает поединок, роняя ее престиж на глазах всего Мензоберранзана. Может Клопси прав, и против нее ведется изощренная игра сговорившихся между собой Доргана и Тиреллы?
   -- А знаете, почему Утегенталь заплел волосы в косу, моя владычица? - видя ее беспокойство и разочарование и желая отвлечь Нику от тревожных мыслей, спросил Клопси.
   -- Почему?
   -- Потому, что в предпоследнем поединке лорд Дорган клинками ровно срезал Утегенталю волосы с обеих сторон: слева и справа одновременно, коснувшись клинками его шеи.
   -- Ах ты, злопамятная букашка, - улыбнулась Ника, - Но все равно, ты оказался настоящим другом
   -- Моя владычица, шутит? - заморгал он своими глазищами.
   -- Нисколько. Вот скажи мне, только честно, тебе очень хотелось досмотреть избиение гоблинов?
   -- О, да! - возбужденно закивал он.
   -- И ты мог его посмотреть, сделав вид, что не заметил моего состояния, или попоросту не обратить внимания на мое неудовольствие.
   -- Но...
   -- Неужели ты боишься меня?
   -- Н-нет, - неуверенно произнес он, хотя улыбка до ушей, невольно выдала его. - Вот и вы тоже деретесь, но только тогда, когда Клопси бывает на самом деле виноват. И вы не злы, советуетесь с Клопси. Фиселла много раз за день могла мучить меня ни за что, просто потому, что ей было скучно, и ее развлекали писк и хныканье Клопси. Много раз Клопси едва не умирал от голода, потому что госпожа забывала о нем, закрыв в какой-нибудь шкатулке или сундуке. Она очень больно щипалась и потом смотрела как он плачет и хнычет, - от души жаловался кроха. - Да, мне очень хотелось посмотреть, как режут злобных гоблинов, но ведь вам было плохо.
   -- Это и есть дружба, Клопси.
   Ника посадила его к себе за корсаж, где он притих.
   Дроу покидали трибуны, горячо обсуждая прошедшее зрелище, а главное - поражение первого оружейника Мензоберранзана, которого никто не ожидал. "Очевидно, это станет новостью века", - едко подумала Ника, уходя с трибуны в сопровождении сестер. Возвращаясь в Дом де Наль, она видела вереницу разноцветных дисков, тянущихся за свитой Кьорл Ордан. Мезоберранзан чествовал победителя и своего нового кумира.
   Отказавшись от обеда, Ника сразу прошла в свои покои. Вифелла отправилась в трапезную, чтобы собрать что-нибудь из еды и отнести госпоже, а Тирелла помогала Нике раздеваться, снимая с нее бесчисленные драгоценности и тяжелое роскошное парадное платье. Покосившись на ее замкнутое лицо, Ника решилась:
   -- Тирелла, я хочу поговорить с тобой.
   Тирелла промолчала, с неприязнью взглянув на нее.
   -- Я знаю, ты зла на меня, но постарайся понять: я, как и ты, хотела чего-то добиться.
   -- И ты добилась. Никто из нас не ожидал от тебя такой прыти. На тебя никто никогда не обращал внимания. Ты была глупой, но как же умно было с твоей стороны использовать предсказания древних. О! Вы с этой старой мерзкой плесенью Берн ловко обошли меня. Все было бы по-другому, если бы это ничтожество жаловало меня, а не тебя. Я была уверена, что это она надоумила тебя, но в последнее время ты ведешь себя так, что я начинаю думать, что ты много умнее, чем казалась все время. Но нет! Наша мать не могла ошибаться, а она тебя даже в расчет не брала.
   -- Прими же происходящее, как урок, который не будет длиться долго. Я уважаю твое законное право быть Первой Матерью Дома и предлагаю тебе выделиться своим собственным Домом. Я уверена, со временем он станет одним из первых влиятельнейших Домов Мензоберранзана.
   Тирелла расхохоталась.
   -- Свой Дом? Опять ты за старое? Это старуха Берн тебя подзуживает? Неужели ты так и не передала ей мое условие? По твоему лживому лицу вижу, что нет. Не хочешь с ним расставаться? Все еще на что-то надеешься? Ты дала безумный обет Ллос, но так и не исполнила его. Неужели ты думаешь, что одурачила всех, пыткой заставив Доргана при всем Мензоберранзане признать свою покорность тебе и послушание. Но это не отвратит твою гибель. Завтра ты подохнешь на алтаре Ллос. Так что мне нет смысла создавать свой собственный Дом, потому что ждать осталось совсем немного, и Дорган станет покорно всходить на мое ложе. Я могу пообещать тебе, что отслужу роскошную службу Вечной Бездне, где ты и будешь пребывать, как к моему удовольствию, так и удовольствию Доргана.
   И она, развернувшись, направилась к дверям.
   -- Да, и еще одно, - обернулась она к Нике, прежде чем выйти. - Уж я-то сумею выполнить обет, который ты дала Ллос.
   Ника, оставшись в одной тонкой и прозрачной, как паутина, сорочке, с не убранными распущенными волосами, некоторое время в задумчивости смотрела на дверь. Пророчество. Опять пророчество и обет, данный Фиселлой паучьей королеве. Именно это и злит ее старшую сестренку.
   -- Клопси, ты это слышал? - Ника повернулась к постели, где он прятался в складках одеяла.
   -- Да, моя владычица
   -- Что ты скажешь об этом? А ведь ночью мы с тобой читали какое-то древнее пророчество.
   -- Оно так запутано...
   -- Думаю должен быть кто-то, кто помог бы нам разобраться во всех его иносказаниях. Зачем бы Фиселле держать свитки с ним у себя. Помнишь, ты мне говорил о Громфе? Пора призвать его сюда.
   -- Это невозможно, - покачал круглой головой Клопси, высунувшись из-за складки одеяла. - Он вот уже лет двести не показывается в Доме де Наль. Ему запрещено здесь появляться. Фиселла сама отправлялась к нему на окраину Мензоберранзана.
   -- Ты знаешь дорогу к нему? Сможешь проводить меня?
   -- Смогу, ибо один раз Фиселла брала меня с собой, - как-то нехотя проговорил кроха.
   Ника не успела выяснить причину его настроения, из-за появления Вифеллы с подносом, уставленным все теми же мисочками с грибами, кореньями и кувшином с вином. Ставя поднос на столик она непонимающе оглядела, разбросанные одежды и раздетую Нику.
   -- Я отослала Тиреллу отдохнуть, - поняв ее недоумение, объяснила Ника. - Она немного перевозбуждена, видимо переживая наше сегодняшнее поражение. Ты тоже мне больше не понадобишься.
   -- Да, госпожа, - поклонилась Вифелла, не зная, как относится к словам Фиселлы.
   Она уже хотела что-то сказать, когда дверь распахнулась, и вошел Дорган. Вифелла и Ника опешили, а вот Клопси не растерялся. Он кубарем скатился с кровати и быстро просеменил навстречу Доргану, бесстрашно встав у того на пути, хотя едва возвышался над носками его сапог.
   -- Кто тебя звал, лорд Дорган, что ты самовольно врываешься в покои Матери Первого...ай...
   Не отрывая горящих глаз от Ники, чье тело просвечивало сквозь тонкую сорочку, Дорган ногой отпихнул Клопси под кровать и шагнул к ней. Вифелла настороженно следила за ним. Из ее широкого рукава в ладонь скользнула тонкая палочка.
   -- Ты же знаешь, что этого делать не стоит, - вкрадчиво напомнил ей Дорган, не сводя глаз с Ники.
   Вифелла вопросительно взглянула на нее, и Ника покачала головой. Тогда, потупившись, она отступила вглубь комнаты, не выпуская, однако Доргана из вида. Ника была благодарна сестре за то, что она не оставила ее с ним один на один. Стараясь скрыть замешательство и не замечать его откровенного взгляда, Ника наклонилась и позвала:
   -- Клопси, ты в порядке?
   Дорган и Вифелла невольно переглянулись - дроу никогда и ни о ком не заботились, не говоря уже о рабах. Из-под кровати послышался шорох, а вскоре появился и сам крошка. Перепуганный, ни на кого не глядя, он по складкам одеяла влез на постель и спрятался там.
   -- Чем обязана вашему визиту? - поинтересовалась Ника, усаживаясь в кресло.
   Теплый тон, полный заботы, которую она проявила к слуге, резко отличался от ледяного тона, которым был задан вопрос лорду-оружейнику.
   Дроу не сразу отвел глаза от ее груди, виднеющейся сквозь легкую ткань сорочки, чтобы испытующе посмотреть ей лицо. Оба молчали. Как ни старался Дорган, но его взгляд все время возвращался к груди Ники. Вдруг он опустился перед ней на одно колено и, склонив голову так, что длинный хвост его, собранных вверх, волос упал на колено, произнес:
   -- Я сознаю всю глубину моей вины перед Домом де Наль, госпожа, и потому заслуживаю самого сурового наказания, - голос его предательски сел. - И ни в коем случае не буду избегать его, а... покорно приму, то, что заслужил...
   Вифелле изменила ее привычная выдержка, и она переводила удивленный взгляд то с Доргана на Нику, то обратно.
   - Велишь мне лечь в постель? - прошептал он, быстро взглянув на Нику и снова опуская голову, чтобы спрятать взгляд, выдававший его с головой.
   Водя пальцем по гладкому камню подлокотника, Ника с горечью думала, что вот кто-то ломает голову над тем, как избежать смерти, которая ждет его не сегодня-завтра, а кого-то в это время настолько волнует повторение стриптиза, что ради этого он уступает свою славу первого оружейника.
   -- У меня нет настроения, - хмуро отрезала она.
   -- Я подниму его вам, моя госпожа, - настаивал лорд, не поднимая головы.
   -- Я устала и не расположена сегодня к пыткам.
   -- Но ведь ты любишь пытать именно тогда, когда устаешь и не в духе, - не отступал он и мягко, но настойчиво, напомнил. - Завтра ты предстанешь перед Ллос... Да и что скажут Матери Первых Домов, узнав, что ты отказываешься от своего предназначения.
   "Батюшки светы! - уставилась на него пораженная Ника. - Он же меня еще и шантажирует, выпрашивая пытки!"
   Ну, хватит! Ника хлопнула ладонью по подлокотнику. Все что-то знают, вечно на что-то намекают.
   -- Вы сами не понимаете, на что напрашиваетесь, - Ника едва сдерживала нараставшее раздражение. - Если честно у меня руки чешутся, что бы прибить вас, но я боюсь переусердствовать. Во-первых, понимая значимость оружейника для Дома де Наль. И, во-вторых, я видела, что вы намеренно проиграли поединок, хотя для вас не составляло труда отстоять свое звание первого оружейника. Поэтому я лишаю вас пытки, но с удовольствием применю ее к одному из ваших воинов. Желательно, что бы он оказался выносливым, потому что я намерена развлекаться всю ночь.
   -- Ты не сделаешь этого! - вскочил на ноги с перекошенным лицом Дорган.
   -- Правда? - смерила его насмешливым взглядом Ника.
   Он бесился. Никакие пытки не смогли бы причинить ему такую муку, которую он испытывал сейчас.
   -- Твои воины призваны отстаивать Дом де Наль, и ты знаешь, что уже никто не смеет нападать на нас. Я дорожу каждым своим солдатом, полностью уверенный в том, что в любой миг он готов погибнуть за тебя. Не заставляй же меня...
   -- Ты мне перечишь? - изумилась Ника. Хотя какой покорности можно было ожидать от него?
   -- Я отказываюсь жертвовать тебе в забаву своего солдата, - сжав побелевшие губы, решительно произнес он. -- Но, мне необходимо сказать тебе нечто важное, предназначенное только для тебя, -- и он подошел к ней вплотную.
   Вифелла напряглась, подавшись было к нему, но сдержалась, поскольку Ника не подавала ей никакого знака.
   -- Говори.
   Он, молча. положил ей ладонь на грудь, легонько сжав ее. Кровь бросилась Нике в голову.
   -- Руку убрал, -- с тихой угрозой потребовала она.
   -- Ты должна лечь со мной и принять меня... - начал было он, но договорить так и не успел.
   В покой вихрем ворвалась Тирелла. Размахивая плетью из живых, шипящих змей, она принялась неистово охаживать ею Доргана. Змеи извивались, шипели, плюясь зеленым вязким ядом. Дорган рухнул к ее ногам, корчась в конвульсиях. Очутившаяся рядом с Никой, Вифелла оттащила ее подальше от разъяренной Тиреллы. Дорган скорчился у ног старшей сестры, свернувшись калачиком и прижав ладони к лицу.Он лишь молча вздрагивал, не издавая ни звука.
   -- Угомонись! -- рявкнула Ника вошедшей в раж Тирелле. Смотреть на истязание было невыносимо.
   -- Прошу простить меня, моя госпожа, -- тяжело переводя дух, поклонилась ей та, убирая плеть, -- что мы не доглядели за этой похотливой тварью...
   -- Он умрет? - спросила Ника, с сомнением глядя на неподвижное тело дроу.
   Тирелла подала знак страже, стоящей позади и с интересом наблюдающей за происходящим от дверей. Когда безвольное тело Доргана поволокли к выходу, Тирелла повернулась к Нике:
   -- За него не бойся. Тебе ли не знать, как быстро он приходит в себя после пыток. Он оклемается с помощью своей магии.
   И она вышла, помахивая жуткой плетью. Змеи никак не могли успокоится, свиваясь клубком и кусая друг дружку.
   -- Поди и приведи мне кого-нибудь из солдат, -- повернувшись к Вифелле, устало потребовала Ника и, когда та вышла, позвала:
   -- Клопси, найди мне какое нибудь снотворное.
   -- Но я думал мы... - показался из-за шелковых складок одеяла Клопси.
   -- Просто найди мне снотворное, - попросила Ника, подходя к столу и наполняя кубок вином. У нее уже не было сил что-то кому-то объяснять.
   Клопси молча посеменил к туалетному столику и, ловко вскарабкавшись на него, выволок на середину шкатулку из черного лакированного дерева.
   - Скажи, какая у нее жуткая плеточка, - поежилась Ника. -- Он точно не умрет?
   -- Конечно, все семь змей пустили яд в него, и лорду Доргану нужно поторопиться вывести его из своей крови, пока не наступила смерть. Ему придется повозиться. Просто удивительно, как вы сумели сломить такого строптивца, как он, -- качал головой Клопси, возясь с серебряным замочком. -- Я слышал, как слуги говорили, что Матери первых Домов после вчерашней ночи, несмотря на проигранный нашим оружейником поединок, стали куда как осмотрительны и уже не поддадутся на уговоры Одран объединиться против вас. Теперь ни один Дом не примкнет к ней. Вы, Фиселла де Наль, показали свою силу. Но как, как вам это удалось? Ведь вы даже не владеете магией.
   Он откинул крышку и достал из недр шкатулки кожаный мешочек, который прежде чем передать Нике, как следует встряхнул. Содержимое мешочка издало шелестящий звук, и, судя по тому, как кроха без усилий поднимал его, оно было легким, почти невесомым. Растянув горловину мешочка, Ника потрясла им над ладонью. Оттуда выкатились темные пористые гранулы.
   - Этим Фиселлу снабдил Громф. Она редко пользовалась сим снадобьем, - отчего-то прошептал Клопси. - Я слышал, как Громф расхваливая его, рассказывал, будто, чтобы изготовить это снадобье, он не раз посылал рабов в Дикое Подземье, пока один из них не вернулся с ядовитыми грибами. Эти грибы, Громф замочил в крови этого же, убитого им, раба и держал до тех пор, пока Норбондель не остыл и не возгорелся трижды, после чего он их высушил, растолок и слепил вновь в такие вот гранулы. Чародей уверяет, что они любое существо сразу погружают в сон.
   -- Моя госпожа, - раздался от дверей низкий голос, заставив Нику вздрогнуть, словно застигнутого врасплох воришку.
   На пороге комнаты, переминался здоровый эльф, чью свирепую темную физиономию украшали белесые шрамы, а густая грива белых волос спускалась до поясницы. Если бы его физиономия не выражала обреченности, да не Вифелла, стоящая позади него с тонкой палочкой наготове, Ника тут же отказалась бы от своего плана: так струсила она перед этим матерым солдатом-дроу. Заслонив собой бокал, где в вине с шипением растворялась гранула, брошенная туда Клопси, она, взяв себя в руки, поманила солдата к себе.
   -- Подойдите... Ближе... Благодарю тебя Вифелла, ты можешь теперь идти.
   Поклонившись, Вифелла вышла. Дроу все мялся и топтался на месте, не решаясь подойти к своей владычице. Поймав его взгляд, она накинула на себя балахон, поняв, что его то ли пугает, то ли смущает вид ее тела, видневшееся через сорочку.
   -- Садись, - пригласила его Ника, указывая рукой на стул. Он непонимающе посмотрел на него, потом на кровать и нерешительно шагнул к ней.
   Перепугавшись, Ника попятилась от него и чуть ли не прикрикнула:
   -- Садись же!
   Солдат тотчас отступил и осторожно примостился на самом краешке резного стула.
   -- Я буду стараться, госпожа...
   -- У тебя есть семья? - перебила его Ника, не в силах слышать этого жалкого лепета.
   Ее испуг прошел от того, что громила сам боялся ее до судорожных колик.
   -- Да, - с готовностью угодить ей, тут же ответил он. - У меня три сына и три девочки. Их матери иногда разрешают мне видеться с ними...
   -- Что тебе сказали?
   -- Меня привела сюда госпожа Вифелла.
   -- Хорошо. Что она сказала тебе?
   -- Госпожа Вифелла предупредила, что если я буду послушным и постараюсь, то для меня все закончится быстро, - прошептал солдат, опустив голову.
   -- Ты знаешь, что лорд Дорган был у меня?
   -- Да моя, госпожа... - он содрогнулся. Его лицо посерело. Видимо во дворце уже знали, что Тиррела сделала с оружейником.
   -- Лорд Дорган сказал, что ты очень храбр. Поэтому я хочу поощрить тебя за твою верную службу.
   -- Я готов умереть ради Ллос и Дома де Наль, моя госпожа.
   -- Я не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу, чтобы ты жил и продолжал служить мне. Прими и выпей этот кубок до дна.
   -- Пощадите, госпожа, - посеревшими губами прошептал воин, умоляюще глядя ей в лицо и покорно принимая из ее рук кубок.
   Дроу были устроены так, что кроме подвоха и коварства не ожидали от других ничего. Нике было жаль его, но другого выхода у нее не было.
   -- Не бойся, пей.
   Он обвел покои тем тоскливым взглядом, которым в последний раз смотрит на мир взошедший на эшафот, и одним махом выпил кубок до дна. Какое-то время он сидел, напряженно выпрямившись и глядя перед собой, пока его голова со стуком не откинулась на спинку стула.
   -- Это точно был не яд? - Ника испуганно приложила ладонь к широкой груди дроу, заглядывая ему в лицо.
   -- Можете быть в этом уверены, моя владычица, - заверил ее Клопси.
   Сердце воина билось сильно и размеренно, а дыхание оставалось ровным и глубоким, и Ника успокоилась.
   - Ну, хорошо. Теперь можно отправляться к Громфу. Думаю за то время, что я "развлекаюсь" с этим громилой, меня никто не побеспокоит. Ты как, готов?
   -- Следуйте за мной, моя владычица. Только прихватите с собою жезл, чтобы призвать диск и защитить себя.
   Ника растерянно огляделась: где она должна искать этот жезл? Клопси звонко хлопнул себя ладошкой по лбу, подбежал к одному из сундуков, кряхтя, откинул его крышку и достал из него тонкую палочку молочно-белого цвета. Хрупкая на вид, она имела на конце крупный, блеснувший яркой россыпью алмаз. Это и был жезл, без которого не следовало выходить в одиночку на улицы Мензоберранзана.
   Клопси повозился над одной из тех затейливых завитушек, которыми был украшен туалетный столик, и большое зеркало из полированного серебра, с которого отдернули гобелен, сдвинулось, открывая зияющую в стене дыру. Оттуда пахнуло могильной сыростью. Обернувшись к Нике, Клопси храбро шагнул вперед, и его тут же поглотила плотная непроницаемая тьма. Ника неуверенно вошла за ним в темноту тайного хода, но вовремя вспомнила о своей способности видеть в темноте. Зажмурившись, и открыв глаза, она перестроила зрение.
   -- Моя владычица, посветите мне, ибо бедный Клопси не может видеть в темноте, как благородные дроу, - раздался из тьмы его тоненький жалобный голосок.
   Ника пошла на голос. Она видела дожидавшегося впереди Клопси отчетливым красновато-желтым сгустком тепла. Озадачено повертев прохладную твердую, вытесанную из лунного камня палочку в руке, она подумала, что, наверное, надо сказать какое-то заклинание или как-то по-особому взмахнуть этой штукой, чтобы она дала свет. Едва она подумала об этом, как алмаз на жезле стал переливаться. Сначала слабо мерцая, он постепенно разгорался все ярче, осветив стены пещеры ровным светом, таким, который не травмировал чувствительных глаз Ники и давал возможность Клопси, различат дорогу впереди.
   Туннель оказался довольно просторным, с округлым сводом и стенами. Причудливо извилистый, он был идеально ровным, нигде не сужаясь и не расширяясь.
   -- Клопси, кто прорыл туннель?
   -- Огромный червь, моя владычица. Его изловили в Диком Подземье, а это мало того, что не легкое дело, но еще и опасное, потому что очень он ядовит. Отловив, его доставили в Мензоберранзан и опустили в большую яму. Он тут же зарылся в землю, а чтобы он проходил под землей там, где это было нужно, землю сверху обильно кропили кровью убитых дворфов. В конце пути, возле дворца де Наль, для него была приготовлена приманка - гора дохлых гоблинов и дворфов. Именно к ней он и стремился. Домочадцы и стража Дома де Наль специально собрались во дворе посмотреть на то, как червь будет пожирать это "лакомство".
   -- Долго нам еще идти? Пойдем быстрее, а!
   Ника взяла Клопси за пазуху, почувствовав как холодны его маленькие цепкие ручки. Через какое-то время, а сколько они шли - Ника определить не могла, в рассеянном свете палочки выступили высеченные в стене каменные ступени. Поднявшись по ним, Ника уперлась в тяжелую каменную плиту, закрывавшую выход.
   -- Прикоснитесь к нему жезлом, - подсказал ей Клопси.
   Ника тронула плиту алмазом. Он ярко вспыхнул, и плита со скрежетом, осыпая на голову Ники и Клопси пыль и мелкое каменное крошево, отъехала в сторону, дав ей возможность подняться в уютную комнату, завешанную гобеленами, с кушеткой, застеленной толстым домотканым покрывалом и стоящим возле алтаря глубоким креслом. На то, что это был именно алтарь, указывал высеченный из того же матового камня паук, нависший над чашей, обхватив ее края своими лапами. Пока Ника осматривалась, Клопси, которого она отпустила, забился в угол и смотрел на нее оттуда блестевшими глазами.
   -- Вы ведь не Фиселла? - вдруг прошептал он. - Ведь нет?
   -- Клопси? - почему-то тоже шепотом, позвала его к себе Ника, сбитая с толку странным поведением малыша. - Это ведь я...
   Она склонилась над ним, и он как загнанный зверек, вжав голову в плечи, зажмурился.
   -- Да что с тобой, дружок?
   -- Простите, моя владычица... пощадите... бедному Клопси показалось...
   -- Ну, ну... - девушка кончиком пальца, ласково погладила его по голове. - Клопси, я не Фиселла. Я Ника. Знаешь, что означает мое имя? Ника - это победа.
   -- Но вы... вы все равно погибнете здесь. Это очень не хорошее место. Фиселла будет проклята...
   -- Ты меня пугаешь. Что на тебя нашло?
   -- Уйдемте отсюда...
   -- Ну, хорошо, пойдем.
   -- И мы сюда больше не вернемся? Никогда? - в круглых глазенках Клопси вспыхнула надежда, он буквально ожил.
   -- Зачем нам сюда возвращаться? Разве что воспользоваться ходом?
   Похоже, то темное, что держало его душу, отпустило его. Он глубоко вздохнул, покачал головой и прояснившимся взором посмотрел на Нику.
   -- Простите мое малодушие, моя владычица, - он помолчал и нерешительно добавил. - Наверное, вы хотите спросить, для чего Фиселла приходила сюда?
   -- Что-то мне подсказывает, что это окажется не лучше, чем твой рассказ про червя, прорывший потайной ход.
   Обхватив свои плечики, словно его знобило, Клопси прикрыв глаза, проговорил:
   -- Фиселла приходила сюда погреться.
   -- Что? - не поняла Ника.
   -- Собственная, отравленная злобой кровь не грела ее, и она приходила сюда погреться. Вот это изваяние паука, что стоит в нише, согревало ее.
   Ника поднялась и, подойдя к алтарю внимательно осмотрела его и даже потрогала его холодный камень.
   -- Не понимаю, как эта штука может разгораться настолько, чтобы согревать. Магия?
   Клопси вздрогнув, кивнул.
   -- Ты от этого так нервничаешь? - обернулась к нему от алтаря Ника. - Так ведь у меня тоже есть волшебная палочка.
   -- Нет, нет... - замотал головой Клопси. - Вы не понимаете... тут нужно особое... топливо... совсем немного... - жалобно пискнул он.
   -- И что же это за топливо? - с подозрением спросила Ника
   -- Кровь...
   -- Что тебя удивляет? У дроу чего ни коснись - все замешано на крови и пауках.
   -- Кровь дроу, - прошептал кроха.
   -- Ты это серьезно? Ничего не путаешь?
   -- Как-то Фиселле пришло в голову взять меня с собой. Когда мы пришли сюда, она велела страже делать свое дело, и вскоре они привели к ней мальчика дроу. Он был связан и ничего не мог поделать, когда она ударила его ножом, наполняя чашу кровью бьющей из его раны. Эту кровь она вылила в каменную чашу, так что паук над нею, раскалился до бела. Пока она грелась возле него, мальчик, истекая кровью, умирал. Ему было холодно и страшно. Я держал его за палец. Что мог для него сделать маленький, слабый Клопси, - он с горестным выражением покачал головой. - Бедный мальчик до сих пор стоит перед моими глазами. Он все время звал своего отца.
   Клопси проворно нырнул под кушетку, приподняв покрывало, и тут же появился вновь, волоча за собой медальон на длинной цепочке. Аккуратно взяв его двумя пальцами, Ника осмотрела грубо отшлифованный потемневшего серебра медальон с каким-то стекловидным, прозрачным вкраплением.
   -- Он просил меня передать этот медальон своему отцу. Я, что бы утешить беднягу, обещал ему это, но что может сделать такое маленькое существо как я. Как я, раб, могу найти кого-то в огромном Мензоберранзане? Но пообещал ему это. А когда мальчик умер, я спрятал медальон под кушетку, подальше от жадных глаз Фиселлы. С тех пор мальчик часто приходит ко мне во сне.
   Присев на корточки перед Клопси, Ника задумчиво смотрела на него.
   -- Удивительно. Ты получаешь удовольствие от избиения гоблинов и о пытках Доргана говоришь с восторгом. Сейчас же тебя прямо колотит.
   Опустив глаза, Клопси покачал головой:
   -- Гоблины -- отвратительные, безмозглые животные, а лорд после пыток всегда приходит в себя. Но здесь... Мальчик, которого убивали просто так... он... он был таким слабым невинным, беззащитным. Он все время плакал и звал отца, а Фиселла не обращала на него внимания.
   -- Дай его мне, - протянула руку за медальоном Ника, и когда Клопси, чуть замешкавшись, передал его ей, замотала его цепочку вокруг запястья, превратив в браслет.
   Она подошла к алтарю. Опустив алмаз магического жезла в каменную чашу, она мысленно приказала ему усилить свет и принялась тщательно осматривать ее дно. Чаша оказалась девственно чиста. Либо стража, сопровождавшие Фиселлу, тщательно вытерла ее, либо Клопси что-то путает. Но, это вряд ли. Оставалось одно - проверить все самой. У подножья чаши лежал каменный ритуальный нож с искусно украшенной по камню рукоятью. Им Ника надрезала себе палец, выдавив несколько капель крови прямо в чашу. Как только темные, густые капли упали на каменное дно, изваяние паука начало светиться, испуская волны слабого тепла. Кровь в чаше истаивала прямо на глазах, жадно поглощаемая камнем, как сухая земля впитывает в себя долгожданные еще редкие капли начинающегося дождя. По мере того, как кровь исчезла, чаша принимала холодный, безобидный вид. Остывал, постепенно потухая, каменный паук. Упершись обеими руками в изваяние, поднатужившись, Ника начала двигать его до тех пор, пока оно не закачалось на краю своего пьедестала и не рухнуло вниз. Наведя на паука алмаз, она велела: "Разбейся!". Сноп синего света, вырвавшийся из палочки, ударил в камень изваяния, который пошел трещинами и рассыпался.
   -- Теперь пошли, - пряча палочку в рукав и удовлетворенно отряхнув ладони, скомандовала она Клопси. Тот с готовностью повиновался. Подхватив его, Ника вышла из комнаты, от души хлопнув дверью.
   Клопси забрался к ней за пазуху и, повозившись там, затих, свернувшись теплым комочком. Бедняга окончательно пришел в себя и успокоился только после того, как Ника на его глазах разбила священное изображение Ллос.
   Ника оглядела узкую, безмолвную темную улочку. Низкие домики с глухими ставнями казались необитаемыми. Где-то за ее спиной из-за крыш домов едва виднелся свет, источаемый Нарбонделем. Прижав прохладный алмаз палочки к своему пылающему лбу, Ника вызвала диск, представив, как он уже направляется к ней. После спрятав ее в рукав, она с интересом осмотрела огромные сталактиты, свисающие со свода пещеры. Над нею завис мерцающий розовыми переливами диск. Опустив ладонь вниз, Ника заставила его спуститься ниже и взошла на него. Она спросила Клопси, куда им лететь, и он, высунувшись из-за пазухи, произнес длинное, затейливое слово, которое Ника при всем своем желании ни за что не смогла бы выговорить. Диск взмыл и, заложив крутой вираж вокруг одного из сталагмитов, полетел в сторону рощи гигантских грибов. Клопси, выбравшийся из-за пазухи и, похоже, вполне пришедший в себя, удобно устроился у нее на плече и теперь рассказывал ей о районе, который они только что покинули - районе низкорожденных дроу.
   Низкорожденные имели больше прав, чем рабы и кормились своим ремеслом, к тому же все они были мужчинами. То, что они не воины, было причиной того, что общество дроу не считалось с ними. Кланы Матерей не принимали их на службу. Пользоваться их услугами в открытую, как и общаться с ними, считалось дурным тоном. Знатные дроу предпочитали заказывать у них товары через посредников. На них попросту не обращали внимания, и эльфы-ремесленники жили в своем квартале тихо, ничем не беспокоя Правящий Совет Мензоберранзана. Эти мастеровые, торговцы и ремесленники, будучи почти бесправными, старались быть незаметными и не высовываться. В своем квартале они сами поддерживали порядок, строго следя за ним. Так что стража даже, не считала нужным заглядывать сюда.
   Диск облетел огромный жилой сталактит, мерцающий россыпью окошек. Вокруг него вилась вырубленная в его толще лестница. Они поднялись еще немного вверх, подлетели к одной из бесчисленных площадок, что были выдолблены у низких полукруглых дверей и зависли над резными каменными перилами одной из них. Подобрав полы своего балахона, Ника спрыгнула на площадку и, надвинув поглубже капюшон, чуть слышно стукнула в дверь, тут же толкнув ее. Незапертая дверь со скрипом отворилась. Ника, пригнувшись, вошла и огляделась при тусклом свете горящей свечи.
   Середину круглой комнаты занимал длинный стол, заваленный свитками и фолиантами. Вдоль стены по кругу шла скамья, из-под которой виднелись обитые медью углы сундуков и сундучков. С трех узких высоких окон открывался бескрайний вид на величественный Мензоберранзан, переливающийся бесчисленными огнями. В кресле с высокой спинкой, вырезанной в форме летучей мыши, сидел мужчина с длинными темными волосами. Его мантия при малейшем движении, меняла цвет от голубого до темно синего, почти черного.
   Подняв от свитка голову, он щурясь смотрел на вошедшую гостью. Его ничуть не возмутило бесцеремонное вторжение, и он просто ждал первых слов незнакомца. Не считая нужным даже поздороваться, Ника не торопясь откинула капюшон, и тогда его моложавое темное лицо, отличающееся порочной красотой рода де Наль, исказил ужас.
   -- Ты... - он вскочил на ноги так резко, что со стола скатилось несколько свитков.
   -- Продолжай, Громф. Не останавливайся.
   Маг попятился от Ники.
   -- Она все-таки сделала это? - пробормотал он.
   -- Сделала что?
   -- Ты ведь не Фиселла? - прошептал перепуганный дроу, ухватившись за спинку кресла. - Ты смертная... Что ты хочешь от меня? Зачем пришла ко мне?
   -- Хочу знать, что меня ожидает завтра.
   -- Скажи ей, о могущественный Громф.
   -- Клопси? - удивился чародей, разглядев сидящего на плече Ники кроху.
   Он снова упал в свое кресло, а Ника, так и не дождавшись приглашения присесть, расположилась на скамье. Подставив Клопси ладонь, она отпустила его к себе на колени, где он чинно устроился.
   -- Не думаю, что мой рассказ уже чем-то поможет тебе, смертная. Я знаю не много. Что ты хочешь знать?
   -- Расскажи о пророчестве.
   Громф пронзительно глянул на нее. Его глаза при слабом свете свечи сверкнули красноватыми отблесками.
   -- Не так уж и мало тебе удалось узнать за эти два дня.
   -- Захочешь жить - раскопаешь еще и не то, - огрызнулась девушка.
   -- А ты, похоже, умна и... красива. Странно, но сестра и вполовину не казалась мне такой прекрасной, как ты, смертная.
   -- Благодарю. Но завязывай с комплиментами. Мне некогда заниматься глупостями, - Ника подозревала, что маг попросту заговаривает ей зубы. Скользкий тип.
   -- Комплименты? - Громф подозрительно смотрел на нее. - Что это означает?
   Ника вздохнула: ну да, она не совсем удачно выразилась. Темные эльфы так забиты своими женщинами, что понятие "комплимент" для них не существует. Лесть - это, пожалуйста, сколько угодно.
   -- Я говорю правду, что бы ты ни подразумевала под сим словом, смертная. Я всегда говорю правду, - маг уже успокоился и теперь с интересом присматривался к гостье. - Ты обречена и вряд ли сможешь избежать той участи, что была уготована Фиселле. И поскольку это уже ничего не изменит, я расскажу тебе о пророчестве, - и прикрыв глаза, он начал рассказывать: - С незапамятных времен, с начала сотворения мира, когда еще даже не родились боги Поверхностного мира, Ллос, пожрав своего супруга - могущественного воина-эльфа, произвела от него на свет своих детей. Первых дроу. Мальчика и девочку. От них пошел род темных эльфов. По праву своего первородства сестра и брат должны были стать единственными правителями народа темных эльфов, а их Дом главенствующим, так же, как и их потомки. Но в великой мудрости своей, Ллос не желала отдавать власть над дроу в одни руки, понимая, что такой властитель возгордиться и возомнит себя ровней ей, Паучьей королеве. Она жаждала вечной борьбы, понимая, что это закалит ее народ, сделает воинственным и непобедимым. В борьбе выживал сильнейший. В тонких интригах побеждал умнейший. Вечная смута никому не давала уверенности в незыблемости своего положения. Все смешалось так, что уже никто не помнил, даже дроу жившие не одно столетие, в ком из них течет кровь первородных эльфов прародителей. Пожалуй, это уже даже неведомо и самой Ллос.
   Все бы так и оставалось, если бы из Поверхностного мира в Подземье не просочился слух о неком пророчестве. Отряд темных эльфов, во главе со жрицей, поднялись из благословенного мрака Подземья в Поверхностный мир под его проклятое светило. После многих лет скитаний на чужбине выжившая жрица принесла древние свитки пророчеств мудрецов, написанные в разное время. Все эти пророчества были схожи в одном: в предостережении от той опасности, которое грозило Поверхностному миру, от детей Ллос. В них говорилось, что от двух знатных Домов дроу, родиться дитя, которое, возмужав, объединит все народы Подземья под своей властью и завоюет Поверхностный мир во имя Ллос. Так гласит пророчество. Это казалось невероятным, потому что эльфы Подземья не в силах выносить светила Поверхностного мира, но зато они умеют воевать под покровом ночи. Уже сейчас, ночною порой, бесстрашные отряды дроу поднимаются на Поверхность, чтобы устрашать живущие там расы своими набегами, привыкая к свету звезд и ночному светилу, не такому жестокому как дневное. Эти смельчаки за один набег вырезают целые кланы Лунных и Лесных эльфов, людей и орков.
   Ника пожала плечами:
   -- Все равно, не понятно, почему твоя сестра сбежала из этого мира в мой. Из пророчества я этого так и не поняла. Какое оно вообще имеет к ней отношение? И что со мной должно случиться завтра?
   -- Завтра? Завтра тебе предстоит встретиться с самой Ллос. Тебя ждет одна из двух участей: ты либо получишь неограниченную власть, либо соединишься с Паучьей королевой навечно.
   -- Что значит "соединюсь навечно"? - подозрительно спросила Ника, чувствуя, как сердце сжалось от нехорошего предчувствия.
   -- Это значит, что Ллос пожрет тебя.
   -- Ты меня нарочно пугаешь, да?
   Маг, усмехаясь, холодно смотрел на нее, и Ника поежилась от озноба, охватившего ее.
   -- М-да, от такой милости, кто хочешь, сбежит, - пробормотала она и решительно добавила: - Завтра я откроюсь перед Ллос и расскажу ей все.
   -- Думаешь, это спасет тебя? Паучиха все равно пожрет тебя, хотя бы за то, что ты человек и за то, что Фиселла сбежала, так и не исполнив обета данного ей.
   -- А я здесь при чем?
   -- Ни при чем. Более того, ты - лицо случайное. Я вообще не думал, что Фиселла всерьез возьмется за такое, но, как видишь, у нее неплохо получилось, клянусь Камнем Летучей мыши, совсем неплохо для нее. По-моему, она сама не подозревала, насколько удачно рискнула. Человек живет очень мало. Отпущенный срок его жизни сгорает так же быстро, как кусок пергамента в огне, а потому он дорожит каждым днем своей никчемной жизни, изо всех сил цепляясь за нее. Только из-за того, что человек будет бороться за себя до конца, Фиселла сделала правильный выбор, поменявшись с тобой телами.
   -- В борьбе за жизнь порой приходиться стоять насмерть, - кивнула Ника. - А из-за чего Паучья королева должна сожрать или наградить Фиселлу?
   -- Обет, - подчеркивая значение сказанного, Гормф поднял палец с длинным ногтем. - За право стать Первой Матерью Первого Дома Мензоберранзана, за неограниченную власть, Фиселла дала богине некий обет, чтобы та поддержала ее в ее притязаниях. Ллос свое обещание сдержала - Фиселла получила все. А вот Фиселла, повидимому, так и не смогла выполнить данный ею обет и сбежала.
   -- А что за обет?
   -- То ведомо только Фиселле и самой Ллос.
   -- Ты хочешь сказать, что она с тобой не говорила об этом?
   -- Она ни с кем не говорила о этом.
   -- Почему?
   -- Потому что боялась, что его поторопятся исполнить другие Матери.
   -- Но ты ведь...
   -- Ко мне приходила Тирелла с тем же вопросом, что сейчас задаешь мне ты. Видимо, Фиселле это стало известно.
   -- И ты даже не догадываешься, в чем он состоит?
   -- Что изменит мой ответ?
   -- Многое. Я улажу дело с Ллос и ты поменяешь нас с Фиселлой телами.
   Он с интересом смотрел на нее.
   -- Ты воображаешь, что сможешь за один день что-то изменить?
   -- Постараюсь. Ты же сам только, что здесь расписывал, на что способен человек ради того, чтобы сохранить свою жизнь.
   Громф со скептическим видом покачал головой.
   -- Ты мне пришлась по нраву, но, прости, у тебя просто ничего не выйдет. Если тебе удастся выжить, я буду рад иметь такую сестру.
   -- Ничего себе! Ведь это ты перекинул Фиселлу из Мензоберранзана в наш мир. Так давай перекидывай домой и меня.
   -- О, нет! - рассмеялся Громф. - Мне льстит, что ты считаешь меня столь могущественным магом, но моя заслуга состоит лишь в том, что я рассказал Фиселле о некоем пророчестве и это ее заинтересовало. Я думал, что дело ограничится простым любопытством, но у нее, во имя Летучей Мыши, как-то все получилось... Но как?! Не каждый могущественный маг возьмется за подобное. Как это могло получиться у нее? Ничего не понимаю.
   -- Тогда, возможно, Великая Жрица знает об обете
   -- Если и знает, то ничего не скажет тебе, когда узнает, что ты смертная. Эта карга тут же возложит тебя на жертвенный алтарь. Что ж, прощай. Я тебя уже больше никогда не увижу.
   Громф лгал, ведь Тирелла знала об обете, что было явно из ее слов, которые она бросила Нике, во время их последнего разговора. Ника неслась на своем диске к маленькому, неприметному домику в квартале ремесленников. Выхода не было. Времени, чтобы что-то предпринять, тоже. Оставалось одно - открыться Ллос, поведав ей всю правду.
  
   День третий
  
   -- Пора подниматься, госпожа, - раздался над ней голос Вифеллы. - Подходит час трапезы.
   -- Я его пропущу, - сонно пробормотала Ника, укрываясь одеялом с головой.
   -- Это невозможно, госпожа, - настаивала младшая сестра.
   С третьей попытки оторвав голову от подушки, Ника поднялась и, все еще пребывая в дремотном состоянии, повиновалась ловким рукам Вифеллы, что одевали, украшали и расчесывали ее.
   Вернувшись ночью от Громфа, Ника вновь извлекла свиток с предсказанием и заставила Клопси прочитать его еще раз. Предсказание было изложено в такой иносказательной форме, таким витиеватым слогом, что если бы не рассказ Громфа то, они, по-прежнему, так ничего и не поняли, но и прочитанное не добавляло ничего к тому, что рассказал маг. Расхаживая взад вперед из угла в угол под отяжелевшим взглядом засыпающего Клопси, Ника раздумывала, каким боком это предсказание могло касаться Фиселлы. Что в нем было такого, что могло заинтересовать Паучиху? Что стало причиной их сговора? Что соблазнило в нем саму Ллос? Что не может увидеть в предсказании Ника, но что увидела в нем Фиселла?
   Храп солдата, спавшего на стуле глубоким сном, отвлекал и мешал, но Ника не могла позвать ни сестер, ни стражу. Все домочадцы должны пребывать в полной уверенности, что Ника "развлекается" с ним.
   Что для Паучихи было важно настолько, что она одарила, нарушив тем закон дроу, среднюю сестру властью в обход старшей? Может, дело в ребенке, о котором говорил Громф, который родиться от двух знатных Домов и покорит для Ллос Поверхностный мир? Может, Фиселла и есть этот ребенок? Но тогда почему не Тирелла? Она такой же потомок знатного рода и больше подходит для роли безжалостной завоевательницы, чем Фиселла с ее замашками застеночного палача.
   Солдат вывел носом немыслимой сложности руладу, и Клопси, уснувший на туалетном столике между хрустальным флаконом с ароматной водой и бриллиантовой диадемой, тревожно заворочался. Ника осторожно подняла кроху и переложила его в шкатулку, укрыв шелковым платком.
   Да потому что, - ответила она сама себе,- именно Фиселла, а не старшая и не младшая сестра является потомком древнего рода. Ведь, судя по рассказу этого солдата, что своим храпом уже достал ее, эльфийки не имеют постоянного сексуального партнера.
   Может, потому, Фиселла и пытала Доргана, что он, единственный, чего-то стоящий полководец, отказывался повиноваться, посылая солдат в, гибельную для них, экспедицию на Поверхность. Не отсюда ли желание Верховной Жрицы казнить собственного сына, обвинив его перед Паучихой в том, что завоевание Поверхности не началось лишь по его вине и тем оправдаться перед богиней. Ну, не желает Дорган завоевывать для Фиселлы Поверхностный мир, терпя еще и пытку безжалостным солнцем.
   Солдат тяжко и надрывно всхрапнул, и Ника, приложив палочку ко лбу, послала приказ перенести его в казармы. Солдат тут же исчез, как будто его и не было.
   Выходит, что бы сохранить свою жизнь, она должна за одну ночь завоевать Поверхностные королевства? От этого ей хотелось провалиться под землю, но она уже была под нею, или, тогда, как Фиселла, исчезнуть куда-нибудь. Ника ходила по покою, совершенно не представляя, что делать, не видя выхода из ситуации, куда ее загнал злой рок и страшное ее невезение. Вот завтра Паучиха спросит с нее, Ники, почему она не выполнила обет и не завоевала Поверхность? Ведь ей, Фиселле, была дана для этого неограниченная власть и поддержка самой богини, при помощи которых она должна была объединить все силы Подземья под предводительством строптивого Доргана и преподнести Паучихе покоренные Поверхностные земли на блюдечке с золотой каемочкой. Что Ника ответит на это? И Ника в возбуждении взмахнула палочкой. Страшно хотелось курить. Так! Не отвлекаться! Сверкающим алмазом на конце палочки, Ника озадаченно почесала переносицу.
   А почему она думает о Паучихе, как о реальном существе? Кто-нибудь видел эту Ллос воочию? Может быть, Паучья королева - это некая отвлеченная идея, объясняющая дроу сотворение и устройство их Подземного мира. Их философия. Тогда за этим образом кто-то стоит. Скорей всего, сама Верховная Жрица, которая, якобы, является посредником между реальностью и неким абстрактным понятием, называемым Ллос. Великая Жрица. Но она сама побаивалась завтрашнего дня. Тогда что, или кто, стоит за именем Ллос, и кого боится Тирелла, Фиселла и Верховная Жрица? С кем Нике завтра придется объясняться и договариваться. Но с кем бы ни пришлось встретиться, ей оставалось рассказать правду. Откуда-то из далека, донесся звук гонга.
   -- Госпожа, прошу проследовать в трапезную, - прозвучал над ее ухом голос Вифеллы и Ника очнулась.
   Из зеркала над туалетным столиком на нее смотрело прекрасное темное лицо, обрамленное копной светлых волос, уложенных в сложную прическу. Разделенные пряди были переплетены золотыми нитями и собраны вверх. Сначала она не поняла, кто это - она все еще думала о себе, как о прежней Нике, девчонке с короткими, окрашенными прядками волос, с дерзко вздернутым носиком, любившей потертые джинсы и свободные футболки, и никак не могла связать себя с этой величественной красавицей. За ее спиной Вифелла, опустив глаза, ожидала молчаливого одобрения или истерики, с которой Фиселла обычно небрежно разрушала кропотливый труд своей младшей сестры. Ника скорчила забавную рожицу, показав отражению язык. Красавица в зеркале, сбросив свою спесь, сразу стала похожа на человека и Ника, примирившись со своим теперешним обликом, улыбнулась, встретившись в зеркале взглядом с Вифеллой.
   -- Ну, что, пойдем, сестричка, - поднялась она со стула.
   Уютно свернувшегося и посапывающего в своей шкатулке Клопси она решила не будить.
   В трапезной ее церемонно приветствовала свита Дома де Наль. Поднявшись на свое место и раскланявшись с ними, она привычным жестом пригласила их садиться и начинать трапезу. Ника чувствовала их тревогу и озадаченность, потому что это был "последний день королевы". Ее ожидали увидеть злой и испуганной, на грани истерики. Ее любезность пугала и не могла обмануть никого из присутствующих, все знали, что за этим последуют казни. Это было так естественно: неужели Мать уйдет в вечность одна. А то, что Фиселла де Наль обречена знал каждый в Мензоберранзане. И теперь в трапезной домочадцы, сидя за общим столом, гадали, кого из них она изберет, чтобы перед своей смертью насладиться его мучительной кончиной. Косясь на соседа, каждый из них молил богиню, чтобы это оказался его сосед. И каждый из них прикидывал, успеет ли он, принести клятву верности новой Матери Дома, Тирелле. Сделать это прямо сейчас? Или подождать, когда им объявят, что Фиселла де Наль навечно воссоединилась с Ллос. И переживал, что сосед опередит его, оказавшись, расторопнее.
   Если бы только они могли предположить, что сейчас, на самом деле, занимало Мать Первого Дома. А она была озадачена тем, что пыталась определить, из чего приготовлено желтоватая, похожая на клейстер масса, что скудным шлепком лежала на щедро усыпанной изумрудами и сапфирами блюде. Все эти два дня, ее пребывания в Мензоберранзане, ей все время хотелось есть. Интересно, а как тут обстоят дела с последней желаним осужденного на смерть? Она бы потребовала горячего супа и котлету с салатом, кофе и булочку... Нет, лучше пирожок с капустой... Ника расстроилась и, не дожидаясь, слуги, налила себе вина.
   Ей не хватало Клопси. Еще она заметила, что место Доргана за столом снова пустует. Но больше всего тревожило отсутствие Тиреллы. Ей было не по себе от мысли, что, быть может, сейчас Тирелла, убеждает Доргана переметнуться к ней, пока не поздно, и, быть может, они, уже что-то предпринимают против нее. То, что Тирелла психует из-за Доргана, не увидеть было не возможно. Вчерашний ее поступок был поступком разъяренной, ревнивой женщины. Наверное, раньше они были парой, пока их отношения не сломала Фиселла, сделав Доргана своим мужем. Кажется, у нее уже начинает развивается паранойя и подозрительность, как у всех тех, кто находясь на вершине власти, страшно боится ее потерять. Ладно. Сегодня все закончится, и ей вообще все станет фиолетово.
   Посереди полутемной залы, освещенной рассеянным лиловым светом, подсвечивающим колонны и отражающегося на зеркально гладких плитах пола дрожащими бликами, возникла непроницаемо черная сфера. Рассеявшаяся в ней чернота, явила Верховную Жрицу. Парящая в его прозрачности она скрипучим голосом, торжественно произнесла:
   -- Фиселла де Наль, Мать Первого Дома, Великая Ллос ждет тебя в храме Священных Пещер, когда Нарбондель поднимется до середины своей высоты. Помни это!
   Образ Верховной Жрицы потускнел, покрылся пеленой, погрузился в мрак и шар растаял. Ника, ответившая на слова Верховной Жрицы утвердительным кивком, вздохнула, отчего-то пожелав себе приятного аппетита. Терпеливо дожидаясь конца трапезы, она наблюдала за дроу поглощающих свою отвратительную пищу, которым не было никакого дела до нее, Фиселлы. Не она первая, и не она последняя канет в небытие Великой Бездны, и так ясно, что трон Дома де Наль займет Тирелла. И Нике стало жаль себя.
   В конце концов, это не ее мир, не ее жизнь. Не может такого быть, что бы она погибла здесь. В это не верилось. Но и надеяться было не на что. Но может обстоятельства вдруг сложатся так, что все изменится, или миры как-то так повернутся, что она вернется домой, а Фиселла в свой Мензоберранзан, где и будет сама отдуваться перед Паучихой. Для человека собственная смерть- понятие очень отдаленное и нереальное, а в чужом мире Ника и вовсе отказывалась верить в нее.
   Трапеза закончилась, и Вифелла успела шепнуть поднявшейся было Нике, что бы она оставалась на месте. Каждый, кто находился в трапезной, считал своим долгом подойти к ней и выказать свое восхищение тем, что ей оказана столь высокая честь предстать перед самой божественной Ллос, ибо она Фиселла, избранница Великой Богини. Дамы церемонно кланялись. Мужчины преклоняли перед ней колени, почтительно опуская взоры. На их лицемерие Ника отвечала светской улыбкой, угадывая в их лицах некое разочарование. Что она опять делает не так? Ника покосилась на Вифеллу, стоящую у подножия ее кресла с таким выражением лица, которое прежде она за ней не замечала. Ее младшая сестра была сама холодность и надменность. И только три мага, подошедшие к ней после всех, не говоря ни слова, поклонились, поглядев на Нику вроде бы с сочувствием. Она улыбнулась им, едва удержавшись, чтобы не подмигнуть. "Где наша не пропадала? Наша пропадала везде", - говаривал диджей радиостанции, которую Ника часто слушала.
   -- Следуй за мной, госпожа, - повернулась к ней Вифелла.
   Ника охотно подчинилась, мечтая, как вернувшись в свои покои, тут же отошлет ее и ляжет досыпать в мягкую постель, и пропади пропадом все Паучихи Подземья. Но только в покои они не вернулись. Не доходя до них, Вифелла завернула за угол и, отдернув тяжелый гобелен, вошла в глубокую нишу с низенькой полукруглой дверью. Толкнув ее, она отступила, пропуская вперед Нику. Когда низко нагнувшись Ника вошла, ей в лицо ударили упругие влажные пары горячего воздуха. Поддерживаемая Вифеллой, путаясь в отяжелевшем от влаги подоле, она осторожно спустилась по крутым ступеням вниз, где ее окутали клубы пара, что поднимались от бурлящей воды бассейна, наполняемым горячим источником. Рядом раскинулся небольшой водоем с остывающей водой. Вифелла помогла Нике снять одежды и украшения, после чего долго возилась с ее волосами, расплетая, разбирая и выпутывая из них золотые нити. А Ника теряя терпение, злилась: зачем надо было разодевать ее с такой королевской роскошью, заплетать и перевивать волосы в причудливую прическу, зная, что через полчаса придется, все это снимать, распутывать и развивать. Ай!
   -- Госпожа! Я не хотела, - взмолилась Вифелла, испуганно отступая от нее.
   -- Да, ладно, расслабься, -- махнула рукой Ника.
   Конечно Вифелла не виновата, но хотелось, чтобы вся эта возня с прической закончилась побыстрей. Наконец раздевшись, Ника с наслаждением погрузилась в горячую воду, чувствуя на коже множество приятно щекочущих пузырьков, что обволокли тело. Пока она, блаженно прикрыв глаза, отмокала, Вифелла, аккуратно разложив ее одежды, достала из складок своего балахона пузырек из оникса, вынула пробку и, встряхнув, вылила его содержимое в воду водоема, высыпав в вслед пригоршню золотистого порошка. После этого, она знаком дала понять, что Ника может перебираться в его прохладную воду. Распаренная Ника выбралась из горячего бассейна и уже хотела было плюхнуться в благословенную прохладу, когда Вифелла знаком остановила ее.
   -- Разве, госпоже не угодно, что бы ее служанка вошла в воду первой?
   -- Ну, пожалуйста, раз ты тоже хочешь искупаться, - Ника откинула прилипшую к груди прядь мокрых волос.
   Вифелла странно посмотрела на нее.
   -- Благодарю, госпожа, купаться я не хочу. Речь идет об отраве.
   -- Отраве? Где? Здесь? О чем ты?
   -- О том, что вас всегда беспокоило, что вода может быть отравлена
   -- Кем?
   -- Но... я ведь добавляю в воду благовония и золотой порошок молодости. Я всегда вхожу в воду первой.
   -- А ну, вас всех! - отмахнулась от нее Ника и с размаху плюхнулась в ароматную от благовоний, отливающую золотистым блеском, воду.
   Вифелла посмотрев, как она окунулась в нее головой и вынырнула, ладонями отирая лицо, подошла к ней и начала мыть волосы, легонько массируя голову. Ника сидела в воде тихо, жмурясь и чуть ли не мурлыкая под ее пальцами. Выжав волосы Вифелла обернула их мягким, легким полотном, вытерла Нику и усадила ее на мраморную кушетку. Кушетка имела гладкое углубление для тела, в которое Ника и легла, с удовольствием вытянувшись на нагретом камне. Массируя ее спину Вифелла втирала в кожу масло, пахнувшее несколько резковато, но приятно, и Ника даже задремала, пока ей на ум отчего-то не пришла фраза, то ли вычитанная откуда-то, то ли услышанная где-то: "Вот я приуготовляю жертву на алтарь Твой". Дремать сразу расхотелось.
   -- Позволишь ли спросить тебя?
   -- Спрашивай.
   -- Как ты смогла сломить Доргана?
   -- Разве я его сломила?
   -- Не сломила, нет. Но покорила. Он сам, добровольно, признал твою власть над собой перед всем Мензоберранзаном. Ходят слухи, что ты изобрела изощренную пытку. Мне предлагали ценные дары, если я выведаю у тебя ее секрет.
   -- Секрет?
   -- Да. Ты ведь применили к нему нечто такое, что никто и никогда еще не использовал.
   -- Ты хочешь знать, чем я пользовалась?
   Немного помолчав, Вифелла сказала:
   -- Если это будет стоить мне жизни, то я предпочитаю ничего не знать.
   -- Ты сама сейчас поймешь, что тебя не из-за чего убивать. Так вот, сначала я применила к нему силу и была, как ты знаешь очень настойчивой, а на силу он отвечал силой своего духа. Тогда я показала ему свою слабость.
   -- Но этого нельзя делать, - взволнованно воскликнула Вифелла. - Мужчина-грубое извращенное животное. Он сразу же воспользуется этим!
   -- Конечно, надо знать, какие свои слабости открывать ему. К тому же никогда не поздно опять показать свою силу. Но уверяю тебя, для мужчин-дроу наша слабость сильнейший удар под дых. Поверь мне.
   Вифелла явно силилась понять все это.
   -- Я верю тебе, - наконец, кивнула она, - потому что вижу, как Дорган смотрит на тебя. Он не просто предан тебе - он умрет за тебя.
   -- Кстати, а почему его не было в трапезной?
   -- Он разыскивает останки того солдата, которого ты призвала вчера в свои покои. От него ничего не осталось, верно? Лорд Дорган так и не смог разыскать их за рвом, и теперь не в себе.
   -- Как это ничего не осталось? - изумилась Ника. - Этого просто не может быть, потому что я отправила его в казармы.
   Вифелла смотрела на нее во все глаза.
   -- Прежде ты выбрасывала их тела на свалку, что за рвом.
   -- Ну, знаешь ли, разбрасываться таким воякой я не намерена. Он мне еще пригодиться по своему прямому назначению, - тихонько рассмеялась Ника. -- Значит, судя по его бурной деятельности, Дорган жив -- здоров.
   - Да. Лорд всю ночь боролся с ядом семи змей.
   -- А где Тирелла?
   Вифелла, накидывая на истомленную Нику, балахон, тихо сказала:
   -- Почему ты не велишь разыскать и казнить ее, как все этого ожидали от тебя. Теперь берегись. Я слышала, как она склоняла Доргана к измене, требуя, что бы он освободил своих солдат от присяги, данной тебе, и присягнул ей. А если бы ты пожелала узнать, где она прячется, каждый сказал тебе, что она нашла убежище в храме, и укрывает ее Великая Жрица.
   Поразительно! Сестричка вовсю стучала на старшую сестру! Ника взглянула на нее так, что Вифелла, замолчав, отшатнулась, увидев выражение лица Фиселлы, так свойственного ей. И вот теперь слова Вифеллы не давали Нике покоя, тревожа ее. Предчувствие беды не покидало ни на миг.
   Проводив Нику в покои, Вифелла долго расчесывала и сушила ее длинные волосы.
   -- Перед встречей с богиней, тебе нужно отдохнуть. Я приду, когда Нарбонделль остынет на четверть.
   -- Как думаешь, я увижу сегодня Ллос? - осторожно спросила Ника.
   -- Тебе ведь известно, что никто не может этого знать. Все зависит от воли самой богини.
   -- Ну, да... конечно...
   Когда она, наконец, оставила Нику, та продолжала сидеть за туалетным столиком, думая, о Тирелле. Будет ли она ждать, когда Паучиха убьет ее, Нику, или выждет подходящий момент, чтобы устроить на нее покушение. Тогда где она будет ждать? В Средних пещерах, откуда не выпустит ее живой или в одном из холодных темных коридоров дворца де Наль, подослав наемного убийцу. В Доме де Наль готовился переворот, и Нику уже пытались отравить. Теперь, не надеясь больше на магию, попробуют подослать убийцу, именно того, кому Ника должна, по их мнению, доверять. Гадство! И Клопси куда-то пропал. Ни его самого, ни шкатулки, в которой он спал, на столике не было. Может, она нечаянно куда-то переставила ее? Ника принялась лихорадочно передвигать безделушки, ища шкатулку со все возраставшей тревогой. Все это не спроста.
   О, Господи! Ника вздрогнула так, что чуть не выронила тяжелый хрустальный флакон. Из глубины зеркала на нее смотрел Дорган. Так скоро? Она все-таки, была уверена, что убийца будет ждать ее возвращения от Паучихи. Тирелла сильно рискует навлечь на себя гнев Ллос. Или нет? Может Дорган пообещал старшей сестре, что ее именем завоюет Поверхность, а та умаслит этим же обещанием Паучиху. Как он вообще умудрился войти, подкравшись к ней так тихо? Она с усилием сдержалась, чтобы не вскочить с кресла и, стараясь казаться спокойной, с бешено колотящимся сердцем, холодно произнесла:
   -- Я вас не звала, оружейник.
   И глядя на него в зеркало, сообразила, что Клопси вынесли из ее покоев не просто так, а что бы он не стал свидетелем того, как ее будут убивать. Мысль, что с ним, рабом, особо не церемонились, она постаралась отбросить.
   -- Почему ты не убила солдата, с которым провела ночь? - сухо спросил лорд оружейник.
   -- Он был слишком хорош и я решила, что он мне еще сгодится, - пробормотала Ника, немного отодвинувшись от столика и заглядывая под него, стараясь не показывать своего дикого напряжения и ужаса за напускным спокойствием. Нужно было потянуть время. Для чего - она не знала. Может, чтобы просто, оттянуть неизбежное.
   -- Я не верю тебе. Шенбал ничего не помнит после того вина, что ты дала ему выпить. Он клянется, что и пальцем не дотронулся до тебя. Ему я верю.
   Под столиком шкатулки в которой спал Клопси, тоже не было. Есть ли у нее, вообще, какой-нибудь, шанс выжить сегодня. Ведь если не Дорган, то ее убьет Ллос, если не Ллос, то Тирелла. Ника поднялась и повернулась к нему лицом, встав так, чтобы между нею и убийцей оказалось кресло.
   -- Мне нет дела до того, помнит твой солдат что-нибудь, или нет. Оставь мои покои... не приближайся ко мне...
   Она со всей силы отвесила пощечину Доргану, отшвырнувшего кресло со своего пути. Его глаза загорелись гневом, и в следующую секунду он, угадав желание Ники снова ударить его, перехватил ее руку, заведя за спину, и, развернув лицом к зеркалу, толкнул на туалетный столик. Удерживая вырывающуюся, бьющеюся Нику, он смахнул с него все безделушки-шкатулки, флаконы, коробочки, и с силой прижав ее к его поверхности, разодрал на ней балахон. Но освобождаясь от своей одежды, он немного ослабил хватку и Ника, этим сразу воспользовалась, попытавшись ударить его затылком в переносицу. Дроу отшатнулся, и удар прошел впустую. "Господи! Остался только вечер... Почему меня не могут оставить в покое", - пронеслись горькие как дым мысли, когда дроу своим телом придавил ее к столику так, что невозможно было шевельнуться.
   Ника не стала звать на помощь. Бесполезно. Она была уверена, что у дверей сейчас никого нет: ни стражи, ни сестер-прислужниц. Тирелла и Дорган позаботились об этом. Угрожать, заговаривать ему зубы - безнадежное дело, и Ника молча, стиснув зубы, боролась как могла, на миг удивившись, почему он не прикончит ее сразу. Намерения дроу вызвали в ней отвращение, и оно же придавало Нике силы. Выдернув руку и извернувшись, она вцепилась ногтями в его лицо. Снова перехватив ее руку и, заведя ее ей за спину, навалившись на Нику, взял ее.
   От его неумолимых, резких движений столик сотрясался так, что казалось, вот-вот развалится. Пузырек с благовонием, чудом оставшийся на нем, от частых толчков съехал к краю, пока не упал на пол и со звоном не разбился. Закусив губу Ника терпела, лихорадочно пытаясь найти хоть какой-то, выход. После, он убьет ее не мешкая. Дроу впился в ее шею не то поцелуем, не то укусом, стиснув Нику так что у нее хрустнула каждая косточка, с глухим стоном откинулся назад, а потом в изнеможении снова навалился на нее и затих.
   Немного погодя, Ника сделала движение сбросить его с себя, и он, нехотя поднялся, освобождая ее. Опираясь о расшатанный столик, она с трудом разогнулась. Более удобного момента что-либо предпринять у нее не было, но Нику охватило полное безразличие ко всему. Бежать было некуда. Ее все равно убьют. И может лучше, если это будет Дорган. Он воин и сделает все быстро, рукой опытного рубаки. Сдерживая слезы и нервную дрожь, она нашарила возле ног разодранную сорочку, как могла, завернулась в нее и, повернувшись к Догану, не поверила своим глазам. Он, как ни в чем не бывало, раздевался стоя возле кровати, сбрасывая с себя оставшуюся одежду.
   -- Получил, что хотел? Теперь вали отсюда, - трясясь от подступавшей истерики, процедила сквозь зубы Ника.
   -- Мы так и не провели брачной церемонии, - оглянулся он на нее через плечо.
   -- Что? - Ника решила, что ослышалась и взвизгнула: - Стража!
   -- Там никого нет, - сообщил он. - Успокойся и иди ко мне.
   -- Только посмей дотронуться до меня, и отсюда точно вынесут труп! - дико заорала Ника, схватила тяжелый бронзовый подсвечник и отступила к дверям. Нет, она не хотела умирать.
   Раскосые глаза эльфа сузились, и он решительно пошел к ней. Запустив в него подсвечник, Ника метнулась к дверям. Его вид напугал ее. Сейчас ведь точно убьет. А он, увернувшись от летящего в него тяжелого предмета, в два прыжка нагнал запутавшуюся в балахоне Нику. Снося ее пощечины, уворачиваясь от рук, норовящих расцарапать лицо и вцепиться в глаза, он перехватив их, прижал к ее телу и как следут встряхнул Нику.
   -- Послушай, как только мы совершим брачный ритуал, я оставлю тебя в покое. Это необходимо сделать.
   -- Вот, как это называется... а разве нельзя просто убить меня, без этих ритуалов... - задыхаясь, рвалась из его объятий Ника.
   -- Что? - пораженный Дорган отпустил ее, отступив на шаг. - Убить тебя? Я?!
   Но как, как она могла поверить ему после того что он совершил сейчас с нею. Зачем ему она? Но он вдруг нагнулся, выхватил из своей одежды, валявшейся на полу тонкий стилет и полоснул им по своей руке, потом еще раз и еще. От ужаса Ника закричала.
   -- Господи! Ты, псих! Что ты делаешь? - она заплакала, испугано смотря, как он исступленно полосует свою руку.
   -- Я в полном разуме и голова моя ясна, - спокойно произнес он. - И говорю тебе: лучше я искромсаю себя на куски, чем причиню вред тебе.
   -- Прекрати, - глотая слезы, умоляюще попросила она. Она уже не могла выносить всего этого. - Я тебе... верю.
   Он повернулся к ней, держа стилет над вытянутой, залитой кровью, рукой, пытливо глядя в ее лицо. И у нее не хватило духа соврать.
   -- Во всяком случае, мне так хочется хоть кому-то верить, - прошептала она, отводя от него взгляд. - Пожалуйста, положи нож.
   -- Демоны бездны! Кажется, все это время, я только и делал, что доказывал тебе свою преданность! - потерял он терпение. - Кто нашептал тебе ложь обо мне? Тирелла?
   -- Но как же... - всхлипнула Ника, прижав кулачки к подбородку, - разве не ты в трапезной хотел отравить меня?
   Его глаза зажглись неистовством, и Ника сжалась, ожидая новой вспышки ярости. Но Дорган, не желая больше пугать ее, сдержался.
   -- Тебя хотели отравить, и если бы я не был начеку, Тирелле бы это удалось.
   -- А, то тепло...
   -- Это было "плащом Сонна". Укрыв тебя им, я мог быть спокоен, что ты не поддашься искушению взять в рот отравленную пищу.
   -- Давай перевяжем твою руку, - робко попросила Ника. Кровь с нее уже натекла на пол небольшой лужицей.
   -- Ты хочешь, что бы эта кровь остановилась?
   -- Ну, да... конечно...
   -- Тогда ты, от начала до конца, пройдешь со мной брачный обряд, - сказал он, отшвыривая в сторону стилет. - Только после этого ты перевяжешь раны уже не оружейнику Дома Де Наль, а своему мужу.
   -- Но, разве ты мне не муж?
   -- Фиселла! - закричал он, и она опять испуганно сжалась. - Ты же знаешь, что я им никогда не был! Что я был только твоим рабом.
   -- Пойми, у... у меня так мало времени, для того, что бы проводить еще какую-то там церемонию, - прошептала она. - Разве между нами не все ясно? Послушай, сегодня я иду к Ллос и...
   -- Вот именно, - оборвал он ее. - И нам следует поторопиться. Но мы успеем, вот увидишь.
   -- Хорошо, - устало согласилась Ника, чувствуя, что Дорган не уступит, а у нее уже просто нет никаких сил бороться и что-то доказывать.
   Если бы еще знать, что надо делать на этой брачной церемонии. И где она будет проходить? В храме? Время! На сборы, приготовления и собственно церемонию уйдет уйма времени, а Дорган не торопиться. Оделся бы, что ли. Она отвела от него взгляд, но он вдруг потребовал:
   -- Посмотри на меня.
   Ника не сразу подняла глаза к его лицу. Красивое, с тонкими чертами, обрамленное белыми волосами, откинутыми за спину, обычно замкнутое, оно сейчас было смягчено нежностью. Он подошел к ней вплотную.
   -- Хочешь, чтобы это сделал я или сделаешь сама?
   -- Лучше ты.
   Его глаза вспыхнули, словно ею невольно было подтверждено нечто такое, что не давало ему покоя. Он кивнул и начал что-то шептать на незнакомом, шипящем языке. Подняв палец, очертил над их головами круг, с усилием прошептав: "Шаш-ш". Вслед за его пальцем потянулась белесая дрожащая полоса. Дымчатый круг опустился на них, заключая эльфа и Нику в свои зыбкие границы, а когда достиг пола, истаял у их ног. Все это время Ника смотрела на матовую гладкую кожу груди Доргана, борясь с искушением прикоснуться к ней. И еще она боялась каким-нибудь неправильным действием нарушить ход ритуала, тем самым выдав себя.
   Когда круг исчез на каменных плитах, Дорган опустился перед нею на колени и склонившись, прижался лбом сначала к одной ее ноге, потом к другой. То же самое он проделал с ее руками, прижимаясь лбом к ее ладоням. Потом, поклонился и отошел.
   -- Прошу тебя, - раздался от кровати его голос, - посмотри на меня.
   Ника подняла было глаза, но тут же снова опустила их, поплотнее запахнув на себе разодранную сорочку. Ее щеки горели. Конечно, за этот час она прошла через все, что только может пройти женщина, и все же ей было не по себе. Дорган стоял у кровати, приподняв одеяло, готовясь лечь. Скорей бы уж он улегся и укрылся.
   -- Ты видишь перед собой покорного раба. Хочешь ли взять его к себе и властвовать над ним?
   Не отводя глаз от выщербленной плитки пола, Ника кивнула. Неужели этот ужас никогда не кончится?
   -- Ты должна произнести это вслух, - мягко настаивал он.
   -- Да, - прошептала Ника, теребя балахон на груди.
   -- Подойди ко мне, - позвал он ласково.
   Ника подошла, и он, придвинувшись к ней, взял ее за подбородок, подняв ее лицо к себе.
   -- Ты должна сказать это громко, глядя на меня, - прошептал он и тихо спросил: - Ты согласна принять меня в свою постель?
   -- Да, - кое-как произнесла Ника пересохшим ртом, глядя ему в лицо и удивляясь, как мужчины дроу могут добровольно проходить через подобный унизительный брачный обряд.
   -- Не думал я, что сам по своей воле скажу эти слова, которых избегал произносить ценой собственной жизни. Но вот сейчас произношу их и готов повторить еще раз. Возьми меня, я - твой раб.
   Он лег в постель и протянул к ней руки.
   -- Иди сюда
   Ника смотрела на него во все глаза, не двигаясь с места. Вообще-то, она никогда не стремилась стать рабовладельцем, и все это было так неуместно, после того, как он совершил насилие над ней. Эти мысли видимо отразились на ее лице, а может Дорган, угадал их.
   -- Я был недопустимо груб с тобой. Прости. Потом ты поймешь, что мною двигал страх за тебя. Это необходимо было сделать. А теперь иди ко мне. Нам нужно завершить брачный обряд.
   -- Да-а... но твоя рука? Нужно перевязать ее...
   -- Ах, это... - лорд посмотрел на руку по которой, из глубоких порезов продолжала течь кровь.
   - Ну хорошо, - сказал он равнодушно, - перевяжи ее, но поторопись, у нас немного времени.
   Пока Ника перевязывала ему руку, Дорган смотрел на нее. Потом, он помог ей взойти на кровать и усадив на себя, стянул с нее балахон. Положив ладони ей на плечи, он удерживал Нику, ласково успокаивая ее.
   -- Ты очень красива... Не останавливайся...- он перекинул с ее плеча ей за спину копну волос, нежно гладя ее грудь. - Отныне я - твой муж. Помни это. Я знаю, что ты еще не склонна доверять мне, но все же скажи мне... кто ты?
   Ника остановилась, резко выпрямившись, сделала попытку соскочить с него. Но руки и бедра Доргана крепко держали ее, хотя Ника рванулась изо всей силы, пытаясь высвободиться из его хватки. И тут Дорган закричал, выгнувшись так, что сам сбросил ее с себя. Его разрядка была настолько мощной, что больше походила на агонию. Он, задыхался, сотрясаясь всем телом. Но, даже будучи в подобном состоянии, он удержал Нику возле себя, чуть не вывихнув ей руку. Потом повернувшись, навалился на нее сверху, придавил к постели и затих. Было похоже, что он впал в беспамятство. Прерывистое дыхание эльфа постепенно успокаивалось. Ника пошевелилась и Дорган чуть подвинувшись, глухо попросил:
   -- Скажи мне свое имя.
   Ника повернулась к нему, что бы взглянуть в его лицо.
   -- Еще на Совете я знал, что ты не Фиселла... Я не выдал тебя до сих пор и неужели выдам сейчас? Но я не хочу называть тебя ненавистным именем. Как тебя зовут?
   -- Ника
   Он приподнялся, передвинулся и лег рядом. Какое-то время они лежали молча, голова к голове. Их волосы, рассыпавшиеся по темному шелку подушек, перемешались.
  -- Ника, - медленно проговорил он. - Очень красивое имя. Оно, что-то должно означать?
  -- По моему -- победа...
  -- Охотно верю. У тебя чудесное имя, жена моя. Отныне ничего не бойся -- я всегда буду рядом.
   Ника подавила тяжкий вздох. Знал бы он, что они видяться в последний раз. Всего три дня она в этом мире, а уже умудрилась выйти замуж. Все же как не вовремя свалилась на нее любовь дроу.
   -- Я человек, - собравшись с духом, сказала Ника, ожидая очередной вспышки страстей, но он молчал, а после тихо произнес:
   -- Я надолго переживу тебя...
   -- Мне нужна помощь...
   -- Я уже помогаю тебе.
   -- Тогда, зачем ты так поступил со мной?
   -- Так было нужно. Ты все поймешь потом...
   -- Потом? Сейчас я отправлюсь к Ллос
   -- Сейчас ты будешь спать
   -- Но...
   -- Спи, - сказал он
   -- Не могу, - покачала головой на подушке Ника.
   Он улыбнулся, с чувством погладил ее грудь и, приподнявшись на локте, положил теплую узкую ладонь ей на глаза. Последнее, что она услышала, прежде чем погрузиться в глубокий сон, был его шепот: "Спи"
   -- Госпожа, - коснулись ее плеча, и Ника вынырнула из сна, словно из темного непроницаемого омута. Сознание, чувство, мысли - все вдруг разом вернулись к ней. Она села в постели и огляделась:
   -- А где? Где он?
   -- Здесь никого не было кроме вас, госпожа.
   Ника недоверчиво смотрела на стоящую перед ней с опущенными глазами Вифеллу, сжимающую ладони под широкими рукавами своего балахона.
   -- Госпожа, нам нужно собираться, иначе своей задержкой вы вызовете гнев богини.
   Выбравшись из постели, Ника по привычке направилась было к туалетному столику, но остановилась и, отвернувшись от него, подошла к большому зеркалу, резко отдернув с него гобелен. Вифелла с любопытством покосилась на разоренный столик, вокруг которого на полу валялись раскрытые шкатулки с их высыпавшимся содержимым, вперемежку с осколками разбитых флаконов. Взглянув в лицо Нике, она поспешно отвела глаза. Беспорядок в покоях, разодранный балахон, как и состояние сестры, она объяснила страшным отчаянием и гневом от бессилия, что-либо изменить, которым та предавалась в одиночестве. Все то время, пока Вифелла одевала ее, Фиселла казалась отрешенной, будто в ней шла какая-то борьба, занимавшая ее настолько, что она даже не осознавала, что, возможно, Нарбондель отсчитывает последние мгновения ее жизни. Вифелла терялась, не зная что и думать, замечая, как ее сестра, пыталась сдерживать подступившие слезы, но отчего-то была уверена, что она переживает не приближение своего смертного часа на алтаре Ллос, а нечто совсем другое. За все это время, обе не сказали друг другу ни слова. Ника покорно выполняла односложные требования Вифеллы: повернуться или нагнуть голову и, к сожалению, поглощенная своими переживаниями, не заметила что-то похожее на сочувствие, промелькнувшее на лице Вифеллы.
   Из троих сестер она, самая младшая, была тихой и неприметной. Свои чувства и мысли она научилась держать при себе, с детства привыкая к тому, что ей так и придется жить в тени своих сестер. Она не обладала волей и страстностью Тиреллы, красотой и цинизмом Фиселлы, но зато умела слушать и подлаживаться к происходящему, говорить и поступать так, как от нее ожидали. Зная своих сестер, она отлично уживалась с ними. Старшую сестру она поддерживала в ее властолюбивых мечтаниях, средней - льстила, зная, что та глупа, чтобы желать знать истинное положение вещей. Только вот со злобной и глупой Фиселлой в последнее время что-то случилось. Она выказала характер и обнаружила обаяние, которому Вифелла поддалась. Не смогла не подастся. Вдумчивая Вифелла видела, как Фиселла невольно меняла все вокруг себя. Если раньше младшую сестру подчиняла себе воля Тиреллы, и она держала ее сторону из страха перед ней, уверенная, что рано или поздно та возьмет вверх, то теперь она помимо воли сочувствовала Фиселле, даже не смотря на то, что дни ее были сочтены. В отличие от старшей сестры, занятой своими честолюбивыми планами, она заметила, как сильно изменилась Фиселла. Теперь, одевая и собирая ее, Вифелла страстно желала, чтобы Ллос пощадила сестру. По ее мнению, сейчас Фиселла была прекрасна, как никогда, и дело было вовсе не в роскошном серебряном платье, расшитым белым шелковым узором в виде мелких пауков, плетущих из нитей сложные узоры, и не в ожерелье из крошечных бриллиантов, нанизанных на серебряную нить так, что это напоминало капли росы, лежащей на ажуре паутины, и не в том, что волосы ее были убраны в такую же роскошную тончайшую алмазную сетку, а в каком-то особом выражении лица и глаз. Уже третий день она не проявляла жесткости и надменности, их сменила печаль и задумчивость. Вифелла мучилась, стараясь объяснить себе подобное преображение, а Ника тихо страдала.
   И вот, "приуготовленная" Ника в сопровождение Вифеллы навсегда покинула свои покои. Шествуя по извилистым гулким коридорам Дома, она отмечала, что уж что-то часто, на ее пути попадались домочадцы Дома де Наль: стража, воины и разбредшаяся по дворцу свита. Они словно провожали ее в последний путь. Выйдя на ступени крыльца, она взошла на диск. Вифелла и несколько солдат охраны последовали за ней на своих дисках, почти на ходу вскакивая на них. Когда миновали храм Ллос, то взяв в сторону от него, промчались вдоль глухого, темного квартала населенного магами и их учениками. Ника увидела костер, неожиданный в городе, где жители едва переносили живой свет. Пролетая над ним, она разглядела, как два юных дроу сжигают на нем визжащего гоблина, привязанного к каменному столбу. Это был самый худший день в жизни Ники, и он станет ее последним днем.
   Поравнявшись с ней, Вифелла знаком показала, что надо снизиться. Они влетели под низкий свод широкой пещеры, уходящей вниз. Ход был освещен редкими магическими сгустками огня, подсвечивающих сталактиты, отчего вид вокруг создавался жутковатый и фантастический. Впереди замаячил светящийся диск. Ника сбавила ход и, приблизившись, увидела, дожидавшуюся ее Верховную Жрицу со свитой младших жриц.
   -- Ты, чуть было, не заставила ждать саму Ллос, - с нескрываемым раздражением встретила ее старуха.
   Опираясь на посох и больше не оборачиваясь к Нике, она пошла к узкому, похожей на нору входу в Храм Средней Пещеры. Жрицы в темных балахонах с глубоко опущенными на лицо капюшонами сопровождали ее до входа, у которого остановились, не смея преступить порог святая святых без ее разрешения. Но дна из них знаками показала Нике следовать за ней. Ника неуверенно оглянулась на Вифеллу, остававшуюся у входа. Между тем, жрица исчезла в тесном ходе и Ника, подобрав платье и пригнувшись, вошла за ней, пробираясь вперед по узкому земляному коридору, пока не вышла в широкую пещеру, чей нависший свод давил, а стены терялись во тьме. Посреди пещеры возвышался искусно вырезанный из черного камня паук. Перед ним на алтаре горел живой огонь, и его дрожащий свет отражался в свирепых, рубиновых глазках идола. Верховная Жрица склонилась перед алтарем, положив посох на землю и воздев к нему руки. Жрица сопровождавшая Нику, остановилась. Рубины, вставленные в глаза паука, замерцали внутренним огнем, и Нику непреодолимо потянуло к изваянию. Верховная Жрица подобрала посох, и тяжело опираясь на него, поднялась. Она едва успела отковылять от идола, как из его каменных жвал вырвались белые струи, опутывая Нику с головы до ног. Рубины глаз разгорались ярким кровавым светом. Запеленатую в кокон паутины Нику подтащило к алтарю, вздернуло вверх и кинуло на его камень. Глаза паука прожигали ее насквозь, а со стороны казалось, что бесформенный кокон лежащий на алтаре охвачен алым ореолом. Слюна паука, застывая, туго стягивала тело, и Ника заплакала. Она разом вспомнила свою недолгую жизнь. Особенно яркой была картина двора, в котором она росла, и тополиный пух, летящий по нему, и голос мамы зовущий ее домой. Эти воспоминания были смяты жгучей болью, нараставшей внутри ее тела, так что Ника задергалась в своих путах, не в силах терпеть ее. И вдруг в какой-то момент боль разом утихла, ушла. Вспыхнул огонь жертвенника. Нике стало плохо, и она потеряла сознание. В себя, ее привел гневные крики Верховной Жрицы:
   -- Нет! Нет, ты не можешь отказаться от этой жертвы. Она не выполнила свой обет. Возьми ее!
   Послышался резкий, громкий свист, и Верховная Жрица умоляющим голосом, в котором звучал страх, торопливо произнесла:
   - Прости мне, твоей преданной рабе, если я была дерзка с тобой. Я лишь пекусь о славе твоей, ибо ты моя жизнь и мое дыхание. Твоя воля -- закон для дроу. Будет так, как велишь ты.
   Ника с трудом открыла глаза. Смотреть было больно, дышать тоже, чувствовать и даже существовать было больно. Первое, что она увидела: потухающие глаза идола. Верховная Жрица, стеная поднялась с колен и, повернувшись к младшей жрице, стоящей в стороне, показала на Нику, лежавшей на алтаре в коконе паутины:
   -- Убей ее.
   Младшая жрица не шевельнулась, продолжая стоять, как изваяние, спрятав руки в широкие рукава балахона, низко опустив голову. Только из-под капюшона, по уставу, спадали на грудь длинные белые волосы.
   -- Убей ее, -- требовательно повторила Верховная Жрица.
   Жрица не двигалась.
   -- Богиня ошиблась, и я исправлю ее ошибку. Тебе ничего не будет, -- вкрадчиво добавила Верховная Жрица. - Ллос спросит за это только с меня.
   Младшая жрица, перестав колебаться, направилась к алтарю. Ника с ужасом увидела, что из ее широкого рукава, медленно, как змея, скользнул в ладонь, узкий стилет. Не в силах кричать Ника широко раскрытыми глазами смотрела, как жрица заносит его над нею. Долгие доли секунды на его лезвие играли отблески жертвенного огня. Безликая жрица точными ударами стилета вспорола кокон, освобождая пленницу от пут. Ника хотела подняться, но была так слаба, что могла только беспомощно смотреть на нее.
   - Чего же ты медлишь?! - визжала тем временем Верховная Жрица. - Убей ее! Я приказываю тебе! Вонзи кинжал в ее черное сердце, окропи алтарь Ллос кровью, и она примет эту жертву, от которой отказалась сейчас.
   Младшая жрица повернулась к Берн и откинула с головы капюшон.
   -- Ты... ты... - задыхаясь от гнева, прохрипела Верховная Жрица. - Ты осквернил святилище Ллос, явившись сюда! - и сорвалась на визг: - Теперь тебя ничто не спасет от казни за подобное кощунство!
   Жрица повернулась к Нике и погладила ее по щеке, не обращая внимания на визгливые вопли старухи.
   -- Вставай, нам надо уходить
   -- Я не могу, - всхлипнула Ника. - У меня нет сил.
   И когда Дорган подхватил ее на руки, ее голова безвольно легла ему на плечо.
   -- У меня кружится голова... мне больно и меня тошнит...- пожаловалась она ему слабым голосом.
   -- Ты жива... Это главное, - Дорган понес ее к выходу.
   -- Ты думаешь, если Ллос пощадила ее, все закончилось?! - хрипела им вслед сорванным голосом Верховная Жрица. - Впереди вас ждет расплата... Иди, торопись, к своей смерти, сын мой. Ты низко пал! Знай! Я отрекаюсь от тебя! Да будет Ллос мне свидетелем....
   -- Советую тебе оставаться здесь, у алтаря. Ты ослушалась Ллос, -- обернулся к ней Дорган, перед тем как покинуть пещеру. -- А если ты не сделаешь этого, весь Мензоберранзан узнает о твоем отступничестве.
   -- Ты не посмеешь... Ни кто не поверит тебе... - прерывающимся голосом просипела старуха.
   -- Может быть и не поверят, -- усмехнулся Дорган, -- но сделают вид, что поверили. Тебе ли не знать, скольких прельщает положение Верховной Жрицы.
   Дорган нес Нику по узкому ходу. От густого запаха сырой земли Нику тошнило.
   -- Она не съела меня...- прошептала она.
   -- Нет, не съела...
   Он вышел в наружную пещеру, вынося Нику к дискам где их ждали.
   Вифеллу и стражников Дома де Наль окружили солдаты Берн во главе с торжествующей Тиреллой. Облаченная в сверкающие доспехи, она, подбоченясь, стояла на светящемся оранжевым диске, для большей устойчивости расставив ноги.
   -- Теперь я - Первая Мать Дома де Наль, а ее, - она показала на бледную, едва дышащую на руках Доргана, Нику - ждет особое наказание. Ты, Дорган, будешь пощажен и как прежде останешься первым оружейником Дома де Наль и моим супругом. Оставь ее и подойди ко мне...
   Дорган осторожно поставил Нику на ноги и, поддерживая, полуобнял за плечи.
   -- Мне плохо, -- простонала Ника шатаясь, у нее подкашивались ноги и, если бы не не крепкая рука Доргана, она тут же свалилась бы на камни.
   -- Потерпи немножко. Я постараюсь быстро управиться.
   -- Ты заставляешь меня ждать, - нахмурилась Тирелла. - Мое терпение не безгранично, и я...
   Договорить она не успела. Дорган взмахнул широким рукавом балахона и Тирелла с булькающим хрипом, схватилась за горло, рухнув с диска на землю. Воины Берн непонимающе смотрели на вошедший в ее горло по самую рукоять узкий стилет. Очнувшись, они обнажили мечи, правда, это сделали те, кто еще уцелел, потому что Дорган не стал дожидаться, пока они полностью осознают случившееся и придут в себя. Откинув полы балахона за спину он обнажил клинки, бросившись на воинов Верховной Жрицы. Ника ужаснулась его стремительности. Ни одно движение темного эльфа не проходило впустую, все они достигали своей цели. На арене он не показал и половину своего мастерства, которым владел. Поистине, это был первый оружейник Мензоберранзана. И вот настал момент, когда, голова последнего солдата Берн, подскакивая, покатилась по камням, теряя шлем. Дорган остался на поле боя один. Опустив клинки он огляделся, подошел к Тирелле, смотрящей на него остановившимся взглядом раскосых глаз и, выдернув стилет из ее горла, пошел к Нике, которую теперь то ли поддерживала, то ли прикрывалась ею от оружейника, Вифелла. Позади нее, сбились в кучу, растерянные солдаты де Наль. Потрясенная тем, с какой быстротой и хладнокровием были перебиты солдаты, Ника невольно попятилась от дроу, от чего-то решив, что сейчас он разделается с Вифеллой. Дорган, замедлив шаг, остановился, держа клинки наготове. Он и Вифелла пристально смотрели друг на друга.
   -- Ты все знаешь? - спросил он.
   Вифелла кивнула.
   -- Ты дашь нам уйти, - скорее приказывая, чем спрашивая, произнес он.
   Вновь кивнув, Вифелла продолжала оставаться настороже, крепко удерживая Нику.
   -- Иди сюда, - велел Нике Дорган, протягивая к ней руку, не двигаясь с места.
   Ника почувствовала слабое движение эльфийки и догадалась, что она вооружилась магической палочкой. Так два эльфа стояли, примеряясь друг к другу, и единственным препятствием между ними был человек. Наконец, Вифелла нехотя отпустила Нику, и она пошатываясь, шагнула к Доргану, отчетливо ощущая между Вифеллой и оружейником такое напряжение, что одно неверное движение - и произойдет непоправимое.
   -- Как бы ни сложилось дальше, я все равно благодарна тебе, Вифелла, - обернувшись к ней, произнесла Ника, увлекаемая Дорганом к диску, на который он и посадил ее.
   Вифелла лишь криво усмехнулась в ответ. Дорган, вскочив на диск, встал рядом с Никой и они, взмыв вверх, устремился по длинному туннелю пещеры к выходу. Вылетев из Срединных Пещер диск взял направление в сторону от Нарбонделя и храма Ллос, держась подальше от дворцов и кварталов знати, облетая и лавируя между сталактитами и летящими на встречу дисками. Ника смотрела на расстилавшийся внизу Мензоберранзан, держась изо всех сил. Ее знобило, тошнило, и она не знала, сколько сможет продержаться и не вывалиться с диска вниз. Слава богу, он, наконец, начал замедлять полет и снижаться.
   -- Разве мы не возвращаемся в Дом де Наль? - слабо удивилась Ника, когда, оглядевшись вокруг, узнала улочку в квартале ремесленников, которую они с Клопси посещали вчера.
   -- Нам нельзя оставаться в Мензоберранзане. Скоро весь город узнает, что Фиселла де Наль на самом деле не дроу, а смертная. И каждый дроу сочтет своим долгом убить тебя.
   Они сошли с диска у небольшого аккуратного домика. Дорган, щелкнув пальцами, заставил его исчезнуть. Крепко ухватив Нику за локоть, он повел ее к дому, прежде накинув на нее капюшон ее плаща-балахона.
   Сложенный из валунов дом был крыт каменной черепицей, а полукруглые оконца украшали витые решетки. Они остановились перед стальной дверью, с выкованными по ней завитушками, которые сейчас расплывались и прыгали перед глазами Ники. Дорган стукнул в дверь, и она тотчас открылась, явив им встревоженного дроу. Нетерпеливым жестом он велел им войти.
   Хозяин дома был одет просто, но добротно. Из-под кожаного чепца на плечи спускались длинные белые волосы. По стремительным, порывистым движениям сухопарого тела Ника сперва решила, что перед нею юноша, но, приглядевшись, увидела, что это зрелый мужчина.
   -- Что случилось, лорд Дорган? - спросил он, с беспокойством поглядывая на Нику. - Вы не говорили, что объявитесь сегодня. И вы не один. Кто это с вами?
   Ника, которой не хватало воздуха, откинула капюшон, и лицо хозяина тут же переменилось, исказившись от ненависти.
   -- Что, это значит, лорд, - с яростью прошипел он, отступая от них и выдергивая из кожаных ножен висящих у него на поясе, нож. - Зачем вы оскорбили мой дом, приведя в него эту паучиху?! Что я вам сделал?! А!!! Это измена!
   -- Успокойся Бюшанс. Это не Фиселла де Наль.
   -- Вы предали нас, лорд! - исступленно закричал Бюшанс. - Но я все исправлю!
   Он кинулся на Нику с ножом, но Дорган тут же перехватил его руку, крикнув ему в лицо:
   -- Остановись! - как следует, встряхнув его.
   -- Убьем ее... убьем ее сейчас... за все, что она вытворяет... - не слыша Доргана, как безумный бормотал Бюшанс, порываясь к Нике.
   -- Успокойся! Приди же в себя! Это не Фиселла!
   -- Почему ты защищаешь ее! - взвился мастер Бюшанс, вырываясь. - Или ты уже не помнишь, каким пыткам она подвергала тебя? Или она, все же околдовала тебя своей черной магией, как говорят об этом все вокруг.
   -- Это смертная, Бюшанс! Человек! Она не дроу. Я не предавал вас.
   -- Что?! - Бюшанс замер и подозрительным взглядом смерил Нику, с головы до ног. Видимо, округлившиеся от ужаса глаза насмерть перепуганной Матери Дома де Наль, убедили его больше, чем слова Доргана
   -- - Этого не может быть! Ты ведь все выдумал, лорд, что бы оправдать свое предательство, -- все еще упрямо, но заметно успокоившись, пробормотал он, опуская нож.
   -- Доверься мне, Бюшанс. Слишком долго все объяснять, на это у нас совсем нет времени. Скажу только, что Фиселла укрылась от гнева Ллос, поменявшись телом с человеком.
   -- Мерзкая гадина! - в сердцах выругался Бюшанс - Подлая паучиха! Но тогда к чему такая спешка, мой лорд. Ведь это значит, что ты свободен от Фиселлы.
   -- Да, но я убил Тиреллу и людей Верховной Жрицы, защищая смертную.
   -- Ты... убил Мать Первого Дома из-за смертной? - не веря, мастер смотрел на Доргана, потом огляделся, облизав сухие губы, видимо, не в силах осмыслить только что услышанное.
   Дорган, больше не тратя время на объяснения, прошел в дальний угол скудно обставленной комнаты, оставив ничего не понимающего Бюшанса в смятении. Со стуком откинув крышку окованного железом сундука, он достал оттуда кожаный мешок и раскрыл его. Бюшанс, не в силах сдерживать обуревавшие его вопросы, но, не смея, видимо, подступиться с ними к Доргану, настороженно посмотрел на Нику.
   -- Он это сделал? - счел нужным обратится он к ней.
   Ника неуверенно кивнула. Мастер хоть и успокоился, но кто знает, может от звука ее голоса тотчас вновь впадет в неуправляемое буйство.
   -- И перебил стражу Верховной Жрицы? - продолжал допытываться он, не удовлетворяясь скудным кивком Ники.
   -- И жриц, - добавила она.
   Бюшанс, все это время испытующе вглядываясь в нее, растянул тонкие губы в довольной улыбке.
   -- Это так, - кивнул он. - Лорд Дорган потому и стал великим воином, что во всем идет до конца.
   Видя, что настроение мастера изменилось, Ника решилась попросить у него попить, и когда он принес ковшик ледяной воды, осмелев, спросила:
   -- По-видимому, у вас личные причины ненавидеть Фиселлу? За эти дни, что я была ею, я уже поняла, что ее особо ни кто не любил, но еще ни у кого я не встречала такой неприкрытой, не осторожной ненависти как у вас, мастер Бюшанс.
   Он помрачнел и ушел в себя, отвернувшись от Ники. Потом, когда она напилась, взяв у нее ковшик, мрачно сказал:
   -- У меня был сын. Очень способный, умный мальчик. Со временем он мог бы стать таким же великим воином как лорд Дорган. Его мать служит Дому Тускафен. Как-то, когда я выполняя ее заказ, выковывал ей наручи, ей пришла охота развлечься со мной. Десять полных кругов Нарбонделя она приходила ко мне, и я ублажал ее. Потом она надолго исчезла, оставив меня в покое, и я уже решил, что никогда не увижу ее больше. Но вот однажды, она появилась на пороге моего дома с младенцем на руках, - при этом воспоминии, лицо Бюшанса разгладилось, став для него на миг, реальностью. - Она сказала, что раз вместо девочки, которую она ожидала, появился мальчик, она, прежде чем отдать его на жертвенный алтарь Ллос, решила показать его мне, не желая лишать его законного отца права выбора: даровать ему жизнь или отдать паучихе. Она спросила, хочу ли я взять младенца себе. Я взял его, вырастил и был счастлив своим сыном. Все эти годы воспитывая его, я наблюдал за тем как, он, взрослея, перенимает мое мастерство. Я гордился моим мальчиком. Сначала визиты Фиселлы в наш квартал ремесленников никого особо не беспокоили. Все знали особняк, который она для себя облюбовала, устраивая в нем тайные встречи с высокородными дроу, плетя с ними сети интриг или привечая в нем своего братца неудачника Громфа, который постоянно таскал ей какие-то амулеты. Мы были беспечны до тех пор, пока не стали пропадать наши дети, и все равно нам по-прежнему было невдомек как-то связывать это с визитами в наши места Фиселлы, пока лорд Дорган не предупредил нас, что бы мы были начеку. Но... для меня его предупреждение слишком запоздало. Именно тогда мой сын исчез, и я уже не знал, где искать его. Я изнывал от тоски и неизвестности три полных круга Нарбонделля, а после нашел тело моего мальчика на пороге своего дома. Вдоволь натешившись им, эта паучья тварь выпила из него всю кровь. Не слушая советов Доргана, сраженный горем, я кинулся к матери моего сына и рассказал ей обо всем. Я хотел справедливости, хотел, что бы женщина, породившая его, доложила обо всем Верховной Жрице. Верховный Совет выслушал ту, у которой хватило смелости прямо обвинить в этом преступлении Мать де Наль. В ответ Фиселла расхохоталась ей в лицо, сказав, что не понимает, на что мы жалуемся: мне и так была оказана честь, и я могу похоронить свою падаль, тогда как других она просто скармливала голодным троллям. Этим все и закончилось. Как я пережил те страшные дни? Только мыслью об отмщении, что поддерживала во мне разум и до сих пор дает силы жить дальше.
   -- Господи, - прошептала Ника, в ужасе зажав рот рукою, и глотая слезы. На отчаяние несчастного отца больно было смотреть.
   -- Да, ты не Фиселла, - прошептал Бюшанс. - Скажи, смертная, ваши мужчины так же бесправны, как дроу?
   -- Ну, - Ника вытерла слезы, глубоко вздохнув, - Вообще-то, у нас относительное равноправие, но все равно женщины пока, находятся в зависимости от мужчин. Думаю, для вашей Фиселлы, это станет не очень приятным сюрпризом. Во всяком случае, наши мужчины не дадут ей запинать себя.
   -- О! Твои слова успокоили мою боль, смертная.
   К ним подошел Дорган. Все это время он, занятый сборами, не вслушивался в разговор мастера и Ники, видимо успокоенный тем, что к Бюшансу вернулось его самообладание. Но, увидев мокрые от слез глаза своей женщины, тяжело посмотрел на него.
   -- Мы уходим, - сухо произнес он, взяв Нику под руку. - Что бы ни произошло не обнаруживайте себя и ждите. Время само подскажет, когда наступит подходящий момент.
   -- Но как ты собираешься уцелеть в Подземье со смертной.
   -- Я не пропаду, и ей пропасть не дам.
   -- Знаю.
   Дорган положил ему руку на плечо и двинулся было к дверям, потянув за собой Нику, но она не спешила.
   -- Мастер, день назад я была в особняке Фиселлы и там нашла вот это, - она размотала с запястья медальон и, подняв его на цепочке, протянула Бюшансу.
   С воплем отчаяния тот упал на колени с благоговением приняв в ладони эту бесценную для него вещицу.
   -- Его нашел Клопси, маленькое беззащитное существо - раб Фиселлы. С ним перед смертью разговаривал твой сын. В последние минуты жизни мальчик думал о тебе, своем отце.
   Бюшанс прижался лицом к медальону, глухо зарыдав.
   -- Мастер Бюшанс. - мягко позвала его Ника, и когда он поднял к ней мокрое от слез лицо, сказала: - Это маленькое существо, Клопси, пропало. Мне ничего о нем не известно и я очень беспокоюсь. Если вы что-то узнаете, позаботьтесь о нем, прошу вас.
   Бюшанс кивнул, вновь спрятав лицо в ладони, но едва Ника двинулась к поджидавшему ее у дверей Доргану, остановил ее:
   -- Подожди, смертная, - он протянул ей медальон обратно. - Возьми его. В Подземье он пригодиться тебе, как никогда. Это амулет для отвода глаз. Я сделал его для моего бедного мальчика, но он не уберег, не помог ему. Теперь этой безделице не место в моем доме, а тебе он понадобиться, - люди так беззащитны перед магией.
   Ника посмотрела на Доргана, и когда тот кивнул, нерешительно приняла у Бюшанса медальон.
   -- Вы уверены, что потом не пожалеете об этом?
   -- Да. Я так решил, - он поднялся с колен, вновь, взяв себя в руки. - Да хранит вас Скрелла, богиня Летучая мышь.
   Дорган смотрел на Бюшанса, который еще минуту назад готов был убить Нику, поверив ее облику Фиселлы, а теперь благословляющего ее в трудный путь, думая о том, что иногда простое сочувствие может оказаться сильнее самой могущественной магии.
  
   Подземье
  
   Вход в Подземье, в который они влетели на диске, согнувшись в три погибели, походил на нору. Дорган едва успел вовремя пригнуть голову Ники, прикрыв ее руками. Ход, то сужаясь, то расширяясь, уходил вниз, еще глубже и дальше, пока они не вырвались из него в Дикое Подземье. Подземье - это просторы с частым лесом сталактитов; равнинами, усеянными камнями; ледяными озерами и грунтовыми подземными реками; мрачными ущельями и извилистыми лабиринтами запутанных ходов. Свод, уходящий в необъятную захватывающую высь, служил этой неизведанной, таинственной стране, непроницаемым небосводом. Для жителей Мензоберранзана Подземье оставалось пугающим и таинственным, таким же, что для обитателей Поверхности бескрайние сельвы, дремучие урманы или непроходимые джунгли. Длинные, разветвленные, запутанные ходы пещерных лабиринтов иногда приводили в тупик или в пещеры, населенные необычными даже для Подземья, враждебными существами. Но дроу упорно отвоевывали у Дикого Подземье жизненное пространство.
   Как и на Поверхности, в Подземье обитало множество рас: дворфы, тролли, гоблины и другие твари о существовании которых человек даже не подозревал. Но дроу надменно полагали, что Подземье принадлежит только им, что именно они - истинные его хозяева. Все остальные мыслились ими как пришлые, незаконно живущие здесь, и не было особой нужды с ними церемониться, особенно с дворфами, извечными врагами дроу. Этот народец, с незапамятных времен спустившись сюда, основал на подходах к Поверхности город, не уступающий по силе и богатству самому Мензоберранзану.
   Дроу знали, почему дворфы основали Блингстоун между Мензоберранзаном и выходом на Поверхность. Хотя темные эльфы не могли оставаться на Поверхности долго, но того времени, что занимали их стремительные и жестокие набеги, вполне хватало, чтобы разорять жителей граничащих с Подземьем земель. Дворфы стали тем заслоном для Поверхности, что защищал их от нашествия дроу. Они не слишком обольщались тем, что чувствительные глаза дроу не выносят дневного света, и понимали, что в своей непомерной жажде завоеваний темные эльфы обязательно что-нибудь изобретут для устранения этого препятствия. Но, что больше всего заставляло дворфов решится на такое рискованное соседство - это ненависть, что поднималась из глубин их существа при одном только виде темнокожего эльфа. Эта ненависть помогала им отражать короткие, но жестокие нападения дроу. И эта ненависть была обоюдной.
   Дроу было чуждо и непонятно на Поверхности все: порывы ветра, солнечное тепло, смена дня и ночи, мерные вздохи океана, бегущие по небу белоснежные башни облаков. Подобное многообразие цветов и красок пугало и угнетало их: зелень травы, лазурь неба, искрящаяся белизна снега, белые, нагретые солнцем камни, голубые воды рек... Чуткий слух дроу оглушал шепот листьев под легким дуновением беспокойного ветерка, шелест дождя в траве, пение птиц. Им был чужд и ненавистен сам уклад жизни обитателей Поверхности, непонятны их отношения, их чувства, а мировоззрение враждебно. Их идеалы подрывали сами основы бытия дроу. Взращенные под паутиной лжи и недоверия ко всему, и к своим соплеменникам в том числе, они ненавидели все, что жило, цвело, набиралось сил, открыто радовалось и дарило счастье другим, под ослепительным светилом Поверхност. Это был чужой для них мир. В своем непомерном высокомерии они считали, что все, так или иначе отличное от Подземья, не имеет права на существование. Дроу понимали лишь тьму, страх, ложь, лицемерие и ненависть - эти чувства они взращивали и культивировали, полагая, их признаками силы. Пожалуй, только они и могли существовать в вечном мраке Подземья. И может, только отважные дворфы с их твердой волей и духом, таким же незыблемым, как камень, который они испокон веков разрабатывали и прорубали, могли стать той непреодолимой преградой на пути темных эльфов к завоеванию Поверхности. Дроу, прирожденных воинов, крепкие, неприступные стены Блингстоуна могли и не остановить, но зато сильно отвлекали и беспокоили. Дворфы защищали выход на Поверхность, но дальше, в Дикое Подземье соваться не решались даже они. Ни одна из посланных ими экспедиций так и не вернулись назад. Ведь даже для дроу Дикое Подземье оставалось непонятным и опасным местом, хотя они и освоили довольно большую территорию вокруг Мензоберранзана. Контролируя подходы к ней, они создали на границах фортпосты, с которых шла осторожная разведка прилегающей к ней сети пещерных лабиринтов. С этих фортпостов делались набеги на Блингстоун, вылазки на Поверхность, нападения на кочующие вблизи их племена орков. И дроу оставалось только догадываться, что им придется преодолевать, чтобы захватить простирающуюся дальше ничейную Терру-Инкогнито. Те немногие счастливчики, которым довелось вернуться оттуда, так и не смогли ничего толком рассказать о тех таинственных пещерах и только знание того, что что-то непонятное, чудовищное укрывается в бесконечных туннелях и сталагмитовых лесах, останавливало дроу от дальнейшего завоевания и порабощения Подземья. Они не знали, как бороться с этим непонятным, не знали победят ли вообще, и не накличут ли после, из еще более глубоких недр на находящийся под защитой Ллос Мензоберранзан, ужасную древнюю напасть, с которой даже Ллос будет справиться не под силу.
   Именно туда теперь стремился Дорган, вызывая как у своих преследователей, так и у единомышленников сомнение в его здравомыслие. Ведь дроу, знавшие Подземье много лучше остальных его обитателей, и те предпочитали смерть, чем оставаться там в полном одиночестве. Все это, уже после, рассказывал Нике муж, когда они коротали вечерние часы перед костром под открытым звездным небом. Но сейчас, когда они бежали из Мензоберранзана, она всего этого не знала, что,было не так уж и плохо для ее душевного спокойствия. Она даже забеспокоилась, когда Дорган сказал, что дроу постараются не пустить их за границы форпостов. Но они, благополучно миновав узкий ход тоннеля, вырвались на простор огромной страны пещер. И теперь,замедлив полет, их диск завис за необъятным сталактитом.
   - Где мы? Куда ты меня завез? - заволновалась Ника, в тревоге осматриваясь и видя вокруг одни лишь голые камни.
   -- Это самый дальний фортпост Мензоберранзана. Дальше идет Дикое Подземье. Мы укроемся там - проговорил Дорган.
   -- Погоди, погоди, -- Ника, торопливо, схватила его за рукав. -- Мы, что же, не вернемся в Мензоберранзан?
   -- Там нас ждет смерть
   -- Не знаю, как насчет тебя, но меня там будет ждать Фиселла. Мои три дня истекают.
   -- Так ты еще надеешься, что Фиселла вернется? - удивился дроу. -- В Мензоберранзане ее, как и нас, ожидает смерть. Подумай хорошенько: она не исполнила обет, данный Ллос. Она обманула саму богиню. А Ллос такого не прощает.
   -- То есть... ты хочешь сказать... я останусь здесь? - с упавшим сердцем прошептала Ника. Она не верила в это и в тоже время была готова к подобному открытию.
   -- Мы обязательно все обсудим, как только выберемся из Мензоберранзана.
   -- А мы разве еще не выбрались из него?
   -- Еще нет. Нам нужно миновать этот фортпост.
   -- Нас могут здесь ждать? - забеспокоилась Ника - Но, ведь ни кто не знает, что мы выйдем именно к нему? Это ведь не единственный фортпост? Да?
   Дорган покачал головой.
   -- Вокруг Мензоберранзана их несколько, но это ничего не значит. Если Вифелла, все-таки подняла тревогу, то нас поджидают везде.
   Немного подумав, Ника спросила:
   -- А мы случайно вышли именно на этот фортпост?
   Дорган пронзительно взглянул на нее, полыхнув красным отсветом в глазах.
   -- Накануне я сменил караул.
   -- Тогда нам не стоит беспокоиться? Ты же договоришься со своими солдатами?
   -- Да, но лишь в том случае, если Верховный Совет не прислал сюда офицера эльфийку.
   -- По-моему, для этого у них было слишком мало времени.
   -- Поспешим, - и взмахом руки Дорган послал диск вперед.
   Лавируя между сталактитовых наплывов, они подлетели к расчищенному, выровненному обширному пространству, над которым торчали ровно срубленные пеньки сталагмитов. Это была, своего рода, приграничная полоса препятствий, миновать которую незамеченным вряд ли представлялось возможным, потому что посреди нее возвышался огромный сталактит, плавно перетекающей в сталагмит. Природа создала столь грандиозное и вычурное сооружение, что не поддаться его мрачному величию было не возможно. Утонченные эльфы, не тронув внешний фасад этого причудливого здания, ограничились тем, что сделали его полым, пригодным для жилья, вырубив узкие оконца, да навесив вокруг него легкие мостки. Дорган коротко объяснил ей, что в широкой подошве сталагмита устроен оружейный склад, а в свисающем сверху сталактите - казармы. Стык - самое тонкое место между ними опоясывали мостки смотровой площадки. Оконца-бойницы мерцали рассеянным голубоватым светом. От смотровой площадки отделился бледно голубой диск и поплыл им навстречу. Стоящий на нем солдат, поднял руку с обнаженным клинком,приказывая остановиться.
   -- Кто вы? Назовитесь. И что делаете здесь, на дальней окраине, благословенного Ллос, Мензоберранзана.
   Поблескивающими красноватым отсветом глазами он оглядел знатную пару дроу, невозмутимо восседающих на диске, а то, что одним из них была женщина, в глубоко надвинутом на лицо капюшоне, заставляло солдата вести себя осмотрительно.
   -- Приветствую тебя Ханна, сын Обэллы Достопочнимой.
   -- Лорд Доган, - прижав ладонь к груди, солдат почтительно поклонился ему. Он заметно расслабился, узнав своего начальника. - Мы заступили полный круг Нарбонделя назад. На рубеже спокойно, мой лорд.
   -- Кто ваш офицер? Приведи его ко мне.
   -- В этом нет необходимости, мой лорд. Офицер Шенбалл покорен вам, как и прежде, - донесся до них сверху усиленный гулким эхом каменных стен голос, - Вы велели мне заступить на этот дальний аванпост на три полных круга Нарбонделя, и вот я здесь, мой лорд.
   Ника, глянув из-подтишка, увидела самого говорившего. Мощного сложения эльф, с регалиями офицера, восседал верхом на огромном ящере, который резкими движениями приближался к ним, спускаясь вниз по обрубку сталактита. Дроу, как влитой, сидел на ящере, даже когда приходилось принимать немыслимые положения, оказываясь висящим к земле, то боком, то вниз головой, и тогда густые длинные волосы воина свисали густой завесой, как и узда, поблескивающая металлическими чеканными бляхами, за которую он даже не держался.
   -- Желает ли госпожа и мой лорд осмотреть форт? - любезно спросил Шенбалл, прижав ладонь к груди и кланяясь им. Ящер, повинуясь едва уловимому движению ног и пяток хозяина, остановился, прилепившись присосками на лапах к обрубку сталактита у которого завис диск Доргана и Ники.
   -- Отошлите солдата и проводите нас через рубеж, офицер, - коротко приказал Дорган.
   Ника, узнав в Шенбалле громилу, которого прошлой ночью выбрала для нее Вифелла, опустила голову ниже, стараясь, что бы капюшон полностью закрывал ее лицо.
   -- Госпожа, привезла разрешение Верховного Совета на то, что бы я пропустил вас в Дикое Подземье? - принялся проявлять так некстати свое усердие Шенбалл.
   Пришлось Нике откинуть на плечи капюшон, и офицер, вглядевшись в ее лицо, вдруг отпрянул.
   -- Вам требуется еще какое-то подтверждение? - с высокомерием глядя на него, холодно спросила Ника, отчаянно при этом труся.
   -- Моей владычице требуется попасть в Дикое Подземье прямо сейчас, - тоном, не терпящим возражений добавил Дорган.
   -- Но...
   -- И я сопровождаю ее...
   -- Да, мой лорд, - покорно склонил голову Шенбалл. - Позвольте я провожу вас через рубеж.
   Милостивым кивком ему было разрешено сделать это. Диск облетел огромный сталактит фортпоста. Где-то в стороне на своем ящере двигался за ними невидимый Шенбалл. Когда они удалились от фортпоста настолько, что он стал похож на маленькие, светящиеся песочные часы, висящие в непроглядной тьме, Дорган остановил диск. Тут же возле них возник Шенбалл, вынырнув на ящере из-за ближайшего сталактита. Ящер с шипением стремительно развернул язык, молниеносно что-то им поймал, и тут же отправив свою добычу в пасть, захлопнул ее.
   -- Можешь возвращаться обратно, - сказал ему Дорган.
   -- Да, мой лорд... И все же я не уверен, имею ли я право оставлять вас одних в Диком Подземье. Прикажите мне следовать за вами, моя владычица.
   Дорган молчал до тех пор, пока Шенбалл не опустил глаза под его взглядом.
   -- Когда вас ждать обратно? - счел нужным, все же спросить он.
   -- Это зависит от того, как мы управимся. Теперь возвращайся на свой пост, офицер.
   -- Да, мой лорд... Моя владычица...- поклонился он им на прощание, прижав руку к груди. После чего, дернув за удила, развернул ящера, который, послушный воле всадника, сделав резкий раскачивающийся шаг, тут же исчез в поглотившей его тьме Подземья.
   Дальше диск летел не спеша. С его высоты Дорган сосредоточенно всматривался вперед, держа ладони на рукоятях своих клинков. Ника сидела рядом, обхватив колени руками, уныло думая о том, что в этом Диком Подземье ничего хорошего ее не ждет. Но раз Дикое Подземье - значит, Дикое Подземье... Выбирать ей не приходилось, лишь бы Дорган не бросил ее здесь.
   В туннеле, по которому они двигались, было холодно, отвесные стены блестели от сочившейся по ним влаги. Из зевов отходящих в сторону ходов тянуло затхлой сыростью и резкими звериными запахами. Из какой-то темной норы, мимо которой они пролетали, послышалось тихое, утробное рычание. Дорган послал диск на полной скорости вперед, и когда стало ясно, что погоня им не грозит, внимательно взглянул на Нику. В ответ она постаралась улыбнуться, как можно беспечнее. Она не забывала, что имеет дело с дроу и не желала выказывать своих истинных, чувств.
   -- Скоро мы доберемся до пещеры Отшельника. Там и отдохнем.
   -- Скажи, разве нормально, что Шенбалл вот так запросто отпустил нас? - пропустив его слова мимо ушей, задала Ника мучивший ее вопрос. - Он ведь может поднять тревогу, связаться с Мензоберранзаном... Как у вас обстоят дела со связью?
   -- Мы используем сферы Видимости. Но Шенбалл не посмеет ослушаться приказа первой Матери. И в том, что двум знатным дроу срочно понадобилось перейти рубеж, нет ничего удивительного. Иногда жрицы и маги отправляются искать в Подземье нечто, что требуется для их снадобий и заклинаний, или вызвать демона Бездны с помощью кровавого жертвоприношения. Переход дроу через рубеж опасное, но обычное дело. Просто теперь Шенбалл несет ответственность за нашу безопасность. Случись с нами что нибудь - его казнят.
   -- Но, мы ведь не вернемся
   -- Для него, это уже ничего не изменит.
   -- И ты говоришь об этом так просто! Ведь его можно было хотя бы предупредить.
   -- Что бы он тут же поднял тревогу и созвал солдат?
   -- У него три мальчика и три девочки, - прошептала Ника, прижимаясь лицом к коленям, чтобы он не слышал, как дрожит ее голос.
   Дорган присел рядом с ней на корточки.
   -- У него нет и никогда не было детей - мягко произнес он. - Думаю, за нами вышлют погоню, поставив во главе ее именно Шенбалла, чтобы он не дал нам выбраться на Поверхность.
   -- Так мы идем на Поверхность? - подняла голову Ника.
   -- Но ведь ты оттуда? Только там мы сможем чувствовать себя в безопасности, - улыбнулся Дорган.
   -- А ты сможешь вывести нас?
   -- В свое время я провел в Диком Подземье десять лет.
   Успокоившись, Ника положила подбородок на колени и вздохнула. Ей не стоит обольщаться. Не известно, что еще собой представляет эта Поверхность, и как воспримет Дорган весть, что это не ее мир. Он поймет тогда, что то, что случилось между ними, ничего не изменит. Она не останется в этом мире: ни в Подземье, ни на Поверхности. Она хочет домой. Очень. Он зря бросил все ради нее. Она украдкой бросила виноватый взгляд на ноги стоящего возле нее элфа. Не очень честно использовать его в своих целях, но ведь ей без него деваться некуда - одна она здесь, просто, пропадет. Лучшее, что она сможет для него сделать, это честно с ним объясниться. Да? А если он тогда возьмет и уйдет?
   -- Неважно, какое ты примешь решение, - вдруг тихо проговорил Дорган. - Я останусь с тобой.
   Ника подняла голову, с удивлением глядя в его лицо.
   -- Почему?
   -- Потому что ты моя жена, - просто ответил он.
   -- Но ты все равно не должен...
   -- Должен.
   -- Дорган, а ты, правда, дроу? Как могло случиться, что среди вас родился такой, как ты?
   -- У нас говорят: что и в россыпи алмазов, встречается булыжник.
   -- А у нас: в семье не без урода.
   Они засмеялись.
   -- Не каждый человек способен на такое бескорыстие.
   -- Может быть потому, что пока не любил?
   С пронзительным шипением, сверху на них что-то метнулось, и Дорган, который, разговаривая с Никой склонился к ней, не разгибаясь, взмахом клинка отогнал тварь, кружащую возле них и едва не задевая их своими кожистыми крыльями. С перепуга Ника, крепко обхватив его ногу, прижалась лицом к его бедру, чувствуя все его стремительные движения. Мельтешение твари прекратилось, ее пронзительное шипение умолкло и позади диска что-то мокрой тряпкой шлепнулось на камни.
   Ладонь Доргана легла ей на голову.
   -- Опасности нет, - мягко сказал он и после недолгого колебания добавил. - Видишь, нам ни на миг нельзя терять бдительность, поэтому, прошу, отпусти меня. Не прижимайся к моей ноге, это... отвлекает, и... ты странно действуешь на меня.
   Она отпустила его ногу и, насколько это было возможно сделать на диске, отодвинулась от него.
   -- Я немного испугалась, то есть... это было так неожиданно... я имею ввиду нападение... Прости... я схватилась за первое попавшееся... Э-э... То есть... Я больше не буду трогать тебя.
   Дорган засмеялся тихим, хрипловатым смехом и, сев рядом с Никой, тоже опустил ноги вниз.
   -- Вторым по своей тяжести преступлением у дроу, после убийства женщины, является сама мысль мужчины об обладании ею - начал он. - Дроу не смеет желать женщину и может подступиться к ней только, когда она сама этого захочет. Это касается всех дроу, как знатных, так и низкорожденых. Знатных эльфиек закон оберегает еще строже. Муж может войти к супруге, только с соизволения Верховной Жрицы, или если супруга сама прикажет ему. Если он поступает вопреки закону, его казнят. Некоторые эльфы доходят до того, что насилуют орочьих самок. Такими дроу общество брезгует. Их ссылают на скотный двор. Но есть эльфы, чья мужская дружба переходит в э-э...
   -- Я поняла.
   -- На такие связи смотрят сквозь пальцы, предпочитая не замечать их вообще. Темные эльфы - прирожденные воины, чья отвага известна даже на Поверхности, но они разучились желать. Эльф боится близости с женщиной, потому что в порыве страсти она может убить его. Такое в порядке вещей. Для дроу совокупление с женщиной - это тяжелое и опасное занятие. Для этого требуется мужества побольше чем, в смертельных схватках. Но горе тому, кто не оправдает ожидания своей госпожи, оказавшей ему честь, приблизив к своему ложу. Смотря на прекрасную эльфийку, дроу не испытывает ничего кроме беспокойства и страха. Правда, у низкорожденных встречаются постоянные пары, которые вместе растят своих детей, но это считается извращением устоев Ллос. На такие пары смотрят косо. Им приходится скрывать свое постоянство, и детей воспитывает мужчина, скрывая от всех, кто их мать, чтобы не разрушать ее карьеры. Знатные женщины меняют мужей так часто, как захотят. Я рассказываю тебе все это для того, чтобы ты поняла, что я узнал нечто противоположное чувству страха. Поэтому, вместо того, чтобы бежать от тебя, я потакаю своему влечению к тебе, и меня должны были казнить не раз за то, что я посмел желать тебя. А желал я с той минуты, когда понял, что ты не Фиселла. Я не сумел скрыть того, что мне трудно даже дышать, когда я видел тебя, что твое присутствие зажигает мне кровь, волнует душу, путает мысли, и... Я слабею, теряю способность соображать, когда ты прикасаешься ко мне. Меня бросает в жар, словно я горю в огне Бездны, даже когда я только думаю, что буду обладать тобой, а думаю я об этом постоянно. Когда я рядом с тобой, я беспомощен, так не делай нас беззащитными здесь, в Диком Подземье. Прошу, помоги мне, не прикасайся ко мне без нужды и... не смотри на меня так... Для меня мука отказываться от тебя, потому что вместо страха перед тобой, я испытываю к тебе нечто, чему у дроу нет названия ...
   -- Я поняла, - кивнула ошеломленная Ника, глядя на него во все глаза.
   Она начала осознавать, что имеет власть над ним, и ее уже подмывало воспользоваться ею, немного подразнив и помучив его. Но она благоразумно решила не валять дурака, а приложить все силы, чтобы помочь ему вытащить ее из этого проклятого Подземья.
   Они стремительно неслись вперед, пока Дорган, привстав, не махнул рукой куда-то в непроглядную тьму:
   -- Пещера Отшельника.
   Но как Ника ни вглядывалась в ту сторону, она так ничего и не увидела, кроме неровных, выступов стен, да сталактитов, чье острие иногда мелькало перед самым лицом. Диск замедлил полет и начал плавно опускаться.
   -- Оставайся на нем до тех пор, пока я не вернусь, - велел Дорган, зачем-то развел перед ней руки, потом спрыгнул вниз. Диск завис над каменным уступом на метровой высоте.
   -- Не оставляй меня, пожалуйста, - жалобно попросила Ника в его удаляющуюся спину.
   Шага через три он исчез в плотной темноте. Ника то и дело беспокойно вглядывалась вверх, с минуты, на минуты ожидая нападения точно такой же твари, чья атака была вовремя отбита Дорганом. Ей казалось, что они затаились где-то рядом, прямо над ней, и она даже различала шорох их кожистых крыльев. На нее навалился тяжелый, непроницаемый, перехватывавший дыхание страх. Темнота угнетала, обостряя ее одиночество, делая ее уязвимой. Страх рос и креп, все больше подчиняя себе Нику. Стоп! Она же дроу. Тьфу-тьфу, не дай бог. Она не дроу, а всего лишь в теле дроу, для которых темнота, что ясный день для человека. Ника перенастроила зрение, зажмурив и тут же открыв глаза. Ей подумалось, что сейчас у нее, должно быть, ужасный вид: горящие красным отсветом глаза, как у тех вампиров, которых обычно показывают в ужастиках.
   Тьма немного разрядилась, став серой. Теперь она видела очертания каждого предмета, окружающее пространство и нависающий над головой каменный свод. Ника взглянула вниз. Там изредка пробегали какие-то шустрые мелкие твари. Слева от нее на каменном выступе росла купа бледных грибов с вытянутыми островерхими шляпками на тонких, изможденных ножках. Как ни была голодна Ника, но на счет них у нее не возникло никаких гастрономических соображений. Осмотр местности немного отвлек ее, страх съежился, и хотя не исчез совсем, потерял над нею власть. Все-таки одной было жутковато, и Ника, зябко передернув плечами, обхватила себя руками. Куда запропастился Дорган? Почему его так долго нет? Может с ним, что-то случилось, а она болтается здесь на диске и чего-то ждет. В какую сторону он вообще ушел? В ту или эту? А ведь он показывал ей куда пойдет, когда говорил о пещере Отшельника. Конечно же, она этого не запомнила. Шляпа! И оружия у нее нет, чтобы обороняться в случае чего. Распахнув на себе плащ-балахон, Ника оглядела свое тяжелое, парадное платье. Кроме бриллиантовых украшений у нее не было ничего. Со стороны Доргана было беспечно оставлять ее без оружия. Ведь, он же пообещал позаботиться о ней, а сам исчез с концами. Мог бы дать ей хотя бы один из своих клинков. А вдруг, он, вообще, бросил ее? От этой догадки ее продрал мороз по коже, и волосы на голове встали дыбом. Ну, конечно же, боже мой, это же так очевидно! Зачем ему такой тормоз как она? А она купилась, развесив уши, когда он успокаивал ее своей байкой о своих неземных чувствах. Ника залилась краской стыда, от того, что ее провели и... вдруг насторожилась, вся обратившись в зрение и слух. Ей показалось, или на самом деле возле тех камней что-то промелькнуло? Нет, ошибки быть не могло: там, точно, кто-то есть! И этот кто-то подкрадывается к ней. Вот опять... Опустив диск, Ника спрыгнула на землю и начала быстро набирать в подол балахона камни. Шорох... еще... уже совсем близко. Придерживая одной рукой подол балахона с камнями, другой приподняв платье, она вскочила на диск, и он тут же взмыл над землей. С этой небольшой высоты она, примерившись, метнула камень в то, что сейчас приближалось к ней. Раздался приглушенный стон. В победном жесте она согнула руку и, сжав кулак, дернула его вниз! Она попала! Сверху она может "отстреливаться", закидывая нападающего до тех пор, пока у нее не кончатся "снаряды".
   -- Где ты? - раздался голос Доргана.
   -- Почему, ты так долго? - ни с чем не сравнимым облегчением воскликнула она, когда услышала его. Она опустила диск. - Я уже думала, что с тобой что-то произошло.
   Дорган подошел к ней, прижимая ладонь к голове.
   -- Тебе нечего было бояться. На тебе амулет Бюшанса, кроме того, я окутал тебя сферой тьмы.
   Так вот почему было так темно. Опершись рукой о диск, Дорган вскочил на него и тронул с места.
   -- Но меня, несмотря на эту сферу и амулет, кто-то выследил, - начала жаловаться Ника. - Кто-то, подкрадываясь, следил за мной из-за этих камней... Эй, а почему мы летаем кругами над одни и тем же местом.
   -- Потому что, на меня кто-то напал, швырнув камнем. Возможно, этот кто-то и был тем, кто следил за тобой. Странно, но я никого не вижу.
   Закусив губу, Ника исподлобья посмотрела на него, искрящимися смехом, глазами.
   -- Откуда ты пришел?
   Он непонимающе смотрел на нее, затем что-то мелькнуло в его лице, и разглаживая сосредоточенные складки меж бровей, с уже проясняющей все догадкой, но все еще недоверчиво, он улыбнулся. Чтобы окончательно развеять его сомнения, Ника показала ему собранные в подол плаща камни и, не сдержавшись, засмеялась.
   -- Прости!
   -- У тебя меткий глаз и сильный бросок, - улыбнулся Дорган.
   -- Можно я посмотрю? - потянулась к нему Ника, но эльф быстро перехватил ее руку.
   -- Я тебе уже объяснял... - глухо проговорил он.
   -- Но у тебя кровь... Надо посмотреть, вдруг рана глубокая.
   -- Я сам о ней позабочусь, - отрезал он, отпуская ее запястье.
   Поднимаясь на диске к своду пещеры, который Ника так и не смогла разглядеть, они подлетели к уступу и, мягко опустившись на него, оказались перед низкой пещерой, возле которой сохранился заботливо выложенный камнем очаг. Повернувшись, Ника посмотрела за уступ, и не разглядев ничего там - все было поглощено зияющей бездной пропасти - поспешно отвернулась.
   -- Костра разводить не будем, иначе выдадим себя, - предупредил, Дорган, перешагивая через очаг.
   Ника, приуныв, двинулась за ним. Ей так хотелось погреться у живого огня, но, разглядев пещеру, оказавшейся на удивление уютной, она приободрилась.
   Первое, что ей бросилось в глаза, была каменная ступень, выдолбленная в небольшой нише стены с брошенной на нее потертой шкурой, видимо, служившей одром когда-то жившему здесь отшельнику.
   -- Это твое ложе на эту ночь, - кивнул на нишу Дорган, и Ника не нашла ничего лучшего чем спросить:
   -- А где будешь спать ты?
   -- У порога, - и он отошел в угол пещеры, где стояли какие-то треснувшие глиняные горшки, затянутые паутиной.
   Пожав плечами, Ника расправила на неровном камне облезлую шкуру и устроилась на ней. Поджав ноги, она укрыла их платьем, хотя серебряная парча совсем не согревала. То напряжение, которое помогло ей пережить всю эту череду событий, приведших ее сюда, спало, и она почувствовала страшное утомление и усталость, а ко всему прочему, еще и замерзла, страдая от того, что не было никакого способа согреться. Дорган запретил разводить костер, и дал ей понять, что ни при каких обстоятельствах не собирается домогаться ее. Но не согласится ли он провести с ней ночь под одним плащом, что бы не мерзнуть. Здесь на них никто не не сможет напасть. К этому выступу нет никаких подходов, разве только долго и упорно карабкаться по отвесной стене, или взлететь на нее, как это сделали они.
   -- Поешь, - Дорган протянул ей несколько корешков, которые прихватил с собой у Бюшанса.
   Внимательно осмотрев их, подозрительно понюхав и даже поскребя пальцем, Ника осторожно попробовала корешки на зуб. Кусать их было невозможно - слишком твердые, зато погрызть - вполне. На вкус они оказались довольно съедобны, с мучнистым привкусом. Еще бы водички.
   - Почему пещера называется "пещерой Отшельника"? То есть, конечно, понятно, что здесь когда-то жил отшельник. Он уже умер, да?
   Дорган молчал, так долго, что Ника решив, что задала вопрос не к месту, уже позабыла и думать о нем, занятая поисками, какой-нибудь плошки, что бы зачерпнуть ею затхлую воду, что она нашла в одном из кувшинов, стоящих у стены.
   -- Здесь жил, когда-то Отшельник, - вдруг произнес Дорган. - Дроу-полукровка, рожденный от самки гоблина и чародея. Мать сумела укрыть от отца младенца и вырастить его. Дроу уничтожают полукровок. Как удалось самке гоблина спрятать дитя, не знал никто. Когда ребенок окреп настолько, что смог жить самостоятельно, мать помогла ему выбраться из Мензоберранзана и поселила здесь, в этой пещере. Он сумел выжить, не одичал и жил бы до сих пор, если бы не прятал у себя беглых гоблинов, дворфов и гномов. До Мензоберранзана стали доходить слухи о нем, но Совет решил, что это выдумки недоразвитых рабов. Тем не менее, сюда был послан отряд солдат, которые нашли пещеру пустой. С той поры из города редко кто бежит, а если кто-то и решается на подобное, то их кости находят недалеко от фортпостов. Рабы-гоблины поговаривали, что перед тем, как пещеру навестил отряд солдат, там появился чародей-дроу, и что Отшельник ушел с ним. С тех пор, его уже больше никто не видел.
   -- Наверное, это был его отец, и он спас своего сына, перепрятав его в другом месте.
   Снова последовало продолжительное молчание, но Ника терпеливо ждала, зная, что Дорган продолжит свой рассказ, и оказалась права.
   -- Когда я покинул Мензоберранзан в первый раз, уйдя в Дикое Подземье, то поселился в этой пещере. В первые же дни я ощутил чье-то невидимое, но явное присутствие. Однажды, после удачной охоты, я поделился своей добычей с гоблинами. За трапезой мы разговорились, и я сказал, что живу в пещере Отшельника, чем вызвал их волнение. Это место почиталось ими священным. Я не мог с этим не согласиться и рассказал о своих странных ощущениях, которые испытываю, каждый раз находясь в ней. Они разволновались еще больше и попросили меня провести их туда. Но сперва привели меня к матери Отшельника, уже старой и дряхлой самке гоблина. Услышав мой рассказ, она умоляла отвести ее в пещеру, и я сделал это, подняв ее на уступ с помощью магии. Едва она вошла в нее, как жалобно завыла от горя. До этого дня у нее еще оставалась какая-то надежда на то, что ее сын жив. Она сказала, что в пещере до сих пор обретается дух ее сына, и это он беспокоил меня, потому что ему нет покоя. Она сказала, что ее сын всегда хотел быть погребенным по примитивному обряду народа его матери. Но я не знал, где искать останки Отшельника. В Диком Подземье такое невозможно, но только не для материнского сердца. Мы шли, следуя указаниям старухи, которую на носилках несли два гоблина. Ее же в это время вел дух ее сына. Мы шли, пока не вышли к месту, где когда-то разводили большой костер. В его пепелище, мы нашли чьи-то обгоревшие останки. Среди обугленных костей был почерневший, оплавленный медальон, но и в том, что осталось от него, несчастная старуха сразу же признала амулет Отшельника. Пока гоблины причитали над ним, я, чтобы не мешать их горю, осмотрел все вокруг и под валуном нашел сверкнувшее при свете факела кольцо с потускневшим камнем. После того, как оно отдало своему владельцу всю магию, что была накоплена в его камне, необходимость в нем отпала, и его попросту выбросили. Это кольцо я передал так и не принявшей свершившегося матери Отшельника. При виде его она перестала выть и скулить, и оскалилась. Я так и не понял, что она тогда, визжа, выкрикивала, пока гоблины, сопровождавшие нас, не попятились от нее, схватившись за свои нехитрые обереги. Они сказали, что мать Отшельника насылает страшное проклятие на отца своего сына, потому что признала его кольцо. Останки Отшельника были погребены так, как он желал и его дух успокоился. Я слышал, что мать Отшельника умерла на его могиле, сразу же после того, как до нее дошла весть, что маг, отец Отшельника, неожиданно покончил с собой.
   Потрясенная Ника, молча оглядывала пещеру, в которой ей предстояло провести ночь. Да уж, после такой сказки перед сном навряд ли она сможет уснуть.
   -- Ни одного хорошего слова не найдется для дроу, правда? - с заметной горечью произнес Дорган.
   -- Всегда и везде найдется кто-то, кто мыслит и чувствует иначе, чем большинство. Как, например, ты и твои друзья.
   Дорган отвернулся, ясно давая понять, что не намерен дальше говорить на эту тему. Ладно. Вообще-то, ее не касаются чужие секреты и разборки, просто она хотела сказать, что с дроу не все так уж и плохо. Казалось, с чего Доргану быть с ней откровенным, и все же его отказ говорить с ней о своих тайнах задел ее. А с какой это минуты, она начала считать его своей собственностью? Но из непонятного ей самой упрямства, Ника решила не отступать от этого разговора, хотя бы для того, чтобы почувствовать, до какого предела простирается ее власть над ним.
   -- Вот и Вифелла отпустила нас, сдержав свое слово не преследовать нас.
   -- Ее мысли и чувства ты меряешь по себе, - отозвался Дорган. - Она отпустила нас потому, что это, прежде всего, было выгодно ей. Из Дикого Подземья живыми не возвращаются, но она обязательно примет во внимание то, что мы имеем диск и, что я довольно неплохо знаю Подземье. Пустив по нашему следу наемных убийц или монстра, она одновременно с этим, наверняка, отдала приказ на все форпосты убивать каждого, кто приблизится к ним со стороны Дикого Подземья. Она сделает все, чтобы не пустить нас обратно в Мензоберранзан. Для этого города, мы уже не существуем.
   Ника, занятая тем, что выпутывала съехавшую с распавшегося узла волос бриллиантовую сетку, но только еще больше запутавшая ее в них, спросила:
   -- Почему Паучья королева отпустила меня? - и окончательно потеряв терпение, дернула сетку из своих волос.
   Покинув свое место, Дорган подошел к ней.
   -- Позволь, я помогу тебе, - он быстро распутал ее волосы, высвобождая из них зацепившийся камень, и положил ее Нике на колени, склонившись к ней так близко, что ее дыхание сразу сбилось.
   -- Ллос отпустила тебя, увидев, что ты полна мной, - тихо проговорил он.
   Своей близостью Дорган сбил ее с толку, и она ничего не поняла из того, что он ей сказал. Она словно оказалась в пустоте, из которой выкачали весь воздух и только молча кивнула, боясь выдать свое состояние, так ее потянуло к Доргану. Но он быстро отошел.
   - У меня нет воли, сопротивляться тебе... и я не хочу сопротивляться. Меня удерживает только страх того, что я подвергну тебя опасности. При совокуплении я уязвим и не смогу защитить тебя.
   -- Мы бы с тобой не совокуплялись, а занимались любовью, - брякнула первое, что пришло ей на ум, Ника.
   "До чего ты дожила, Караваева! Опустилась до того, что уже начнешь приставать к мужчине" - костерила себя она.
   С видимым нежеланием эльф занял свое место у входа в пещеру и оттуда смотрел на нее своим жутким, светящимся красным отблеском взглядом. Стараясь разрушить неловкость, вставшую между ними, Ника натянуто рассмеялась:
   -- Знаешь, а у нас теперь не только мужчин наказывают за приставания, но и женщин. Так что ты вполне мог бы впаять мне иск за сексуальное преследование.
   -- Никогда такого не будет, - напряженно отозвался эльф. - Я мечтаю о том, чтобы ты преследовала меня.
   - Почему же ты, так яростно сопротивлялся, когда я... ну... по-хорошему попросила тебя покричать? Я хотела договориться с тобой...
   -- Я тогда еще ни в чем не был уверен, хотя на Совете, ты выдала себя с головой. Дроу никогда не будут с таким упорством отстаивать чью-то жизнь, как это делала ты. Но Матери решили, что это очередная изощренная игра Фиселлы. И... после той ночи... я уже больше не принадлежу себе. Каждый миг, все три круга Нарбонделя, я жил ожиданием того, что ты призовешь меня к себе, а когда понял, что этого не произойдет, мне пришлось так обойтись с тобой.
   -- Это было так необходимо? Что-то связанное с обетом, данным Фиселлой Ллос? Ты обещал все объяснить. Кажется, сейчас самое время для этого.
   -- Ты ведь знаешь о предсказании? Я и Фиселла являемся единственными потомками первых дроу. В нас еще течет их чистая кровь. Фиселла пообещала Ллос зачать от меня дитя, которое станет величайшим из завоевателей, но за это попросила у богини власти, и Ллос не отказала ей. Фиселла честно пыталась выполнить свой обет, приблизив меня к себе, сделав первым оружейником своего Дома. Я же всеми силами старался не допустить исполнения этого обета. И, по прежнему называл себя Берн, а не де Наль. Я стал первым оружейником Мезоберранзана, а не Дома де Наль, показывая, что ничем не обязан Фиселле. Я знал, что она убьет меня. Об этом мне сообщила Тирелла, пытавшаяся склонить меня на свою сторону, а потому, после битвы с дворфами, я готовился бежать из Мензоберранзана. Я знал, что узнав о том, что Тирелла сговаривается со мной, Фиселла тут же предала меня, выдав мои планы дворфам... У меня еще был шанс сбежать из Мензоберранзана, после суда Совета. Я остался... из-за тебя...
   Коротко и ясно. Ника, снимая с себя драгоценные украшения, завязывая их в подол своего плаща-балахона, так как карманы в ее роскошном платье предусмотрены не были, прервала свое занятие.
   - Паучиха чуть не вывернула меня наизнанку.
   -- Мое семя было в тебе.
   -- Просто странно, что богиня не распознала во мне человека.
   -- Через три дня твоя сущность начнет меняться. Человеческое естество в тебе возьмет вверх.
   -- Я приму свой прежний облик?
   -- Уже нет, но какие-то изменения произойдут.
   -- У меня появится третья нога или хвост... -- пробормотала Ника и зевнула. -- Послушай, Дорган, ты, говорят, сильный маг. Не мог бы ты отправит меня обратно домой?
   -- Но ведь я и веду тебя обратно домой, -- удивился эльф. -- Мы идем на Поверхность.
   -- Ну... - Ника, не знала, как бы помягче сообщить ему правду. -- Я не совсем оттуда... Короче, я, вообще, из другого мира...
   -- Нет!
   -- Да.
   Дорган отвернулся. Ника, волнуясь, ожидала решение своей судьбы. То, что она успела узнать о нем за эти три дня, позволяло надеется, что эльф ее все-таки не бросит. Но вот поможет ли вернуться ей домой, в другой мир...
   -- Ты бы могла остаться здесь? - тихо спросил он.
   -- Нет...
   -- Но...
   -- Нет, Дорган, нет...
   -- Там... в твоем мире, у тебя кто-то остался?
   -- Родители, друзья, моя жизнь... Все. Там осталось все, и я сама, в том числе. Здесь даже тело не мое...
   -- Ты привыкнешь...
   -- Дорган! Ладно, -- она взяла себя в руки. -- Ты только выведи меня на Поверхность, а там я как-нибудь сама.
   -- Девочка, - покачал он головой, -- сама ты ничего не сделаешь. Фиселла использовала магию...
   -- Но, ты ведь маг...
   Дорган поднял руку, прося не перебивать его.
   -- Я владею боевой и бытовой магией. Но тебе нужен могущественный маг, который может сдвигать и соединять время. Я о таком маге не слышал.
   - Что же мне делать? -- потерянно проговорила Ника. -- Неужели нет никакого выхода.
   -- Искать мага. Расскажи мне, что ты успела узнать за время своего пребывания в Мензоберранзане.
   Ника рассказала. Дорган внимательно слушал ее, и, когда она закончила, задумчиво произнес:
   -- Громф прав, просто невероятно, как у Фиселлы все получилось.
   -- Он сказал, что подсказал ей способ перемещения в другие миры, -- напомнила ему Ника, с надеждой, что это натолкнет Доргана на какой-нибудь выход.
   -- Не обольщайся, -- отмахнулся Дорган. -- Громф лишь вычитал в свитках старые легенды, о некогда, живущих могущественных магах, которые были способны на подобные вещи, и послушно пересказал их Фиселле.
   -- Ну значит, такой маг существует, раз ей это удалось.
   -- Надо узнать об этом наверняка, а потом найти его.
   -- Значит, ты помогаешь мне?
   -- Я помогаю тебе, -- кивнул он. -- Хочешь, чтобы я принес тебе клятву?
   -- Да, нет. Я верю тебе, -- пожала плечами Ника. Уж если Дорган предаст ее, кому после верить вообще.
   - Тогда спи, -- велел он и улегся на свой, расстеленный на камнях плащ, повернувшись к ней спиной.
   А Ника, поплотнее, завернувшись в свой, улеглась на холодный, жесткий каменный одр и, вопреки своим ожиданиям, тут же заснула. Проснулась она от того, что ее трясло от холода. Тело ломило так, что больно было даже пошевелиться. Каждая ее косточка ныла. Ника с тоской вспомнила свою старую, узкую койку в студенческом общежитии, казавшуюся ей сейчас верхом комфорта. С болезненными стонами, перемежавшиеся со старческим кряхтением и оханьем, Ника кое-как поднялась и села, держась за поясницу. Очутившись в полной темноте, она тут же перенастроила зрение. Ее одежды и растрепанные, спутанные волосы пропитались могильным духом земли. К ней подошел Дорган и присел перед ней на корточки .
   -- Выспалась? - спросил он, протягивая сухие коренья. - Поешь и двинемся дальше. Если повезет, доберемся до Блингстоуна, кратчайшим путем, а от него уже недалеко до Поверхности.
   "Что я здесь делаю? - опять подумала Ника, с отвращением глядя на твердые безвкусные коренья, лежащие на узкой ладони Доргна. - И что за тип разговаривает со мной?" Она неприязненно, по-новому, взглянула на темнокожего мужчину с белыми волосами и отсвечивающим красным глазами. Он казался отвратительным и уродливым, и Нике захотелось умереть тут же, на этом же месте.
   Видимо поняв ее настроение, Дорган положил корешки на шкуру рядом с ней и отошел в сторону. Стараясь не смотреть на него, Ника начала заплетать волосы в длинную толстую косу, распутывая их пальцами.
   -- Возьми, - Дорган протянул ей узкий стилет с золотой, изящно украшенной рукоятью. - Он пригодится тебе. Этой ночью дух пещеры хранили нас, но неизвестно, что нас ждет впереди.
   Двумя пальцами Ника взяла стилет у эльфа и положила к себе на колени. Она ничего не могла поделать с собой, слишком сильно сейчас было ее отвращение и неприязнь к этому чужому, непонятному существу. Он, конечно, крутой парень, ничего не скажешь, но ей не по себе от его красных глаз и белых волос. И Ника тут же приняла решение, которое хоть как-то примирило ее с действительностью. Словом, как только они выберутся на Поверхность, она расстанется с ним. Замотав на затылке косу в тяжелый узел, Ника решительным движением вогнала в него стилет, использовав вместо шпильки.
   Есть ей совсем не хотелось, и она спрятала коренья за корсаж. Дорган ждал ее у входа пещеры. Ей с трудом верилось в то, что еще вчера испытывала к нему какое-то влечение. Молча они взошли на диск и молчали во все время пути, пока диск не замедлил своего движения. Очнувшись от безрадостных мыслей и оглядевшись, Ника раздраженно посмотрела на Доргана. Почему он не велит диску опуститься, ведь ясно же, что они не смогут пролететь через нависавший частокол сталактитов на прежней высоте. И даже если согнутся в три погибели, то и тогда рисковали содрать себе кожу с головы вместе с волосами остриями каменных сосулек. То, с каким напряженным вниманием, Дорган разглядывал что-то внизу, заставило ее присмотреться к тому, над чем они пролетали.
   Вместо усыпанного камнями поверхности туннеля, под ними простиралось какое-то болото, на чьей чавкающей поверхности росли похожие на толстые, бугристые кактусы темно-зеленые растения, которые венчали роскошные, похожие на хризантему, ядовито-красные цветы с узкими лепестками. Ника пригляделась - лепестки едва шевелились, и она невольно подобрала ноги, которые беспечно свесила вниз. Шишечки "кактусов" пульсировали. Целое поле живых "цветов". Ника не в силах была припомнить, когда это болото появилось и сколько уже тянется под ними. Дорган был собран, ни на минуту не расслабляясь. Стоя на диске на одном колене, он, положив ладони на клинки, мгновенно готов был отразить любое неожиданное нападение. Только Ника не могла понять, откуда это нападение может последовать, не от этих же безобидных "кактусов"? Чем они могут им угрожать? Диск медленно продвигался вперед, давая Нике возможность, как следует, разглядеть их. Кожистые шишечки "кактусов" имели бугры с широкими порами, то сужавшимися, то расширяющимися, словно они ими дышал. Нике свело скулы от отвращения и брезгливости.
   -- Цветущая долина - так называется это гиблое место, - прошептал Дорган. - Все живое обходит его стороной. В Подземье, кажется, еще две или три таких Цветущих долин. Ее невозможно пройти, но ведь у нас есть диск, и я рискнул. Моя просьба, знаю, удивит тебя, потому что теперь я прошу об обратном - держись за меня крепче.
   Змеились, шевелясь, ядовито красные лепестки, чутко склоняясь в направлении плавно скользящего над ними, диска, будто легкое движение воздуха за ним, заставляло клониться их ему вслед. Один пышный цветок, имевший особо крупную, ноздреватую "шишку", вдруг стремительно взметнул к ним из середины "хризантемы" длинную плеть "пестика" с безобразной присоской на конце. Дорган мгновенно срезал ее клинком. Вся долина, словно вздохнула и заволновалась: "шишки" кактусов судорожно за пульсировали, зашевелились, их ядовито-красные лепестки, волнуясь, взметали вверх плети своих "тычинок".
   Разводя и скрещивая клинки, Дорган работал ими словно ножницами, срезая выраставшую перед ним завесу "тычинок", или срубал тянущиеся к ним плети круговыми движениями сабель. Ника дала диску команду лететь зигзагом, чтобы обмануть ядовито красные лепестки и не дать плети "тычинок" прицелиться и захлестнуться вокруг них. Но чуткие лепестки хищных "кактусов", упорно посылали прожорливые "тычинки" за мчащейся над ними жертвой. Те, преследуя диск, схлестывались друг с другом, запутывались между собой так, что образовывали сложные шевелящиеся клубки и дергающиеся узлы, а промахнувшиеся "тычинки" либо падали, втягиваясь обратно в свой "кактус", либо с громким, отчетливым чмоком впечатывалась присосками в камень нависавшего над ними сталактита. Впереди показался темный камень "берега", в чьей стене темнело несколько ходов, но до него не так-то просто было добраться, и Ника нетерпеливо принялась швыряться камнями в "кактусы", желая приблизить спасительный "берег", до которого, казалось, было рукой подать. Но оказалось, что этим она только прибавила работы Доргану, и так едва успевавшему "срезать" выраставшую перед ними "завесу". А благодаря стараниям Ники, она становилась еще плотнее и гуще, из-за того, что камни раздражали те "кактусы", которые могли бы остаться в спокойном состоянии, так и "не почуяв" над собой добычи. Дорган ничего не говорил ей. Может, хотел, чтобы она отвела душу, но, скорей всего, ему было просто некогда отвлекаться на замечания. В конце концов, Ника сама прекратила это занятие, увидев, что своей воинственностью не помогает, а только затрудняет их продвижение вперед. Возле "берега" атака "тычинок" стала реже и ослабла, да и сами "кактусы" казались там бледнее и мельче. Диск снизился, и вот тут одна из плетей, выброшенная чахленьким "кактусом", обвилась вокруг щиколотки Доргана. Ника испуганно взвизгнула, а Дорган, не глядя, обрубил готовую впиться в его тело присоску. Диск только начал опускаться, а эльф уже ловко спрыгнул на твердь "берега", подхватив вывалившуюся за ним Нику, словно не он, а она только что безостановочно работала клинками, и осторожно поставил ее на ноги. Они миновали эту ужасную Цветущую долину. Возле них белела неровной полосой "прибоя" кромка до блеска отполированных костей. Это все, что осталось от тех, кому не посчастливилось перейти ее. Эта бледная, глянцевая полоса отделяла "берег" от темно-зеленой, переходящей в бурый ковер расцвеченной ярко-красными пятнами цветов долины. Как же ненавидела ее Ника, натерпевшись от нее страха.
   -- Долина, чудная долина... - мстительно, нараспев процедила она сквозь зубы, показав в ее сторону средний палец, в недвусмысленном жесте, игнорируя вопросительный взгляд Доргана. Не будет же она объяснять, что благовоспитанным дамам, даже знать не полагается смысл подобного жеста.
   -- Как ты думаешь, мы сбили погоню со следа? - спросила Ника, когда они, устроившись на камнях, отдыхали, подкрепляясь, сухими кореньями, и издали любуясь мрачной красотой долины.
   -- Думаю, они вообще не приняли путь через долину во внимание, - произнес Дорган, с блаженством, вытянув свои длинные ноги. - Но они постараются перехватить нас у Блингстоуна, и какой бы путь мы ни выбрали, будут ждать нас там.
   -- И что нам в таком случае, делать?
   -- Опередить их
   -- И у нас есть шанс это сделать?
   -- Никакого
   -- На что же ты тогда надеешься?
   -- Нам очень повезет, если мы придем к Блингстоуну раньше. Если нет, то я постараюсь определить место засады и уничтожить ее.
   -- Тебе должно быть знакомо слово "авось"? - хмыкнула Ника, с отвращением грызя твердый мучнистый корешок.
   -- Не такие уж мы и разные. Правда? - взглянул на нее эльф.
   В ответ Ника лишь неопределенно пожала плечами, заставляя себя жевать корешок. Дорган не настаивал на ответе. Он решил быть терпеливым. Главное - выбраться из Подземья, а там уж они, как-нибудь, разберутся между собой.
   -- Я должен на некоторое время оставить тебя одну. Я хочу осмотреться вокруг.
   -- Только не окутывай меня сферой тьмы, - попросила она.
   -- Хорошо. - Дорган поднялся, поправляя пояс и сдвигая висящие на нем клинки. - Будь здесь и не уходи никуда.
   -- В этом нет нужды. Здесь и так достаточно камней.
   -- Не подбей меня снова, - он выразительно потер здоровенную шишку, красовавшуюся на его лбу.
   Когда он скрылся в одном из ходов, ведущих из долины, Ника, как и намеревалась, занялась пополнением своего запаса камней. Она уже начала волноваться, когда Дорган вернулся, правда через другой ход. Посмотрев на кучку камней, выросших на диске, он промолчал и сделал знак, что пора двигаться в путь. Это значило, что впереди все спокойно. Вопреки опасению Ники, диск легко поднял дополнительный груз, правда, при этом заметно снизив скорость полета.
   Они летели без остановок, целую вечность, и Ника уже смотреть не могла на однообразие тянущихся каменных стен бесконечного туннеля. Их разговор мог бы немного развлечь ее, но на этот раз уже Ника угадала нежелание Доргана к разговорам и сидела смирно. Вдруг она, вздрогнув, насторожилась, краем глаза заметив быстрое движение у огромных валунов и открыла было рот, чтобы сказать об этом Доргану, когда он, не поворачивая к ней головы, прошептал:
   - Вижу... спускаемся... будь начеку и накинь капюшон.
   Что Ника и сделала, напряженно ожидая, с чем на этот раз им придется столкнуться. Дорган спрыгнул с диска прежде, чем он опустился на землю, и зашагал вперед. Ника, оставшись на диске, медленно двинулась за ним, и когда они повернули за угол, нестерпимый свет резанул ей глаза. Прикрыв их, она подождала, пока не успокоятся боль, и, перестроив зрение, открыла их. То, что только что ослепило ее нестерпимо ярким светом, оказалось небольшим, тусклым костерком, разведенным у огромного валуна, вокруг которого копошились какие-то странные крупные животные. Ника озадачено разглядывала их с диска.
   На то, что перед ней животные, указывала короткая рыжеватая шерсть, покрывавшая их тела: на спине она была гуще и темнее, на животе и морде почти отсутствовала. Морда этих существ очень походила на обезьянью: с приплюснутым носом, широкими ноздрями, с глубоко посаженными глазами, с клыками, раздвигавшими вывернутые губы. Они имели заостренные уши, чутко подрагивавшие при едва различимых звуках. Но то, что эти существа ходили прямо и держали в длинных передних лапах заостренные палки и примитивные каменные топоры, сбивало с толку, как и то, что все носили шкуры, обернутые вокруг бедер. У каждого на груди висели украшения из камешков, костей, когтей и перьев. А перепутанные гривы на лбу были перехвачены кожаными ремешками.
   Подняв руки с раскрытыми ладонями до уровня плеч и показывая, что в них нет никакого оружия, и намерения у него мирные, Дорган не спеша, приблизился к жмущимся у чахлого костерка созданиям. Кое-кто из них оскалил клыки, кто-то недвусмысленно поднял топор, проявляя к подошедшему дроу открытую враждебность. Но едва свет костерка осветил его, они тут же опустили оружие, своими гримасами выражая радость и удовольствие. Опустив руки, Дорган издал какие-то странные, лающие звуки. Тогда к нему вышла самая крупная и мускулистая особь с длинной рыжей гривой жестких, свалявшихся волос. В них, как и в шерсти, покрывавшей его сильное, матерое тело, поблескивала седина. Один из клыков, выглядывавший из пасти, был сломан. На груди, среди ожерелья из перьев и клыков, принадлежавших, когда-то крупному животному, поблескивал на серебряной цепочке тяжелый, серебряный медальон, украшенный сапфирами. Особь приветствовала Доргана и жестом предложила ему место возле костра. Прижав ладонь к сердцу и тем, по-видимому, выразив свою благодарность, дроу присел у огня на корточки и начал общаться с этими странными тварями на их лающем языке. О чем можно было говорить на равных и что-то серьезно обсуждать с этими, только-только вошедшими в разум животными, чей интеллект едва ли достигал уровня пятилетнего ребенка.
   Рядом с диском, что-то шевельнулось и Ника, вздрогнув, резко отпрянула в сторону.
   - Тьфу ты, рыжая обезьяна, - от неожиданности выругалась она. В ответ тварь, что бесшумно появилась рядом с ней неизвестно откуда, зарычала, оскалившись.
   Дорган обернулся, а Вождь знаком приказал своему дозорному отойти от Ники.
   -- Вот и катись отсюда подальше, - буркнула вслед ему Ника, борясь с сильным искушением поддать ему, как следует еще и ногой для пущего ускорения.
   Наблюдая за ходом беседы у костерка, за мимикой и жестами говорящих, она поняла, что эти уроды чем-то встревожены. Вождь то показывал туда, откуда только что появились дроу, то вперед, на те ходы, что выходили из этой пещеры. Дорган, выслушав Вождя, задумался. Возле костерка воцарилось молчание. Сидящие вокруг него рыжие создания с надеждой поглядывала на дроу. Когда он "заговорил", махнув рукой в ту сторону откуда они с Никой появились, его собеседники вскочили на ноги, подняв настоящий гвалт. Дорган жестами попытался успокоить их, показывая на Нику, а начавший "соображать" Вождь, рявкнул на разошедшихся соплеменников и те, угомонившись, вопросительно уставились на него, полные неподдельного искреннего внимания. После этого он принялся им что-то втолковывать, все время тыча корявым, когтистым пальцем в сторону Ники, так что некоторые из этих уродцев начали проявлять к ней нешуточный интерес. И вот, когда Вождь и Дорган принялись, что-то горячо "обсуждать", несколько рыжих тварей двинулись к ней. Что бы там ни пообещал им Дорган, Ника не собиралась вот так, запросто, сдаваться. Поэтому, откинув капюшон, она наклонилась за камнями, решив расчистить дорогу для диска, чтобы улететь из пещеры. Увидев ее лицо, твари с истошными визгами бросились от нее прочь, заняв вокруг Вождя и Доргана круговую оборону, ощетинившись копьями, топорами, скаля клыки. Поняв в чем дело, Дорган опять принялся успокаивать своих друзей, этих трусоватых приматов. Он, показывая на Нику, прижимал руку к сердцу, энергичными жестами уверяя их, что она не причинит им никакого вреда, и когда ему кое-как удалось их успокоить, Ника подняла самый увесистый камень, вызвав тем гневный "лай" Вождя в свою сторону. Банда рыжих уродов тот час, как по команде, подняла свои копья и топоры, изготовившись к нападению. Загородив собой Нику, Дорган раскинул руки в стороны, и когда по знаку Вождя они опустили оружие, повернулся и шагнул к ней.
   -- Стоять! - скомандовала ему Ника, подняв камень. - Ты ведь знаешь, я не промахнусь.
   -- Да, что на тебя нашло?
   -- Нет, это ты объясни, зачем ты обещал меня этим уродам?!
   Ответом ей была неожиданно ослепительная улыбка Доргана.
   -- Как тебе, вообще, могло прийти такое в голову! Я обещал не тебя, а диск.
   -- Тьфу, ты! Извини. Но, ты им все время показывал на меня, - проговорила с облегчением Ника опуская камень. И тут до нее дошел смысл его слов. - Ты отдаешь им наш диск? С какой стати? Он нам самим нужен.
   -- Это гоблины племени Таахарри. От других собратьев их отличает миролюбие. Они рассказали, что им, как и всему Подземью, угрожает страшная опасность. Эт' гамы. Этими мерзкими, мелкими тварями там, впереди, заняты все ходы и туннели. На своем пути они уничтожают все живое. Гоблины сумели вовремя спрятать своих самок и детенышей в верхних пещерах и отступить, покинув, обжитые места, опередив эт'гами на час пути. Они решили биться. Вождь расставил своих воинов у каждого выхода в эту пещеру. Видишь отсветы костров там и там? Они надеются огнем остановить эт'гами.
   -- Это поможет?
   -- Навряд ли. Этих тварей так много, что они не обратят внимания на эти костерки, попросту изничтожив их. А для того, что бы развести костры, способные остановить их, у гоблинов не хватает ни времени, ни топлива.
   -- Понятно. Только какое отношение имеем к этому мы? Что мы можем изменить? Ты не забыл? Возможно, за нами по пятам идет погоня, а ты вот так запросто отдаешь им наш диск. Послушай, мы просто пролетим над этими... эт'гадами, а гоблины сами справятся с ними. В конце концов, это же их дело, не наше. У нас и без того хватает проблем...
   Дроу тяжело взглянул на нее.
   -- Не наше, - поправив на поясе сабли, ровно проговорил он. - Лети по этому тоннелю до третьей развилки, от нее пойдут пещеры, но ищи ту, посреди которой высится огромный валун. Чтобы не заблудиться, все время держись самого широкого туннеля, никуда не сворачивай с него. Как только найдешь нужную пещеру, опустись на валун и жди патрульный пикет дворфов. С валуна не спускайся, на тебя могут напасть. Пещеры не только полны хищников, но и тех, кто ненавидит дроу, особенно женщин. Будь внимательна к амулету Бюшанса - не потеряй его. Старшему патруля дворфов отдашь вот это кольцо. Они уже знают, что мы бежали из Мензоберранзана, кольцо подтвердит, что ты моя жена. Через трое суток, по времени дворфов, поднимись на городскую стену и посмотри в сторону самой высокой пещеры. Если у входа ее увидишь огонь костра, попроси их проводить тебя ко мне. Если огня не будет, то дворфы не откажутся вывести тебя на Поверхность. Кольцо не отдавай ни кому и береги его, так же как и амулет Бюшанса, они пригодятся тебе. Будет лучше, если ты все расскажешь дворфам, они грубые вояки, но честны и прямодушны. Они помогут и защитят тебя. Ты все запомнила?
   -- Да, - кивнула Ника. - Так ты окончательно решил остаться с гоблинами?
   -- Да.
   -- Но почему?
   Дорган молча смотрел на нее.
   -- А как же диск? Что ты будешь делать без него?
   -- Что нибудь придумаю.
   -- У тебя ведь был какой-то расчет на него. Не хочешь рассказать?
   -- Будет лучше, если ты улетишь сейчас. У меня совсем не остается времени...
   -- Знаешь, что? Эти уроды, из-за которых ты бросаешь меня, мне, мягко говоря, не нравятся, так же, как и я им. Посмотри, как они сейчас рычат и скалятся, готовые в любой момент разорвать меня на части, едва я повышаю на тебя голос. Не трудно догадаться, что будет, если я брошусь на тебя. А я это сделаю, если сейчас, сию минуту, ты не расскажешь мне свой план. Считаю до трех. Раз...
   -- Хорошо, - поспешно согласился Дорган и, не сдержав улыбки, покачал головой. - Сейчас гоблины должны принести добычу. Мы растравим на ней раны так, чтобы из них обильно шла кровь. Эт'гамы слепнут от жажды крови, и, едва почуяв, следуют за своей жертвой до тех пор, пока не сжирают ее. Я возьму тушу убитого зверя на диск и буду ее кровью кропить свой путь. Не сомневаюсь, что эт'гамы пойдут за мной. Гоблины постараются не дать ни кому из них свернуть в другие туннели, запалив на всем намеченном нами пути костры. Но это больше предосторожность, потому что эт'гамы не сойдут со следа крови. Мы заманим их в Цветущую долину.
   -- Отличный план! - восхитилась Ника. - Я остаюсь.
   Дорган какое-то время молчал, то ли привыкая к этой мысли, то ли обдумывая, как ему теперь быть с Никой. Скорее всего, он спрячет ее где-нибудь в Верхних пещерах вместе с самками гоблинов, попросив одного из них проводить ее туда. Ее лицо сразу же приняло упрямое и непреклонное выражение, но Дорган решил иначе.
   -- Ты полетишь со мной, -- сказал он
   К костру все время подходили гоблины, волоча за собой кожаные полости, полные угля. Доргана приветствовали чуть ли не с благоговейным почтением, но как только замечали Нику, сразу же начинались истерические визги и судорожное хватание за оружие, пока увесистые оплеухи Вождя не приводили паникеров в чувство. По его указанию гоблины волокли мешки в туннель, рассыпая кучи угля по всему пути, по которому предполагалось гнать эт'гами к Цветущей долине. Но Вождь и Дорган решили не ограничиваться только этим туннелем, и гоблины споро потащили мешки с углем в прилегающие к нему соседние ходы. В противоположной стороне пещеры послышались возбужденные вопли и шум, и из самого отдаленного хода вывалилась группа гоблинов, волочащих за собой разодранную тушу какого-то животного. Она была ободрана и так избита о камни, что опознать, что же это был за зверь, не было возможности. Гоблины с трудом тащили свою добычу, оставляя позади себя широкий кровавый след. Поспешив к ним на помощь, Дорган схватил тушу, доволок ее до диска и, взвалив на него, запрыгнул сам. Приняв на себя дополнительную тяжесть двух тел, диск ухнул к земле, но после, выровнявшись, поднялся настолько, насколько позволял принятый вес. Было ясно, что диск лишился половины своей скорости и подвижности. Ника поняла, что ей придется освобождать его, и уже собиралась спрыгнуть, когда Дорган схватил ее за руку:
   -- Нет... Ты останешься на диске, рядом со мной...
   -- Но...
   -- ...и будешь крепко держать меня за ногу.
   -- Но диск будет прижимать к земле, и он потеряет половину своей скорости.
   -- Ничего. Достаточно и этого, что бы заманить эт'гами туда, куда нужно.
   Это было произнесено таким тоном, что Ника не нашлась, что возразить. Дорган просто ничего не желал слушать. Обречено вздохнув, Ника отвела от него глаза, вдруг встретившись с пристальным, тревожным взглядом Вождя. Он понял, что подготовленная ими ловушка на эт'гама, может не сработать. Вон даже гоблин сообразил, что из-за Ники диск не будет двигаться с нужной скоростью. И хотя это не могло уже ничего решить, Ника носком башмака столкнула с диска кучку камней. Диск поднялся, но не намного. Ника вновь посмотрела на Вождя. Он оторвал от ее лица маленькие, глубоко сидящие под покатым лбом глазки и со значением взглянул куда-то ей за спину. Ника обернулась. Ай, да Вождь! Молодец!
   Там, куда он показывал, в отвесной, уходящей ввысь стене туннеля выступал небольшой площадкой уступ. Ника тут же прикинула, что на той скорости, на которой диск пролетит мимо уступа, она успеет, подпрыгнув, уцепиться за него. Сомнение вызывало только то, сможет ли она допрыгнуть до края уступа. Но, в любом случае, она должна сделать это.
   Издалека послышался предупреждающий долгий крик, и гоблины бросились запаливать костры.
   -- Перейди на обычное зрение, - буднично напомнил Нике Дорган, и она покачала головой, давая понять, что уже сделала это.
   Запылали костры. Гоблины проворно вскарабкались на стены, ловко цепляясь за едва заметные выступы и трещины, зависая и устраиваясь на них в самых невообразимых позах. Некоторые просто висели на одной руке, уцепившись за какую-нибудь расселину или едва выступающий камень, держа в другой свое оружие. Удивляясь цепкости и силе их рук, Ника с тоской подумала, что Вождь, конечно же, не видел проблемы в том, чтобы запрыгнуть с двигавшегося черепашьей скоростью диска на уступ. Гоблины застыли на своих местах в напряженном ожидании. Прислушавшись, Ника в какой-то момент уловила едва различимый шорох, как если бы кто-то, не переставая, тер по камню жесткой щеткой. Звук приближался к ним все ближе и ближе. И сразу же из трех ходов, шедших параллельно туннелей, на освещенное пространство пещеры хлынул сплошной, движущийся, копошащийся, наползающий друг на друга, темный поток. Эта глянцевая масса определенно держалась кровавого следа, поглощая его, и этой крови для нее было ничтожно мало. И все же те потоки эт'гами, что шли по боковым туннелям, теперь сливались с основной массой не столько из-за слабого запаха свежей крови, сколько из-за ярко горящих костров, чей огонь не давал им отделяться, чтобы двигаться своим путем.
   Диск тронулся и поплыл вперед, щедро кропя свой путь кровью животного, чью тушу Дорган рубил на части так, чтобы она обильно текла из ран. Ника, волнуясь, смотрела на медленно приближающийся уступ, а потом глянула на догоняющий их глянцевый, шуршащий поток. Ее опасения сбывались - диск двигался слишком медленно, но, похоже, Доргана это не волновало. Когда до выступа было уже рукой подать, Ника подобралась и, стараясь унять волнение, сосредоточилась на том, чтобы не упустить нужный для прыжка момент. Не удержавшись, она все же взглянула на неумолимо нагоняющий их поток эт'гами, прикинув, сможет ли диск оторваться от них, лишившись ее веса, или этого окажется недостаточно для того, чтобы набрать нужную скорость. Теперь она даже смогла разглядеть наступающих эт'гами.
   Они были похожи на мокриц и многоножек одновременно. Только эту мерзость, что атаковала их сейчас, отличали размеры, темный цвет и жвала, которые и издавали угрожающее потрескивание, напоминавшее шуршащий звук. Ах да, уступ! Ника быстро взглянула на Доргана. Он был полностью поглощен тем, что старался извлечь из туши, как можно больше крови. Гоблины скакали по отвесным стенам, закидывая движущийся поток камнями, горящими факелами, сбивая со стен тех гадов, что пытались заползти на нее. Некоторые гоблины с визгом и воплями ужаса, срывались вниз, в копошащуюся массу эт'гами, которая мгновенно поглощала их. Ой, уступ! Они как раз пролетали под ним, и Ника, торопливо подпрыгнув, неловко уцепилась за нависавший над нею камень. Но пальцы лишь скользнули по нему, и она медленно, но неотвратимо начала съезжать вниз, в движущийся под нею поток эт'гами, в панике скребя по камням ногтями, пытаясь хоть за что-нибудь уцепится и тщетно тормозя носками башмаков свое неотвратимое падение.
   -- Ника! Нет!... Подожди... не надо! - закричал Дорган, выронив кровоточащий кусок туши, из враз ослабевших рук. Диск тут же взмыл вверх, и заметно увеличив скорость, оторвался от нагнавших его было эт'гами, завернув за уступ и лишив эльфа ужасного зрелища.
   Широко раскрытыми глазами он смотрел перед собой, твердя как заклинание одно: "нет, нет, нет", понимая, что, даже вернувшись на такой скорости к уступу, он уже ничего не сможет изменить, слишком быстро все произошло. Его сознание отказывалось принять очевидное, и невозможно было вынести последующую за этим боль. Пока что шок словно заморозил все его чувства. Сердце застыло. Лишь сознание билось, напоминая о том, что Ники уже нет. Помертвевшими губами, он все шептал свое "нет". Как-то разом все потеряло для него значение. Потухшим, остановившимся взглядом он смотрел на катящийся за диском темный вал, поглотивший Нику, и не видел его. Он умер вместе со смертной. Жизнь уже не имела никакого смысла. Целые столетия ему предстоит нести непомерную тяжесть вины, изнывая от тоски и боли, сознавая, что он виноват в гибели девочки. Живое, горячее сердечко! Его обретенная было душа. Лучше уж вслед за ней, бросится к прожорливым эт'гами. Но он еще успеет это сделать. Хотя, даже их души не смогут воссоединиться навсегда. Ее душа бессмертна -- его нет, потому что сам он бессмертен.
   Усилием воли Дорган подавил отчаяние и горе, стряхнув с себя оцепенение, сознанием того, что сперва должно завершить начатое. Он успеет. Раз он втянул бедняжку во все это, так хоть пусть ее смерть будет не напрасной. Да, он завершит дело, а после... О, Аэлла, даруй мне смерть воина! - взмолился он. Диск летел с нужной скоростью и Дорган только успевал разбрасывать в алчущую массу эт'гами куски уже обескровленного мяса и тем только еще больше разжигая аппетит этой хищной мерзости. Позади показался край Цветущей долины, и Дорган принялся кидать оставшиеся от туши внутренности, заманивая тупо движущуюся массу на ее середину.
   Как только первая, накатившая, волна эт'гами хлынула на колыхающийся ковер, с жадностью набросившись на пульсирующие "бутоны", как "долина" вздыбилась сплошной завесой тычинок, судорожно выбрасываемые ими. Лепестки "хризантем" задергались, заметались.
   Освободившись от остатков туши, диск приобрел легкость, и теперь стремительно метался по "долине", уворачиваясь от едва не пробивавших его, взметывавшихся вверх, "тычинок". Дорган яростно работал клинками, не останавливаясь ни на миг, не давая себе передышки. Сверху ему было видно, как поток эт'гами занял все прибрежное пространство "долины" и под напором задних рядов неуклонно продвигался по ней вперед, пожирая хищные "цветы". Плети "тычинок" рефлекторно клонились в ту сторону, где "долине" причиняли наибольшую боль прожорливые эт'гами, уже заполнявшую ее собой. Но и "хризантемы" не уступали им в своей алчности. Ядовито-красные лепестки хватали мерзких слизней, затягивая, заталкивая их в середину "цветка", и только на миг еще мелькнут в воздухе шевелящиеся членистые ножки или жвала. Плети "тычинок" тоже трудились вовсю, обвивая гигантских насекомых, давя и ломая пополам так, что их серая, вязкая слизь сгустками разлеталась во все стороны. И Дорган оказался покрыт ею с ног до головы так, что его длинные волосы слиплись в лоснящиеся влажные пряди. А гоблины гнали и гнали нескончаемый поток эт'гами в Цветущую долину. Дорган уже машинально рубил и сек, радуясь охватившему его отупению, которое хоть как-то заглушало пронзительную боль. Перед ним то и дело всплывал образ то смеющейся Ники, то смущенно отталкивающей ногой упавшую юбку, или робко смотрящую на него с какой-то затаенной надеждой, и тогда, сцепив зубы, он с новым приливом сил начинал яростно работать клинками.
   Наконец, появился замыкающие отряды гоблинов, добивающий хвост движущегося потока эт'гами. Цветущая долина уже захлебывалась от нашествия гадов. Неожиданно ее поверхность приподнялась и опала, словно долина издала тяжкий скорбный вздох. Плети "тычинок" одновременно, как по команде, дергаясь в конвульсии, втянулись в "бутоны", раззявив на своих концах присоски. "Хризантемы" напрягли ядовито красные лепестки, и Долина, вздыбившись, начала стремительно опадать, образовав бездонную шевелящуюся яму кровавого цвета, в которую попали эт'гами.
   Дорган на диске отлетел к надежным в своей незыблемости скалистым стенам пещеры, наблюдая как от кромки "берега" отходит край Долины, отслаиваясь от камней все больше и больше, пока не сделалась похожей на гигантский, стянутый у горловины, кожистый, туго набитый мешок. Это был самый необычный и гигантский хищник когда-либо виденный дроу. Края огромного мешка сомкнулись. Бледно-коричневые, с крупными порами кожистые края мешка пульсировали, толчками переваривая пищу. С эт'гами было покончено. Бой закончился победой гоблинов, все-таки остановивших прожорливых паразитов и очистив от них свои родные пещеры. Победный восторженный рев потрясал своды пещер, разносясь по переходам и лабиринтам Подземья. Победа не радовала только Доргана - ему предстояло остаться со своей болью один на один. Он чувствовал такой упадок сил, что не мог шевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог думать ни о чем. Он застыл как изваяние среди ликующих гоблинов, потрясающих своим оружием и оглашая каменные своды радостными криками и ревом. Диск медленно плыл над землей, гоблины почтительно расступались перед ним. Но Дорган, отрешенно глядя вниз, видел, что даже костей не осталось от тех несчастных, что попадали в гущу эт'гами. Он жестоко страдал, что не увидит даже останков Ники, чтобы предать их достойному погребению. Упрекать себя уже не было сил, ему просто не хотелось жить. Зачем жить, когда только познав полноту жизни, вдруг утратил весь ее смысл. Как ему жить без нее? Конечно, со временем он бы оправился и его боль, если бы не ушла, то сгладилась, притупилась, и все равно с гибелью Ники часть его умерла. С ней он узнал нечто такое, чему у темных эльфов не было определения, а у людей называлось счастьем. Да, ничего не осталось от павших на пути эт'гами гоблинов, лишь размазанные по камням влажные пятна да серая слизь. Вокруг валялись неподвижные изломанные трупы эт'гами. Даже съедаемые заживо прожорливыми паразитами гоблины старались уничтожить перед своей смертью хоть одного врага.
   Так же, как и Дорган по тоннелю бродили в тщетных поисках останков соплеменников утомленные битвой гоблины. В отличие от них, что могли опознать друзей и родных по украшениям и оружию, Доргану ничего не осталось от его счастья, даже пятнышка родной крови на холодных камнях Подземья.
   Диск миновал поворот и Дорган невольно взглянул на тот злосчастный выступ, с которого сорвалась Ника, и схватился за горло. Ноги перестали держать его, и он как подкошенный рухнул на колени. Его что-то душило, не давая вздохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, и разве оно способно выдержать подобное испытание?
   На самом краю выступа, свесив ноги вниз и беспечно болтая ими, бок о бок сидели Вождь и Ника. Чем они занимались Дорган, ослепленный болью, так и не понял. Но они были так увлечены, что не замечали ничего и никого вокруг. Остановив диск под выступом, немного придя в себя и уняв рвущееся из груди сердце, Дорган понял, что произошло. По-видимому, в последний роковой момент Вождь позаботился о его жене, успев поймать ее за руку и втащить обратно на уступ. Начав было на диске подниматься к ним, эльф остановился, с удивлением прислушиваясь к их разговору.
   -- Да нет же! Ты опять все делаешь не так. Смотри как надо, - горячилась Ника.
   Послышалось натужное сопение, чавканье и кваканье, после чего раздался звонкий смех, от которого у Доргана вновь перехватило дыхание:
   -- Ах ты, зверушка... но знаешь, у тебя получилось уже лучше. Смотри, куда ты попал.
   Вождь ласково заурчал в ответ.
   -- Нет, нет, не туда. Попробуй вперед и вверх... Да понимаю я, что твоя пасть не предназначена для этого, но все таки попробуй.
   Снова послышалось натужное сопение, чмок и смех Ники.
   -- О! Опять попал на себя ! Показываю еще раз. Смотри внимательнее, как это делается.
   Не в силах больше сдерживать своего любопытства и рвавшиеся наружу чувства, Дорган поднялся на диске, глядя на башмачки, видневшиеся из-под потускневшего серебристого подола платья, и широкие когтистые ступни Вождя. Едва его голова показалась над краем уступа, как его лицо залепил плевок. Вождь издал восторженный лающий смех.
   -- Ой, ради бога, прости. Я нечаянно, - Ника зажала рот рукой, глядя на него смеющимися глазами.
   -- Что здесь творится? Чем вы занимаетесь? - стараясь выглядеть строже, чтобы не выдать, рвавшийся наружу счастливый смех, потребовал ответа Дорган.
   Вождь и Ника переглянулись, и Вождь, как и подобает вождю, решил взять всю ответственность на себя.
   -- Она учила тебя плеваться? - недоверчиво переспросил Дорган, выслушав восторженный рык Вождя, вперемежку с отрывистым лаем и завываниями. Издав укоризненные лающие звуки Дорган, не сдержав улыбки, покачал головой, переходя на речь дроу:
   -- ...уж чего-чего, а такого легкомыслия, я от тебя не ожидал.
   Вождь оскалился и насмешливо "закашлял". Дорган удивленно подняв брови, провел по лицу ладонью.
   -- Ну да, я весь в слизи, - пробормотал он и возмущенно зарычал на Вождя, вызвав у последнего все тот же "кашляющий" смех.
   -- Что он сказал? - виновато глянула на Доргана Ника. Вместо того, чтобы встретить победителя пылкими объятьями и слезами радости на глазах, она оплевала его.
   -- Он сказал, что твой плевок совсем не заметен, потому что я и так весь в слизи эт'гами и чтобы я не лупил тебя за это.
   -- Ах ты, Чубака! - засмеялась Ника, глядя на весело скалящегося Вождя.
   -- Иди ко мне, - протянул к ней руки Дорган.
   Только Вождь, вдруг первым поспешил спрыгнуть на диск и, отстранив эльфа, чья одежда лоснилась от подсыхающей слизи и нестерпимо воняла, протянул лапы к Нике, хотя ростом едва доходил ей до плеча.
   - Вижу, вы подружились, - ревниво заметил эльф, когда поддерживаемая Вождем Ника спрыгнула на диск.
   - Хоть Вождь и уродец, к этому быстро привыкаешь. Он отличный парень.
   Оскалившись, Вождь, что-то прорычал.
   - Что он сказал? - спросила Доргана Ника.
   - Он считает, что хоть ты безволосая и страшно непривлекательна, как все дроу, но что ты, точно, не одна из нас, - смеясь перевел Дорган.
   Ника покраснела, стыдясь своей бестактности, а Вождь и дроу добродушно забавлялись ее смущением.
   Стоя вместе с ними на диске, ничуть не удивляясь и не пугаясь, что летит над землей, Вождь показывал куда и в какой туннель им следует свернуть. Так они добрались до грота, по стенам и сталактитам которого струилась вода, стекая в небольшой водоем, тем самым не давая ему иссякнуть и все время пополняя его свежей водой. Дорган на ходу, не дожидаясь, когда диск опустится на землю, спрыгнул и поспешил к воде, сдирая с себя дурно пахнущие заскорузлые от слизи одежды. Когда Ника, сошедшая с диска, тоже направилась было к водоему, Вождь знаками показал ей, что надо собирать уголь для костра и где искать его. Сунув ей в руки грубо выделанную кожаную полость, он занялся костром, высекая кремневыми камнями искры на расстеленную и чем-то промасленную шкурку. Ника отошла к той стене, на которую указал ей Вождь и, расстелив полог на земле, начала складывать на него уголь. Она покосилась на Вождя, скармливающего новорожденному язычку огня угольную крошку. Судя по прокопченной земле, разбросанным повсюду костям и клочкам шкур, это было излюбленное место стоянки племени гоблинов Таахарри.
   Ника уже завязывала полную угля полость, когда позади послышался плеск. Она обернулась. Отфыркиваясь, Дорган вынырнул из воды, и теперь стоял и стирал ладонью стекающую с лица воду. Его голову, плечи, гибкую спину облепили длинные пряди волос. Широкий разворот плеч, сильные руки с четко обозначенным рельефом мышц. Из густых мокрых волос выглядывали темные кончики острых эльфийских ушей. Ника как-то отстраненно подумала, что нельзя же вот так, беззастенчиво, пялиться на мужчину, хотя бы и на собственного мужа, но ничего не могла с собой поделать. Она оказалась завороженна его совершенной красотой. А ведь только этим утром, она считала его безобразным и отталкивающим. Почувствовав ее взгляд, Дорган повернулся к ней и, не отводя от нее глаз, скользнув в воду, поплыл в ее сторону. Ноги Ники сами понесли ее к водоему. Она остановилась возле самой кромки воды, куда подплыл Дорган. Поднявшись в воде, он ухватился за прибрежный камень и, исподлобья глядя на нее снизу вверх, стараясь улыбнуться, спросил:
   - Может, искупаешься?
   Скорее для того, чтобы избежать его зовущих глаз, чем действительно испытывая желание искупаться, Ника присев, опустила пальцы в воду.
   - Холодная, - сообщила она, покачав головой.
   Всплеск. И Дорган, подтянувшись на руках, прижался мокрым лбом к ее лбу. Все также держась на руках, он потянулся к ней, и Ника сейчас же ответила на его тихий поцелуй, становившийся все нетерпеливее и настойчивее. Встав на камень коленом, Дорган мокрой рукой обхватил голову Ники, начиная увлекать ее за собой в воду, пока внезапный рассерженный окрик не остановил его, заставив обоих очнуться. С трудом, переводя дыхание и приходя в себя, Дорган и Ника смотрели на яростно жестикулирующего Вождя. Подойдя к ним, гоблин отобрал у Ники полость с углем, оказавшуюся почти в воде. Да ничего ему не будет, он и так, сырой!
   - Мы что-нибудь придумаем в эту ночь, - пообещал Дорган и шумно выдохнув, погрузился в холодную воду, уйдя в нее с головой.
   К костру начали подтягиваться гоблины племени Таахарри. Последняя группа, вошедшая в грот под радостные вопли и рычание, тащила за собой ободранную тушу какого-то зверя. Когда они успели его поймать? Быстро и споро разделав ее на куски, гоблины разложили их печься в раскаленный жар углей. Толкаясь вокруг костра, они, возбужденно рыча и лая, размахивали руками, видимо обсуждая битву в "Цветущей долине". Вождь слушал спокойно: у него хватало ума не жалеть о том, чего он не увидел и в чем не смог принять участия. И все же, не смотря на всеобщий радостный подъем от своей победы и некую обретенную уверенность в себе, - Ника не могла этого не заметить, - гоблины все же держались подальше от нее. Видимо, только близость Вождя и его покровительство удерживало их от того, чтобы рыча не замахиваться на нее дубинками и не гнать от огня. А она так устала, что их настроение и отношение к ней уже мало волновали ее. Даже поджаренное мясо, на которое жадно набросились гоблины, не возбудило в ней аппетита - есть совсем не хотелось. Она заворожено наблюдала за игрой огня, не в силах отвести от него глаз, и только, когда к костру подошел Дорган с мокрой одеждой в руках, в одних кожаных штанах, Ника, очнувшись, взялась ее просушить. Вождь великодушно кинул Доргану шкуру, служившую ему плащом. Разложив одежду на камне, Ника и эльф поужинали испеченным мясом и, укрывшись плащом Вождя, прислонились к камню и уснули.
   Ника проснулась от рычащего и лающего голоса Доргана. Он разговаривал с Вождем.
   - Хорошо, - задумчиво произнес он, перейдя на язык дроу. - Я рад этому.
   Прежде чем поднять голову с груди мужа, она потерлась об нее носом и взглянула ему в лицо. Ее прояснившийся ото сна взгляд, встретился с его взглядом.
   - О чем вы? - спросила она хрипловатым голосом.
   - Вождь объявил мне, что его племя возвращается в Верхние пещеры Дикого Подземья, откуда оно было изгнано нашествием эт'гами. Но сам он готов проводить нас до Блингстоуна.
   - Очень мило с его стороны, - Ника потянулась, выбралась из-под шкуры и, переплетя косу, отправилась к озерку умыться.
   Пещера оказалась пустой. Все гоблины покинули ее, кроме Вождя, который, сидя у потухшего костерка, переворачивал оставшиеся от вчерашнего пиршества куски мяса. Не в силах противится их аппетитному запаху, пробудившему ее голод, Ника протянула, было, руку за одним из них, но Дорган молниеносно, так, что гоблин ничего не успел заметить, перехватил ее. На ее недоуменный взгляд, он шепнул:
   - Оставь ему.
   Прежде чем съесть мясо, Вождь настороженно посмотрел на сидящих напротив дроу и, оскалившись, зарычал. Маленькие, глубоко сидящие под нависшим лбом глазки полыхнули багровым отсветом. Вождь вновь превратился в животное, без всякого признака интеллекта. Дорган достал из мешка сухие коренья, которые Ника обреченно принялась грызть. Доев все мясо, гоблин поднялся и, не обращая внимание на дроу, пошел из грота в темный зев туннеля. Вскочив на диск, Дорган и Ника поспешили за ним. Ника озадачено смотрела на идущего впереди Вождя, не зная, что и думать о его резко изменившимся поведении, доходившем почти до враждебности.
   - Нам сейчас обязательно было связываться с ним? - спросила она у Доргана.
   - Он знает кратчайший путь к Блингстоуну. Что касается его самого, то ему сегодня уже не обязательно дружить с нами.
   Гоблин шел быстро, не оглядываясь и особо не заботясь о том, следуют ли за ним пара дроу. Убивая по пути каких-то мелких тварей, он раздирал их и тут же, на ходу поедал их с громким чавканьем.
   - Не могу не сказать, что путешествие по Дикому Подземью не попортило мне нервы, но признайся, что в Мензоберранзане ты сгущал краски, - говорила тем временем Доргану Ника. - Получается, мы почти достигли Блингстоуна. Я-то думала, на это уйдут недели, если не месяц.
   - Мне потребовались годы, что бы хоть немного узнать Подземье и научиться выживать в нем, - хмыкнул Дорган. - Пешком мы бы шли к Блингстоуну неделю, как ты верно заметила. Даже если бы шли кратчайшим путем, не плутая. Но мы на диске. И поэтому избежали половины нежелательных встреч, которых не миновали бы, иди мы пешком.
   - А на Поверхности можно будет использовать диск?
   - Нет. Чтобы вернуть ему способность держаться над землей и двигаться, потребуется много магической энергии, которой у меня нет. Сейчас действуют еще те ее запасы, что были вложены в него жрицами.
   Вдруг Вождь остановился и засопел.
   - Что с ним?
   - Впереди кто-то есть, и этот кто-то опасен, - насторожился Дорган, положив руки на клинки. - Оставайся на диске и двигайся за мной, но держись на расстоянии.
   Ника молча кивнула. Обнажив клинки, Дорган бесшумно шел за острожным Вождем. Ника на диске плыла за ними. С замирающим от ужаса и любопытства сердцем, пристально вглядываясь вперед, она пыталась хоть что-то увидеть. Гулкий звук, отозвался под сводами дробным эхом, земля под ногами дрогнула. Со стен посыпались мелкие камни. Гоблин остановился, пропуская вперед Доргана. Он не желал рисковать.
   Свод туннеля поднялся, стены расступились, и они попали в обширную пещеру, посреди которой громоздился огромный валун. Этот валун шевельнулся, двинулся и переступил, шумно вздохнув.
   - Ши-и-и-ззака-а! - завизжал гоблин, бросившись наутек, обратно в туннель.
   Было понятно, что "валун" хоть и опасен, но не сможет преследовать их в слишком узком для него туннеле.
   - Куда ты, Вождь! Стой, скотина такая! - закричала ему Ника, когда он пронесся мимо нее.
   Потом ее возмущенный крик перешел в визг ужаса. Тварь, привлеченная шумом, развернулась и, тяжело громыхая, помчалась на них. Запрыгнув на диск, Дорган увернулся от нее, стремительно взмыв вверх. Чудовище стукнулось о стену, сотрясая своды пещеры. Дорган послал диск вдоль стены. Летя почти в притирку к ней, он внимательно осматривал ее, что-то лихорадочно ища. А Ника все надрывалась, визжа от ужаса, когда, казавшаяся такой неуклюжей громадина начала преследовать их по пятам. Диск прибавил скорость и неожиданно завис у стены, в пяти метрах от земли перед узкой расщелиной. Запихав в нее продолжавшую визжать Нику, Дорган тут же отлетел в сторону, уводя чудовище подальше от нее.
   Когда Ника, отвизжавшись, замолкла, то обнаружив себя стиснутой со всех сторон каменными стенами, поспешила протиснуться к просвету. Осторожно выглянув, она рассматривала чудовище, так напугавшее ее. Массивное, бесформенное тело с тяжелым, почти квадратным задом, заканчивалось маленькой крысиной головкой, со злобно горящими глазками. Длинные узкие челюсти с острыми частыми зубами щелкали у ног, плеч, рук, то и дело уворачивающегося от них Доргана. Несмотря на короткие мощные лапы, эта тварь двигалась довольно быстро, неутомимо преследуя Доргана, носившегося над ней, как надоедливая муха, то снижаясь, то взмывая вверх, то уворачиваясь в сторону и заставляя монстра приподнимать свою тушу. Тот, раззявив пасть, старался схватить добычу.
   Вождь поступил разумно, вовремя сбежав от этой твари, но поступить так было не в характере Доргана, даже если за ними по пятам идет погоня. Нике оставалось, только молча досадовать на него.
   Оказалось, что монстра покрывал прочный панцирь, который клинки Доргана не в состоянии были пробить. Словно поняв, что мелкий, назойливый противник не в состоянии причинить ему существенный вред, монстр буквально по пятам преследовал Доргана, не давая ему уйти далеко, будто забавляясь с ним. В конце концов, в хаотичных метаниях эльфа Нике удалось разглядеть определенную тактику. Он пытался поднырнуть под голову монстра, чтобы полоснуть его по незащищенному горлу. Выполнить такое было не то что трудно, а почти невозможно по той причине, что монстр не имел шеи: его маленькая узкая голова сразу же переходила в громоздкую тушу. А если появлялась необходимость поднять или повернуть голову, то он неуклюже поворачивался и приподнимался всем своим огромным телом, которое потом с грохотом опускал на землю, сотрясая своды пещер. Едва Дорган заставлял его хоть чуть-чуть подняться, чтобы стремительно атаковать, как монстр сразу же опускался на свои массивные ноги и, как Дорган ни бился, добраться до его уязвимого места ему не удавалось.
   Все это могло продолжаться бесконечно, и нужно было как-то ускорить события и помочь Доргану. Ника извернулась и присела настолько, насколько это позволяла узость щели, нашарив под ногами россыпь камней. Протиснувшись поближе к краю, она, как могла, вытянула руку назад и попыталась добросить камень до монстра. Не получилось. Она не имела возможности размахнуться как следует, стиснутая со всех сторон стеной расщелины. Камень не пролетел даже половины расстояния, отделявшее ее от чудовища. Ника попыталась еще раз, вытянув руку над головой и отведя ее как можно дальше, бросила камень. Опять плохо. Для хорошего броска нужно было иметь хоть немного пространства, которого ей так не хватало. Держась за угол, она протиснулась вперед, чуть не вываливаясь из щели. Плечи стали свободны, и она, повозившись немного, приняла боле-менее устойчивое и удобное положение, чтобы, увлекшись метанием камней, и вправду не свалится. Теперь, когда она опиралась на одну ногу и держалась левой рукой за неровный угол щели, почти полностью высунувшись из нее, а другая ее нога свободно болталась над пропастью, она могла свободно размахнуться правой рукой. Примерившись, Ника швырнула камень в свою огромную "цель". Камень угодил монстру в бок, не так, чтобы сильно ударив его. Противное животное отвлеклось, чуть повернувшись в ее сторону. Отлично! Теперь оставалось только "пристреляться". Ника "пристреливалась" до тех пор, пока не угодила монстру камнем по морде, даже кажется, попав ему в глаз. Его возмущенный рев и ликующий возглас Ники слились воедино. Развернувшись, противное животное понеслось на стену, откуда в него продолжали лететь камни, так сильно раздражившие его. Монстр стремительно приближался, и Ника поспешила протиснуться обратно в глубь щели. Должно быть, проклятое животное, словно дрессированный слон, встало на задние лапы, чтобы достать до расщелины, сунув в нее свою узкую морду. Натужно сопя, обдавая ее зловонным дыханием, оно раскрыло пасть, показывая частые острые зубы. И, неожиданно, издало какой-то непонятный, захлебывающийся рык. Тут же его морда, соскользнув, исчезла, освободив узкое пространство щели, а на ее месте появился встревоженное лицо темного эльфа.
   - Ника, - позвал он, видимо не разглядев забившуюся, сжавшуюся в комочек девушку. - Ответь мне... Ты невредима?
   Ника молча протиснулась вперед и бросилась ему на шею. Она была сильно напугана. Дорган подхватил ее, стиснул и медленно опуская ее вдоль своего тела, поставил на диск. Внизу громоздилась неподвижная многотонная туша мертвого монстра с располосованным горлом и вспоротым животом.
   - Сильно напугалась?
   - Противное животное, - всхлипнула Ника, пряча лицо на груди Доргана. -- Оно хотело сожрать меня...
   -Не бойся. Оно попыталось добраться до тебя, а я добрался до него. И я ничуть не удивляюсь, что оно хотело сожрать тебя. Кстати, этого хотели бы не только Шиззак и Ллос, но и я тоже... Вот отчего так?
   Ника в досаде шлепнула смеявшегося Доргана по плечу, и они покинули пещеру с его бездыханным хозяином.
   - Что мы теперь будем делать без проводника? Вождь сбежал от нас, а я-то думала, что мы с ним подружились.
   Дорган, утешая, погладил ее по плечу, но, скорее всего ему хотелось лишний раз прикоснуться к ней.
   - Не волнуйся, Блингстоун уже не далеко, и нет нужды в проводнике.
   Диск нырнул в один из многочисленных, похожих на норы ходов, испещрявших огромные стены пещеры. От узкого туннеля, по которому они двигались, отходило несколько ходов и, свернув в один из них, они, конечно же, заблудились. Похоже, им предстояло до бесконечности плутать в этих запутанных, сырых и темных лабиринтах. Дорган не бывал в этих местах, от которых, по "словам" Вождя, до города дворфов было рукой подать.
   - А все из-за этого неблагодарного гоблина, - сердилась Ника, когда они попали в туннель, заканчивающийся глухим тупиком. - Мне он сразу не понравился. Это уже потом он подкупил меня своей кажущейся разумностью, хотя, как был животным, так им и остался. Просто глупо было приписывать какие-то высокие чувства этой обезьяне.
   - Мне кажется, что я как будто и не покидал Мензоберранзан, - холодно проговорил Дорган. - В тебе столько же высокомерия и презрения, как в дроу, которые так нетерпимы к другим созданиям. Почему, по-твоему, Вождь должен был рисковать своей жизнью из-за нас, темных эльфов, которые уничтожают его племя? Он и так сделал для нас больше, чем мог бы.
   - Ну, ничего себе! - возмутилась Ника. - Ты спас его племя от этих... жуков. Если бы не наш диск...
   - А он спас тебя. Мы с ним квиты. И он не был обязан сопровождать нас к Блингстоуну. Он, вообще, мог бы умолчать о том, что знает короткий путь к нему. Но он оставил свое племя, тогда как у него и без нас хватало забот: вывести из укрытий женщин и детей, найти для них новый приют, чем-то накормить. Почему ты принимаешь его жертву, как должное? Не потому ли, что он уродец и, значит, его можно считать неразвитым существом и бесчувственным животным? Именно так мыслят дроу, и мне больно слышать такие вещи от тебя. Я помог тебе бежать из Мензоберранзана, чтобы спасти твою живую душу.
   Он отвернулся от нее, и Нике стало обидно и больно. Но не от его слов, а от того, что он отвернулся от нее так, будто ему был невыносим даже ее вид. Они продолжали свой путь в отчужденном молчании. Когда обида улеглась, Ника все же не смогла не признать правоту Доргана. Ведь если бы на месте Вождя был человек или эльф, ее неприятие, наверняка, не было бы таким острым, потому что она не допускала бы даже мысли о том, что делает им одолжение, опускаясь до общения с ними. Выходит, никуда ее высокомерие не делось, не смотря на то, что она испытывала искреннюю благодарность к Вождю за свое спасение. И потом, хотя Дорган об этом молчал, он спасал не столько племя Таахарра от эт'гамов, он спасал от них все Подземье, как истинный лорд.
   - Прости, я не права, - вздохнула Ника и всхлипнула, когда Дорган неожиданно крепко прижал ее к своему плечу.
   - Я так боялся, что ты не произнесешь этих слов... Я боялся, что Мензоберранзан успел отравить тебя своей ложью и ненавистью, -- и он прижался лбом к ее лбу. - Спустимся вниз, и когда я осмотрюсь, побудем, наконец, вместе.
   Они долго искали место для будущего привала. Верный себе, Дорган придирчиво осматривал пещеры, ища надежное укрытие для них. Прежде всего, оно должно было иметь один выход, не должно было быть слишком просторным, но и не тесным и желательно располагаться над землей.
   А на Нику опять накатила вдруг тоска по дому. Почему, именно она? За что с ней так обошлись? А как же мама? И как она поступит, почувствовав, что та другая, вовсе не Ника? Просто невозможно, что она не увидит больше ребят, улицу, дом, родителей. Разве справедливо лишить ее этого? Не выдержав, Ника, сидя на диске, подтянув к себе колени и уткнувшись в них лицом, тихонько заплакала.
   Опустив диск, Дорган обнял ее, утешая, как мог.
   - Что с тобой, сердце мое? Из-за чего ты плачешь? Прости, если я говорил грубо и обидел тебя. Скажи мне, что случилось? - он гладил ее по голове и плечам. - Не от того ли твои слезы, что ты потеряла терпение, что я так долго не могу найти пристанище для нас?
   Ника удивленно подняла на него глаза и, сообразив, что он имел в виду, улыбнулась, вытирая ладонями мокрые щеки. Дорган принялся целовать ее волосы, лицо, шею, но заставив себя остановится, сдавленно пробормотал:
   - Нет, надо осмотреться.
   - Ты опять оставляешь меня? - не веря этому, шепнула Ника.
   - Помоги мне, Аэлла... Я вернусь быстро... очень быстро, - прижавшись лбом к ее лбу, пообещал он. - Возможно, здесь нет монстров, зато Блингстоун, если верить Вождю, совсем рядом. Ты же не хочешь, что бы дворфский патруль наткнулся на нас в самый неподходящий момент. Представляешь, что будет с ними, если они обнаружат под стенами своего города двух совокупляющихся дроу.
   - Не совокупляющихся, а занимающихся любовью, - поправила Ника.
   - Я так хочу быть сейчас с тобой, - Дорган отвел от себя ее руки, выдохнул и встал. - Я могу остаться, но тогда был бы занят не тобой, а нашей безопасностью, - проговорил он, похоже, убеждая больше себя, чем Нику. - В таком случае, вряд ли у нас, что нибудь получилось.
   - Ну и иди тогда уже, - вздохнула она, хотя в эту минуту ей было глубоко наплевать на эту самую безопасность.
   Когда он ушел, она занялась тем, что больше всего занимало ее в минуты одиночества среди гулкой тишины пещер - собиранием камней. Это занятие успокаивало и приводило мысли в порядок, как и всякое дело. да она и не знала, чем еще могла бы заняться здесь. Раздумывая обо всем и ни о чем, Ника не заметила, как на диске набралась порядочная куча камней. Тогда она начала выкидывать слишком маленькие, по ее мнению, камни. И вдруг, она резко выпрямилась и прислушалась, держа камень в руке. На самом деле она что-то услышала, или ей показалось? Но сколько она с напряжением ни прислушивалась, до нее не донеслось ни звука. Решив, что ее слух обманула сложная акустика пещерных лабиринтов, и что до нее донесся всего лишь неясный шум упавшей со сталактита капли воды, она вернулась к своим камням.
   Тишину пещеры нарушил донесшийся откуда-то гортанный вопль, заставив Нику подскочить на месте. Дорган! Ника прыгнула на диск, сжимая в руке увесистый камень. Вновь раздался угрожающий низкий крик. Диск заметался по пещере -- это Ника пыталась понять, откуда он доносится и каким из четырех туннелей ей воспользоваться. Снова раздался долгий протяжный крик, и Ника, больше не сомневаясь, уверенно нырнула в один из ходов, надеясь на удачу. Крик, явно, издавал человек, и не мог принадлежать зверю. Но вот выведет ли ее к Доргану выбранный наобум туннель, с таким низким сводом, что ей пришлось согнуться, Ника не знала. Неожиданно ход оборвался, и она очутилась на открытом пространстве, попав в самый разгар схватки.
   Посреди пещеры, прижавшись спиной к наплыву сталагмита, стоял коренастый, с непомерно широкими для его роста плечами человек. Ростом он едва достигал плеча Ники, но могучим размахом своей секиры внушал невольное уважение не только ей, но и тем многочисленным мелким тварям, что атаковали его с каким-то скрежещущим писком и визгом, наскакивая разом со всех сторон. И если кряжистый рубака с огненной бородой был в полном боевом облачении: прочной ковки нагруднике, наручах, поножах и крепком шлеме, то на тварях, напавших на него, не было даже подобия одежды. Их тела не имели и того шерстяного покрова, что был у гоблинов, и ничего, кроме отвращения не вызывали. У них не было оружия, но и без него было ясно, как опасны их скалящиеся желтые крысиные зубы, не способные разгрызть, разве что камень. Похоже, их голова состояла из одних мощных широких челюстей, над которыми угадывались носовые отверстия, да алчно поблескивавшие глазки под едва возвышающимся покатым лбом. Наскакивая на врага, они размахивали тонкими лапами, стараясь достать его острыми когтями, которыми заканчивались их длинные пальцы. Ступни этих существ отличались непомерной длиной, а при ходьбе они смешно загребали ими и шлепали по камням, зато и прыгали с их помощью высоко и далеко. Дряблая зеленоватая кожа этих мелких тварей уже блестела от пота - Рыжебородый задал им жару. Но и твари не оставляли ему ни каких шансов вырваться из западни, приперев его к сталагмиту и наскакивая на него то всем скопом, то попеременно, не давая Рыжебородому передышки ни на миг. Даже то, что под их ступни попадали бездыханные тела соплеменников, не останавливало их, и они продолжали яростно наскакивать на Рыжебородого, юрко уворачиваясь от его тяжелой секиры и топчась по телам, как ни в чем, ни бывало, попросту не замечая их. Но если они рассчитывали взять коротышку измором, то их ожидание пока, не оправдывалось. Рыжебородый не думал сдаваться и, хотя в тяжелых доспехах ему было не сладко, усталости не выказывал, а, напротив, с гортанными воплями кидался на стаю кровожадных тварей, неутомимо отражая их атаки.
   Ника вмешалась в бой, не раздумывая. Она выбрала своей целью ту тварь, что примеривалась прыгнуть на Рыжебородого с боку и, повиснув на нем, сковать его движения. Неожиданно для самой Ники ее камень угодил этому созданию прямо в голову, оглушив и свалив его под ступни остальной стаи. К сожалению, это никак не повлияло на ход схватки. Ее вмешательство, как и появление, попросту не было замечено ни одной из разгоряченных боем сторон.
   Сгруппировавшись, твари снова скопом атаковали Рыжебородого коротышку. Надсадно выдохнув "й-ох", тот крутанул над собой секиру и, опустив, раскроил троим самым прытким нападающим головы, словно гнилые орехи, заставив остальных отступить. Откатившись назад и рассыпавшись вокруг него, они с лютой злобой смотрели на ухмылявшегося Рыжебородого. Он же, подняв над собой секиру и потрясая ею, издал воинственный вопль, гулким эхом прокатившимся по всей пещере. Гуманоиды, мерзость такая, шарахнулись было, но не отступили. Примерившись, Ника с силой швырнула камень в того, кто находился всех ближе к ней. Получив камнем по голове, тварь, не издав ни звука, свалилась, будто подкошенная. Стоявший рядом с ним удивленно пискнул и посмотрел в сторону Ники. Его реакция удивила ее: он ликующе взвизгнул, в восторге прыгая на месте. Все, в том числе и рыжебородый воин, повернулись и воззрились на парящий над землей диск. Прыгая от нетерпения, с горящими от восторга глазками, твари тыкали пальцами и махали в сторону Рыжебородого, указывая ей на него.
   Он же, заметив Нику, брезгливо сплюнул, прорычав презрительно: "дроу", что прозвучало, как ругательство, и приготовился к бою... с ней.
   Пожав плечами, Ника наклонилась, набрала камней и довольно метко обстреляла зубастых тварей, наблюдая с мстительным удовольствием, как они, недоуменно оборачиваясь на нее, пятятся к узкой норе выхода. Рыжебородый тоже ничего не понял, но, бросив на нее настороженный взгляд, быстренько воспользовался ситуацией и, оттолкнувшись от сталагмита, пошел лупить своей секирой забегавшую, словно застигнутые светом тараканы, зубастую мелочь. И вот когда было покончено с теми из них, кто не успел, спасаясь, вовремя нырнуть в нору хода, Рыжебородый развернулся к Нике и с воинственным кличем кинулся на нее, взяв секиру на перевес. Немного растерявшись от столь своеобразно высказываной благодарности, Ника, тем не менее, сумела увернуться от разошедшегося Рыжебородого. Так они и развлекались: коротышка, занеся над головой секиру, гонялся за ней по пещере с яростными воплями, а Ника ускользала от него на своем диске, то поднимаясь вверх, то опускаясь на безопасном расстоянии от него, и пытаясь жестами объяснить упрямцу, что она друг. Но коротышка упорно не желал ничего знать, и тогда, не удержавшись, Ника кинула в него небольшой камушек. Тот звякнул по его шлему так, что Ника рассмеялась.
   -Дроу? - вдруг удивился коротышка, останавливаясь и недоверчиво разглядывая ее.
   -Не-а, - покачала головой Ника, держась от него подальше.
   -У-у, - с сомнением протянул рыжебородый и положил секиру на плечо, то ли решив, что настало время переговоров, то ли попросту устав без толку гоняться за ней по пещере.
   - Дворф? - спросила в свою очередь Ника.
   - Дворф, - подтвердил Рыжий, стукнув себя кулаком в грудь и гордо выпрямившись.
   - Здорово!
   - Зодо, не дроу...
   Ника прыснула, поняв, что дворф принял возглас "здорово" за ее имя, тут же забавно переиначив его. Отдуваясь, он сел на камень, снял шлем и озадачено поскреб макушку. Потом, опершись рукой о колено, начал говорить на непонятном языке, что-то явно внушая Нике, внимательно прислушивавшейся к нему.
   - Извини, но я ничего не поняла, - покачала она головой, как только он замолчал.
   Дворф кивнул и хмуро посмотрел на нее, будто решал непосильную задачу: что же тепер, ему с ней делать? Ника села на край диска, подперев ладонью подбородок, тоже озадаченно смотря на него и решая свою задачу: что ей делать с ним? Она придумывала, как лучше объяснить Рыжебородому, чтобы он провел их к Блингостоуну, а еще лучше - сразу на Поверхность.
   - Дроу? - решил уточнить Рыжебородый, вытянув один палец.
   - Нет. Нас двое, - спохватилась Ника, показывая два растопыренных пальца.
   Коротышка тут же вскочил на ноги, поспешно нахлобучил свой шлем на голову и, схватив секиру, настороженно огляделся.
   - Дроу? - угрожающе прорычал он.
   - Дроу, - вздохнула Ника, но при этом погладила себя по голове.Мол, дроу, но хороший.
   Рыжебородый, недоверчиво наблюдая за нею, подумал немного, снова снял шлем, погладил себя по голове и пожал плечами. Потом, показав Нике пятерню с растопыренными пальцами еще и еще раз, спросил:
   - Дроу?
   Поверив, что их действительно двое, а не несметное количество, как он уже начал было подозревать, дворф успокоился.
  
   Блингстоун
  
   - Да нет же - отмахнулась Ника и показала опять два пальца.
   Поверив, что их на самом деле всего двое, а не несметное количество, как он опасался, дворф успокоился. Оглядывая пещеру, в поисках входа в туннель, через который она сюда попала, Ника гадала, согласиться ли рыжебородый, подождать пока она не приведет сюда Доргана. Но как только она тронула с места свой диск, дворф вдруг подняв короткий палец, произнес:
   - Блингстоун
   -Что? - не поверила Ника, оглянувшись на него, и переменилась в лице.
   Из широкого хода пещеры, что зиял за спиной рыжебородого, появилась группа, таких же плотных, крепких бородатых мужчин в полном вооружении. Увидев Нику, они остановились и, нахмурившись поудобнее перехватили свои боевые топоры и молоты. Вперед вышел кряжистый старик с длиной белоснежной бородой в сером балахоне. Увидев его, Рыжебородый бросился к нему, что-то крича и суетливо размахивая руками. Не обращая на него внимания, старый дворф глядя на Нику, вскинул посох, с засветившимся на его конце изумрудом, чье сияние залило пещеру зеленоватым неровным свечением, и направил его на Нику. Одновременно с ярко вспышкой, на нее обрушилась неимоверная тяжесть, сплющив и скрутив так, что ее просто не стало, а сознании вспыхнуло и взорвалось, пламенем выжигая все мысли, и она камнем полетела в бездну беспамятства, стремительно приближаясь к той Вечности, из которой нет возврата.
   Когда Дорган, вернувшись в пещеру не нашел в ней Ники, то прежде всего взял себя в руки, после чего тщательно, не теряя времени на домыслы и предположения, обследовал пещеру дюйм за дюймом. Не найдя ни следов крови, ни следов борьбы, ни того, что бесчувственное тело Ники утащили, он успокоился - напряжение отпустило его. Она была жива. А последний довод, пришедший ему в голову, окончательно развеял его опасения: если бы случилось то, чего он так опасался, то остался бы диск. Диска не было, это означало то, что, несносная девчонка, сама отправилась куда-то. Куда? Каким из трех ходов она ушла? Дорган решил обследовать их один за другим. Там, куда они его выведут, он, возможно, найдет ее следы, или хоть что-то, что подскажет, что она побывала именно здесь.
   Однако его не покидало стойкое чувство, что Ника в опасности. Словно ноющая ссадина это чувство свербело не давая забыть о себе ни на секунду. И тут до него донесся всплеск магии. Дорган закружил на месте, лихорадочно пытаясь определить откуда до него дошел ее отзвук. Он больше не сомневался, что это связано с Никой. От мысли, что она угодила в засаду устроенную дроу, его зазнобило. Если так, то вряд ли она сейчас жива. Уняв бешено колотящееся сердце, он заставил себя отрешиться от своих чувств - от всего, что связывало его с физическим миром, пытаясь своим, освободившимся от бренного тела, бытием, слиться с окружающим миром и дотянуться до Ники сознанием. Отмахнувшись от мысли, что и он, сейчас, представляет легкую добычу для тех кому вздумалось бы напасть на него, он закрыл глаза и расслабился, отпуская себя. Если она жива, он найдет ее, а то что она еще жива, он чувствовал, как почувствовал и то, что она уходит из этого мира -- связь с ней становилась слабее. Дорган очнулся в холодном поту уже зная что Ника умирает. Он быстро пришел в себя примерно представляя, что случилось: Ника столкнулась с магом и не выдержала его мощного нападения. Она смертная и он может не успеть.
   Он заторопился: вдруг ему повездо и он выбрал верный туннель, который приведет его к Нике, но уперся в глухую стену. Тупик! В отчаянии саданув кулаком по холодному камню, преградившему ему путь, Дорган повернулся и помчался обратно. О, Аэлла, сжалься! Он не может, едва обретя ее, снова потерять. Дай время. Хоть немного. Сбереги смертную для него, бессмертного. Он вбежал в пещеру, где оставил Нику и свернул в следующий ход, в котором наткнулся на притаившихся троллей. Эти, обычно безропотные твари, беспрекословно подчинявшиеся дроу, неожиданно, со злобным писком, напали на него. Останавливаться и выяснять в чем дело, времени не было и Дорган вынув клинки, не останавливаясь, порубил напавших, продвигаясь сквозь них, как нож сквозь масло. Те тролли, что еще уцелели в схватке с дворфом, теперь остались лежать здесь, бездыханными. Ни кто из них не уцелел. От чего-то, теперь, Дорган был уверен, что идет правильно, но успеет ли он. Жизненные силы Ники таяли. Он это ясно чувствовал. Ход вышел в просторную пещеру, где шел бой и еще сохранился отзвук магии дворфов. Повсюду валялись тела троллей. Дворфы! Ника у них. Теперь, он не останавливаясь, бежал по их четкому следу. Но, куда он бежит? Эльф резко остановился. В Блингстоун? Хорошо, если они ограничатся тем, что просто не впустят его в город, а не убьют, без всяких разговоров... А на то, что бы его пустили к Нике, потребуется уйму времени: не так то просто, что-то объяснить упрямым дворфам, если они не захотят слушать. А на дроу они даже не посмотрят. У него нет времени. Нику надо спасать сейчас же. Дорган рванулся вперед и выбежал из туннеля на узкий уступ, от которого уходила вниз крутая тропа, что оканчивалась у стен дворфской твердыни - Блингстоуна. Под его ногами ярко блистали его огни. Глубоко вдохнув и выдохнув, он заставил себя успокоиться, а сердце биться ровнее. Вернувшись под пещерные своды, он, выбрав подходящий камень и устроившись на нем, прислонился к стене, положив клинки на колени и закрыл глаза, готовый погрузиться в Великое Запределье.
   - Не понимаю зачем тебе спасать ее? Разве мало зла причинила она тебе, лорд Дорган? - раздался в гулкой тишине пещеры чей-то голос.
   Эльф открыл глаза, неохотно возвращаясь назад. Сжав сабли, он поднялся на ноги. Как же не вовремя ты объявился, Мушг. Дорган прижался спиной к стене: голова кружилась, колени подгибались, а руки дрожали от слабости - следствие мгновенного возвращения в свое тело. Но Мушгу, о его слабости, знать не обязательно.
   -- Заметь, я мог бы убить тебя, когда ты покинул свое тело и был беззащитен, но не сделал этого.
   -- Что тебе нужно? Ты пришел сюда говорить? - бросил Дорган, в сторону висящей под сводом, сфере тьмы.
   -- Разумеется, нет. Меня наняли для того, что бы я сделал то, что у меня получается лучше всего. Мне щедро заплатили за тебя, лорд Дорган.
   -- Не сомневаюсь, что Вифелла не поскупилась - усмехнулся Дорган.
   -- Ошибаешься. Меня наняла не она. Разве тебе не интересно узнать, кто заказчик? Нет? - сфера тьмы опустилась на землю и рассеялась, явив темного эльфа, довольно странной, вызывающей наружности, так не соответствующей сдержанной моде дроу -- О тебе позаботилась твоя дражайшая матушка.
   Его одежды отличались кричащими цветами. Один рукав камзола канареечного цвета, контрастировал с другим - малиновым. Штаны расцветкой повторяли камзол, отличаясь лишь тем, что правый гетр в отличие от правого малинового рукава имел канареечный цвет и наоборот. Гибкую талию Мушга обхватывал богато украшенный пояс, на котором висели, в осыпанных драгоценными камнями ножнах, кинжал и меч, ими как знал Дорган, Мушг владел мастерски. Но главное, что шокировало всех в облике наемного убийцы, это полное отсутствие на его голове волос. Их Мушг сбривал намеренно, покрывая гладкую, как коленка голову, мягкой шляпой с широкими полями и ярко зелеными пером. Теперь он ее снял, учтиво приветствуя Доргана, сверкнув перстнями и кольцами, нанизанные на каждый палец. Единственное, что выдавало в нем воина, были мягкие поношенные сапоги из шкуры орка, да плащ пвивафи. К тому же, как знал Дорган, в роскошных ножнах Мушга покоится древний меч особой закалки, которой не в состоянии достигнуть нынешние мастера-оружейники, потому что секрет его, похоже, утрачен навсегда. Оставалось догадываться где, когда и при каких обстоятельствах Мушг, сумел раздобыть его.
   -- Ты удивил меня, Дорган, да и не только меня, спасая Фиселлу. Что на тебя нашло? Признаться, я взялся за это дело, только из любопытства. Поговаривают, ты уступил ей, и сдался, попробовав ее тела? Не спорю, оно сладко, и дарит наслаждение... Ого! Как ты вскинулся! Неужели все намного серьезнее, чем я мог предположить? Что-то я не пойму... Я уважал твое упорство и не желание уступать ей, даже в малом, и вдруг этот нелепый поединок с Утегенталем, который был, так блестяще проигран тобой. Во имя чего?
   -- Делай поскорее то, ради чего ты здесь.
   -- Не торопись, Дорган. Ты ей уже ничем не поможешь. Я видел, как эту ядовитую падаль волокли к себе довольные дворфы, - Мушг едва увернулся, вовремя отступив, когда клинок Доргана мелькнул перед его глазами. - Да ты просто одержим ею. Похоже, она тебя действительно, чем-то околдовала.
   -- Ты пришел убить меня? Так убивай! - яростно проговорил Дорган, опуская клинок. Он был вне себя - шанс спасти Нику был упущен.
   -- Удели мне минуту твоего драгоценного времени, а после как пожелаешь... я убью тебя.
   -- У меня нет для тебя ни секунды.
   -- Что ж! Я давно хотел сразиться с тобой, Дорган, - он вытащил свой меч от которого на Доргана повеяло древней магией.
   "Плут, - усмехнулся про себя Дорган. - Он отлично знает, что магическое оружие и без участия владельца достанет его противника. Тут не требуется никакого мастерства. Такое оружие обладает собственной волей" Глаза Доргана загорелись. У него появилась надежда. Древняя магия меча поможет ему вернуть Нику из Холодной Вечности и пусть после древнее оружие станет, простой старой железякой, это не имело уже никакого значения.
   -- Как нибудь в другой раз ... Сейчас мне некогда... - сказал, стремительно шагнув к Мушгу Дорган, со всей силы ударив кулаком в лицо убийцы, с зажатой в нем гардой сабли.
   Другой клинок плашмя обрушился на голову Мушга, обломав на шляпе пышное ядовито зеленое перо. Не ожидавший такого неблагородного поступка от принца крови, простой дроу, солдат, слуга удачи, без чувств повалился на землю. Подхватив его, Дорган осторожно опустил обмякшее тело на землю, перехватив из его рук меч, после чего окутал сферой невидимости. Засунув сабли за пояс, Дорган вернулся на свое место, сел на камень, всадив острие меча в землю, сжал его рукоять, и прислонившись к стене, закрыл глаза.
   Кто-то звал ее и, Ника отвернулась от холодной бездны, оставляя ее, что бы слиться с сиянием, которое звало к себе, обещая покой и любовь. Там ее ждали те, кто был ей дорог и которых она давно потеряла: бабушка и дедушка. Но из бездны, догоняя ее, рос образ Доргана. Его лицо с откинутыми назад волосами смотрело строго и торжественно, заслонив собой Вечность, разрастаясь до вселенских размеров и вдруг рассыпавшись на мириады звезд, растворилось, чтобы вновь вынырнуть перед ней, ладонью стряхивая с лица звездную россыпь. Он протянул к ней руки:
   -- Не уходи... - и стал стремительно падать обратно в бездну, увлекая ее за собой, прочь от вечного покоя.
   Ника торопилась догнать его, но каким бы стремительным ни был ее полет, она не смогла даже приблизиться к нему. Она летела все быстрее и быстрей, пока не почувствовала, что безудержно падает. Ника едва не задохнулась, влетев в то, что остановило ее падение. Легкость бытия исчезла. Стало тяжело, тесно, неудобно, не хватало воздуха и она, закашлялась. Его грубо схватили за плечи, приподняли, сунули в губы край глиняной кружки, облив шею и грудь холодной водой.
   -- Она вернулась. Она не умрет. Хвала Древним... Ну, зачем тебе нужно было применять такую мощную магию, Хиллор?
   -- Сколько уже, можно объяснять - отозвался сварливый голос - Я думал, что передо мною дроу и применил к ней боевое заклятие на уничтожения. Их бабы мастерски владеют магией, и оказывают достойное сопротивление, да еще напоследок так наподдают... Откуда же я мог знать, что эта не устоит. Еще бы я стал жалеть дроу.
   -- Тебе Эдфин кричал, что бы ты не делал этого...
   -- Кричал он... - фыркнули в ответ так же сварливо. - Думаешь, я слушал его в тот момент, когда увидел перед собой темного эльфа?
   Послышался топот, что-то с грохотом свалилось, вслед за этим посыпались проклятия.
   -- Ты из ума выжил, что-ли ? Что ты несешься, словно бешеный шизака. Да осторожнее, ты... что б тебя гоблин приложил по твоей дурной башке, сумасшедший Эдфин. Так ты и мертвого поднимешь, не то, что нашу гостью.
   -- Это правда! Клянусь амулетом Готорна, она выжила! - радостно завопили в ответ - А ведь чудно это. Хиллор от души постарался и так шандарахнул в бедняжку заклятием, что только диву даешься, как она не рассталась с жизнью тот час... А она, лопни мои глаза, выжила. Может, она все-таки дроу?
   -- Ей помогли выжить - остудил пылкого Эдфина, сварливый Хиллор - Но не я. Так, что нечего на меня благодарно глазеть. В одном ты прав - человек не мог выжить после боевого заклятия дворфов.
   -- Кто ей помог?
   -- Почем я знаю! Знаю только, что когда я вытаскивал ее из Холодной Вечности, мне помогли, и это так же верно, что у меня седая борода, а у Эдфина рыжая и он дуралей.
   -- Она говорила, что не одна, как я вам и докладывал, Владыка - поспешил сменить тему Эдфин - Она показывала мне, что с ней еще один, но дроу, или человек я этого не понял. Только она уверяла меня, что он хороший. Мы все обыскали вокруг той пещеры, но следов ее спутника так и не нашли, а вот дохлых троллей сколько угодно. Может бедняжке все померещилось? И не мудрено ведь такому случиться, после того как тебя запихают в тело проклятой дроу. А уж после того, как Хиллор добавил своего заклятия, не известно, что и, как долго, будет еще ей всякое мерещиться.
   -- Что б тебя, бестолочь такую, тролли сожрали! Сколько можно повторять... - взвился Хиллор, повысив голос.
   -- Успокойся почтенный, Хиллор, а ты Эдфин не делай поспешных выводов. Ты сказал, что обыскал пещеру, но все ли подходы к ней вы осмотрели. Боюсь, как бы не было поздно. Человек, пусть и в облике дроу, не сможет выжить в Подземье.
   -- Я, собрался было осмотреть другие подходы к пещере, владыка, когда мне сказали, что смертная пришла в себя.
   -- Думаю, ее выводили на Поверхность - задумчиво произнес Хиллор - С этим я согласен, но ни за какие камни Морадина не поверю, что ей в этом помогал дроу. Дроу и человек? Ха!
   -- Но ведь ты и сам был обманут ее обликом.
   -- Только поначалу
   -- Позволь, владыка... - пробасил Эдфин.
   -- Говори.
   -- Я только хотел сказать, что и без магии было понятно, что она не дроу. Раз это сразу понял я, то, что уж говорить о том дроу вместе с которым она бродит по Подземью. Неужели он так таки не понял, кто перед ним?
   -- Что делается сейчас в Мензоберранзане? - поинтересовался Владыка.
   -- Разведчики доносят, что там царит, столь милый дроу хаос. В городе безвластие. Идет бойня, потому что Мать Первого Дома де Наль покинула его вместе со своим оружейником, лордом Дорганом - сказал, прежде молчавший, низкий и спокойный голос.
   Послышалось, какое-то движение, снова, что-то упало.
   -- Чтоб, Холодная Вечность поглотила этого лорда...
   -- Да, не будет ему покоя нигде, куда бы он не отправился...
   -- Да, не защитит его Паучиха, которой он поклоняется.
   Итог этим дружным проклятиям в адрес лорда Доргана, подвел Владыка.
   -- Великие предки! Дроу и смертная! Однако он уже не раз поднимался в Земли Дня, минуя Блингстоун. Он знает тайный путь и видимо решил, что воспользуется им еще раз. Это как раз все объясняет.
   -- Это так, владыка - согласился Хиллор - Однако мне не понятно, что могла посулить ему смертная за то, чтобы он вывел ее в Земли Дня? Чем таким, она могла прельстить его за то, что бы он не выдал, кто она на самом деле? Этого я никак в толк не возьму.
   -- Наверное она пообещала лорду, нечто такое, что имеется только на Поверхности. Полагаю, это что-то, она отдаст ему именно там, вот он быстренько и выводит ее из Подземья.
   -- Это может угрожать Блингстоуну? - встревожился Владыка.
   -- Ее надо бросить в каменный мешок, - спокойно предложил невозмутимый голос.
   -- В этом нет необходимости, Рена - отверг это предложение Владыка - Она бесчувственна.
   -- А что касается проклятого лорда, то ведь смертная у нас и он ни с чем вернется в Мензоберранзан - воодушевленно прогудел Эдфин и опять что-то, стукнувшись, упало.
   -- Увалень - насмешливо проворчал Хиллор и вернулся к разговору - Не в правилах темных эльфов выручать своих, не говоря уже о существах другой расы. Ради этого, они даже не пошевеляться.
   -- Он не посмеет сунуться в Блингстоун, после того, как разбил нас у Горячих камней? - невозмутим заметил Рена.
   -- Это так же точно, что у меня рыжая борода. Теперь я смекаю, почему он бросил бедняжку в лабиринтах Подземья одну, когда понял, что слишком близко подошел к Блигстоуну и что вот-вот встретится с нами и уж тогда ему, точно, не поздоровилось бы. Хороший обвал ему на голову!
   -- Ты бы поосторожней размахивал своей секирой, Эдфин - строго заметил ему Хиллор -- Ты уже посшибал тут все, что мог.
   -- Прощения прошу, мастер - смущенно пробасил Эдфин.
   -- Что с пленницей делать будем? - поинтересовался обладатель невозмутимого голоса - Может, все таки, заточим ее в каменном мешке? Все надежнее будет
   -- Полегче, Рена! Она все-таки сражалась со мной против троллей, пока вы едва передвигали ноги, спеша ко мне на помощь - взвился Эдфин.
   -- Оставь мысль о каменном мешке, Рена. Она не пленница, а наша гостья, к тому же попавшая в беду. Хиллор, сможешь ли ты снять с нее заклятие дроу и вернуть ее в тело человека?
   -- Может и смог бы...- кряхтя, отозвался маг. - Если бы это самое человеческое тело, и тот, кто в нем сейчас находиться, был рядом.
   -- Тогда, имеем ли мы право, задерживать ее в Блингстоуне. У смертной свой путь и мы не можем мешать ей, следовать ему. Мы, выполнив свой долг гостеприимства, поможем ей добраться до Поверхностного мира. И прошу тебя, Рена, не упоминать больше о каменном мешке, а при гостье особенно.
   Слова Владыки были прерваны, приближающимся тяжелым топотом, грохотом распахнувшейся двери, ударившейся о стену и проклятиями Эдфина.
   -- Что ты прешь, как стенобитный таран, башка без мозгов, честных дворфов пугаешь.
   Но тот, кто, по-видимому, не слишком вежливо обошелся с Эдфином, не обратив внимания на его возмущение, выпалил с ходу:
   -- Владыка, до вашей вашей милости взывает темный эльф. Лорд Дорган со смирением желает вам мира и ...
   -- Брось церемонии! - приказал Владыка.
   -- Дак, дроу желает встретиться с вами.
   -- Веди!
   Вновь послышался торопливый, теперь уже удаляющийся, топот тяжелых башмаков.
   -- Сейчас мы узнаем ответы на все наши вопросы, - сказал Владыка.
   Какое-то время стояла напряженная тишина, в которой неожиданно раздался голос Доргана, причем Ника не слышала, чтобы в комнату кто-либо входил.
   -- Приветствую тебя, владыка Блингстоуна и вас отважные дворфы. Покорно прошу принять меня, своего врага и выслушать мои слова...
   Ника рванулась было к нему, но не смогла не то, что рукой пошевелить, но даже глаза открыть, как будто, она очутилась в тяжелом, застывшем бетоне.
   -- Ах ты, порождение Бездны! Покорно он, видите ли, просит... А кто наших братьев у Горячих камней погубил! А?
   -- Успокойся, Эдфин. Это был честный бой, - урезонил вспыльчивого подданного Владыка. - Горе от потери наших братьев останется незабвенным и не пройдет никогда, но мы так же не можем не признать, как это ни горько, что бой этот послужил к вашей славе, лорд Дорган, ибо вы сумели одержать победу малыми силами. Мы восхищены вашим искусством и воинской предприимчивостью. Для нас честь принимать вас в Блингстоуне, как гостя. Если вы, действительно, явились к нам как гость.
   -- Я наслышан о благородстве Владыки Блингстоуна и рад убедиться в этом лично. А в битве у Горячих камней, дворфы, в который уже раз, поразили воинов дроу своей отвагой. Ни кто из них не предпочел плен, гибели в бою, с именем Морадина на губах. И я пришел к вам не как шпион и не как гость. Я пришел за помощью.
   -- До меня дошли известия, что Верховный Совет Матерей Первых Домов Мензоберранзана, чуть было не предал вас казни за то, что вы запретили отбирать оружие у погибших дворфов, что бы каждый из них мог быть погребен, как подобает воину и глумится над их телами. Я помогу вам, в чем бы ни заключалась ваша просьба. Вам знакома честь, хоть вы и дроу.
   -- Что бесчестно глумится над достойным противником, понимали даже мои воины, в отличие от женщин-магов, сопровождавшие нас в том походе. Советом Первых Домов я был приговорен к казни, от которой меня спасла Фиселла де Наль. Я пришел за ней.
   -- Фиселла де Наль, Мать Первого Дома Мензоберранзана? Так это ее мы принимаем у себя? Я поражен. Но знаешь ли ты, лорд, кто на самом деле скрывается под ее личиной?
   -- Человек
   -- И ради смертной ты приволокся в Блингстоун, темный эльф? - голос Рена был само недоверие. - Что она пообещала тебе за то, что бы ты вывел ее на Поверхность? Могущество над ними?
   -- Подожди-ка, Рена! Пусть сперва ответит на мой вопрос - вмешался Хиллор - Это ты, не дал смертной уйти из мира живых в Холодную вечность?
   -- Да.
   -- Откуда ты знал, что она умирает?
   -- Я чувствовал.
   -- Не много ли ты отдаешь простой смертной? - подозрительность не покидала Рена.
   -- Вместе с ней я ухожу на Поверхность. Мне нет возврата в Мензоберранзан. Я прогневал Ллос, а богиня никогда и никого еще не прощала.
   -- Ты прогневал ее тем, что умыкнул Мать Первого Дома? - насмешливо спросил Рена.
   -- Именно... Вы позволите мне поговорить с ней?
   -- Разумеется, дроу. Вот только... - Хиллор вздохнул - Жива-то она, конечно, жива, но, так и не очнулась, как мы ни бились, что бы привести ее в чувство.
   -- Я посмотрю.
   Над своим лицом Ника почувствовала слабое движение воздуха и чье-то присутствие - над нею склонились, так низко, что она ощущала дыхание склонившегося. Дорган. Теплая волна прошла по ее телу. Ника сделала попытку пошевелиться, подняться навстречу и вдруг потянулась к нему, открыв глаза. Он, подхватил ее, обнял, крепко прижимая к себе. Ника положила голову ему на плечо, с улыбкой наблюдая за забавными физиономиями оторопевших дворфов.
   -- А ты все допытывался, что она ему посулила за то, что он проведет ее на Поверхность - толкнул, уж знакомый ей рыжебородый дворф, стоящего рядом товарища с колючими темными глазками и широкой черной бородой.
   -- Несчастный... несчастный дроу - покачал головой седой маг, чей ворчливый голос смягчился от скорбного удивления - Ты полюбил смертную?
   -- Мы проведем вас на Поверхность - решительно сказал высокий, почти до плеча Ники, дворф в светлых длинных одеждах и серебряным обручем на голове - А пока будьте нашими гостями столько, сколько пожелаете.
   Следуя за Эдфином Рыжебородым, они медленно двигались на диске по городу дворфов. В отличие от невозмутимого Доргана, Ника вертела головой, с любопытством осматриваясь.
   Этот город породили скалы. Они стали его колыбелью. Все: дома, извилистые лестницы, подходящие к каждому порогу, были вырублены прямо в них. Все выглядело просто, если не сурово, без излишеств и прикрас, зато добротно, надежно, на века. Каждому, попавшему в Блингстоун становилось ясно - дворфы не собирались покидать эти места, не смотря на опасное соседство.
   Появившихся в Блингстоуне дроу, возвышавшихся над ними на две головы, дворфы провожали если не враждебными взглядами, то с настороженным любопытством, но вели себя по отношению к ним сдержанно.
   -- Эх, быть сегодня жарким потасовкам в корчмах. Попомните мое слово - с предвкушением проворчал Эдфин Рыжебородый - Сейчас-то, все, вон, выглядят смирными, словно девицы на выданье, а соберутся вечером за кружкой забористого пива да, пойдут обсуждать события этого дня, то уж покажут свой норов. Да вы и сами все, если не увидите, то услышите. Уж так развернуться - не остановишь.
   Сойдя с диска, по знаку Эдфина, они взбирались по каменным ступеням такой узкой лестницы, что приходилось вжиматься в стену. Ника старалась не смотреть вправо, где зиял обрыв, становясь с каждым ее шагом вверх все глубже и темнее. В довершении всего, они остановились на площадке, лишенной перил и со всех трех сторон, она ощущала манящее притяжение пропасти. Судорожно вцепившись в Доргана, она прижалась к его спине, стараясь уместиться на том пятачке, где они кое-как теснились вдвоем. Эдфин, толкнув внутрь тяжелую дубовую дверь, отступил, пропуская гостей вперед и оттеснив их еще больше к краю площадки.
   -- Здесь, госпожа найдет все, что ей потребуется - с гордостью произнес он, не обратив внимание на стесненное, если не рискованное, положение гостей.
   И после с удивлением наблюдал, как Дорган вводит, зажмурившуюся Нику в дом. Решив не брать в голову их странное поведение - что с них возьмешь, с дроу - он пожал крепкими плечами.
   -- Эх, голова моя пустая, что котел после обеда - вдруг спохватился он и торжественно возвестил - Тебя, дроу, ждет мастер Хиллор. Он, вишь ты, готов уделить тебе целый вечер, а такой чести удостаивается разве что Владыка.
   Только, было похоже, что темного эльфа не впечатлили слова Эдфина. Вместо того, что бы оценить то, что мастер Хиллор, редко кого зазывавший к себе в гости, сделал исключение и не для кого-нибудь, а для врага; эльф с непонятной тоской смотрит на свою женщину. Да, что ей сделается, его девчонке? Здесь в Блингстоуне, она, как нигде, в безопасности. Нет, не понять ему вовек этих дроу.
   Когда Дорган и Эдфин, за которым он нехотя последовал, ушли, Ника с интересом, огляделась. Уж больно непритязательный быт и простота дворфов, отличалась от вычурной роскоши темных эльфов.
   Она находилась в комнате с неровно вытесанными каменными стенами, вдоль которых стояла добротная, кондовая мебель: стол, низкие табуреты, кровать, лишенная полога, столик с бронзовым зеркалом и скамеечкой придвинутой к нему. Толстая свеча, горевшая, в медном подсвечнике, освещала комнату. Вытянув руку вверх, Ника, почти достала кончиками пальцев, толстые потолочные балки. Из комнаты вела еще одна дверь и, Ника, открыв ее, обнаружила за ней ванную. Под огромным чаном, стоящей на толстых чугунных подпорках, тлел огонь. Темный гладкий мрамор стен отражал блики, горящих в нишах факелов. Кроме ниш в стенах были вытесаны скамьи, облицованные все тем же черным мрамором.
   Искушение было слишком велико, что бы дожидаться особого приглашения, ведь Эдфин сказал, что "она найдет здесь все, что потребуется", а сейчас ей требуется горячая вода. И Ника стянула с себя одежды с их паучьей роскошью, вытащила стилет из волос, освободив косу, расплела ее и взбежала по трем ступенькам, ведшим в чан, к воде. Она оказалась именно такой, какой требовало ее уставшее, пропотевшее тело. Вдыхая, тонкий приятный аромат трав, Ника, опустила в нее голову, чувствуя как свободно распустились в воде волосы. Вдоволь отмокнув, она растерла кожу толстой шерстяной мочалкой и принялась за голову. Нужно было "простирать" эту гриву волос. Взяв из кадушки, стоящей возле чана, пучки каких-то мылящихся листьев и подумывая о том, что неплохо бы было, в конце концов, укоротить волосы, Ника перекинула их на грудь и вскочила на ноги. Их белоснежный цвет, сменился тускло мышиным. Выскочив из лохани, она на бегу подхватила мягкую белую холстину, пахнущую травами, которая может быть и укутывала дворфа с головы до ног, ей же доходила лишь до колен. Осторожно заглянув в комнату и найдя ее пустой, Ника подскочила к зеркалу и зажмурившись развернула на себе холстину. Она живо вспомнила слова Доргана о том, что ее тело, точнее тело Фиселлы, начнет изменяться, принимая неизвестные метаморфозы. "Только бы не хвост... только бы не хвост..." - бормотала, мучаясь неизвестностью Ника, не решаясь открыть глаза и посмотреть. Все-таки она привыкла уже к этому телу как к своему, как ни как они столько вместе пережили. Медленно, затаив дыхание она разлепила глаза и вздохнула с облегчением: ни третьей руки, или ноги, или грудей в два ряда оно не имело. Сказалось лишь вынужденное сидение на сухих корешках - оно словно, истончилось: талия стала уже, бедра и ноги стройнее, плечи хрупче. Теперь понятно, как она умудрилась втиснуться в ту расщелину из которой кидалась в шиззаку камнями. Уже смелее, Ника развернулась к зеркалу спиной: точеные бедра, гибкий, плавный изгиб поясницы, на округлой аккуратной попке не было даже намека на хвост. Она глубоко вздохнула, тяжкие сомнения оставили ее и жить стало легче. Снова повернувшись к зеркалу лицом, она собрала тяжелую массу своих волос, перекинув через плечо на грудь, открывая трогательную шейку, и скрутив их толстым жгутом дернула. А волосы? А бог с ними, ей никто не мешает, вообще сбрить их с головы. Жаль, что этого не увидит Фиселла. А может и увидит. Ее, словно отпустило и она из озорства, послала своему отражению, воздушный поцелуй Мэрилин Монро, подражая ее знаменитому снимку: прикрыв глаза, выпятив и округлив губы. Потом со вздохом откинула волну волос обратно за спину, открывая грудь. "А все-таки интересно, есть у них, что-то подобное силикону" - подумала Ника, потыкав в каждую из них пальцем. "Зачем им силикон, когда есть магия? Прикоснулся волшебной палочкой к груди, и она увеличилась до желательного размера. Дотронулся до другой, она тоже пополнела. Тут самое главное угадать с размерами, что бы обе вышли одинаковыми, а то одна больше, другая меньше..." - Ника тихо рассмеялась и отвернулась от зеркала, опасливо покосившись на дверь: кажется у дворфов они не запираются вовсе. Так и есть -- дверь не имела ни засова, ни щеколды.
   Когда она нагнулась, что бы подобрать холстину, чьи-то горячие руки прошлись по ее талии и животу. Едва не лишившись сознания от страха, Ника отчаянно рванулась вперед, но руки держали ее крепко, сзади прижалось чье-то напряженное тело. Ей в спину отдавалось биение чужого сердца.
   -- Не бойся... это я... - торопливо прошептал, обдавая ее щеку горячим дыханием, Дорган.
   Его ладони легли на ее грудь, стиснув до боли. Он развернул ее к себе, вырвав из ее рук холстину и не сводя с нее горящих глаз, быстро разделся. Это действительно был Дорган, но как он попал в комнату понять было выше Никиных сил, да и эльф не дал ей опомниться. Два прекрасных совершенный тела, тесно прильнув один к другому, переплелись и соединились. "Когда дрожа, слились во мраке двое, душа у них легка, а плоть сладка. Незримо обступили их века"(Ковальджи К.)
   Когда первый порыв стих, и оба без сил лежали рядом, Ника сонно спросила:
   -- Как ты появился в комнате. Я не видела, что бы ты заходил.
   -- Зеркало, - засмеялся Дорган, потянувшись. - У Хиллора я увидел зеркало и решил навести его на тебя. Ты как раз выходила из купальни... Я уже не мог ни оторваться от тебя, ни поддерживать беседу с почтенным магом. Думаю, он начал удивляться уже с начала нашего разговора тому, что меня будто приклеили к зеркалу, а когда я начал отвечать невпопад, заподозрил неладное. Он подошел ко мне, увидел на что я смотрю и...
   -- Что! - подскочила Ника, стряхивая сон. - Он тоже видел меня?!
   -- О, - засмеялся Дорган привлекая к себе ее, залившуюся жаркой краской стыда, - Он стар и его давно не волнуют женские прелести. Зато проявив сочувствие к моим страданиям, он перебросил меня через портал двух зеркал, к тебе.
   Потом, успокоив Нику, Дорган рассказал, как искал ее.
   -- Я нашел пещеру, где дворфы пленили тебя и шел по их следу, а когда вышел к Блингстоуну, мне стало не по себе. Я чувствовал, что ты покидаешь меня, уходя из этого мира. Хиллор рассказал, что пытался тебя удержать, но действие примененной им магии оказалось слишком мощным. Он сказал, что так вышло у него от неожиданности. Никто из них не думал встретить дроу так близко от города. Я успел вовремя, потому что Хиллор к тому времени уже отчаялся, что-либо сделать. После того, как мне удалось удержать тебя, привязав к жизни, я отправился за тобой к дворфам, не особо рассчитывая на радушный прием.
   -- Они уважают тебя, хоть ты и враг им, - проговорила Ника, уткнувшись ему в плечо.
   Он улыбнулся, чувствуя ее дыхание и легкое касание ее губ к своей коже.
   -- До сих пор не пойму, как тебе удалось поднять меня, ведь Хиллор долго бился надо мной. Я это чувствовала. Он все время сердился, что у него ничего не выходит. Я все слышала и соображала, но пошевелиться не могла. А у тебя все получилось сразу. Почему?
   -- Ты задаешь точно такие же вопросы, что и Хиллор, - засмеялся Дорган.
   Тяжелая дверь распахнулась и в комнату ввалилась, кажется, целая толпа дворфов, хотя их и было-то всего трое. Два воина, в одном из которых они узнали, своего доброго знакомого, Рыжебородого Эдфина. Второй постарше, пошире, производивший больше шуму, чем два его спутника вместе взятые, мрачно смотрел на дроу, не скрывая своей неприязни к ним. Впереди выступал почтенный Хиллор. Увидев лежащих в кровати обнаженных дроу, мрачный дворф, помрачнев еще больше, гневно воскликнул:
   -- Они совокупляются! - так, словно обвинил их в страшном преступлении.
   Хиллор иронично поднял седые, косматые брови.
   -- Мы занимаемся любовью, - поправил недовольного дворфа Дорган, приподнявшись на локте так, чтобы закрыть от взглядов вошедших, натягивающую на себя простыню, Нику - Что-нибудь случилось, мастер Хиллор?
   -- Дроу осадили Блингстоун.
   -- Что?!
   -- Когда?!
   Ника и Дорган разом подскочили в кровати.
   -- Прибывшая во главе армии Мать Первого Дома Кьорл Одран требует выдачи Фиселлы де Наль, в противном случае Блингстоун будет разрушен до основания.
   -- И вы,бесспорно, приняли мудрое решение? - с заметной иронией произнес Дорган, натягивая на себя одежду.
   -- Разумеется, - высокомерно отозвался маг. - Никогда дворфы не шли на поводу у своих заклятых врагов и тебе известно об этом.
   Эдфин Рыжебородый энергичным кивком подтвердил слова мага:
   -- Ни кому еще не удавалось захватить Блингстоун. Никогда. Дворфы сами разрушали его и уходили, если чувствовали, что не смогут удержать его.
   -- К тому же дроу лишились своего лучшего полководца, - добавил Хиллор.
   -- Значит ли это, что дроу получили решительный отказ? - спросил Дорган, затягивая пояс.
   -- А ты думал иначе?
   -- И вы пришли..?
   -- Что бы поставить вас в известность. Мы не собираемся делать тайны из того, что твои соплеменники напали на нас.
   -- Вы поступили правильно. Я иду к Кьорл Ордан. Думаю, она довольствуется выдачей сбежавшего полководца. Ни мне, ни вам ничто не помешает убедить ее, что Фиселла погибла в лабиринтах Подземья.
   -- Почему мы должны верить тебе, - настороженно глянул на него Хиллор и мрачный дворф поддержал его недоверие кивком.- Я не утверждаю, что ты встанешь во главе дроу против нас, или выдашь наши секреты, увиденные здесь, потому что ты еще ничего не видел. Но вспомни, как искусно умеют пытать жрицы Ллос. Ты не выдержишь...
   -- Я буду держаться столько, сколько потребуется вам, для того, что бы вы вывели мою жену на Поверхность - Дорган пошел к дверям, мимо расступившихся перед ним дворфов.
   -- Нет! - крикнула Ника, придерживая простыню на груди. - Нет! Иду я. Это моя разборка.
   Дорган и дворфы обернулись к ней.
   -- Я, Мать Первого Дома Мензоберранзана. Ты, оружейник, остаешься здесь - Ника вложила в эти слова всю властность, на какую была способна. Дворфы повернулись к Доргану. Сжав губы, он исподлобья смотрел на Нику.
   -- Может быть, вы выйдете и дадите мне одеться? - спросила Ника, всем своим видом показывая, что взгляды оружейника ее не трогают.
   Дорган повернулся к дворфам и те, дружно развернувшись, шумно вышли за дверь.
   -- А вы, лорд Дорган, не вздумайте осложнять мне переговоры с Кьорл вашей безумной идеей добровольной сдачи, - бросила она, ему вслед.
   Натянув на себя потускневшее, пропыленное платье, кое-как самостоятельно застегнув все крючки и затянув шнуровку, она, торопясь и путаясь, заплела косу привычно закрепив ее тяжелый узел стилетом.
   От нее, как, наверное и от Доргана, не укрылось то, что Хиллор назвал Кьорл Одран Первой Матерью. Она вспомнила слова Рена, когда лежала без движения, сказанные им Владыке о том, что в Мензоберранзане идет резня. Значит бедняжка Вифелла не смогла удержаться в качестве Первой Матери Дома де Наль без поддержки Верховной Жрицы и Ллос. Под ее началом не оказалось толкового оружейника, который смог бы противостоять Утегенталю. Но Вифелла сдержала свое обещание - дала время ей и Доргану добраться до Блингстоуна. По видимому, как только Кьорл Одран взяла вверх над Вифеллой, то сразу же спустила на беглецов всю свою свору. И ей с Дорганом, просто невероятно повезло, что Кьорл не накрыла их в какой-нибудь пещере Подземья, тогда бы у них не было бы, ни одного шанса выжить. На что рассчитывала Ника сейчас, она и сама не знала, кроме одного: Кьорл - ее проблема с которой ей следовало разобраться раз и навсегда.
   Как только Ника появилась в дверях, Дорган поднялся к ней на диске и, протянув руку, помог взойти на него. Они летели над улицами Блингстоуна, уходящими вырубленными в скалах, лестницами вверх и вниз, пересекаясь, расходясь и теряясь в темном провале огромной шахты, или в бездонной высоте пещеры. Город был расцвечен огнями снизу , сверху и вокруг, так, что Нике казалось, что они парят в бесконечности. Вниз уходили выработанные пустоты штолен, в которых мерцали тусклые огни факелов и жестяных фонарей. Через их зияющие провалы были переброшены частые деревянные мостки и подвесные веревочные мосты, что казались легкомысленным кружевом. По ним, беззаботно, словно под ногами и не существовало бездонных ямин, чинно шествовали или торопились по своим делам дворфы, останавливаясь на хлипких мостках, раскланиваясь и ведя неспешные обстоятельные разговоры. Сами эти мостки, выходили на твердые скалистые острова, застроенные низкими каменными домами. Заметив, пролетающий диск с дроу, чьи плащи развевались по ходу его движения, дворфы провожали его угрюмыми взглядами.
   Блингстоун - был огромной штольней, уходящей вверх и вниз, и имел единственный выход в Подземье. Его преграждала высокая неприступная стена, с воротами, которые сейчас были, не только наглухо заперты, но и завалены огромными валунами. За ней раскинулся стан, осадившей город, армии темных эльфов, над которой клубились сгустки тьмы - многочисленные сферы невидимости. Неяркими росчерками чертили тьму Подземья светящиеся диски. Армия дроу стояла в полной темноте, но Ника, перейдя на инфракрасное зрение, ясно видела полки эльфов, одетые в цвета кланов, участвовавших в осаде Блингстоуна, где, разумеется, преобладали цвета Дома Одран.
   Скалы, нависавшие над городской стеной и воротами, были усеяны "гнездами" - деревянными помостами - так часто, что шлем, засевшего в "гнезде", лучника-дворфа, касался пола верхнего помоста. Лучники дружно и слаженно расстреливали диски дроу, не подпуская их стене и воротам ближе, чем на полет стрелы.
   Десяток обнаженных по пояс дворфов, напрягаясь в невероятном усилии, так что их мускулы бугрились и вздувались, готовые вот-вот лопнуть, а тела влажно блестело от пота, с ритмичным уханьем и гортанными выкриками тянули к стене огромную катапульту. Она должна была обстреливать нападавших огромными валунами, сваленными у ворот, мешая их стройные ряды. Сновавшие по парапету, вдоль стены, дворфы устанавливали меж ее зубцов арбалеты, чью тетиву они могли натянуть вдвоем, если не втроем, посылая в темноту, скрывавшую вражеский стан, тяжелые болты. Блингстоун готовился к бою.
   Часовые на стене и лучники в "гнездах", видимо предупрежденные, беспрепятственно пропустили, появившихся в их тылу, диск с дроу. Пролетая мимо стены, Дорган снизил скорость, что бы дозорные смогли хорошо разглядеть их и не расстрелять после, когда придет время возвращаться обратно. Если, конечно, им суждено было вернуться. Миновав стену, Дорган поднял диск вверх, что бы дроу заметили их приближение. И они его заметили. Сконцентрированные в сферы сгустки тьмы, запульсировали выпустив три ярких диска. Пока они медленно двигались в сторону Блингстоуна, остальные диски прекратили движение и звездной россыпью зависли над своими полками. Один из трех приближавшихся дисков, более крупный и массивный, мерцавший бледно изумрудным светом, летел между двумя желтыми дисками, следовавших за ним чуть позади. Они остановились на расстоянии полета стрелы от стен Блингстоуна и Дорган тронул диск с места.
   Кьорл Одран, чью голову укутывали темные воздушные вуали, дожидалась их приближения, величественно покачиваясь на диске. На сопровождавших ее дисках за каждым движением Доргана следила женщина-телохранитель, напряженная и гибкая. С наглой самоуверенной усмешкой, по другую сторону от своей госпожи, стоял первый оружейник Мензоберранзана, Утегенталь.
   -- Что все это значит? - сразу же потребовала ответа Ника, не дав Кьорл и рта раскрыть, памятуя о том, что лучший способ защиты -- это нападение.
   -- Это значит, что я уничтожу Блингстоун, если ты, Фиселла де Наль, осмелившаяся ослушаться волю Ллос, не последуешь за мною, как пленница, - надменно ответила Кьорл.
   -- С какой стати я должна слушать тебя, Мать Пятого Дома? - изумилась Ника.
   -- Да, потому что ты теперь никто. Клана де Наль больше не существует. Я вырезала его полностью, как и Дома тех Матерей, которые встав на моем пути, не желали уступать мне право первенства. Теперь я Мать Первого Дома Мензоберранзана, где отныне Главенствует клан Одран.
   -- И, я должна тебе верить? - усмехнулась Ника, стараясь не показывать, как впечатлили ее слова Кьорл, но присутствие Доргана позади, придавало ей уверенности.
   -- Ты поверишь, когда увидишь, какой подарок я тебе приготовила, - с вкрадчивой улыбкой наклонилась к ней Кьорл и тут же выпрямившись, повернулась к Утегенталю.
   Тот поднял мешок лежавший у его ног и швырнул Нике на колени. В нем было что-то круглое, похожее на мяч или большую голову сыра. Развязав мешок, Ника издала короткий вскрик ужаса. На нее смотрели помутневшие, остановившиеся глаза Вифеллы.
   -- Тебе не понравился мой подарок? - наигранно удивилась Кьорл.
   Вот сейчас она, действительно, чувствовала себя победительницей, глядя на превратившееся в застывшую маску ужаса, лицо ненавистной соперницы. Это был звездный час Кьорл Одран.
   -- В отличии от твоей старшей сестры, Тиреллы, которая на каждом шагу предавала тебя, младшенькая Вифелла, наоборот, оказалась, неожиданно, преданной тебе. Представь, она отказалась передать мне титул Матери Первого Дома, дерзко заявив, что он принадлежит тебе и что она сохранит его до твоего возвращения. Эта безмозглая дура посмела выступить против меня с какой-то, жалкой горсткой приверженцев Дома де Наль. Она никогда не отличалась особым умом и так и не сумела понять, что только тот, кто сильнее способен удержать то, что имеет. Как видишь, Мензоберранзану не оставалось ничего, как признать первенство моего Дома - Кьорл небрежно кивнула в сторону дисков Верховного Совета Первых Матерей, уцелевших после резни, и теперь окруживших место переговоров неширокой дугой.
   -- Считай, что я впечатлена, - процедила Ника, мрачно разглядывая ее.
   На самом деле, она безуспешно пыталась унять противную дрожь, которая трясла ее, то ли от вида ужасной смерти Вифеллы, то ли от вида самой Кьорл, а горло все время пересыхало. Сглотнув, она спросила:
   -- По-видимому, ты пришла сюда по воле Ллос? Она признала тебя Первой Матерью?
   Кьорл обернулась на восседавших неподалеку на своих дисках Первых Матерей.
   -- Тебя не должно это волновать, - криво усмехнулась она, поворачиваясь к Нике.
   Все правильно! Верховный Совет "настроился" на их беседу, а Кьорл, рассчитывавшая устрашить и сразу же сломить соперницу, не ожидала, что та начнет задавать вопросы.
   -- Ллос благосклонна ко мне и признает меня, увидев, что именно я достойна, править ее именем в Мензоберранзане и не только в нем, тем более, когда на жертвенный алтарь прольется твоя кровь, изменница. Не испытывай моего терпения. Я уже ясно объяснила тебе всю безнадежность твоего положения. Ты не имеешь ни одного сторонника в Мензоберранзане, который ты так трусливо покинула. Он принадлежит мне.
   -- Хорошо! Я следую за тобой, - безжизненно произнесла Ника. - Отводи войска от Блингстоуна. Мы уходим.
   Обрамленные черными ресницами, зеленые глаза Кьорл сузились:
   -- Ты смеешь приказывать мне, рабыня? Я не уйду отсюда, потому что мне угодно разрушить вонючую дыру дворфов, раз и навсегда. Я желаю переполнить эти штольни кровью так, что бы дворфы захлебнулись в ней, а если кому-то посчастливится уцелеть, позабыли дорогу в Подземье и с содроганием вспоминали о последнем дне Блингстоуна. Наконец-то, я свершу то, что не смогла добиться ни одна из Первых Матерей Мензоберранзана. И это будет моим даром Ллос.
   -- Это все? - спросила Ника, дав команду диску приблизиться к диску Кьорл.
   Бдительный Утегенталь и женщина-телохранитель рванулись ей на перерез. Над головой Ники просвистел, рассекая воздух, клинок Доргна. Минуту Утегенталь замерев, смотрел перед собой и повалился, со своего диска рассеченный на двое. Еще ничего не поняв, Кьорл Одран удивленно взирала на своего притихшего оружейника. До нее никак не могло дойти, что еще не вступив в схватку, он уже был мертв. С таким же недоверием, разглядывала женщина-телохранитель рукоять второго клинка, засевшего меж ее грудей. Кошкой Ника прыгнула, со своего медленно приближающегося диска на диск Кьорл и выдернув из волос стилет, вонзила его в шею самозваной Матери Первого Дома. Кьорл рухнула на диск и Ника оказалась один на один с Матерями Верховного Совета, на чьих глазах развернулась эта короткая кровавая схватка. Рядом возник Дорган покачиваясь, на диске, с обнаженным клинком. Не давая времени ни кому из них прийти в себя, опомниться и осмыслить произошедшее, Ника властным тоном повелительницы, жестко произнесла:
   -- Кьорл Одран, Мать Пятого Дома наказана за свое преступное своеволие. Она пошла против воли Ллос и узурпировала власть в Мезонберранзане. Вы же избежите, наказания только потому, что Кьорл Одран сама, только что во все услышанье похвалялась, с какой жестокостью истребила всех, кто пошел против нее.
   Некоторые Матери кивнули, подтверждая, что именно так оно и было. Остальные переглянулись между собой. Если у кого-то из них и мелькнула мысль сейчас же воспользоваться ситуацией в свою пользу, то пришлось от нее благоразумно отказаться. И не столько из-за Доргана, первого оружейника, сколько из-за ощетинившейся болтами алебард, натянутыми луками и оттянутой назад "ложкой" катапульты с уже вложенным в него валуном, готовым вот-вот сорваться, стены Блингстоуна.
   -- По воле Ллос, я покинула Мензоберранзан, оставив править вместо себя свою сестру! - гневно возвысила голос Ника, сочиняя на ходу и страшно боясь, что Ллос или, что-нибудь еще, разоблачит ее обман, и она не успеет повернуть войска дроу обратно к Мензоберрензану. - Я никому не собираюсь давать отчета в своих действиях, кроме Ллос! Однако я вправе спросить с вас, когда вернусь с Поверхностного мира. И вы еще смеете отвлекать меня своими раздорами, когда моя миссия и так нелегка. Надеюсь из преподанного вам здесь урока, вы сделаете правильные выводы - отчитывала она Верховный Совет - Вы Мать Третьего Дома будете править в Мензоберранзане от моего имени и с благословения Ллос, и вы же ответите передо мной за все, что произойдет в нем во время моего отсутствия.
   Матрона Третьего Дома, в одеждах светло коричневых цветов, встала и почтительно поклонилась. Никого не должно было обидеть это назначение, потому что Второй Дом был полностью уничтожен кланом Кьорл Одран.
   -- Я возвращаюсь к дворфам. Вы заберете тела Кьорл и ее приспешников и отведете армию обратно в Мензоберранзан. Убитых предайте, достойному их положения, погребению. Особые почести воздайте моей сестре Вифелле де Наль бывшей Матери Первого Дома Мензоберранзана. Итак, я жду.
   На ее глазах, армия дроу разворачивала свои полки и отступала в глубины Подземья.
   Темные, маскирующие невидимость сгустки сфер рассеялись, выпустив стаи дисков, что вытянувшись длинными вереницами, втягивались в многочисленные туннели и ходы.
   Тела Кьорл Одран, Утегенталя и женщины-телохранителя положили на бледно зеленый диск и отправили под конвоем впереди эскорта Верховного Совета Матерей. Каждая из них, прежде чем тронуть свой диск вслед за уходящей армией, почла своим долгом, поклоном выразить Нике свою преданность.
   Какой-то воин на белом диске, означающим, что он свободный дроу, и не принадлежит ни к какому клану, приблизился к Доргану, почтительно вручив ему клинок и стилет, извлеченные из тел женщины-телохранителя и Кьорл Одран.
   По тому, как они обменялись несколькими словами, Ника отрешенно подумала, что этот дроу, видимо, служил под началом Доргана. Дорган тронул диск, и они вернулись в Блингстоун. Со стены дворфы наблюдали, как скоро и четко сворачивается армия неприятеля, покидая поле боя. Вопреки опасениям Ники, что вмешается Ллос, все прошло довольно гладко. Видимо богиня благодушествовала, в избытке получив своих детей в кровавую жертву, когда Кьорл Одран развязала в Мензоберранзане бойню.
   Ника не помнила, как очутилась в покоях предоставленных ей гостеприимными дворфами. Вся тяжесть только что содеянного ею убийства навалилась на нее. Она была подавлена тем, как хладнокровно совершила его, просто взяв стилет в руки и, не дрогнув, вонзив его в шею женщине. Может на ее душу и ум уже влияет физическая оболочка Фиселлы? Слабое оправдание.
   Хиллор вошел к ним, когда песочные часы показывали глубокое ночное время. Успокоившийся Блингстоун, переживший угрозу осады, мирно спал, выставив, на дальних подступах к городу, дозоры. Патрулировавшие стену часовые сменялись каждые полчаса.
   Однако Хиллор нашел обоих дроу бодрствующими. Забравшись с ногами в массивное кресло и съежившись в нем, Ника отрешенно смотрела перед собой. Дорган устроился рядом на табурете, вытянув ноги. Он о чем-то размышлял, время от времени поглядывая на нее. На столе стоял так и не тронутый ужин. Хиллор вопросительно воззрился на Доргана, встретив его предупреждающий взгляд. Крякнув, он насупил седые брови и огладил длинную бороду.
   -- Тебе не в чем винить себя, девочка, - твердо произнес он. - Вспомни о том, что ты прекратила, чуть было не вспыхнувшую тяжелую войну. Жертвуя одной жизнью, ты спасла многих. Не принимай не заслуженной тяжести на сердце свое. Она не твоя ибо ушла с той, которая была наказана тобой. О чем тут тужить?
   Ника искоса взглянула на мудреца.
   -- И что я должна петь и плясать от счастья, потому что убила? Неужели вы думаете, что я не оправдывала саму себя. Все и вся оправдывает меня, и все равно я не могу просто так взять, и отбросив все, позабыть. Благая цель! - с язвительным самоуничижением проговорила она. - Какие бы доводы вы не приводили в мое оправдание, мне все равно придется пережить минуты отвращения к самой себе. Это мой приговор и будет лучше, если бы вы обошлись без слов утешений. Они тут совершенно бесполезны.
   И отвернувшись, она оперлась подбородком на руки, сложенные на спинке кресла. Не могла она ни кому рассказать, что ненавидит себя за то, что испытала почти радость, с какой вонзила стилет в шею Кьорл Одран, которая унижала и оскорбляла ее. Но это уничижение и раскаяние, в то же время, не давало ей вспомнить о том, что предшествовало этой радости убийства. Это была страшная вина перед Вифеллой, которая погибла, не предав ее. Вина, переросшая в такой накал ярости, при котором исчезают все сдерживающие начала.
   -- О да, раскаяние так свойственно человеческой природе - Хиллор покачал головой - Понимаю, тебе сейчас, ни до чего нет дела: ты сурово судишь саму себя. Завтра мы выведем вас на Поверхность, но вы должны знать, что всегда будете желанными гостями в Блингстоуне.
   Он поклонился и вышел. Как только за ним закрылась дверь, Дорган поднялся со своего места, подошел к креслу Ники и, опустившись на корточки возле него, взял ее руку.
   -- Я хочу быть одна, - высвободила свою руку из его ладоней Ника.
   -- Хорошо, я уйду, - вздохнул Дорган.
   -- Нет, - покачала головой Ника, все так же глядя перед собой. - Здесь я не выдержу... Уйду я... Ничего, если я возьму диск?
   -- Но...
   -- Дорган, прошу тебя... Ничего со мной в Блингстоуне не случится.
   -- Все же будет лучше, если я последую за тобой хотя бы издали...
   -- Нет.
   Поднявшись, он коротко кивнул и ушел в ванную комнату. А Ника, выбравшись из кресла, накинула свой плащ - балахон и вышла, тихонько прикрыв за собой тяжелую дверь. Подозвав диск, она встала на него и беспомощно огляделась, поняв, что совершенно не представляет в каком направлении двигаться. Внизу, возле площадки, на ступенях, топтался Эдфин Рыжебородый. Она обрадовалась, увидев его.
   -- Эдфин, не мог бы ты показать, где живет почтенный маг Хиллор?
   -- Следуйте за мной - с готовность зашагал по ступенькам вниз дворф.
   -- Может, ты взойдешь ко мне на диск? - поравнялась с ним Ника - Это будет и удобнее и быстрее.
   -- Ну, уж нет! На эту хлипкую побрякушку, вы меня влезть не заставите. Дворфы увереннее чувствуют себя, когда твердо стоят обеими ногами на земле. А, насчет, быстроты не беспокойтесь. Мастер Хиллор живет не далеко и вы, лучше, сами глядите, чтоб не отстать от меня на этой своей летающей штуковине.
   Так он, ворча, довел ее до домика мага Хиллори. Не доходя до высокого каменного крыльца, рыжебородый дворф остановился:
   -- Вот мы и пришли. Покуда вы будете гостить у мага, я вас здесь обожду, заодно и за вашей штуковиной пригляжу, чтоб не улетела без вас, а после, когда вам будет угодно освободиться, обратно провожу.
   -- Спасибо, Эдфин. Я постараюсь не задерживать тебя надолго.
   -- Даже если и задержитесь дольше, чем предполагали, я обожду. Мне все нипочем - и подмигнув ей, дворф переложил свою секиру с одного широкого плеча на другое.
   Поднявшись по трем ступеням к двери, она осторожно стукнула в ее толстые доски, забранные железными скобами.
   -- Входи, - раздался голос из-за двери. - Я давно поджидаю тебя.
   Пригнувшись, Ника вошла в небольшую, освещенную глиняным светильником, комнату, и выпрямилась, задев макушкой потолочную балку.
   -- Простите, за то, что побеспокоила вас, после того как...
   -- Оставь, - ворчливо оборвал ее Хиллор.
   Он сидел в широком каменном кресле и перед ним, на каменном столе, лежала дощечка с выцарапанными на ней знаками. Рядом высилась кружка, с откинутой серебряной крышкой.
   -- Нам о многом надо поговорить, так что садись. Времени у нас совсем нет и потому я, в своем нетерпении, пошел к тебе сам, и пришелся, как видишь, не ко времени.
   Ника взяла широкий тяжелый табурет и придвинула его к столу. Когда она села, перед ней уже стояла серебряная кружка с рубиновым подогретым вином - сладким, тягучим, с привкусом пряных трав.
   -- Расскажи-ка мне все, что с тобой произошло, - откинувшись в своем кресле, маг огладил бороду, ожидающе глядя на гостью.
   И Ника начала рассказывать, сначала сбиваясь, возвращаясь к началу и останавливаясь на том, что по ее мнению, было важным. Но Хиллар не выказывал нетерпения, не перебивал и слушал с таким вниманием, что ее рассказ потек плавно и связно. Впервые за все это время, у нее появилась возможность выговориться.
   -- Вы ведь сможете мне помочь, мастер Хиллор? - с надеждой взглянула на него Ника, закончив рассказывать.
   Хиллор не ответил, погрузившись в свои думы. Глаза под седыми косматыми бровями были закрыты, можно было подумать, что рассказ девушки убаюкал его, и он задремал.
   -- Что тебе кажется особенно странным из всего того, что ты мне сейчас рассказала? - проговорил он, открывая глаза.
   -- Ну... - растерялась Ника. - Мне-то, случившееся со мной - все от начала до конца - кажется странным. Почему я?! Почему Фиселла выбрала меня?
   -- Послушай, что я скажу тебе. Твой мир как и мой являются одним из многих миров и мы являемся частью мироздания, к которому привязаны эти миры. Они произрастают из него, словно лепестки гигантской космической розы. И когда эти лепестки вдруг соприкасаются, приходят в соприкосновения и наши реальности. Теперь послушай, что было дальше. Кто-то сумел точно предугадать соприкосновение наших миров и увидеть, что ты находишься ближе и удачнее всех к этому соприкосновению. И я только диву даюсь, как все прошло настолько гладко и без видимого физического ущерба для вас с Фиселлой. Ведь тебя с ней не только поменяли телами, не лишив при этом, ни одну из вас никакой их части, а такое случается, я слышал. Но вас переместили в пространстве миров и потоке времени. Тут я теряюсь...
   -- Господи! Так все вышло случайно!
   После недолгого молчания, Ника тихо спросила:
   -- Вы поможете мне?
   -- Разве ни что не держит тебя здесь? - лукаво взглянул на нее Хиллор.
   -- Я стараюсь не думать об этом... - с тихой обреченностью ответила Ника.
   -- Тебе не позавидуешь, - покачал головой старик. -- Но помочь я тебе не смогу.
   -- Но почему?
   -- Потому что, один я ничего не могу поделать, даже если бы у меня имелись подробнейшие описание подобного магического ритуала и все заклинания к нему. И я не обладаю достаточной силой для подобной магии.
   -- Неужели ничего нельзя сделать? - у Ники задрожал подбородок.
   -- Ну, ну, - Хиллор предупреждающе поднял руку. - Слезы не нужны, да и не помогут они. Выпей-ка еще вина, ведь оно тебе понравилось.
   -- Не верю, что ничего нельзя сделать? - Ника старательно проморгала слезы. - Если нас с Фиселлой, можно было поменять телами, значит то же самое можно проделать обратно.
   -- Разве я утверждал, что нельзя? Я говорил, что не способен помочь тебе и, увы, не знаю кто с этим смог бы справиться.
   -- Но, ведь кто-то смог!
   -- Смог, - согласно кивнул маг и собрал свою бороду в кулак, осторожно согнув распухшие в суставах пальцы.
   -- Может в свитках есть ответ на это?
   -- В свитках? - удивился Хиллор. -- Что там может быть? Ты сама мне говорила, что там, кроме предсказаний ничего нет. Нужно подумать, хорошенько подумать, к кому могла обратится Фиселла за помощью. И ведь у нее, как я понимаю, тоже оставалось мало времени, для того чтобы найти могущественного мага. Здесь нужны не просто магия, а особый дар и воля. Уж чем, чем, а магическими знаниями темные эльфы обладают, но что касается мудрой воли... Они умеют терпеливо ждать, сплетая интриги, но это все не то. И что она могла пообещать такому магу? Очень занятная история.
   -- Да уж! И чем дальше, тем занятнее.
   -- Не думаю, чтобы маг, обладающий подобным могуществом, мог прельстится на предложение дроу, которые, как правило, они не торопятся выполнять. Она могла пообещать открыть ему знания дроу, я знаю многие маги, отдали бы многое, чтобы овладеть ими, но зачем они ему, если он смог постичь тайну мироздания. И разумеется, никакой маг не стал бы помогать Фиселле, знай он тайную цель ее притязаний.
   -- Но может свитки?
   -- Свитки... свитки... - заворчал Хиллор, дернув себя за бороду. - Выбрось мысль о них из своей головы. В них лишь предсказания, которое уже ничем не поможет тебе. Хотя почему Фиселле понадобились именно эти свитки. Ведь были же другие свитки с предсказаниями? Сплошные загадки.
   Хиллор прикрыл глаза, а Ника, вздохнув, посмотрела в свою кружку с остатками вина.
   -- Странно, я ведь даже не чувствовал магии, а ведь она должна быть сильной, -- проговорил он.
   -- Я тоже, - раздался голос Доргана. - И ни кто в Мензоберранзане ее не чувствовал.
   Ника непонимающе огляделась - кроме нее и Хиллора в комнате никого не было. Однако Хиллор, улыбаясь, огладил бороду и попросил ее:
   -- Разверни-ка зеркало.
   Ника поднялась и развернула к столу, стоящее на каменной полке зеркало из полированного серебра, украшенное вокруг искусной чеканкой. Отражение Доргана в нем походило на оживший портрет в раме. По той немудреной обстановке, которую Ника различила за ним, она поняла, что Дорган смотрит из того же зеркала в их комнате, через которое попал от Хиллора к ней.
   -- Полагаю, ты все слышал, лорд?
   -- От начала и до конца, - кивнул в зеркала Дорган. -- И ты не видишь ни какаго выхода?
   -- Ты желаешь услышать от меня ответ на свой вопрос, а я хочу услышать от тебя о том предсказании о котором мне все время толкует тут твоя женщина
   -- Дроу всегда относились к нему, как к древнему мифу
   -- Однако, из-за него вам пришлось покинуть Меноберранзан.
   -- Мне нечего добавить к словам Ники, мастер Хиллор.
   -- Но, кровь первых дроу, все же течет в тебе и в Фиселле? -- пристально глядя на Доргана, задал опасный вопрос дворф.
   -- Фиселла в другом мире, а я ухожу из Подземья.
   Но дворфа это, похоже, не убедило.
   -- Ты странное порождение своего народа. Ты принадлежишь дроу, разве что своим обликом. Ты удивляешь, как своих сородичей, так и нас, врагов, своими решениями и поступками, а теперь вот и своей привязанностью к смертной. И не смотря на это, ты готов способствовать тому, чтобы потерять ее навсегда?
   Прежде чем ответить, Дорган, довольно долго молчал, потом негромко произнес:
   - Я хочу, чтобы она жила. Мы расстанемся, но пока она со мной, я не упущу ни крохи любви, что она мне дарит, -- и когда он сжал длинные сильные пальцы в щепоть, на одном их них блеснуло красным камнем, кольцо, то которое Дорган хотел отдать Нике перед сражением в Цветущей долине. При виде его Хиллор резко вскинулся.
   -- Откуда у тебя это кольцо, дроу? - глухо спросил, нет, даже не спросил, а потребовал ответа, дворф.
   -- Успокойся. Обладатель точно такого же кольца, жив и здоров, иначе бы вы не получали до сих пор сведения из Мензоберранзана.
   -- Хочешь сказать, не он один носит подобное кольцо?
   -- Точно такое же кольцо, -- раздельно произнес Дорган. -- носят многие эльфы.
   Хиллор, какое-то время раздумывал, сосредоточенно хмуря косматые брови.
   -- Понимаю, -- наконец, тихо изрек он.
   -- И все же, ты мне не доверяешь? -- усмехнулся эльф.
   -- Может быть я и начал доверять тебе, если бы ты указал нам путь по которому пробирался мимо Блингстоуна в Земли Дня но, конечно, ты не укажешь его нам.
   -- Укажу
   -- Конечно, только потому, что о нем знает весь Мензоберранзан?
   -- О нем знаю только я, да гоблины, что провели меня по нему. Но гоблины не покажут его дроу, даже если те начнут живьем сдирать с них шкуру, хотя они его завалили и подтверждением этому служить то, что Блингстоун до сих пор не захвачен.
   -- Пусть так, -- неохотно признал его правоту старый дворф. -- Только откуда мне знать, что ты не околдовал бедняжку, и под предлогом ее спасения не преследуешь свою тайную цель?
   -- Здесь, увы, я ничем не смогу убедить тебя, мастер Хиллор.
   -- Я хочу знать как ты, лорд, стал настолько зависим от смертной, что рискнул всем, даже своей жизнью.
   -- Зачем, тебе это знать? - поднял брови дроу. -- Разве слова Ники не говорят за себя?
   -- Затем, что я не верю в бескорыстие дроу, -- отрезал дворф.
   -- И, что же ты, желаешь услышать от меня? - насмешливо поинтересовался Дорган.
   -- Все -- буркнул дворф -- Я хочу знать, какие чувства ты испытал. От чего такая преданность смертной?
   -- Я не умолчал о владельце кольца и теперь ты знаешь больше, чем положено знать дворфу и я согласен рассказать о тайной тропе в обход Блингстоуну. Но сейчас тебе придется поверить мне на слово.
   -- Тогда, мы не пропустим тебя в Земли Дня, -- уперся Хиллор
   -- Как тебе будет угодно, мастер Хиллор, -- не уступал дроу.
   -- Придется вам поворачивать обратно, -- добавил дворф, на что эльф только пожал плечами, показывая, что ему все равно.
   Ника вцепилась обоими руками в табурет, понимая, что ее судьба висит на волоске. Она умоляюще глядела на дворфа, потом посмотрела на дроу. Он искоса наблюдал за ней, улыбаясь одними уголками рта.
   -- Мастер, то откровение, которое ты так жаждешь услышать, касается не только меня одного, -- напомнил он Хиллору и тот воззрился на Нику.
   Ника сидела пунцовая. Она рассказала Хиллору, только то, что не касалось ее личных отношений с Дорганом, а теперь предстояло открыть самое для нее нее сокровенное. Она понимала Доргана -- трудно решится раскрыть свою душу чужому, хотя она где-то, когда-то слышала, что у эльфов нет души. Тогда для него это, вообще, не проблема, тем более, если такова плата за то, чтобы их вывели на Поверхность... и она, глядя в сторону, неопределенно пожала плечами. Хиллор задвигался в своем кресле.
   - Хорошо, -- помолчав, покорился наконец Дорган и начал свой рассказ. - Все началось с честолюбивых планов Фиселлы, одержимой мыслью быть Первой Матерью дома де Наль, стоящего на вершине власти Мензоберранзана. В дни траура по сошедшей в Холодную Бездну старой Матери де Наль, окончившей свой жизненный путь сомнительной смертью, все ждали, что ее место по первородству займет ее старшая дочь, Тирелла. В те дни напряженного ожидания, Громф, вечно ковырявшийся в архивах Мили-Магрита, отыскал подтверждение тому, что в Фиселле сохранилась кровь первых дроу,а уже потом они отыскали свитки с пророчеством. Фиселла решилась посвятить в свой план Верховную жрицу и, поддерживаемая ею, дала Ллос обещание осуществить ее мечты о господстве над другими расами. Ллос согласилась с притязаниями Фиселлы. Что же касается Верховной жрицы, то ей было легче иметь дело с ограниченной и предсказуемой Фиселлой, нежели с властолюбивой и решительной Тиреллой. Настал день, когда Верховная жрица, призвав меня к себе, объявила, что отныне я супруг Фиселлы де Наль. Уже потом я понял, чем обязан такой чести. Кровь первородных, - Дорган горько усмехнувшись, покачал головой. - Я сильно сомневаюсь, Хиллор, что первые эльфы имели хоть, какое-то отношение к Паучихе. Я чувствую, что наши первые боги были отважны, открыты и честны. Фиселла пообещала Ллос, что она исполнит предсказание древних мудрецов и родит от меня дитя, которое сумеет покорить все миры лежащие на Поверхности. Но, я тоже пообещал себе, что никогда женщина рода де Наль не понесет от меня, - Дорган попробовал улыбнуться. - В ход пошли все средства, какие был способен изобрести извращенный ум Фиселлы. В те дни унижений и боли, я не испытывал ничего, кроме отвращения и ожесточения. Наше с ней противостояние нарастало. С моей стороны тоже шли в ход все доступные мне средства. Как только позволяло мое истерзанное пытками тело, я уходил к другим эльфийкам, всячески стараясь, чтобы слухи о моих похождениях доходили до ее ушей. Тогда, несчастных принялись отслеживать и убивать. Никто кроме Фиселлы не имел право принять в свое лоно мое семя, и я прекратил все это. Чем ближе подступал срок, к которому Фиселла должна была зачать, тем изощреннее она истязала меня. Были ночи, когда я думал, что уже не переживу их. Я знал, что, в конце концов, она убьет меня, тогда уж никто не мог спрашивать с нее выполнения обета, даже богиня. Это, почти, удалось ей в битве у Горячих камней. Однако мои воины были начеку: несчастный, на ком в тот день были мои доспехи, пожертвовал своей жизнью ради меня и зарублен он был не топором дворфа, а иссечен мечом дроу.
   До окончательного срока, когда Фиселла должна была предстать перед Ллос, оставалось три дня, а я все еще был жив. Вспыхнувшая было безумная надежда, что я переживу Фиселлу, тут же исчезла, едва я узнал, что меня обвинили в неповиновении Верховному Совету. Это означало обвинение в измене, тяжком преступлении, после которой следовала казнь на жертвеннике. Этот блестящий ход был, наверняка придуман моей матушкой, отлично знавшей, что Ллос не прощает предательства. Подобное преступление превышало даже то, что жертвенный камень оказался бы залит кровью первых дроу, пусть даже жертва оказался единственным эльфом, в чьих жилах она текла. Одним словом, я должен был, хоть так, отвести от Фиселлы и Верховной жрицы гнев богини. Разумеется, Совет Матерей единодушно приговорил меня к казни. И, когда Фиселла, вдруг, принялась отстаивать мою жизнь перед этим же Советом, я только скрежетал зубами от ненависти, прозревая очередную уловку. Ее игра не могла бы ввести в заблуждение даже пустоголового орка. Она пыталась вызвать у меня чувство благодарности за то, что спасла меня от казни. Я был ослеплен ненавистью. Я знал одно - этой ночью мне предстояло умереть мучительной позорной смертью, по сравнению с которой гибель на жертвеннике Ллос, покажется милосердной и мгновенной. Я не сомневался, что Фиселла выложится полностью в своем излюбленном занятии. Но к концу всего этого лживого фарса на Совете, я уже ни в чем не был уверен. Фиселла никогда ни при каких обстоятельствах не вела себя так. Я был сбит с толку. И все же, когда меня привели в опочивальню Фиселлы и приковали к ее кровати, я был готов вынести любое истязание, но только не подобное тому, какому вдруг подвергся... - Дорган запнулся, но преодолевая внутреннее сопротивление, продолжал. - То мимолетное удивление, что я испытал, когда она повела себя на Совете с несвойственным ей упорством и увереность, что передо мной не Фиселла, усиливалось. Оставшись наедине со мной, она не схватилась за пыточный инструмент, а повела себя непостижимым образом. После безуспешной попытки договорится со мной - странной попытки, когда меня невольно потянуло к ней - она, медленно, дюйм за дюймом, обнажала передо мной свое тело, показывая то, от чего я так упорно отказывался, и которое доселе не вызывало у меня ни каких иных чувств, кроме гадливости. Здесь не было низменной чувственности, призванной разбудить похоть, а какая-то робость и натянутость. Я ничего не мог понять, точнее мог... но только то, что она сильно волновала меня. . И вот, когда ее нога запуталась в упавших одеждах, и можно было ожидать, что Фиселла, в сердцах откинув их, вновь схватится за пыточный инструмент, устав прикидываться такой, какой никогда не была, она вдруг смутилась и робко посмотрела на меня, после чего заставила себя продолжать. Этот миг озарил все яркой вспышкой. Я понял - передо мной не Фиселла, а кто-то беззащитный и растерянный. С этого мига, уже ничто не могло меня заставить поверить в то, что это Фиселла. И я сделался одержим ею настолько же сильно, насколько ненавидел до того. Я мог бы отдать свою жизнь, свою кровь по малой капле, за миг обладания ею. Ты не поверишь, мудрый Хиллор, но я тут же предложил ей то, чего так долго добивалась, к чему стремилась Фиселла.
   -- И? - нетерпеливо спросил Хиллор, невольно увлекшись его рассказом.
   -- Мне было отказано, - сдержано улыбнулся Дорган. - Нике было не до меня. Ее больше занимали свитки, с помощью которых она полагала разобраться в той истории, в какую попала. Я хотел спасти ее той же ночью и не оставлял своих попыток до самого конца. Но Ника, мучая себя и меня, искала выход из западни устроенной ей Фиселлой, где угодно, только не у себя под боком. Впрочем, она быстро разобралась, что к чему и, думаю, сама бы пришла ко мне за всеми ответами, которые искала, но ее время уходило. Я сам предлагал ей себя, совершая безумные поступки. Те три дня принесли мне такие муки, какие не могла причинить мне Фиселла своими пыточными инструментами. К тому же, мне все время нужно было быть начеку - на второй день Нику попытались отравить и мне, слава Аэлле, удалось применить магию прояснения. Я метался и мучился, не зная, что предпринять, ради ее спасения - Ника не подпускала меня к себе и я... я пошел на насилие. Это случилось в последний третий день, в вечер которого она должна была предстать перед Ллос, представив доказательство того, что она выполнила свое обещание данное ей в обмен на власть. Я погрузил Нику в сон, что бы мое семя сохранилось в ней. Но это было еще не все. Существовала угроза, не менее страшная, чем гнев Ллос - Тирелла. В начале своего рассказа я обмолвился о том, что никогда бы не допустил, что бы женщина дома де Наль понесла от меня. Тирелла, видя наше с Фиселлой жестокое противостояние, прослышав об обете, попыталась склонить меня на свою сторону, обещая сделать не только своим союзником, но и супругом, если я помогу ей выполнить обет, вместо Фиселлы. Но, чем ближе подходил срок, когда средняя сестра должна была предстать перед Паучихой ни с чем, тем меньше Тирелла досаждала мне. И вдруг за эти три дня она ожесточилась против Фиселлы-Ники, и мне приходилось прилагать все свои силы и изворотливость, что бы не упускать ее из вида. Я узнал о том, что Тирелла склоняет Верховную жрицу к убийству нынешней матери Дома де Наль. Ответ Берн предугадать было не трудно, потому что она уже не могла контролировать, непостижимым образом, изменившуюся Фиселлу. И когда Паучиха отпустила Нику, я убил Тиреллу. Нам пришлось бежать, потому что если бы раскрылось, что Ника человек ее тут же уничтожили если не дроу, то сама Ллос. Я все рассказал. Теперь, обо всем услышанном судить тебе.
   Дорган замолчал. Под впечатлением его рассказа, Хиллор и Ника тоже хранили молчание.
   - Ты болен ею, лорд, - покачал головой мудрец. -- И я даже не знаю великий дар это, или твое несчастье.
   -- Я тоже не в силах понять этого, мудрый Хиллор.
   -- И все же, как получилось, что ты узрел в матери Первого Дома де Наль смертную, однако этой подмены не смогла заметить Верховная жрица.
   -- Зато ты сможешь понять, каких усилий стоило, что бы этого не видел никто кроме меня.
   -- Гормф заметил, - робко вставила Ника, виновато взглянув на Доргана.
   -- Это не страшно. В интересах самого Громфа было помалкивать о своем открытии - улыбнулся Дорган.
   -- А неплохо было бы потрясти этого Громфа, -- заметил дворф. -- Быть может Фиселла проговорилась ему о чем нибудь таком...
   -- Я уже тряс его. Он утверждает, что после того, как она получила от него свитки, которые он вынес из Академии Мили-Магтира, она не призывала его к себе и он больше не видел ее. Однако Громф уверен, что во всем Подземье нет такого мага, который в состоянии был бы помочь Фиселле. К тому же, она держала все это в глубочайшей тайне, не доверяя никому и он уверен, что Фиселла не приглашала к себе никого из магов Мензоберранзана. Громф ревниво следил за этим.
   Дворф лишь покачал головой.
   - Значит ей помогал маг не из Подземья. Как знать, лорд, но в любом случае вы поступаете правильно, решив искать разгадку в Землях Дня. Только -- что, вы будете искать?
   -- Но, вот в свитках с предсказаниями... - начала было Ника, и осеклась, заметив какими
   взглядами смотрят на нее Хиллор и Дорган.
   - А ты, я погляжу, не сдаешься, да? - проворчал Хиллор довольно. -- Упрямая, как дворф.
   -- И какую же подсказку ты видишь в них, девочка? - вкрадчиво спросил Дорган.
   -- Я не знаю точно, но ведь мы не имеем больше никаких зацепок, - заторопилась Ника, пока дворф не поднял ладонь в успокаивающем жесте. - Может, я не сумею ясно выразить свои мысли, но чувствую, что свитки могут дать хоть что-то, раз ничем иным мы больше не располагаем. Вот я и подумала, раз Громф сказал, что дроу даже поднимались за ними на Поверхность и при этом, один из них нашли у вас в Блингстоуне, то...
   -- А ведь она права, -- лицо Дорган прояснилось, от озарившей его догадки. -- Ведь те свитки, что Фиселла держала у себя, принадлежали магам Блтнгстоуна.
   -- Такого просто не могло быть, - решительно перебил его Хиллор, - по той простой причине, что дворфы никогда ничего не отдадут темным эльфам.
   -- Разумеется, дворфы ничего и не отдавали по доброй воле, - поспешил успокоить возмущенного дворфа, Дорган. - Но вспомни, мудрый Хиллор, что как-то Блингстоун все же был разрушен нами.
   Хиллор хмуро глянул на собеседника из под мохнатых бровей, сурово сжав бескровные губы.
   -- Это было очень давно - вынужден был он признать, неприятное для каждого дворфа событие в их истории - Тогда мой дед был еще таким беспомощным сосунком, что ходил под себя, а Блингстоун являл собою одну, едва разработанную штольню, да несколько убогих хижин, которые не составляло труда захватить и разграбить. Дворфы не любят вспоминать о тех временах, но мой дед рассказывал мне о них, потому что его отец, мой прадед погиб именно в те злосчастные для Блингстоуна дни, защищая его. Тогда же вместе с погибшими воинами был погребен и маг. Дед говорил, а сам он знал об этом со слов своей бабушки, что это был очень сильный и искусный маг и его гибель до сих пор остается тайной для нас. Ведь до того позорного поражения, малочисленные дворфы, именно с его помощью, одерживали победы над, превосходящими числом, врагами, - Хиллор задумчиво огладил бороду. - Думаю, в разгадке его гибели кроется ответ, того, что именно должны вы предпринять дальше. Но для этого нужно говорить с его духом, который, по сию пору хранит Блингстоун от напастей. Твоя женщина, должна пойти со мной, эльф, - и Хиллор решительно поднялся.
   Молчание Доргана говорило само за себя но, как бы то ни было, ему пришлось смириться. Ника была благодарна дроу, что он все понял и не заставлял Хиллора объяснять ему все на пальцах. Они еще не покинули жилище дворфа, когда изображение Доргана, став зыбким, исчезло с зеркальной поверхности, а Хиллор, повернувшись к Нике, сказал:
   -- Если тебе знакома, хоть какая нибудь молитва, смертная, очисти свою душу и помыслы ее священными словами. Я не могу ручаться за благоприятный исход того, что мы сейчас предпримем ибо, прежде чем говорить со своими умершими предками, дворф перед этим постится и молится в полном уединении три дня и три ночи. Нам же остается уповать на их милость, а наши предки не в пример нам отличались еще большим упрямством.
   Взяв прислоненный к стене посох и опираясь на него, Хиллор вышел за дверь. Ника последовала за медленно идущим магом, прилаживаясь к его походке. У порога их поджидал Эдфин, присматривавший за "побрякушкой". Когда Хиллор отпустил его, то, с помощью Ники, поддерживающей его под руку, взошел на диск и приказал ему двигаться, концом посоха указывая путь.
   Опираясь на посох двумя руками, он задумчиво качал седой лобастой головой, раздумывая над только, что состоявшимся разговором. Блингстоун спал. В его домах горели редкие огни. Жестяные фонари освещали безлюдные подмостки, мостки, и мосты, перекинутые через зияющие ямы штолен к каменистым уступам и тропам вырубленных в стенах. Только в кабаках, находившихся на каждом уровне города, кипела жизнь. Из их, настежь распахнутых дверей и окон доносился шум и возбужденный общий многоголосый разговор, прерываемым грохотом опрокидываемой мебели, хохотом и грубой руганью. Из дверей кабака, который миновали Ника и Хиллор, вылетела массивная скамья, а вслед за ней дворф с развевающейся в стремительном полете, бородой. Проехавшись по камню мостовой лицом и брюхом, он тут же вскочил, подхватил скамью, взяв ее наперевес, и ринулся обратно в кабак с невнятным, но воинственным воплем. Даже летящие в него глиняные кружки не остановили его, а на то, что одна из них вдребезги разбилась о его лоб, он даже не обратил внимание. Блингстоун отдыхал.
   Диск с Никой и Хиллори на нем, медленно, но неуклонно поднимался по широкой спирали все выше и выше. У Ники уже давно дрожали колени, пересохло во рту, и кружилась голова от, захватывающей дух, бездны, что простерлась под нею. Ей было дурно от вида того, как беспомощно нависал носок ее башмака, выступающий за край диска, над зияющим зевом пропасти с уходящими вниз огнями. Сам диск казался ей крохотным и очень не надежным, для того что бы удерживаться на нем, не потеряв равновесия. Один слабый толчок, мог запросто опрокинуть ее вниз. Хиллор глазами показал ей на посох, за который она тут же ухватилась. Вниз уходили все новые пересечения мостов и подвесных дорог, соединяющие между собой узкие каменные тропы, освещенные где факелами, где гирляндами фонарей. Здесь Блингстоун размещался, больше, на выступах стен, что уходя вверх, постепенно сужались.
   -- Именно отсюда идет та первая штольня, с которой начинался Блингстоун. Отсюда наши предки начинали осваивать мир Подземья. Тут находятся священные могилы наших героев-первопроходцев. И до сей поры, мы продолжаем хоронить в усыпальницах Высоких пещер тех отважных героев, которые верностью своему народу, заслужили такую небывалую честь.
   Диск приблизился к ряду пещер, что шли на одном уровне, по кругу огромной штольни, имея один общий выступ. Хиллор показал на вход, одной из них, ничем не отличавшийся, от остальных. Диск мягко приткнулся к скалистому уступу, и Хиллор сойдя с него, увлек за собой, зажмурившую глаза, намертво вцепившуюся в посох, Нику, в ее непроницаемо темный ход.
   Осторожно щелкнув пальцами, маг возродил на навершии посоха небольшой, трепещущий листок пламени, осветивший круглые стены пещеры, с таким низким сводом, что Нике пришлось согнуться. Воздух в ней оказался сухим, пахло пылью и веками. Хиллор двинулся вперед, опираясь на посох и освещая им путь. Свет и тьма причудливо играли в складках его белых одежд и Нику, как нелегко ей было, невольно завораживала эта игра контрастов. Она брела за ним согнувшись, почти под прямым углом, на полусогнутых коленях. "Скоро, скоро это кончится - подбадривала она себя - Это ведь не самое худшее, что приходится выносить, ради того, что бы добраться до истины". У нее еще не улеглась тошнота от спирального подъема вверх, как начала донимать ноющая боль в пояснице. Спохватившись, Ника начала припоминать молитву, слышанную от бабушки. Тогда она, помнится, ничего в ней не поняла, и бабушка постарался перевести старославянские слова ее, на современный язык. Но сколько она ни билась, вспоминая ее, кроме как привязавшегося: "ням-ням-ням-ням покупайте Микоян" в голову ничего не шло. Тогда, чтобы перебить это дурацкое "ням-ням", она начала читать про себя "буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...", которое им намертво вдолбили на уроках литературы. И, наконец, ее память "выдала" строчку псалма, которая впечатлила ее, когда-то, своей жутью: "...и пойду долиной смертной тени" и, уже потом ей вспомнилась вся молитва.
   "Господь -Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла... Ох! - Ника схватилась за поясницу - Зараза! Больно то как! Да... не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня" - Ника посмотрела на посох Хиллора идущего впереди, на чьем навершии трепетал огонек. Она вспомнила, как держалась за него во время подъема сюда, в Верхние пещеры - Ну правильно: все один к одному. Что там дальше? Да... "Ты приготовил передо мною мою трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою..." Это должно быть приятно, когда твою голову "умащивают елеем" - Ника приподняла голову, тут же стукнувшись о низкий выступ - Да... не отвлекаться... как там дальше... а на чем я остановилась? Елей... ага! ... "Умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так благость... благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и... что и? ... и... пребуду я в доме Господнем многие дни. Так, кажется все. Нет, что-то должно быть еще. Ах, да! "Аминь!"
   Ника повторяла и повторяла про себя слова этого псалма, пока не стали попадаться ниши, выдолбленные в камне стен, со сложенными в них проржавевшими доспехами, среди которых лежало излюбленное оружие дворфов - молоты и топоры, некоторые из них были каменными и кое-где, даже, еще можно было заметить истлевшие остатки одежд. Неожиданно, Ника обратила внимание не невнятный шепот и негромкие голоса, доносящиеся ото всюду. Сколько времени они сопровождали ее, Ника сказать не могла, потому что не обращала на них внимания, полагая, что это шумит прилившая, от неудобного положения, кровь к голове. Чтобы убедиться в этом Ника остановившись, замерла прислушиваясь, но Хиллор уходил все дальше, оставляя ее одну и Ника поспешила за ним, забормотав молитву, будто подхватив ненароком брошенную путеводную нить. "Если я пойду и долиной смертной тени..." Только вот куда приведет ее путеводная нить ее молитвы в святая-святых дворфов? Святая святых. Камни - вот мир дворфа. От них он берет свою стойкость в бою и непробиваемое упрямство. Дух дворфа - дух камня, такой же незыблемый и непоколебимый. Дворф точно камень - неподъемный. Его трудно сдвинуть с одного места, но если уж стронул, то он будет нестись к своей цели без остановки, сметая все на своем пути. Дворф, однажды приняв решение, уже не изменит его. "Подкрепляет душу мою, направляя меня на стези правды ради имени Своего...".
   Обливаясь потом и задыхаясь в низком ходе пещеры, Ника посмотрела вперед: когда же они, наконец, придут? Каменный свод давил на плечи, ломило шею, в ушах шумело, не переставая ныла поясница, а Хиллор все шел и шел, не сбавляя шага и ни разу не оглянулся на нее. Огонек, на его посохе колеблясь, то пригибался, грозя вот-вот потухнуть, то вспыхивал с новой силой, озаряя все вокруг неверным, дрожащим светом. Вздыхая, Ника, спотыкаясь, терпеливо брела за ним, пытаясь угадать, что ее тревожит в облике Хиллора. Она пригляделась к нему. Старец, в развевающихся одеждах, с длинными белоснежными волосами, словно плыл по земле. Шумно сглотнув, Ника огляделась - да они же просто ходят по кругу! Точно! Вон каменный топор, а через две ниши появится и молот с истлевшей деревянной рукоятью.
   -- Хиллор! - дрожащим голосом позвала она мага. - Эй!
   Что бы хоть немного дать передышку ноющей спине, она уперлась плечами и руками в низкий свод. Все! Она больше не в силах идти дальше. Да и для чего? Зачем? Что бы без толку ходить, как заведенная по кругу! Это же просто свинство какое-то! "... да не убоюсь зла, потому что Ты со мной..." И вдруг Хиллор пропал, оставив ее в полной темноте. Это еще, что такое!
   -- Хиллор... подожди! - крикнула она, но издала какой-то хрип - Я отстала...
   Неожиданно ей в лицо ударил слепящий свет, с щедрой яркостью осветив все вокруг до последнего камешка. Попятившись, Ника испуганно огляделась, обнаружив, что находится не в пещере, а в просторной светлой комнате. Снаружи, за ее стенами слышался шум битвы, яростные крики, отчаянный вопли раненых, звон оружия. За маленьким оконцем метались неясные тени, мелькал свет факелов. За стеной, совсем рядом, со звоном ударилась, заскрежетала друг о друга сталь мечей... Послышался болезненный стон и злорадное хихиканье, после чего стон оборвался. Ника скрипнула зубами от нахлынувшей ненависти. Нет, паучье племя не получит то, за чем явилось сюда, грабя, убивая, разоряя. Она кинулась к валявшейся возле стены секире. Там же на каменной полке горел в глиняной плошке светильник. Воспоминание чего-то важного, что она должна была сделать, ради чего пришла сюда, оставив битву, охладило ее пыл, и она остановилась, качая головой. О, Зуфф! Друг мой! Прости. Я чуть не подвел тебя. Сперва нужно было предупредить тебя, а уж потом спасать рукопись с предсказанием. Подойдя к светильнику, Ника вытянула к нему руки. У нее оказались широкие, мозолистые, грубые ладони с короткими пальцами. Их дубленой кожей она почувствовала энергию маленького язычка пламени, трепыхавшегося на конце фитиля. Этого хватит, должно хватить. Прикрыв глаза и сосредоточившись на предстоящем, Ника собрала всю свою волю, силу, энергию без остатка, ощутив покалывающий прилив живительного тока в кончиках пальцев. Глубоким вздохом, набрав в грудь побольше воздуха, Ника в своем воображении собрала свою силу в клубящийся сгусток энергии, вложив в него мысль об опасности и на выдохе, выбросила его через ладони в огонек светильника. Тщедушный, едва теплившейся огонек вспыхнул, метнувшись вверх ревущим пламенем и тут же опал, изжив себя и превратившись в крохотную мерцающую искорку, которая потухла, последним своим вздохом, поднявшись разошедшейся белесой дымкой. И как эта искорка, Ника обессилила настолько, что готова была тоже вот-вот потухнуть. Она страшно устала и о том, что бы поднять секиру и вновь вступить в бой, не могло быть и речи. Она чувствовала себя беспомощнее младенца. Руки бессильно повисли вдоль кряжистого, короткого тела, облаченного в светлый балахон, изукрашенный магическими знаками камня и земли. Она опустила отяжелевшую голову на грудь. Самое время молится Берко. Но свитки...? Ника повернулась и через силу, превозмогая слабость, побрела к грубо сколоченному из не ошкуренных досок, ящику. Там лежали свитки. "О, Берко! Берко! Великая богиня, прими меня к себе, ибо настало мое время". До сундука оставалось каких-то несколько шагов, когда за своей спиной Ника услышала тихое истеричное хихиканье. Поднявшаяся в ней ненависть и гнев придали ей силы, и она резко развернулась. Под, грубо обтесанным, потолком висел сгусток тьмы.
   -- Вот ты и выдал себя, старый дурак, - послышался хихикающий голос из темной сферы.
   -- Можешь не прятаться, эльфийская дрянь, - огрызнулась Ника, низким гулким голосом.
   Она не испытывала никакого страха, хотя перед ней была сама Гризобелла, одна из сильных и жестоких жриц Паучихи. В искусстве магии, она не знала себе равных, но это был не повод, что бы боятся ее. Именно ее послала Ллос на Поверхность за предсказаниями, и как же быстро она вышла на него, сообразив, что надо искать в Блингстоуне.
   -- Ты ведь не станешь теперь отрицать, старый ты дурак, что в этом убогом ящике хранятся предсказания? Ничего не скажешь, хорошо же ты их припрятал, слабоумный дворф.
   С проницательностью дворфа, прожившего пятьсот лет, Ника почувствовала сомнение и неуверенность молодой честолюбивой эльфийки, которой-то и было всего двести лет.
   -- Ты ведь нашла меня по сильной вспышке пламени, Гризобелла? Как думаешь, от чего так сильно вспыхнул огонь?
   Сгусток тьмы опустился на пол и рассеялся, явив молоденькую эльфийку с тонкими чертами лица и уложенными в сложную прическу белыми волосами. Против обыкновения, она была не в одеянии жрицы, а в облачении воина: штаны, широкая туника, перехваченная ремешком, украшенным золотыми пряжками и мягкие кожаные сапожки. С тонкого острого клинка, изящно изогнутой сабли, стекала кровь.
   -- Ты хочешь сказать, безмозглое порождение шлюхи, что сжег ценнейшие свитки?! - она визгливо засмеялась - Если так, то ты жестоко поплатишься за это!
   Ника с усталой усмешкой покачала головой и огладила длинную бороду. Конечно, Гризобелла найдет свитки с предсказаниями там, где они и лежат сейчас - в сундуке. Но она, Ника, все же поселила в ней сомнение в их истинности. Злоба исказила красивые черты эльфийки и она, выхватив саблю, в бешенстве замахнулась на Нику. Последнее, что видела Ника это искаженное ненавистью темное лицо дроу и покатившуюся к ее сапожкам, голову седобородого старика.
   Все померкло перед ее взором и Ника, задохнувшись от ужаса, забилась в чьих-то руках.
   -- Все хорошо, все хорошо... Ты справилась... Дух самого великого Горгера говорил с тобой.
   Еще не пришедшая в себя Ника, непонимающе глядела в склонившееся над нею лицо старого дворфа, едва узнавая его. Все заслоняло темное красивое лицо, безобразное в своей ненависти и злобе.
   -- Я... мне... - прошептала Ника, хватаясь за горло, судорожно сглотнув.
   -- Понимаю. Ты увидела, что с древним магом произошло, нечто ужасное? - мягко проговорил Хиллор, проведя скрюченными пальцами по ее волосам - Но все закончилось и теперь тебе ничто не грозит.
   Ника кивнула, глядя на свод пещеры, широко раскрытыми глазами. Ее голова покоилась на коленях Хиллора.
   -- Ты удостоена великой чести, - говорил ей, между тем, маг. - Ты, единственная смертная с которой говорил дух великого, давно канувшего в Вечное бытие. Горгер до сих пор не снизошел до мольбы ни до одного из дворфов. А ведь к нему обращались лучшие из нас. Добиваясь этой чести, проходя через долгий, изнурительный пост, они непрерывно взывали к его духу. И вот дух Горгера услышал мольбы, и явил видение. Но разве он послал свое откровение кому-нибудь из благородных сынов своего народа? Нет, он открылся духу смертной - в сварливом голосе Хиллора ясно слышалась ревность и удивление.
   -- Значит тебе предназначено нечто важное, раз Горгер отозвался сразу же. И мой долг, долг дворфа, повелевает сделать все возможное для тебя. Горгер ясно дал понять это, как и то, что ты оказалась права в своем стремлении начать поиски со свитков с предсказаниями. Его дух дал тебе понять, что ты встала на правильный путь?
   Ника кивнула и спросила слабым голосом, прижимая ладонь к горячему лбу:
   -- Кто такой Зуфф?
   -- Как ты сказала? Зуфф? - переспросил Хиллор и после того, как Ника кивнула, замолчал, погрузившись в свои мысли.
   А Ника, оправившись от потрясения и окончательно пришедшая в себя, теперь с тревожным ожиданием, вглядывалась в его лицо, не решаясь, впрочем, потревожить раздумье мага. Хиллор сидел неподвижно, прислонившись к неровному камню стены. Ни одна черта его морщинистого лица не дрогнула, словно сам он был изваян из камня и только его, чуть заметное дыхание, успокаивало девушку.
   -- Это имя не принадлежит дворфу, - вдруг произнес он.
   И Нике даже не пришло в голову, усомниться в его словах. Вздохнув, она пошевелилась и приподняла голову с его колен.
   -- Помните, что говорил мне Громф? - спросила она, и когда маг, открыв глаза, внимательно взглянул на нее, продолжала - Он говорил, что дроу принесли свитки с предсказаниями, сделаные разными мудрецами.
   Хиллор нахмурился, сведя свои лохматые брови в одну линию, и сварливо заметил:
   -- Стало быть, таким именем звался человек, с которым Горгер знался еще на Поверхности, прежде чем спустился в Подземье и основать Блингстоун. Тогда твои поиски человека по имени Зуфф, могут оказаться бесплодными, ибо в отличие от дворфов, эльфов, гномов и орков, люди живут мало. Зиждителями мира им отведен слишком короткий жизненный срок.
   -- Значит, я снова в тупике? - расстроилась Ника.
   -- Не думаю, - раздумчиво произнес Хиллор. - На Поверхности тебе следует отыскать сильного, искусного и добродетельного мага, который наставил бы тебя в том, что тебе надлежит предпринять в этом случае. Кроме этого, ты можешь осторожно расспрашивать о Зуффе. Может это имя окажется, кому-то знакомо. Если этот Зуфф святой провидец и мудрец, а так оно и есть, иначе дворф Горгер не был бы так верен ему, то Поверхностный мир должен еще хранить память о нем. Но, повторяю, будь осторожна. Не известно, что может повлечь за собой имя мага, произнесенное вслух. И еще, вам не следует забывать о Ллос, мстительной и коварной богине, которая так просто не отпустит ни тебя, ни лорда-отступника.
   -- Гризобелла поднималась на Поверхность, потому что Горгер посеял сомнение в том, что предсказания, что она нашла у него, подлинные и что он не сжег их. Они начали искать подтверждения их подлинности, у других мудрецов. Они не могли явиться к Ллос не будучи уверенными, что то что они предъявят ей, истинно.
   -- Все верно. А теперь поднимайся.
   -- Можно, я еще немножко полежу. Боюсь, моя спина не выдержит такого испытания еще раз.
   Но Хиллор оставался неумолим.
   -- Вставай. Нам надо идти. Я чувствую беспокойство дроу.
   Но едва приняв сидячее положение, Ника тут же со стоном схватилась за поясницу.
   -- Дозволь снять досаждающую тебе боль, - проговорил Хиллор, убирая ее руку со спины. Он положил на нее свою ладонь, пробормотав короткое заклинание.
   Ника почувствовала, как там, под жесткой ладонью мага по ее коже пробежали мурашки и начало расходиться тепло. В следующую минуту она, поднявшись, уже безболезненно приняла, все тоже, полусогнутое положение.
   Хиллор, двинулся вперед, освещая себе путь венчавшим посох живым, трепещущим огоньком. Ника, стараясь не смотреть вперед, шла за ним, приготовившись к долгому, изнурительному блужданию по туннелю пещеры. Они миновали склепы, устроенные в нишах и прошли совсем немного, когда впереди замаячила дыра выхода. Ступив, вслед за Хиллори на карниз, Ника медленно разогнулась, стараясь ненароком не глянуть вниз. Теперь предстоял долгий спуск на диске, на котором нужно было уместиться вдвоем с дворфом. Нет, лучше об этом не думать и будь, что будет.
   -- Держись за мой посох, как и прежде. Он не даст тебе потерять равновесие - посоветовал, уже стоящий на покачивающемся диске маг, видя, как сильно она нервничает.
   Ей понадобилось какое-то время, чтобы перешагнуть с узкого каменного карниза на неверную поверхность диска, да и то это было проделано с помощью Хиллора, который, что бы подтолкнуть ее сделать шаг, разделяющий карниз и край диска, висящего над расцвеченного огнями, бездной Блингстоуна, протянул ей навершие посоха, за который Ника ухватилась. Качнувшись, было, под ее весом, диск снова выправился и начал медленно, по спирали, спускаться, облетая встречавшиеся на его пути лестницы и мосты. На полпути к центру города, что имел площадь и выходящие в Подземье ворота, их встретил сгусток темной сферы, который, приблизившись, поглотил диск, приняв его в себя. Когда тьма сферы разрядилась и Ника увидела, Доргана, парящего в воздухе, не имея под ногами, вообще, никакой опоры, ей стало нехорошо.
   -- Что с ней, Хиллор? - испугался Дорган, успев подхватить на руки, осевшую Нику, с беспокойством глядя не нее.
   Хиллор проводя ладонью над ее лицом и погружая Нику в целительный сон, подумал, что впервые за все время их пребывания здесь, дроу изменила его выдержка.
   -- Успокойся, - ворчливо ответил он. - Ей пришлось нелегко, но она перенесла все, что ей было предназначено. С ней говорил дух великого дворфа, чью гибель, твоя женщина пережила, как свою. Малого того, что духи погребенных Верхних пещер подвергли ее испытанию, так еще и демоны бездны настойчиво призывали ее к себе. Кажется, она очень боится высоты.
   -- Как?! - поразился Дорган. - С ней, смертной, говорил дух древнего дворфа?
   И он недоверчиво заглянул в лицо спящей Ники, чуть отстранившись от нее и вновь переводя вопросительный, полный недоумения взгляд на мага. Тот кивнул.
   -- Именно так. Она отмечена судьбой, дроу, а это тяжкая ноша.
   -- Справимся, - сказал Дорган, прижимая Нику к себе.
   Окутывавший их темный туман рассеялась, как только ступни Доргана коснулись земли. Рядом завис диск и эльф подставил Хиллори плечо, что бы он мог опереться, сходя с него.
   Ника проснулась полностью отдохнувшей и исцеленной. Вспоминалось все, как-то смутно и отдаленно, словно прошло много лет и сами воспоминания уже стерлись, а острота впечатлений притупилась. В комнате было тихо. В окно, наглухо закрытым ставнем, не проникало ни звука. На столе стоял кувшин с забористым пивом и подносом с мясом, от которого доносился аромат чеснока и хрена. Нет уж! После того, как она вчера обожгла рот острыми яствами, такими, что от их запаха резало глаза, Ника поостережется прикасаться к еде дворфов, как бы не мучил ее голод. Осторожно потягиваясь под простыней, что бы не тревожить лишний раз измученное тело -- особенно поясницу - Ника, нежилась в полудреме, ни о чем не думая. Она наслаждалась выпавшими минутами безмятежности и одиночества, к сожалению, оказавшись, недолгими. Она лениво соображая куда и почему мог пропасть Дорган, когда дверь со стуком распахнулась и в комнату ввалился, незнакомый Нике, дворф. Нисколько не смущаясь тем, что гостья еще в постели, даже не потрудившись прикрыть за собой дверь, он протопал в купальню, волоча за собой полную воды бадью, которую и выплеснул в лохань. Ника нырнула под простыню, дожидаясь когда, вломившийся к ней дворф уйдет, и как только он, топоча своими тяжелыми башмаками, захлопнул за собою дверь, она, сразу же вскочив с постели, кинулась к своим одеждам. Но от одежды ей оставили только балахон. Платье исчезло. Пока она лихорадочно озираясь, пыталась понять, куда ее одежду могли спрятать, дверь вновь, со стуком распахнулась и Ника едва успела, запрыгнуть в постель и закутаться в простыню. Тот же дворф опять протащил через комнату бадью с водой. Ника сердито глядела на бесцеремонного дворфа, совсем молоденького, с нежной, еще не загрубевшей, кожей лица, со светлой шелковистой бородкой и завитыми в локоны волосами до плеч. Он был миловидным и отличался опрятностью и чистотой одежды, а аккуратность, как успела заметить Ника, была не свойственна дворфам. Они не обращали внимания на то, что и как носят, для них это не имело значения, если, конечно, дело не касалось кольчуг, нагрудников, поножей, наручей и шлема, к которым они относились с трепетом. Но на этом дворфе камзол сидел ладно, штаны были аккуратно подвернуты, что бы плескавшаяся из бадьи вода не вымочила их, а вокруг широкой талии даже был повязан кожаный передник. Дворф, украдкой кидал на смущенную Нику любопытные взгляды. Улучив момент, когда он переливал, очередную порцию воды из бадьи в лохань, девушка потащила с кресла балахон и, тут, дворф, выйдя из купальни, вдруг остановился перед Никой и ломающимся голосом, переходящим от низкого баска в фальцет, учтиво проговорил:
   -- Лохань полнехонька, госпожа и вода в ней подогрета и в нее добавлены лечебные травы, как и повелел мастер Хиллор. Он говорит, что это будет куда как полезно для вашей спины и снимет раз и навсегда всякую боль в пояснице, так что вы о ней и думать забудете.
   Нике совсем не хотелось принимать ванну, но если мастер Хиллор повелел...
   -- Благодарю вас, вы очень любезны - сказала Ника первое, что пришло ей в голову.
   Кивнув, смутившийся дворф удалился, с грохотом таща за собой пустую бадью, а Ника, выпрыгнув из постели и закутавшись в балахон, отправилась в купальню.
   Над лоханью поднимался пар и вместе с ним витал приятный аромат цветов. Подойдя к ней, Ника, привстав на цыпочки заглянула в нее. На поверхности воды плавали лепестки цветов и листья пахучих трав. Ника опустила в воду палец - она оказалась в меру горячей. Сбросив балахон на мраморную скамью и мигом, преодолев три ступеньки, ведущие в лохань, она опустилась в воду, с наслаждением погрузившись в нее. Ника испытывала блаженство, чувствуя, как расслабляется, отмокая ее тело, а из волос уходит земляной запах склепа. Вдруг она открыла глаза и насторожилась, услышав знакомый топот. Да, что же это такое?! Когда этот дворф уймется?! Однако когда, появившийся в дверях дворф, теребя передник, услужливо спросил: "не пожелает ли, госпожа, еще чего-нибудь?", Ника с любезной улыбкой ответила:
   -- О, благодарю, но вы все так замечательно устроили, что мне больше и желать нечего.
   Польщенный дворф, широко улыбнулся белозубой улыбкой и, глядя на Нику ярко голубыми глазами, заявил:
   -- Я тогда, вот здесь посижу и ежели вам, чего-нибудь понадобиться, то живо исполню.
   -- Но мне, правда, больше ничего не нужно - горячо запротестовала было Ника, готовая провалиться обратно в Дикое Подземье.
   -- Как знать - упрямо заметил дворф, устраиваясь на скамье, тут же простодушно добавив - Ой, да вы не обращайте на меня внимания.
   С отчаяния Ника с головой погрузилась под воду. Что теперь делать? Не может же она выйти из лохани голой в присутствии этого паренька? Осталось одно - ждать Доргана, не вылезая из воды, надеясь на то, что он появится скорее, чем она остынет, или этого, слишком уж услужливого, дворфа не призовут к себе другие неотложные дела. Но дворф оставался на месте, не думая уходить, а Ника не менее упорно сидела в воде, которая уже давно остыла.
   -- Ника! - позвал ее из комнаты голос Доргана.
   -- Я здесь! - выкрикнула она, глянув на дворфа с тревогой. Как примет Дорган присутствие в купальне постороннего мужчины, рядом со своей женой.
   -- Вот и ваш хозяин явился - безмятежно кивнул головой дворф, ничуть не смущенный, щекотливым положением в котором оказался. Быть может дворфы не придают таким вещам особого значения?
   Войдя в купальню, Дорган учтиво поклонился дворфу и повернулся к Нике, непонимающе глядя на жену, делающей ему "большие" глаза.
   -- Я думал, что ты давно уже окончила омовение, - сказал он осторожно, понимая, что здесь что-то происходит.
   Он повернулся к дворфу, велеречиво обратившись к нему:
   -- Прошу прощения, что своей любовью к купанию, моя жена, быть может, обременила вас заботами, не стоящими ваших усилий. Но мы, поверьте, очень польщены. Надеюсь, она недолго задержала вас при своей особе?
   Ника не верила своим ушам. Она была поражена и возмущена. Ничего себе! Она же еще оказалась виновата! А то, что какой-то посторонний парень, сидит и преспокойно ждет, когда она встанет из лохани, демонстрируя наготу, ничего не значит?! Как можно так "беззубо" реагировать на подобное? Да наши мужики давно бы выкинули наглеца за порог, от души набив ему морду, а не расшаркивались бы перед ним. Ника страшно разочаровалась в Доргане.
   -- Вот уже как час будет, - обстоятельно доложил дворф Доргну, баском. - Уж, поди, и вода остыла.
   -- Благодарю вас, Бэлка. Не беспокойтесь больше о моей жене, дальше я сам намерен позаботиться о ней.
   Ника презрительно наблюдала, как он прогибается перед этим молоденьким дворфом. Пусть они приютили и защитили их, своих исконных врагов, но разве необходимо, так унижаться.
   -- Так, разве ж можно, чтоб мужчина, пусть даже и муж, видел срамоту женщины, - возмутился вдруг дворф. - Неприлично это, непотребно...
   Теперь уже Ника ничего не понимала и только во все глаза смотрела на дворфа. Что происходит? Она перевела недоумевающий взгляд на Доргана, который, кусая губы, изо всех сил, сдерживался от смеха.
   - Так что, ежели госпожа надумала вылезти из воды, то я сейчас же принесу чистую одежду, - и дворф, стуча своими тяжелыми башмаками, поспешил из купальни.
   -- Где ты был так долго? Я уже подумала, что заплесневею в этой лохани - накинулась Ника, на подошедшего Доргану.
   -- Прости, сердце мое, что пришлось оставить тебя, но я не мог отказать Владыке пригласившего меня к себе. Это большая честь для нас, беглых дроу. Встреча с ним означает, что Владыка принял в нас участие и взял под свое покровительство. Необычайное и необъяснимое доверие дворфа к дроу.
   -- Ну, почему же. За тебя красноречиво говорят твои поступки... - язвительно проговорила Ника, зябко поведя плечами. Вода окончательно остыла.
   -- Почему бы тебе не выйти из воды? - предложил Дорган, подхватив с лавки ее балахон - Ты замерзла. Не понимаю, почему ты не сделала этого раньше?
   -- Ты предлагаешь своей жене расхаживать перед посторонним мужчиной нагишом?! - наконец возмутилась Ника - Ну, ничего себе!
   И тут, Дорган не выдержав, расхохотался.
   -- Не вижу здесь ничего смешного, - обиделась Ника, не понимая в чем подвох. - Может у вас, дроу, это ничего не значит, но у людей так не делается.
   -- Прости, сердце мое, - никак не мог успокоиться Дорган. - Только, этот услужливый дворф, от которого ты так старательно прятала свои прелести, на самом деле младшая дочь Владыки - Бэлка. Она желала посмотреть на дроу поближе, особенно на ту, что без боя спасла Блингстоун. О тебе, женщине дроу, говорит весь город и Владыка не смог отказать в этой прихоти своей любимой дочери. Вот Бэлка и взялась прислуживать тебе.
   -- Что?! Это - женщина? - и Ника в смятении опять погрузилась с головой в холодную воду, чтобы не слышать смеха эльфа, но, после, вынырнув, заметила:
   -- А знаешь, если сбрить с ее лица эту нелепую бороду, Бэлка будет очень даже хорошенькой. И вообще как можно такому юному созданию таскать огромные ведра с водой?
   -- Это была ее прихоть, а дворфы, как ты, наверное, уже успела заметить, очень упрямы, - улыбаясь, с лукавым блеском в глазах, Дорган поставил ногу в высоком сапоге на первую ступеньку, ведущую в лохань - Что касается ее внешности, то, что-то подобное я сегодня уже слышал. Не пора ли тебе выйти из воды?
   -- И, что же ты слышал?
   -- Слышал, как Рыжебородый Эдфин говорил своим друзьям, что если бы не твои длинные ноги, тонкая талия, уродующая твое тело и не вызывающе роскошная грудь, он готов простить тебе твой рост и темный цвет кожи, так ты ему пришлась по нраву. Вылезай, сейчас же! - велел он, поднявшись еще на одну ступеньку.
   -- Хорошо, - чуть приподнялась из воды Ника, так, что стали видны ее плечи и грудь. - Подай, пожалуйста, мой балахон, - и она протянула к нему руку.
   -- Он тебе не понадобиться, - заявил Дорган, швырнув его на пол. - Поднимайся!
   Он, не отрываясь, смотрел на ее тело, видневшееся под водой. Вместо того, что бы послушаться, Ника, наоборот, отодвинулась, плеснувшись в воде, к противоположной стенке лохани и покачала головой.
   -- Поверить не могу, - севшим голосом пробормотал Дорган. - Что ты смущаешься меня. Как-то трудно позабыть, нашу первую ночь, когда я испытал "самую ужасную пытку".
   -- Ты хочешь, что бы я повторила ее? - вкрадчиво спросила Ника.
   -- Пожалуй
   -- Но тогда у тебя были скованы руки, - заметила она, погрузившись в воду по самый подбородок.
   Потеряв терпение, эльф сделал движение вперед, но Ника поспешно подняв руку, в знак того, что повинуется, начала медленно подниматься из воды и Дорган, потеряв терпение, сдернул с плеч плащ и махом преодолев последнюю ступень, спрыгнул к ней в воду. В купальню, грохоча тяжелыми башмаками, ввалилась Бэлка, неся в руках большой сверток.
   -- Я одежду вам принесла, а то ведь вовсе про нее позабыла. В вашем-то платье в дороге будет не удобно, да и не вычистишь его толком, так что уж не погнушайтесь тем, что я вам раздобыла, госпожа... - она осеклась, удивлено глядя на Нику и Доргана, стоящих в лохани, в воде, и явно не соображавших о какой одежде, о каком платье она говорит.
   Бэлка аккуратно положила сверток с одеждой на скамью и, спрятав руки под кожаный передник, приняла вид демонстративного ожидания, неодобрительно глядя на Доргана. Он молча вылез из лохани и, не говоря ни слова, хлюпая мокрыми сапогами, не обращая внимания на промокшую насквозь одежду, с которой потоками стекала вода, оставляя за собой лужицы, покинул купальню. Тогда, Бэлка, бросив изображать открытое осуждение и каменную непреклонность, бросилась к лохани:
   -- Давайте я вас приму - торопилась она, увидев, как Ника мелко дрожит - Вон, вы уже и замерзли вся. Разве можно долго сидеть в воде, так и заболеть недолго.
   Добрая Бэлка подхватив балахон, укутала им, поднявшуюся из лохани девушку и, замотав ее голову полотенцем, помогла Нике одеться.
   Штаны, которые Ника натянула, оказались коротковатыми, но заправленные в мягкие сапожки это было вовсе незаметно. Но с камзолом из грубой сермяги, вышла беда: мало того, что он едва сходился на груди - благо в этом случае спасала шнуровка, которую можно было затянуть до предела - так он еще все время задирался к верху, обнажал живот и поясницу, и его все время приходилось одергивать. Рукава камзола едва доходили до запястья, зато в плечах не жало. Бэлка расстроено развела руками, сказав, что это была самая подходящая одежда, что она смогла раздобыть для нее во всем Блингстоуне. Но Ника поспешила успокоить ее, сказав, что в ней ей намного свободнее, чем в платье и пусть одежда коротковата, зато она нисколько не стесняет ее движений.
   -- А с платьем-то, что прикажете делать? - с затаенной надеждой спросила Бэлка.
   -- Не знаю - покачала головой Ника, разворачивая на голове полотенце и распуская мокрые волосы - Оно мне уже не нужно. Что мне с ним делать? Нести с собой? Зачем?
   -- Тогда если вы будете не против, я возьму его себе - с загоревшимися глазами воскликнула Бэлка воодушевленно - Зачем добру пропадать. Вещь добротная, искусно сшитая, нарядная. Я его перешью, и у меня получатся два парадных камзола. А вышивки мерзких пауков спорю так, что никто ничего не заметит. Ежели вы, конечно, не против.
   -- Вы можете распорядиться им как захотите. Теперь оно ваше - Ника осторожно выглянула из купальни в комнату, думая, что Дорган меняет мокрые одежды, но его там не оказалось.
   -- Уверена, Бэлка, что вы сразите многих молодых дворфов - проговорила она, озадаченная тем, куда он мог отправится во всем мокром.
   -- Вот, ежели, хоть один из здешних грубиянов, посмотрит на меня хоть вполовину так же, как смотрит на вас лорд, то можно будет сказать, что мои труды не пропадут даром и честные дворфы сражены мною наповал безо всякого оружия - хихикнула Бэлка.
   Пристроившись перед зеркалом, Ника взялась за гребень, что бы расчесать волосы.
   -- Но разве за вами не ухаживают? - удивилась она. Белку, не смотря на ее бородку, даже по человеческим меркам можно было назвать хорошенькой.
   -- Ухаживают? Это вы не про то, что парень годами ходит возле своей возлюбленной, не говоря ей при этом ни словечка, что бы потом ни с того, ни с сего заявить: мол, пойдем-ка со мной, потому как желанна ты мне и все тут?
   -- Ну, да... примерно так - растерялась Ника - Но разве ваши мужчины не говорят вам больше того? Иногда хочется услышать нежные слова. Разве нет?
   -- А чего их говорить - пожала широкими плечами Бэлка - Сказано разочек о том, что ты пришлась по нраву, так чего и повторять попусту?
   Привыкая к своей новой одежде, Ника постоянно одергивала короткий камзол. Не то, что бы она умирала от скромности: дома, она носила джинсы, которые чуть ли не сваливались с бедер и такие короткие топы, что они больше походили на бюстгальтеры, но здесь, в темных переходах пещер, вовсю гуляли сквозняки и она их очень даже ощущала неприкрытыми участками тела и тем плотнее куталась в плащ-балахон, все, что у нее осталось от наряда дроу.
   Они уже день как были в пути к Поверхностному миру, и сквозняки оказались первыми предвестниками его близости. Их вел Эдфин по извилистым ходам и запутанным переходам, которые для дворфов являлись хорошо знакомыми проторенными путями на Поверхность. То и дело, они натыкались на следы костров и привалов вокруг них. Кое-где лежали заранее приготовленные пучки трав для разжигания костра и связки хвороста, припасенные теми дворфами, что возвращались с Поверхности в Блингстоун. Даже воздух в этих пещерных коридорах был легче и иногда Ника даже различала запахи дождя и трав. Тогда она рвалась вперед, изнывая от нетерпения, и ей казалось, что она не переживет в Подземье ни одной лишней минутки. Тоска по вольному простору, по живительному солнечному теплу обострялась настолько, что она пугалась, что умрет, если не увидит всего этого сейчас же, сию минуту.
   -- Думаю, пора бы уже перестроить зрение, - напомнил ей на одном из привалов Дорган, просунув руку под ее плащ и проводя теплой ладонью по ее оголенной пояснице и животу. Короткий камзольчик опять задрался на ней выше пупа.
   -- А, что с нашим диском? - поинтересовалась у него Ника, думая о том насколько быстрее они преодолели бы на нем оставшийся до Поверхности путь. - Мы его забыли?
   -- Мы преподнесли его в дар Владыке дворфов. Думаю, он в свою очередь передаст его старому Хиллору
   -- Мы здесь не одни, - напомнила ему Ника, удерживая его ладонь.
   Но сидящему у костерка Эдфину ни до чего не было дела, кроме огромного куска мяса, какой-то пещерной зверюги, охотно употребляемого дворфами в пищу. Усердно обсасывая мозговую косточку, дворф не обращал на них ни какого внимания, полностью поглощенный добытым им деликатесом. После привала длившегося ровно столько, сколько хватило, что бы перекусить, их маленький отряд двинулся дальше, подгоняемый нетерпением, вконец изведшейся Ники. Но вместе с радостью от предстоящей встречи, с такой привычной для нее средой, по которой она так истосковалась, в ней росла тревога от того, что Доргану придется столкнуться на Поверхности с настоящими проблемами.
   Эльф же, наоборот, был спокоен, видимо потому, что не знал уклада жизни и образа мыслей людей, возможно, меряя их по простоватой Нике. Не окажется ли он настолько наивным, что примет личину добродетели и дружелюбия за подлинную натуру того человека, с которым ему придется столкнуться. В мире дроу, в отличие от людского общества, не принято было скрывать свои извращенные наклонности и темные мыслишки. Наоборот, ими гордились, а если и скрывали, то для того, что бы обойти и устранить соперника. Доргану еще столько предстояло узнать.
   Но сперва ему нужно было научиться жить на Поверхности, не имея ни друзей, ни положения, ни поддержки. Как примут люди эльфа с ненавистным цветом кожи, порождение проклятых дроу. Положим, Нике удастся наладить отношения с людьми и даже завести друзей, которые помогли бы ей в ее поисках, только вот сумеет ли Дорган вписаться в их образ жизни, придется ли он ему по вкусу, примет ли он их обычаи и уклад. Сможет ли он быть достаточно гибким, что бы на что-то закрыть глаза, где-то, молча снести оскорбительные слова, унижающие его достоинство лорда.
   Но ведь, сумел же он договориться с примитивными гоблинами и даже внушить к себе уважение таких непримиримых врагов дроу, как дворфов. Однако это были обитатели его мира - мира Подземья, в котором он вырос и который так хорошо знал. Ника беспокоило и то, как Дорган, закаленный, отважный воин, рожденный в мире стесненном камнем, перенесет необъятность простора Поверхности, бездонность высокого неба, смену дня и ночи. Сколько ему понадобиться времени, что бы привыкнуть ко всему этому и сможет ли он привыкнуть вообще. И Ника потихоньку начала подготавливать эльфа к тому, с чем ему предстояло столкнуться.
   На очередном привале, она спросила его:
   -- Скажи, тебе уже приходилось бывать на Поверхности?
   -- Почему ты спрашиваешь об этом? - поднял он на нее глаза.
   -- Просто, боюсь, что все там для тебя окажется не привычным - и Ника принялась рассказывать ему о небе, воде, полях с высокой травой, колышущейся под ветром, проливном дожде, снеге, искрящимся белизной, дремучих темных лесах и животных, живущих в них.
   Увлекшись своим собственным рассказом, она не заметила, как Дорган заснул.
   На следующий день, подстраиваясь под его легкий шаг, Ника принялась толковать ему о сложной человеческой натуре. Дорган слушал внимательно, не перебивая. Эдфин тоже прислушивался к ее словам и, даже, замедлил шаг.
   -- Как хотите - угрюмо заметил он - А, человек, прямо скажем, существо жадное, коварное и злопамятное. А уж его страсть к золоту, ни с чем не сравниться. И ведь чем больше у него будет этого металла, тем больше ему будет хотеться еще. Уж я-то знаю об этом не понаслышке. Самому приходилось, как-то раз откупаться, когда я по молодой своей глупости, попался в ловушку, расставленную человеком на зверя. Мои братья, благодарные ему за мое спасение, заплатили хороший выкуп полновесным золотом, такой, что живи себе припеваючи. Так нет! Этот паршивец принялся выслеживать нас, словно какую-нибудь безмозглую дичь и устраивать засады. Мы только диву давались: откуда он прознавал про наши тайные тропы. Верите ли, проходу нам не давал и так допек нас, что мы заманили его в его же собственную яму-ловушку. Вот тогда он начал горько плакать и умолять, что бы мы отпустили его. Мы спросили его: зачем он это делает, зачем донимает нас? Из-за золота, отвечает. Ах, так! Тогда возвращай нам обратно все то золото, что получил от нас в обмен на свою свободу. Как он ни умолял нас, как ни тужил, как ни плакал, сидя в яме, а золото все-таки отдал, сказав, где припрятал его. Свобода-то оказалась для него желаннее всякого золота.
   На другой день, Ника начала говорить о том, как важно иметь единомышленников и друзей среди людей. Дорган слушал ее с неподдельным интересом.
   -- Короче, - оборвала она свой рассказ на полуслове, чувствуя, что скатилась до прописных истин - держись за меня. Я все-таки человек, несмотря на то, что имею облик дроу и хорошо представляю, на что способны люди.
   Не могла она обойти столь щекотливую тему как расовость. Но она должна была подготовить Доргана к тому, что его будут унижать, оскорблять из-за того, что он темный эльф, ненавистный дроу. Нике пришлось предупредить его о том, что у него уже не будет тех прав, которые даровало ему знатность его происхождения, а значит, он окажется бесправным и совершенно беззащитным, так как закон людского общества и не подумает защищать от нападок, оскорблений и всяческих злоумышлений против него. С ним попросту не будут считаться, возможно начнут обделять, затирать, присваивать себе его заслуги и он нигде и никому не докажет своей правоты.
   -- Послушай, дроу, зачем тебе оставаться на Поверхности? - спросил его, впечатленный рассказами Ники, Эдфин - Зачем тебе жить там, где все будет так паршиво для тебя? В Бездне куда как безопасней, чем среди людского племени.
   Дорган молча, пожал плечами. Но Ника ничуть не жалела о том, что сгустила краски, исходя из тех соображений, что уж лучше быть подготовленным к худшему, заранее расставшись с иллюзиями, чем потом испытать тяжкое разочарование. Словом, Доргану было над чем поразмыслить.
   И вот наступил тот долгожданный момент, когда Эдфин, остановившись у огромного вросшего в землю камня, велел им дожидаться его. Дорган, прислонившись к замшелому боку камня, сложил руки на груди и принялся сосредоточено разглядывать избитые носки своих сапог. Ника, устроившись рядом, плотнее запахнулась в свой плащ-балахон, думая о том с чего ей начать поиски Зуффа. Спрашивать о нем всех встречных? Глупо. Лучше не спешить и осмотреться, послушать разговоры вокруг, найти достаточно сильного мага, и с его помощью разузнать, что-нибудь о Зуффе. У нее имеется, чем заплатить ему - бриллиантовые серьги, колье Фиселлы и сетка для волос, усыпанная драгоценными камнями.
   Вернулся Эдфин:
   -- Вокруг входа в пещеру все спокойно и вы можете безбоязненно выходить на Поверхность. Ну, а я возвращаюсь в Блингстоун. И пусть Морадин подарит вам в ваших поисках удачу!
   Дорган и Ника тепло попрощались с ним и дворф, положив на плечо свой топор и перекинув через другое, заметно полегчавший мешок со снедью, шагнул обратно, канув во мраке пещерных переходов Подземья.
  
   Старые Дубы
  
   Ника стояла на коленях в траве, ощупывая и беспорядочно вырывая с корнем целые ее охапки с осыпающейся с корней землей, и поднося к своему лицу. Коленями она ощущала мягкость земли, и вдыхала резкий запах травы. Из-за плотно зажмуренных глаз потоком лились безудержные слезы. Слишком яркой оказалась для нее звездная ночь, чуть не ослепив Нику. Дорган ушел, сказав ей: "Потерпи" и она плача, дожидалась его, обрывая вокруг себя траву, разминала, растирала в ладонях, с наслаждением вдыхая ее знакомый незатейливый запах.
   Вернувшийся Дорган, расстелил на земле свой плащ и, уложив на него Нику, положил ей на глаза, резко пахнущие листья, какого-то растения. Резь в глазах успокоилась, слезы иссякли.
   -- Что это за растение? - поинтересовалась Ника, удержав руку Доргана в своей.
   -- Доролес. Она унимает сильное раздражение и успокаивает. Как-нибудь я покажу ее тебе.
   -- Прости, - вздохнула Ника, чувствуя, как он прилег рядом с ней. - Я не послушалась тебя... Поторопилась и вот теперь наказана. Попасть на поверхность и так обложатся. Если бы не ты... Ты так терпелив со мной, что иногда я просто не понимаю, как тебя хватает на то, чтобы разгребать навалившиеся проблемы, да еще возится со мной...
   -- Я люблю с тобой... возиться, - тихо засмеялся Дорган.
   Его пальцы легонько погладили ее грудь и чуть касаясь, добрались до ложбинки, пристроив в ней прохладный стебель цветка, чья шелковистая головка, поникнув, легла на ее разгоряченную кожу. Она ощутила слабый аромат увядания. Склонившись к ней, эльф поцеловал ее, многострадальные, глаза.
   -- Ты излечил их и они уже больше не болят, - улыбаясь, прошептала Ника.
   -- Не могу понять: я все время хочу быть возле тебя, хотя точно знаю, что магия здесь ни причем. Тогда, что же меня так тянет к тебе?
   -- Это так важно, - сонно вздохнула Ника, пристраивая голову у него на груди.
   -- Думаю, нет, - немного подумав, ответил эльф. - Но мне так странно...
   Перебирая волосы, уснувшей Ники, Дорган думал о будущем, которого у них нет. Она права: у него было много других забот которые следовало разрешить в первую очередь, но его мысли все время возвращались к Нике. Теперь же ему не давало покоя это ее беспокойство о нем, когда они выходили на Поверхность за рыжебородым дворфом. Она думала о нем и давало надежду, что может быть она, хоть немного сердечно расположена к нему, а вдруг со временем ее чувства окрепнут настолько, что привяжут ее к нему навечно. Он горько усмехнулся. Навечно. Что значит это слово для нее и для него? Готов ли будет он будучи еще молодым мужчиной, полный сил и желаний исполнять свои "супружеские обязанности" перед нею, состарившейся и дряхлой? Он губами прижался к волосам спящей Ники.
   Постепенно ее глаза привыкли к холодному свету звезд и по ночам, она уже безбоязненно покидала пещеру, их временное пристанище. При лунном свете, она валялась в траве или плескалась в еще не остывшей за день воде пруда, подернутого ряской. Как-то, Ника, все же рискнула, сделав попытку, встретить рассвет, окончившуюся неудачей. Снова Дорган прикладывал к ее глазам листья доролиса, и три дня она не покидала пещеры. И все же с завидным упорством, хоть и с боязнью, Ника начала встречать рассветы, задерживаясь в туманные предрассветные часы на росном лугу, вдыхая пряные ароматы влажной листвы. Она уже могла наблюдать, как постепенно рассеивается, истаивает утренний туман над водой пруда. Слушала, просыпающихся птиц. Чувствовала, как студеный, чистый ночной воздух становится теплее. Видела, как теплеет дальняя полоска горизонта, как еще рассеянные лучи солнца очищают небо от ночной тьмы, а потом уходила обратно в благодатный сумрак пещеры, где отсыпалась до нового наступления ночи. Тогда под звездным светом, она любовалась тонким профилем Доргана, задумчиво наблюдавшего за бегом лунных облаков и за тем, как в могучих кронах вековых дубов и буков, меж их листьев, мерцают льдистые звезды. Постепенно привыкая к дневному свету и преодолевая болезненную резь в глазах, она потихоньку подлаживалась под привычный режим: ночью спала, а днем бодрствовала, гуляя на лугу и забредая, не очень далеко, в лес.
   Как же легко дышалось после земляного воздуха Подземья, голову кружил одуряющий аромат сладкой кашки, горькой полыни и легкий, едва уловимый, незабудок. К своей радости, Ника, как старых знакомых, узнавала побеги калужницы, которые она в детстве знала как "куриную слепоту" и лютики и росший здесь в изобилии, конский щавель. Она заглядывала в дебри черемухи и крушины, не решаясь заходить туда, где было много ломкого сушняка и паутины, а в зарослях колючей малины, стояла вымахавшая в человеческий рост густая крапива и иван-чай. На рассвете она уже могла позволить себе сколько угодно наблюдать за, завораживающим танцем клинков Доргана, разминавшегося с ними. Они, то мелькали в воздухе с непостижимой быстротой, то медленно описывали затейливые округлые узоры, разрываемые, порой, резким выпадом. В такие минуты, Ника думала о нем, о себе, о том, что он,все таки, пошел за ней, отлично зная, для чего она рвалась на Поверхность, для чего ей нужен таинственный Зуфф и что она не останется с ним. По его намекам, она знала, что и он думает об этом, но всячески увиливала от откровенного разговора с ним. Она бы не смогла ему врать, но и правду сказать, язык не повернется. Потом... как-нибудь после...
   Как-то она заметила, что он странно смотрит на нее.
   - Что?
   -- - Думаю, мы уже безбоязненно можем появиться в Старых дубах, это ближайшая деревня. Хочешь пойти туда?
   -- А это, точно, не опасно?
   -- Я бы не предлагал тебе подобного, если бы это хоть, сколько грозило опасностью - резонно заметил он.
   -- Думаешь, ее жители придут в восторг, увидев у себя темных эльфов? Хорошо если они только выгонят нас вон, а не закидают камнями.
   -- В той деревне, куда я приведу тебя, нас никто не закидает камнями. Здешние жители знают меня. Как-то, я помог им отловить убийцу и грабителя, державшего в страхе всю эту округу.
   -- Хорошо хоть тебя не закидают камнями. А как насчет меня? - беспокоилась Ника, ей очень хотелось пойти в эти Старые дубы.
   -- Кто посмеет тронуть тебя? - удивился он - Неужели ты до сих пор не видела свои руки. Посмотри на них внимательно.
   Ника вытянула руки перед собой - кожа на их посветлела. Закатав штаны, она убедилась, что и на ногах она стала светлой "человеческой". Когда же она схватилась за шнурки корсажа, Дорган остановил ее:
   -- Можешь поверить мне - твоя кожа, посветлела везде, на каждом дюйме твоего тела. О! Оно словно светится ночами, но я не против увидеть его и при свете дня.
   Однако, Ника, похоже, не слушала его сосредоточенно ощупывая свои уши, остававшимися, по-прежнему, островерхими. К волосам, приобретшими темный цвет, она уже привыкла.
   -- Ладно, - вздохнул Дорган, видя, что Ника не расположена к шуткам. - Чтобы ты была спокойна, я завтра же испрошу дозволение у старосты деревни, перебраться к ним.
   -- Так ты, значит уже был на Поверхности? - спросила Ника и с ироничной ухмылкой, скрывавшей смущение, добавила. -- А, я тебя еще взялась учить...
   -- Ты беспокоилась обо мне и... мне было приятно.
   Ее пребывание вне пещеры в дневные часы становилось все продолжительнее. Когда Дорган уходил охотиться или просто исследовать округу, заходя все дальше, она лежала в траве, пригревшись на солнце в дремотной грезе, или собирала цветы и плела венки, а потом купалась в пруду.
   Настал день, когда они покинули свое пристанище. К полудню стало так жарко, что даже ветерок не приносил прохлады, и Ника, идя за Дорганом сняла плащ, перекинув его через руку. По обеим сторонам обочины утоптанной дороги, плотной стеной стоял лес, но и его тень не давала прохлады, а ветер был так легок, что едва тревожил густую листву деревьев. На дороге Ника видела, затвердевшую колею от тележных колес. Постепенно редея, лес отступал все дальше, открывая обширные луга и пашню, тогда как сама дорога становилась все шире. На лугу им попалось пасущееся стадо коров, мимо которого они прошли, приветственно помахав рукой глазевшему на них, пастушонку. В ответ мальчик поклонился.
   -- М-м, теплое, парное молочко с черным хлебом, - зажмурившись мечтательно протянула Ника, разглядывая коров.
   -- В деревне ты получишь все это, но все же, я бы поостерегся увлекаться подобными яствами, -- предупредил эльф с интересом взглянув на нее.
   Ника, оглянулась -- пастушок, все также глядел им вслед.
   Первые же попавшиеся им домишки, привели Нику в восторг. В них ей нравилось буквально все: и побеленные стены с перекрещенными, темными от времени, балками и крыши крытые соломой, и свисавшие через плетеные изгороди кусты малины и смородины, и ухоженные яблони между которыми виднелись рябины и, что на каждом оконце стояли в кувшинчиках или глиняных бутылках свежие, либо засушенные веточки рябины. "От злых духов" - объяснил Дорган, удивившейся Нике. А стоящие на земле у порога домов миски с молоком, умилили ее:
   -- В этой деревне, видимо, обожают кошек, раз оставляют для них молоко. Как мило!
   -- Молоко не для кошек, - покачал головой Дорган. - Здесь, этих животных не балуют и они приучены ловить мышей и душить крыс. Молоко же предназначено для добрых духов.
   Над соломенными крышами домов господствовал шпиль храма к которому они и вышли. Его стены были выложенные из крупных речных валунов. Солнце отражалось в толстом зеленоватом стекле узкого окон. Возле храма на деревенской площади высился кряжистый древний дуб необъятных размеров. На нижней толстой суковатой ветке покачивались в петле истлевшие останки висельника. По-видимому, это был тот самый незадачливый грабитель, которого постиг справедливый гнев сельчан, когда Дорган отловил его. И хоть вид висельника поубавил ее восторг, все же это был, такой понятный ей мир людей.
   Стиснув в своей руке ее ладошку, Дорган с мимолетной улыбкой взглянул на Нику глядевшую во все глаза, едва сдерживающую восторг и галантно раскланялся с кумушками, стоящими у колодца. Ника исподтишка с жадным любопытством принялась разглядывать их лица, грубоватые, простые, но такие выразительные. Одеты женщины были просто. Из-под под платьев, серого или коричневого грубого сукна, виднелись льняные сорочки. Сами платья имели шнуровку с боку или спереди. Головы женщин закрывали платками, что обхватывали подбородок и завязывались концами на макушке. У двух женщин поверх платка было еще накинуто и покрывало. И все они носили, что-то вроде передника. Как успела разглядеть Ника, это оказался кусок прямоугольный ткани с вырезом для головы посередине. Одна из деревенских матрон повязала его вокруг своей необъятной талии, другая под грудью, третья, ожидавшая ребенка, не стесняла себя ни чем. Эти три женщины, с любопытством и не одобрением разглядывали, одетую в мужскую одежду, Нику. Смущенная их открытыми осуждающими взглядами, она торопливо накинула на себя плащ. Изучающие взгляды и насмешливое перешептывание, сковывали Нику, разом поубавив ее восторги. Ей уже не так интересна была и небольшая запруда, что поблескивала водой сквозь ветви ив, и мельничное колесо, медленно вращающееся в ней, и погост, чьи покосившиеся каменные надгробья высились за оградой храма. И сам старый колодец, сложенный из речных камней, со скрипучим, потемневшим воротом с намотанной на нем мокрой цепью, не конце которой раскачивалось деревянное ведро. Да и сами местные кумушки, стоявшие возле него, шепотом обсуждающие Нику.
   Из храма вышел человек в рясе, свободный капюшон которой покрывал его голову и ниспадал на плечи. Из широких рукавов в которых он спрятал руки свисали деревянные четки. Не поднимая глаз от земли, он решительно двинулся к прибывшим. Кумушки у колодца примолкли.
   -- Что ты здесь делаешь, дроу? - сквозь зубы процедил священник, подойдя к Доргану.
   -- Я пришел за обещанной мне платой, - невозмутимо ответил он, словно не замечая его неприкрытой враждебности.
   Бескровные сухие губы на аскетичном лице сжались в узкую линию.
   -- Прошло столько времени, а ты еще помнишь о ней? Ты должен довольствоваться тем, что тебе здесь было позволено свершить богоугодное дело. Но нет! Ты, нечисть, явился требовать плату с этих простецов, о которой они забыть позабыли, да еще притащил с собой какую-то девку, чтобы возмутить их добропорядочность, своим непотребством.
   Кумушки склонив друг к дружке головы, зашептались. Кровь бросилась Нике в голову. Она была готова провалиться сквозь землю обратно в Мензоберранзан. Дорган до боли стиснул ее ладонь.
   -- Я не советую вам, святой отец, так отзываться о моей жене. Что же касается платы за которой я пришел, то говорить о ней я буду не с вами, а с почтенным Даймоном.
   -- Ты околдовал его, эльф! Ты околдовал всех здесь, - зашипел на него, брызгая слюной, священник и ткнул пальцем в сторону Ники. - Как и эту заблудшую.
   В его взгляде была такая неприкрытая ненависть, что Ника насторожилась. Тут попахивало фанатизмом, а для нее это было пострашнее сумасшествия.
   -- Для своего же блага, покинь деревню, эльф, - потребовал он с угрозой.
   Дорган усмехнулся, не двигаясь с места.
   -- Ты пожалеешь... - прошипел священник, глядя на него немигающими глазами.
   Перепуганная Ника тихонько дернула Доргана за руку. Ну ее эту деревню. Не стоило связываться с фанатичным священником. Лучше уйти.
   - Ты бы, попридержал язык, святой отец, чем грозиться и попусту ругаться, - раздался позади Ники низкий, рокочущий голос. - Лучше вспомни кто оставил мою Мэрион умирать без помощи, внушая бедняжке, что так угодно Вседержителю. А всего-то и нужно было, чтобы выпустить ей кровь, да напоить травяным отваром. Кто произносил нам бесполезные проповеди о смирении и терпении, когда душегуб, словно кровожадный зверь, мучил и обирал добрых людей? Ты призывал нас терпеливо дожидаться часа божьего возмездия вместо того, чтобы предать злодея проклятию и благословить нас на поимку изверга.
   -- Это вы убийцы и душегубы! - потрясая кулаками, взвизгнул священник с искаженным от гнева лицом. - Это вы совершили убийство, скатившись в пропасть греха еще глубже! Огонь Бездны пожрет ваши души и милосердие Вседержителя не спасет вас от мук. Это вас! Всех вас, нечестивцы, следует предать проклятию!
   Смотря на него, Ника вспомнила как на психологии им говорили о пограничных состояниях, когда человека отделяет от безумия лишь тонкая грань. Такие люди еще воспринимают реальность, но видят и слышат в ней только то, что хотят, а если прибавить к этому еще и фанатизм... Ника невольно поежилась.
   -- Успокойтесь, отец Ансельм, - потребовал другой голос: твердый и властный. - Это я пригласил лорда Доргана в деревню. Он оказал нам честь, приведя к нам свою супругу.
   И священник притих, присмирел. Опустив голову так, что капюшон полностью скрыл выражение его худого бледного лица и, спрятав руки в широкие рукава рясы, не проронив больше ни слова, он удалился. И только после этого Дорган обернулся и крепко пожал руки двум мужчинам. Ника, робко улыбнувшись, разглядывала его друзей, по-видимому, обладавшими здесь непререкаемым авторитетом и, не задумываясь, вступившиеся за темного эльфа.
   Один из двоих мужчин, обладатель богатого низкого тембра был здоровяком и его раскатистый голос был под стать ему. Поверх длинного зеленого камзола, что доходил до колен с пузырящимися на них кожаными штанами была надета безрукавка из потертой замши. Объемное брюшко обхватывал кожаный ремешок на котором, в деревянных ножнах, висел широкий охотничий нож с полированной костяной рукоятью. Крепкую шею здоровяка обхватывал шелковый шнурок, но то, что свисало с него было спрятано за складками рубахи, видневшейся из-за не зашнурованного ворота камзола. Длинные взлохмаченные волосы опускались до плеч, а широкое простое лицо с грубыми чертами, смягченное добродушным выражением, украшала неровно подстриженная борода. Ника не ошиблась с ходу угадав в нем первого деревенского драчуна и силача. На это указывали распухшие костяшки внушителных кулаков и отсутствие двух передних зубов. С видимым удовольствием разглядывая Нику, он по-бычьи, наклонив голову так, будто хотел боднуть ее, расплылся в широкой щербатой улыбке и вежливо поздоровался.
   -- Зовите меня Сайкс, леди и добро пожаловать к нам, в Дубы, - после чего счел нужным добавить: - А отца Ансельма вам боятся не след. Он и буйствует потому как знает, что мы все стоим за лорда Доргана, не погнушавшегося за нас ради, грязной работой, - он кивком показал на висельника. - Я-то сам охотник и уже давненько выслеживал этого злодея, и непременно сцапал бы его, если бы в ту пору мне стало ни до чего на этом свете. Моя Мэрион сильно занедужила, а брат Ансельм все дожидался когда она отдаст Вседержителю свою чистую душу, чтобы потом над ее могилой лишний раз напомнить и укорить нас в наших грехах. А лорд Дорген в то тяжкое для всех нас время не только злодея выследил и поймал, но и мою Мэрион излечил. Вот с тех самых пор отец Ансельм никак не может успокоиться, что не по его вышло и всякий раз напоминает нам, что мы де приняли спасение из рук отродья демонского.
   Ника быстро взглянула на Доргана с улыбкой слушавшего простодушного парня.
   -- Сайкс, верно, говорит, не следует принимать поведение отца Ансельма близко к сердцу, госпожа. Мы все уже привыкли к его несносному характеру ,- мягко произнес, стоящий рядом с ним мужчина.
   -- - Я староста Старых Дубов и не покривлю душой, если скажу, что вы здесь желанные гости и добро пожаловать, -- с достоинством поклонился он.
   Улыбнувшись уже смелее, Ника ответила ему благодарным поклоном.
   -- Зовите меня Даймоном, леди, - назвался староста. - А как нам следует обращаться к вашей милости?
   Нике понравился этот осанистый мужчина, с аккуратно остриженными в кружок, густыми волосами в которых щедро поблескивала седина. Загорелое лицо было гладко выбрито. Он смотрел на Нику темными глазами и она никак не могла определить их выражение. Одет он был в камзол и штаны грубого коричневого сукна. Из-за шнуровки камзола виднелся ворот льняной рубахи. У Даймона были широкие мозолистые руки землепашца.
   -- Если, леди Дорган, не побрезгует нашей убогостью, то я почту за честь предоставить для дорогих гостей свой кров.
   -- С удовольствием, - ответила Ника, смущаясь пристальным вниманием кумушек, все еще стоящих у колодца и не пропустивших ничего из того, что происходило на их глазах.
   И в то же время она испытывала огромное облегчение от того, что здесь никого, казалось, и не волновал цвет кожи Доргана, как и то, что он эльф. Сквозь почтение, какое ему выказывали как знатной особе,проявлялось невольное уважение. Страха же не было и в помине. "От чего люди, жившие в опасном соседстве с дроу, не боятся Доргана?" - жирным вопросом повисло перед ней, дразня ее, и разжигая любопытство. Но не будет же она, кидаться к незнакомым людям с расспросами о своем муже. И она решила держаться правила здравомыслящей Наташи, что гласило: "день ответит на все вопросы".
   Они подошли к дому, над крышей которого вытянули свои ветви старые яблони. В загоне довольно хрюкала свинья с повизгивающим, выводком поросят, а за домом виднелись аккуратно вскопанные капустные грядки. Из дверей, навстречу гостям вышла дородная черноглазая женщина, в полосатой юбке. Рукава ее домотканой рубахи из небеленого холста были подвернуты, а голову укутывал платок, обрамлявший круглое миловидное лицо. Поклонившись, она радушно пригласила их в дом, с радостью узнала Доргана, и с любопытством взглянула на Нику. Едва, они переступили порог, как хозяйка принялась усаживать их за стол, торопливо накрывая его. Со сдержанной учтивостью, Дорган занял предложенное ему место. Сев рядом с ним, Ника огляделась.
   Непритязательный уют человеческого жилья, словно врачевал ее душу, снимая тоску по дому. Она заметила нож, воткнутый изнутри в дубовый косяк двери. На полу, у очага, поблескивала рассыпанная соль. Подобный беспорядок, по-видимому, вовсе не беспокоил хозяйку. Над детской колыбелью, вместо игрушки свисали с потолка темные от времени, тупые ножницы. Ника сообразила, что все это были обереги от злых духов. Судя по тому, с каким открытым любопытством хозяйка поглядывала на нее и, ставя перед ней глиняную кружку теплого молока, приветливо улыбнулась ей, Ника решила, что, видимо с честью выдержала испытание ими. Когда перед ней, на деревянную тарелку, положили ломоть ржаного, свежеиспеченного хлеба, Ника, не сдержавшись, накинулась на угощение. Ничего вкуснее в своей жизни, она не ела. Пока мужчины вели неспешный разговор за нехитрой трапезой, потягивая свое пиво, хозяйка, сев, напротив Ники и подперев кулачком щеку, наблюдала за гостьей.
   -- Очень вкусно, - улыбнулась Ника, заметив ее пристальный интерес к себе и, как бы, извиняясь за свою несдержанность.
   -- Рада всегда услужить вам, - охотно отозвалась хозяйка. - Зовите меня ежели понадоблюсь. Салли, так меня зовут. А как мне прикажете величать, вашу милость?
   -- Фиселлой - немного поколебавшись, отчего-то назвалась Ника.
   -- Это эльфийское имя, - покачала головой Салли. - А вы, госпожа, человек и не в обиду будет сказано вам и вашему супругу, достопочтенному лорду Доргану, имя у вас должно быть людское.
   Ника посмотрела на свои руки поняв, что ее эльфийское имя никого уже не введет в заблуждение и кивнула. Так тому и быть. Салли права - не следует больше отказываться от своего имени.
   -- Меня зовут Ника, что значит - победа.
   -- Желаете еще молочка, госпожа Ника?
   -- Да
   Пока они болтали, Ника поймала себя на том, что она никак не могла наговориться с Салли - их беседа ни на миг не прерывалась. Как это здорово, вот так, запросто, болтать ни о чем. Салли то же была рада поговорить с человеком, пришедшим из неизведанных и далеких мест. Такие гости редко заходили в Старые Дубы и останавливались в их доме, привнося, хоть какое-то, разнообразие в монотонность и предсказуемость их деревенской жизни.
   -- Нелегко вам, видать, в дороге пришлось, что вы решились в мужское платье облачиться? - осторожно, чтобы не обидеть гостью, спросила женщина.
   -- Я была бы вам очень признательна, Салли, если бы вы нашли мне какую-нибудь старенькую юбку. Разумеется, я заплачу за нее.
   -- Платить мне не нужно, коли вы оставите мне мужскую одежку, что сейчас на вас. Вам, поди, она уже ни к чему будет. Вам я дам платье, что дочка до замужества своего носила. Оно ей уже не налезет, а вам впору будет.
   -- Она с вами живет? - Ника покосилась на колыбельку.
   -- В соседнюю деревню в замужество ушла. Пойдемте-ка, примерим на вас платье. Думается мне, ушивать его придется.
   Не прекращая разговора с Даймоном и Сайксом, Дорган проводил их взглядом. Салли завела Нику за полог, закрывавшим широкую деревянную кровать, на которую и усадила ее. Задернув полог как следует, она подошла к громоздкому сундуку, что стоял в ногах кровати и, откинув крышку, вынула аккуратно сложенную чистую одежду. Пока Ника снимала камзол и штаны, подаренные ей Бэлкой, Салли стояла рядом, задумчиво наблюдая за ней.
   -- Какой у вас спокойный внук, - произнесла Ника, чтобы хоть что-то сказать.
   -- Ах, что вы, госпожа, - очнулась Салли, всплеснув руками. - Я своих внучат вижу не так уж и часто, как мне самой хотелось бы. Уж ежели, их родители погостить к нам придут, то я их тогда вдосталь побалую. А, то дитя, что вы в зыбке видели, сыночек мой - последыш. Смотрите-ка, как я угадала. Рубаха и платье совсем впору пришлось, а что широко в поясе будет, так вам и то хорошо.
   - У меня сердце начинает щемить на вас глядючи, госпожа, - вздохнула Салли после непродолжительного молчания, когда пыталась повязать голову Ники платком, что было непросто из-за тяжелой косы, свернутой на затылке - Но ведь, что можно поделать против судьбы, что выпадает нам? Значит, боги так распорядились, что не иметь вам деточек. Только без них сердце заледенеет, а чрево иссохнет.
   -- О чем вы, Салли? Какие дети? - не поняла Ника, укладывая косу вокруг головы.
   -- Так ведь я о том, не в обиду вам будет сказано, госпожа, что браки между эльфами и людьми всегда бывают бесплодны. Это всем доподлинно известно, - ответила женщина. - Потому-то наши парни не соблазняются красотой эльфиек, а девы не идут за эльфов.
   -- Ну, значит, так тому и быть, - равнодушно согласилась Ника. Это не особенно ее занимало. Какие дети, если не сегодня-завтра она исчезнет из этого мира.
   Вид Ники вызвал у Доргана улыбку.
   -- Рад вновь познакомиться с вами достопочтенная, госпожа, - шутливо поклонился он ей.
   -- Издеваешься, да?
   К вечеру, хозяева предложили гостям ночевать на их ложе, от чего Дорган наотрез отказался, вместо этого попросив отвести им место на сеновале. Нике, городской девчонке, ночлег на сеновале был в новинку, как и жирное парное молоко из-под коровы. У ее бабушки в деревне, давно уже не было коровы, а значит, и сено было ни к чему и она не знала прелестей, ни того, ни другого. Ее желудок, довольствующийся в последнее время сухими кореньями, мало съедобными грибами, безвкусными орехами и жестким мясом лесной дичи, не вынес жирного молока. Так и получилось, что всю ночь она провела не на сеновале с Дорганом, а за сеновалом, в зарослях лопуха и крапивы. Сразу же, как только ее отпускало, Ника спешила на сеновал, но едва подходила к лестнице приставленной к нему, как организм снова напоминал о себе, и Ника неслась обратно, спеша занять уже привычное место - вытоптанный ею в лопухах пятачок. Смирившись с тем, что этой ночью ей уже не придется спать, она устроилась поудобнее подоткнув юбки и упершись подбородком в кулачок, слушала ночную тишину Старых Дубов. Рядом, в высокой траве, неутомимо стрекотали сверчки. В кустах бузины щелкал и выводил трели соловей. В курятнике беспокойно кукарекнул петух, завозились разбуженные куры. Сонно гавкнул пес и смолк. Откуда-то из далека донесся тихий девичий смех. Скрипнула дверь. Остро пахло разнотравьем. Подбородок соскользнул с подпирающего его кулачка и Ника мигом пришла в себя, стряхивая, одолевшую дрему. Она прислушалась к себе. Похоже, ее бедный организм полностью иссяк вполне доходчиво объяснив своей хозяйке, что жадность до добра не доводит. Поднявшись, Ника оправила юбку и поеживаясь от ночной свежести, поспешила к сеновалу, мечтая забраться под теплое, нагретое Дорганом, одеяло. Но скользнув в его приоткрытые ворота, остановилась. На перекладине лестницы сидел, поджидавший ее, эльф. Это было похоже на то, как будто разгневанный муж встречает, явившуюся среди ночи, невесть где задержавшуюся, жену. Она даже заметила немой укор в его, полыхнувшим в темноте красным отблеском, глазах.
   - Э... э...молочко не пошло, - с нервным смешком, брякнул вдруг Ника, зачем-то, оправдываясь, тут же отругав себя: "Соображаешь, что говоришь?"
   -- Пойдем, - тихо сказал он, поднимаясь. - Я дам тебе снадобье, которое успокоит твой недуг.
   Он взялся за перекладину лестницы, собираясь подняться наверх, а Ника, сделав шаг, остановилась, испуганно прислушавшись к себе: в животе опять забурлило. Дорган по своему истолковал ее заминку:
   -- Обещаю, что этой ночью не трону тебя
   В Старых Дубах они прожили три дня. Ника с удовольствием помогала по хозяйству, чем смущала добрую Салли сначала противившейся этому, но потом смирившуюся, видя с каким подъемом, стряпает и кашеварит странная гостья, под ее неназойливым руководством, и потому сквозь пальцы смотрела на причуды госпожи, украдкой жалостливо, вздыхая: как можно было держать бедняжку в Подземье, так долго? Как можно было быть таким бесчувственным? Одно слово -- дроу. Каждый раз, Салли возвращалась от колодца, возле которого ее поджидали кумушки, возбужденная, во встрепанных чувствах. Соседки просто донимали ее расспросами о жене дроу и ей приходилось все время отбиваться от их назойливости и неуемного любопытства. А Ника ела все подряд, мучила хозяйского кота, тиская его, с удовольствием стряпала, не подходила лишь к младенцу, видя, как напрягает это Салли.
   Наутро второго дня, Ника даже решилась посетить храм, отстояв всю утреннюю службу. Чинно сложа руки перед собой и опустив глаза долу она внимательно слушала назидательную, проповедь отца Ансельма о грехе потворствования своим прихотям и желаниям. Ибо у человека, утверждал он, есть только низменные животные желания и ему не дано подняться выше в своем духовном искании. Его может спасти лишь слепая вера и послушание. "И я, призванный спасти ваши заблудшие, закосневшие в грехах души, приложу для сего все силы, ибо нет в вас душевного трепета перед Всевышним... " - с нервно подрагивавшим лицом, торжественно пообещал он своей пастве, подняв глаза к потолку храма. Ника посмотрела на прихожан: своей истеричной речью Ансельм их, попросту, пугал.
   Даймон, с недоумением наблюдавший все эти дни за эльфийской леди, намекнул Доргану на то, что его жена, высокородная дама, держится с сельчанами слишком просто. На что лорд, пожав плечами, ответил, что его жена вольна поступать, так как считает нужным. Этого Даймон понять не мог. Мужчины Старых Дубов строго следили за тем, что бы их женщины блюли приличия. Даймону даже не приходила мысль делать скидку на то, что Дорган - эльф, так сильна здесь была власть обычаев.
   На рассвете четвертого дня Дорган, Даймон и Сайкс собравшись, отправились на охоту, о которой все это время они вели разговоры. Сквозь сон Ника слышала, негромкий разговор мужчин, собравшихся во дворе и нетерпеливое поскуливание собак. Они ушли, и Ника снова заснула. Встала поздно. Добрая Салли ни когда не будила ее. Одевшись и повязав голову платком, Ника спустилась с сеновала, умылась водой из колодца и прошла в дом. В залитой солнцем комнате никого не было. В доме стояла тишина. В люльке мирно посапывал сытый младенец. На столе ее ждал завтрак, оставленный заботливой хозяйкой: кувшин молока и кусок ржаного хлеба, против которых ее организм уже устал бунтовать, свыкшийся с так полюбившейся Нике пищей.
   Ника устроилась за столом. Через приподнятую раму окна на пол ложилась кружевная завеса, сотканная солнечным светом и ажурной тенью отбрасываемой листвой яблонь. Звонкий щебет птиц рассыпался по двору. Влетавший в открытую дверь и окно ветер, приносил запах уже прогретой дорожной пыли и аромата первых скошенных трав. Где-то в доме с размеренным жужжанием билась муха. Нике вспомнился ее первый день в Старых Дубах, когда она, таким же, ясным утром стояла под дубом, который, может быть, был много старше самой деревни и чьи корявые, узловатые ветви облюбовали птицы, множество птиц, не обращавших внимания на висельника. Выводя каждая свою трель, они составляя многоголосый хор. И вот их треньканье, щебетание и свист с наслаждением слушала Ника, прикрыв глаза. Несмотря на разноголосицу, ей казалось, что было, что-то слаженное в этом стихийном хоре. Тогда Ника ясно поняла чего была лишена в Подземье.
   Она доедала похлебку из молока с накрошенным в него хлебом, поглядывая в окно, ожидая прихода Салли, которая должно быть опять задержалась у колодца с кумушками, когда раздался топот босых ног, возбужденный гомон ребятни и звонкий голос, выкрикнувший:
   -- Эльфийская шлюха!
   В окно влетел камень, опрокинув на столе миску с остатками молока. В зыбке беспокойно заворочался ребенок. Вскочив на ноги, Ника бросилась к двери, чтобы разобраться с ними. Ее вдруг охватила тревожная уверенность в том что с Салли, что-то случилось. Не могла она, вот так, надолго оставить ребенка одного. Выскочив из калитки, Ника увидела убегающих в сторону храма ватагу ребятишек и подобрав юбку, припустилась за ними заметив мимоходом, что улица пуста и ни у оград, ни во дворах, ни у дверей домов никого нет. Добежав, за ребятами, к храму, Ника обнаружила, что вся деревня собралась на площади перед ним, под старым дубом. Среди громких возмущенных голосов, слышался плач и причитания, но все перекрывал гневный голос отца Ансельма. Ника невольно замедлила бег и перешла на шаг. От тревоги тоскливо заныло сердце. Она уже знала, что случилось, что-то страшное, непоправимое. Салли?
   На непослушных, подгибающихся ногах, Ника подошла к толпе, которая тут же расступилась перед ней. Смотря на нее с неприязнью и открытой враждебностью, люди сторонились ее. Возмущенный ропот и плач стихли, но тишина, окружившая ее стеной отчуждения, не обещала ничего хорошего. На ком бы ни останавливался вопрошающий, испуганный взгляд Ники, он встречал неприязнь, и враждебность, а большинство просто отводили глаза.
   У подножия дуба лежали на земле наспех сооруженные, из двух осиновых жердей, носилки. Плащ прикрывал, чье-то неподвижное тело, лежащее на них. Увидев Нику, отец Ансельм, словно ждал только ее, нагнулся и сдернул с носилок плащ. Перед глазами Ники расплылись багровые круги, в ушах нарастал гул, признаки подступающего обморока. Но она, тряхнув головой и глубоко вдохнув, сумела отогнать приближающуюся дурноту. Не могла она позволить себе упасть без чувств перед отцом Ансельмом, который, потрясая воздетыми руками, что-то неистовство, мрачным голосом вещал, брызжа слюной. Когда он перестал раскачиваться у нее перед глазами, Ника заставила себя посмотреть на бездыханное тело. Откинутая назад белокурая головка Мэрион открывала страшную рану на горле, а несколько глубоких ран на груди еще сочились кровью. Большие голубые глаза бедняжки, не мигая, смотрели в высокое небо. Платка на голове не было, и ветер закидывал длинные белокурые пряди на нежное, еще не обезображенное тлением, лицо.
   -- Кто это сделал? - едва шевеля поблевшими губами, спросила Ника, поднимая глаза на отца Ансельма.
   -- Кто?! - взвизгнул он, швырнув ей что-то под ноги.
   Медленно наклонившись, Ника подобрала, валявшийся в пыли узкий стилет, которым пользовалась вместо шпильки до тех пор пока ей не пришлось повязать голову платком.
   - Довольна ли ты моим ответом, демонское отродье?! - надрывался священник. - С чего ты решила, что о твоем злодействе никто не прознает, что никто о нем не проведает? Ты ложью и притворством заставила всех этих добрых людей поверить в то, что ты невинный, слабый агнец. На что ты рассчитывала? На то, что их умы просты и бесхитростны?! На своего распутного любовника, чья душа черна так же, как и его лицо. Ты думала укрыться за спиной дроу этого богопротивного чудовища, смущающего честных селян, слишком простодушных, чтобы сопротивляться его чарам!
   Кто-то из селян молча подошел к дубу и ловко взобрался на толстый, крепкий сук, соседствующий с останками висельника.
   -- Зачем тебе понадобилась кровь невинной, кроткой Мэрион?! - горестно возопил отец Ансельм в напряженной тишине, стоящей над площадью, которую прерывали едва сдерживаемые рыдания. - Для каких черных дел потребовалась она тебе?! Или ты, беспутная ведьма и твой любовник лорд, избрали Старые Дубы, чтобы в них свершить зловещий обряд, воззвав в бездну, к демону тьмы?! О, я хорошо вижу все ваши богомерзкие уловки и хитрости. Что вам до того, что вы уничтожите селение и всех добрых его жителей!
   Ника лихорадочно искала глазами в толпе Салли. Она смогла бы объяснить исчезновение стилета Ники из своего дома. Но среди собравшихся ее не было, и Ника похолодела от страшного предчувствия, что бедную женщину постигла та же участь, что и Мэрион.
   -- Посмотрите! Все посмотрите, кого вы приютили у своего очага, с кем преломили хлеб свой. Как ловко эти посланники тьмы отвели вам глаза, втершись в ваше доверие. Сколько же смертей еще должно случиться, прежде чем вы поймете, что совершили непоправимое, ослушавшись меня. Но молитесь и уповайте на то, что Вседержитель пресечет злодеяния черного эльфа и его коварной потаскухи здесь же, в Старых Дубах, - и отец Ансельм возвел глаза к небу, судорожно прижимая руки к груди. После чего обвел понурых, мрачных селян суровым, жгучим взглядом, понизив голос до трагического шепота:
   -- И быть может сейчас ничего не подозревающие Даймон и Сайкс кротко и доверчиво следуют за темным эльфом в дебри, куда он их ведет, что бы принести в жертву своему покровителю, демону зла, демону Подземья. Он принесет их в жертву! - снова возопил он. - И сам пожрет их останки и души их никогда не познают блаженства вечного спасения и благодати!
   Раздался истеричный женский крик и тут же со всех сторон раздались выкрики:
   - Повесить ведьму! Растерзать ее! Бежим в лес пока не поздно! Спасем Сайкса и Даймона!
   -- Поздно! Уже слишком поздно!
   Сверху, из-за листвы упала перекинутая через сук веревка и повисла, покачиваясь петлей на конце. Ника не могла не восхититься тем, как ловко - одним махом расправился отец Ансельм со своими противниками. К ней с двух сторон подступили два дюжих молодца в ожидание поглядывая на священника. Что она могла тут поделать? Вглядываясь в него, она понимала, что люди оказались во власти больного воображения своего пастыря.
   -- На мне нет крови, - тихо произнесла Ника, просто разведя руки в стороны, безропотно отдавая себя на суд толпе. - Вы же видите! Я невиновна!
   Казалось, ее доверчивость подкупила и немного поколебало намерение сельчан и отец Ансельм тотчас почувствовал это.
   - Если эта женщина невинна, как сама об этом говорит, то Вседержитель подаст нам знак! - провозгласил он, прижимая стиснутые руки к груди. - Но может ты хочешь, тогда, признаться нам, что эльф заставил тебя подчиниться ему и заставлял делать ужасные вещи? Это он подучил тебя зарезать Мэрион? Ведь ему нужна невинная кровь для своих злодейских обрядов? Можешь не бояться и сказать нам все и мы признаем тебя не виновной, ведь не всякий имеет силы сопротивляться посланцу Бездны. Тебе ничего не будет. Не бойся. Только кивни. Дроу научил тебя убить Мэрион? - вкрадчиво вопрошал он.
   - Ни я, ни Дорган не убивали Мэрион! - произнесла Ника, настолько громко, насколько могла сделать это вмиг пересохшим ртом и покачала головой.
   - Отодвиньте носилки и пусть мерзкую убийцу поставят под виселицу - приказал священник.
   -- Вы губите невиновную. Кровь не отомщенной Мэрион и моя, вечным проклятием ляжет на Старые дубы. Не торопитесь с поспешным приговором. Дождитесь Сайкса и Даймона - просила Ника, оглядывая обступивших ее людей. -- Они живы! Им ничего не грозит! Вспомните, ведь дроу помогал вам! Зачем ему убивать Мэрион, если он ее вылечил когда-то!
   -- Отодвиньте носилки, - раздраженно торопил священник, не слушая раздававшиеся голоса сомневающихся и недовольных той поспешностью, с которой творился этот самосуд.
   Двое молодцов, что стоя возле Ники дожидались знака отца Ансельма, подошли к носилкам и подняли их так неловко, что они, сделанные на скорую руку, развалились и тело Мэрион ко всеобщему ужасу, вывалившись, упало на землю лицом в пыль, раскинув руки так, что они касались подола сутаны, стоящего в оцепенении священника. И опять на площадь пала тяжелая тишина. И тогда Ника, повинуясь какому-то наитию, неясному ей самой порыву, подняв на священника глаза спросила его, потрясенного, бледного как смерть:
   -- Зачем? Зачем ты это сделал?
   Ее тихие слова, словно гром среди ясного неба, разорвали гнетущую тишину. Их слышали все и каждый.
   -- Она... она отвергла меня... ради этого... грубого животного Сайкса, - заикаясь, скривив рот, пожаловался священник - Меня! Она всего лишь жалела меня, но не любила... Я не виноват! Я не виноват, что на мне ряса! - он рванул на себе грубое коричневое сукно, на котором все увидели еще влажные темные пятна крови, до того укрытые складками рясы.
   -- И все же она доставила мне чувственное наслаждение, которое я испытал слыша ее стоны и мольбы, когда вонзал стилет в ее желанное, податливое тело и... - забывшись, бормотал, уйдя в будоражащие его воспоминания, отец Ансельм, видимо переживая их вновь.
   Договорить ему не дали. Толпа с ревом накинулась на него, на человека, который, возможно, уже давно был безумен и запутался в себе.
   -- Салли! Где она? Помогите мне найти Салли! - взывала Ника, пробираясь сквозь обезумевшую толпу, но ее ни кто не слышал.
   Сельчане жаждали возмездия. В стороне от расправы оставались двое мужчин, один из которых удерживал истерично визжащую, рвущуюся из его рук женщину. Лица обоих выражали горечь и негодование. Услышав Нику, они тут же последовали за ней к храму, который обыскали, усадив женщину в углу у резного алтаря. А она, едва ее увели с площади, успокоилась и теперь с вялым равнодушием следила за обшаривавшими небольшое помещение храма, мужчинами. Никого не найдя в нем, Ника помчалась, не дожидаясь их, к дому Сайкса. За ее спиной резко оборвался вопль отца Ансельма.
   Ника нашла смертельно перепуганную Салли в погребе дома Мэрион, где она беспомощно сидела на холодном земляном полу, прижимая скомканный головной платок к кровоточащей ране на голове. С ужасом отшатнулась она от спустившейся к ней Нике но, узнав ее, заплакала. Спустившиеся следом мужчины, подхватили ее под руки, выводя во двор на солнечное тепло и свежий воздух. С помощью Ники, Салли добралась до своего дома, и только убедившись, что с сыном все в порядке и что он, мирно лежа в колыбели, играет погремушкой из бычьего пузыря и гороха, дала заняться собой. Аккуратно состригая волосы вокруг раны на ее голове, и промывая ее, Ника слушала отрывистый рассказ женщины. В дом то и дело заходили односельчане тревожась о Салли и спрашивая: не вернулся ли Даймон. Они добавляли свое к рассказу Салли и постепенно для Ники все сложилось в боле менее ясную картину той трагедии, что разыгралась в Старых Дубах и в которой сегодняшний день поставил, наконец, точку.
   Будучи требовательным, к другим, отец Ансельм, однако, не смог побороть своих тайных чувств к хорошенькой Мэрион и даже после того, как она мягко, но непреклонно отвергла его притязания на тайную постыдную связь, продолжал преследовать ее. Скорее всего, оттого, что он жутко пугал бедняжку своей резкой мрачной манерой выражения своих чувств и лицемерием, открывшейся ей, и быть может для того, что бы спастись от его настойчивых требований и запугивания, Мэрион поспешила выйти замуж за Сайкса. Никто не знает, была ли у нее хоть кроха той безоглядной, трепетной любви к охотнику, какую он испытывал к своей молоденькой жене, но его обожание, кроткое терпение и снисходительность сделали свое дело - Мэрион расцвела, стала увереннее и никогда не пожалела о своем выборе. А преступная страсть священника переросла в жгучую ненависть и наваждение. Он винил Сайкса в том, что тот отобрал у него Мэрион, разлучил его с ней и не упускал повода, чтобы оговорить его. Добродушный Сайкс отмалчивался и посмеивался над неистовыми вымыслами аскета. Да и деревня не принимала всерьез священника, догадываясь о скрытой подоплеке его поведения. К тому же сельчане хорошо знавшие друг друга, знали и Сайкса, чтобы всерьез придавать значение оговорам, недавно появившегося у них отца Ансельма. Однажды священник зарвался и начал в открытую поносить Сайкса в своей проповеди, желая настроить против него соседей и именно тогда, когда сам Сайкс был на охоте. Мэрион убежала из храма в слезах. Тогда старейшины деревни поговорили с ним и священник понял, что приход стоит на стороне охотника. Отец Ансельм присмирел, но не успокоился. Он терпеливо выждал, зорко следя за жизнью своей паствы, что отринула его и не пошла у него на поводу. И вскоре ему представился прекрасный случай свести со всеми счеты.
   В тот год , осень для Старых Дубов выдалась тяжелой. На единственной дороге, что вела от трех деревень к городу, стали находить тела сельчан, убитых жестоко и бесчеловечно. Трудно было поверить в то, что эти злодеяния совершает человек, однако до нитки ограбленные тела указывали, именно, на это. Был соблазн свалить все на появившихся в округе орков или гоблинов. Но это не могли быть они, потому что эта нечисть обходила места, близкие к Подземью стороной. Дроу, как и дворфы повывели их, научив уважать границы чужих владений. Мужчины устраивали засады, выслеживая убийцу, но тот неизменно уходил от них, что бы потом опять подстеречь очередную жертву, ограбив и надругавшись, убить ее. Отец Ансельм тут же обвинил жителей Старых Дубов в том, что они сами виноваты в несчастье, что свалилось на них. Досталось и их дальним соседям -- другим двум деревенькам: Низинным Ручьям и Ореховому Логу. Ругая их грешниками, он говорил, что их настигла божья кара за грех непослушания и нежелания раскаяться в нем и быть послушными своему проповеднику, призванному наставлять их, неразумных, на путь истинный. "И поделом вам! - говорил отец Ансельм. - Ибо каждый из вас претерпит муки за то, что не послушались божьего соизволения, пренебрегли Его волей, попустительствуя, друг другу в гордыне". Жители Старых дубов угрюмо отмалчивались и упорно продолжали устраивать облавы на убийцу, который непостижимым образом снова ускользал от них, обходя, устраиваемые на него западни и засады. Тогда, все три деревни собрали деньги, отрядив хорошо охраняемых ходоков в город с тем, что бы пригласить наемников - профессиональных солдат. Отец Ансельм это решение не то, что не благословил, а напротив разразился очередной гневной проповедью о том, что люди настолько погрязли в нечистотах греха, что отверглись Вседержителя, не желая терпеть наложенного на них наказания, во имя их же вразумления и продолжают в безумстве своем, своевольничать. И где же кротость? Где их смирение? Где трепет перед волею Вседержителя? Нет, продолжают роптать неразумные на Создавшего их, отворачиваясь от его "мягких" и терпеливых, пока, научений.
   Прибыв в деревню, наемники вдоволь пили и ели, после чего, отяжелевшие и сытые с неохотой принялись за дело, но и их поиски оказались неудачными. Взяв за свой труд в котором не очень-то усердствовали, деньги, они покинули деревню, предоставив растерянных ее жителей, самим себе. Один лишь Сайкс продолжал упрямо выслеживать убийцу. И вот Сайксу, неожиданно, улыбнулась удача. Напав на след, который привел к очередному лежбищу живодера, Сайкс, осторожно, что бы не спугнуть его, быстро вернулся в деревню, что бы созывать мужчин на облаву, следуя общей договоренности, действовать сообща. Однако, самому ему участвовать в ней не пришлось. Едва вернувшись, домой он узнал, что его жена слегла, сразу же после той злосчастной проповеди в которой, отец Ансельм поносил ее мужа. Не отходя от постели Мэрион, Сайкс подробно рассказал Даймону где найти убийцу, обсудив и то как лучше, и наверняка действовать, что бы повязать его. Но сельчане и на этот раз потерпели неудачу. Каким-то образом соседние деревни прознали о намечающейся облаве и решили не оставаться от этого события в стороне. У каждого жителя этих мест имелись свои счеты с лесным извергом. И вот вся эта, нетерпеливая в своей жажде мести, толпа встретились на условленном месте, наделав столько шуму, что вполне естественно, они нашли лежбище опустевшим. В тщетной надежде люди просидели в засаде три дня, что бы после вернуться в свои деревни ни с чем. Отец Ансельм обвинил во всем Сайкса. По его словам выходило, что именно он повинен в этой неудаче. Он повел облаву по ложному следу, и кто знает, чем в лесу, в котором все время пропадает, занимается этот человек? Кто видел, что все эти дни он охотился в лесу, а не на дороге и какую именно дичь подстерегал. И не странно ли, что душегуб все время ловко избегает ловушек, уходя от преследователей, как будто заранее знает, где его собираются искать. Сам Сайкс ничего не мог возразить против этих чудовищных обвинений, неотступно бодрствуя у постели слабеющей Мэрион. Ему не было до этого дела. А люди были смущены словами священника и молча, не глядя друг на друга, расходились по домам. На этот раз обвинения были столь серьезны, что уже невозможно было просто отмахнуться от них.
   Поздним вечером того же дня, Даймон пришел к Сайксу, что бы спросить его обо всем этом прямо и охотник, не отводя взгляда от лица старейшины, поклялся жизнью любимой и спасением своей души, что не виновен. На следующий день на деревню обрушилась еще одна ужасающая новость: возле нее объявились дроу. Бежать от них, и прятаться в леса было бесполезно - дроу легко обнаруживали их схороны. Вооружившись и послав предупредить соседей из Низинных ручьев и Орехового лога, Старые дубы приготовились к налету темных эльфов, которого так и не последовало. К вечеру решено было отправить на разведку добровольцев, согласившихся взять на себя терновый венец мученической смерти. Таких добровольцев оказалось два: Даймон, с его чувством ответственности за деревню и сельчан, и Сайкс, которому уже было все равно - Мэрион умирала. Ему тягостно было оставаться у ее постели, видя как она тихо угасает. Отец Ансельм, благословлявший их на подвиг, заверил Сайкса, что похоронит его рядом с женой. Так, исполненные решимости пострадать, мужчины отправились в опасную разведку. Каково же было их удивление, когда вместо многочисленного отряда налетчиков, они увидели сидящего у костра одинокого дроу. Но дроу одиночка был не менее опасен - темные эльфы славились как искусные и непревзойденные воины-маги. Даймон и Сайкс долго наблюдали за ним из своего укрытия, ожидая, что вот-вот к нему подойдут остальные. Но дроу так и сидел у костра один одинешенек. Мужчины провели короткий совет. Было решено, что к пришельцу выйдет Сайкс, тогда как Даймон будет держать дроу на прицеле своего арбалета. Покинув свое укрытие, охотник остановился неподалеку от костра, не рискуя приближаться к нему, и громко поинтересовался у дроу, что он делает возле их деревни. Дроу встал, и учтиво поприветствовав его, пригласил к костру. А на прямо заданный вопрос, что он делает возле Старых дубов, последовал не менее прямой ответ: "Отдыхаю". Но тут же, этот странный дроу заверил Сайкса, что если его присутствие так тревожит жителей трех деревень, то он сейчас же покинет эти места. Немного успокоившийся на его счет, Сайкс покачал головой и посоветовал ему быть начеку, ибо на дороге орудует убийца и душегуб, настолько неуловимый будто ему помогают все силы Бездны. Эльф удивился: "Неуловимый? Но такого не бывает. Кого угодно можно выследить и поймать. Разве среди вас нет охотников?". "Я охотник, господин, и не самый худший - пожал плечами Сайкс - Вот уже который раз я выслеживаю эту тварь и каждый раз, он непостижимым образом ускользает от нас".
   -- Очень интересно, - отозвался эльф, оглядывая Сайкса, присевшего у костра. - Почему же он ускользает от тебя?
   -- Не от меня, - с досадой отмахнулся Сайкс. - Я всего лишь выслеживаю, а в облаве принимают участие все.
   -- Но ты ведь охотник и знаешь, что охотится лучше в одиночку, - удивился темный эльф.
   -- Так-то оно так, но совет старейшин решил, что в поимке и расправе над душегубом могут участвовать все. Слишком многие семьи по его вине потеряли близких.
   -- Не лучше ли тогда вашим старейшинам нанять следопытов?
   -- Нанимали, - вздохнул охотник. - Да, толку-то.
   -- Очень странно, - поднял светлые брови эльф. - Вам известно, где промышляет убийца, охотясь на вас, и вы не в силах его поймать?
   -- Что тут можно сделать, говорю же вам, господин, сами демоны помогают ему.
   -- Может быть, - задумчиво глядя на него, проговорил эльф. - Только мне сдается, что кому-то не очень хочется, что бы вы его не поймали.
   -- Что вы такое говорите! - воскликнул Сайкс. - Как такое возможно? Кто из трех деревень может не хотеть, что бы убийца был пойман?
   -- Послушай, охотник, тот, кто сидит сейчас за кустом и целит в меня из арбалета не один из ваших старейшин?
   -- Да, - опешил Сайкс, растерянно оглянувшись на кусты, где сидел Даймон.
   -- Почему бы тебе не пригласить его к костру?
   -- Зачем это? - сразу же насторожился Сайкс.
   -- Я берусь поймать вашего неуловимого убийцу, - улыбнулся дроу.
   Сайкс с надеждой посмотрел на дроу и позвал Даймона. Присоединившись к ним, почтенный старейшина Старых Дубов, выслушав предложение эльфа, долго молчал.
   -- Какого демона ты почитаешь, дроу? - поинтересовался вдруг он.
   -- Аэллу
   -- Богиню лесных эльфов?! - поразились Даймон и Сайкс, переглянувшись.
   -- Я не знаю, от чего ты так не похож на своих соотечественников, странный эльф, но помоги нам, - попросил его Даймон.
   -- Если только вы сделаете все, что я потребую от вас
   -- Требуй, - решительно кивнул Даймон.
   -- Небось платы потребуешь золотом? - хмыкнув спросил Сайкс
   -- Нет. Я потребую, что бы вы оставались у костра все то время, пока меня не будет
   Дроу поднялся, и мужчины увидели под его плащом два изогнутых клинка.
   -- Когда ты вернешься? - спросил Сайкс.
   -- Этого я не знаю. Так что мои припасы в вашем полном распоряжении, - отойдя от костра, он, обернувшись, насмешливо добавил: - Ведь переговоры с дроу не могут быть легкими и быстрыми. Не так ли? - и размеренно зашагал в сторону леса.
   Сайкс с Даймоном переглянулись. До самого рассвета сидели они у костерка, поддерживая его и толкуя слова дроу и так и этак, пока у них не возникло подозрения, что пока они тут сидят, коварный темный эльф напал на их деревню. И все-таки, они на что-то надеялись и чего-то ждали. Было в этом дроу, что-то странное, может быть то, что говорил он с ними просто, без всякого высокомерия. После, Даймон не раз пересказывая эту историю долгими зимними вечерами у камелька, которая стала уже легендой в трех деревнях, так и не смог объяснит ни себе, ни другим, что заставило его, в тот раз, поверить дроу. Однако, он тогда ясно увидел одно - эльф понял нечто, чего он, старейшина Старых Дубов понять не смог. Темнота ночи обступила их костерок плотной стеной, на небе мерцали звезды. В костерке уютно потрескивали сухие сучки, и они, сидя у него, представляли, что родные отчаявшись дождаться их живыми, уже оплакивают их. "Уж, по мне-то отец Ансельм отслужит заупокойную панихиду с радостью" - горько усмехнулся Сайкс. И вот, после того как охотник произнес эти слова, вернулся темный эльф. Но вернулся не один. Он вел за собой, на веревке, что затягивала шею, невысокого, грязного, заросшего до самых глаз, звероподобного мужичка. Волосы на его голове скатались в один сплошной колтун. Лохмотья, служившие ему одеждой, заскорузли от пота, грязи и крови. От него воняло за целую милю. Он смотрел на них дикими глазами, без проблеска человеческих чувств и мыслей. Охотник и старейшина Старых Дубов долго не могли поверить, что это именно то чудовище, что так долго наводило ужас на всю округу, и кого они не в силах были изловить, пока он по-волчьи не оскалился.
   -- Зачем ты это делал? - поинтересовался у него Сайкс, удерживаясь оттого, что бы не убить его, тут же, на месте.
   -- Я был наемником и умею только убивать, - скалился негодяй.
   Мужчины были озадачены его поведением. Он не мог не понимать, что его ожидает, но казалось, что вовсе не тревожится о своей участи. Либо она его не волновала, либо он совсем не знал страха. Тогда, что бы проверить это, Дорган сделал знак Сайксу, ведущего пойманного на веревке, остановится. Потом, одним движением вынув клинки, решительно пошел на убийцу. Тот затрясся, завыл и, упав на землю, начал кататься по ней, выкрикивая в истерике, что-то невнятное. Он хватал, подошедшего Доргана за сапоги, умоляюще глядя на него, и моля, оставить ему жизнь. Многозначительно глянув на Даймона, Дорган с отвращением оттолкнул мерзавца ногой и, не оборачиваясь, пошел дальше.
   Увидев их, отец Ансельм задохнулся в приступе праведного гнева.
   -- Как вы посмели привести это демонское отродье в деревню!
   -- Мы хотели, что бы деревня судила его, - ответил Даймон. - Особенно те, кто по вине этого мерзкого убийцы, потерял своих близких. Они, как ни кто, имеют право взглянуть ему в глаза.
   -- Я говорю тебе не про это отребье! - гневно оборвал его отец Ансельм. - Я говорю про него! - указал он пальцем на Доргана.
   Вокруг них уже собиралась вся деревня, тревожась за своих, посланных на разведку сельчан. Ни кто не ложился спать и тот час все поспешили на деревенскую площадь, как только прослышали, что их разведчики вернулись. Окружив старейшину, охотника, дроу, убийцу и священника плотным кольцом, люди настороженно глядели на темного эльфа, опасаясь приближаться к нему.
   -- Дроу друг нам, - твердо и уверенно произнес Даймон. - Он изловил убийцу за те несколько часов, что мы просидели у костра, дожидаясь его возвращения. Вы все видите, что тот, кто держал нас в страхе больше месяца, не похож на изворотливого, ловкого и находчивого человека, что водил нас за нос. Мы запрем его в погребе, что бы потом допросить, кто помогал ему избегать наших ловушек. Отведите его...
   Но договорить ему не дали - уже не обращая внимание на дроу, люди набросились на убийцу терзая и избивая его, срывая на нем свой страх, горечь и отчаяние, что владели ими все это время.
   -- Не думаю, что это поможет нам, что-то прояснить, - сказал Даймону и Сайксу Дорган, кивнув в сторону беснующейся толпы.
   -- Кто тебя спрашивает, демон! Исчадье тьмы! Покинь нашу деревню, именем Вседержителя! - накинулся на него отец Ансельм.
   -- У меня другие планы, жрец, - усмехнулся эльф, окидывая его, дрожащего от ярости, холодным взглядом. - Я останусь в вашей деревне, потому что мне не терпеться узнать, кто помогал убийце скрываться все то время, когда на него охотилось ни много, ни мало, аж три деревни.
   -- Тебя, нелюдь, не касаются наши дела! Прочь!
   -- Он никуда не уйдет. Он мой гость - вмешался Даймон - Поскольку за свою услугу, он не просит с нас платы, мы предложили ему погостить у нас столько сколько он пожелает.
   Даймон обернулся к Сайксу и тот кивнул, подтверждая его слова. Но такое решение пришло Даймону только сейчас. Он не собирался уступать и в чем-то попустительствовать отцу Ансельму, который всем и каждому в Старых Дубах указывал, что делать, а что нет, все время порицая и грозя божьей немилостью. Дроу невозмутимо наблюдал за их перепалкой.
   - Что?! Да как вы осмелились на подобное...
   Тем временем Сайкс, раскидав толпу, вытащил едва живого, бесчувственного изувера и поволок его к погребу напротив церкви, где обычно запирали нарушителей порядка до особого разбирательства, или отбывавших там наказание. Толпа, у которой отняли ее жертву, как у голодной собаки кость, не дав совершить правосудие, последовала за ним. Даймон и Дорган бросились помогать Сайксу, сдерживая наседавших, обезумевших от крови людей. Дорган недвусмысленным движением обнажил свои клинки и пошел на толпу, которая со страхом отступила от темного эльфа.
   -- Что вы стоите?! Убейте проклятого дроу и тех, кто ему помогает, не давая воздать убийце по его деяниям! Чего вы ждете, люди?! - подзуживал священник, следуя за толпой.
   В конце концов, Сайксу, Даймону, и двум престарелым старейшинам, пытавшихся восстановит порядок и образумить людей удалось запереть окровавленного, едва дышащего преступника в погреб.
   А на следующее утро всех потрясло известие о том, что злодей повесился на потолочной балке.
   -- Как он мог, обессиленный и избитый, дотянуться до нее? - покачивал головой Даймон, хмуро глядя на раскачивавшегося в петле убийцу.
   -- Другое дело, что его бесчувственного, ничего не стоило вздернуть даже ребенку, - сказал Сайкс. Они поспешили к погребу, как только услышали о случившемся.
   Здесь же был и Дорган, пришедший с Даймоном.
   -- Вы не верите в божье правосудие, безбожники! - вскричал появившийся в проеме двери, заслоняя собой тусклый свет дня, отец Ансельм. Даймон досадливо поморщился. - Он осознал свои злодейские деяния и раскаяние его было тяжким...
   -- ...настолько, что он полез в петлю, - насмешливо закончил Дорган.
   -- Ты не веришь в суд Вседержителя? - набросился на него священник.
   -- Ну почему же, - пожал плечами эльф, - конечно верю. Но, что-то оно слишком уж странное это правосудие. То медлительно до такой степени, что под ножом убийцы гибнут десятки невинных, то так стремительно, что мы ничего не успеваем узнать у раскаявшегося и, по-видимому, не прочь исповедаться в своих преступлениях, злодея.
   -- Ты, нелюдь, смеешь хулить волю Вседержителя, - с тихой угрозой спросил отец Ансельм.
   -- Ни в коем случае, - с вызовом посмотрел на него эльф. - Я просто хочу знать, кому выгодно, чтобы он был убит, как и то, чтобы, до этого он убивал других.
   Священник смолчал, резко отвернувшись от него, но не стал молчать, когда до него дошла новость, что эльф вылечил Мэрион.
   -- Разве вы не видите, что перед вами демон во плоти. Он попирает бога вашего, а вам и дела нет. Скоро вы начнете поклоняться тому демону, которого он изберет для вас. Скоро вы будете приносить к его алтарю кровавые жертвы, и это будут дети ваши. Разве вас не пугает, то какими чарами он исцеляет?!
   -- Раз твой милосердный Вседержитель не захотел исцелить безгрешную душу, - смеясь, развел руками Дорган, - то это сделала Аэлла, покровительница лесов и полей, дав мне для лечения нужные травы.
   -- Язычник и безбожник! - презрительно бросил в ответ священник, отходя от него.
   Тогда эльф покинул деревню, в которой ему больше нечего было делать. И вот, он вернулся опять, что бы снова стать свидетелем не менее тяжкой трагедии. Все это Ника узнала от сельчан, а впоследствии и от самого Доргана. Теперь ей ясно открылся замысел отца Ансельма. Он выбрал подходящий момент, чтобы убрать своих главных противников - охотника, старейшину и эльфа, а заодно и разобраться со своей страстью. Он узнал, что мужчины ушли на охоту, и пришел к Мэрион с твердым намерением избавиться от нее, чтобы больше не терзаться преступными мечтами о ней. Раз она не может принадлежать ему, то пусть не будет ничьей. К несчастью, его увидела Салли, шедшая этим ранним утром к колодцу, пока возле него не собрались ее соседки кумушки и, зная, как бедняжка боится священника, зная, что можно ожидать от него в отношении Мэрион, поспешила к ней. Когда он ее оглушил, у женщины из складок юбок, выпал стилет Ники, который Салли, машинально сунула, чтобы не мешал, в карман своей юбки, когда повязывала Нике голову платком, с тем, что бы передать его потом госпоже, но так и запамятовала о нем. Поняв кому он принадлежит, отец Ансельм, усмотрел в этом божественный промысел, окончательно уверившись, что совершает богоугодное дело. Потому, он говорил с такой уверенностью и подъемом. Потому, он бестрепетно убил Мэрион, что, так долго была, его наваждением. Все, в этот день складывалось к его пользе. Ибо стилет должен был указать на того, кто совершил это убийство. Но, священника подвела его экзальтированная впечатлительность. Его словно парализовало, когда труп Мэрион упал к его ногам, после произнесенных им слов о том, что Вседержитель сам укажет виновного. И понял он это, так, что Господь, вдруг отступился от него. Этого не могло быть! Но это было. И отец Ансельм так и не смог решить эту дилемму. Она оказалась выше его разумения. Он погубил себя, переиграв себя же.
   Собравшиеся во дворе и в доме Даймона, дрогнули и расступились, пропуская Доргана и смертельно бледного, трясущегося старейшину. За ними шли те, кто решился, невзирая на запугивание отца Ансельма, предотвратить казнь, и отыскал их в лесу, предупредив об опасности. У Ники болезненно сжалось сердце. Сайкс! Как он перенесет смерть Мэрион.
   Бросив на Нику цепкий взгляд, Дорган склонился к Салли.
   -- Ничего страшного, - поспешил он успокоить Даймона. - Какое-то время голова будет болеть и кружиться. Возможно, будет тошнить, но со временем все пройдет. Рана не опасная, хоть и глубокая. Салли, вам надо полежать три дня.
   И тут раздался страшный вопль полный нечеловеческого горя и боли. Мужчины потупились. Женщины тихо зарыдали. Сайкс осознал, что его жена мертва. Ника не выдержав, отошла и отвернувшись к стене, заплакала. Подошедший Дорган обнял ее, прижав ее голову к своей груди. Сердце его колотилось так, что Ника, высвободившись, с тревогой заглянула ему в лицо.
   -- Я испугался... испугался, что не успею... - прерывистым шепотом говорил он. - Мне сказали, что тебя вот-вот повесят. И все то время, что я несся сюда, я молил Аэллу, что бы она уберегла тебя...
   И не в силах говорить больше, зарылся лицом в ее волосы. Люди тихо расходились. До них доносились рыдания Сайкса.
   -- Сегодня мы покинем Старые Дубы. Мы не можем здесь больше оставаться, - проговорил Дорган.
   Ника только кивнула. Говорить она не могла, так сильно прижал он ее к себе.
   Оставив Даймону одну из сережек, что Ника прихватила из Подземья они, покидая Старые дубы, зашли к Сайксу. Ника ждала Доргана во дворе.
   -- Он будет спать три дня, - сказал вышедший из дома эльф. - Это хоть на какое-то время облегчит его горе.
   Уходя по дороге, от Старых Дубов, Ника оглянулась. На толстых ветвях дуба-патриарха раскачивались два висельнка.
   Все еще в подавленном настроении сидели они вечером у костра, отойдя от дороги в лес.
   - Расскажи, как все произошло, - попросил Дорган и пока она рассказывала, смотрел перед собой, в огонь костра.
   - Моя ошибка, - жестко сказал он, когда Ника умолкла. - Я не должен был оставлять тебя одну. Тебе необычайно повезло на этот раз. Но будет ли сопутствовать тебе удача и дальше?
   -Но ты же не можешь все время быть со мной и оберегать каждый мой шаг, - Нику обидело, что он не пожелал увидеть то, что она сама сумела вовремя повернуть сложившуюся ситуацию против отца Ансельма, и что вовсе не слепая удача виновата в том, что ее не повесили вместо священника.
   -- Ты ведь знал, что это отец Ансельм предупреждал и укрывал убийцу? Знал ведь, да?
   Дорган кивнул.
   -- Едва увидев меня, он так перепугался, что выложил мне все только бы я не убивал его.
   -- Почему ты ничего не сказал Сайксу и Даймону?
   -- Слово дроу против священника? Ты смеешься? Они должны были сами во всем разобраться. Вся деревня должна была услышать признания убийцы перед тем как его повесят. Я предположить не мог, что священник дойдет до того, что сам начнет убивать.
   -- Он был уже тогда безумен, -- покачала головой Ника.
   -- Скажи, а ты, правда, дроу? - решила переменить она эту неприятную для обеих тему.
   По его губам скользнула тонкая улыбка.
   - Все еще сомневаешься в этом?
   - И чем дальше, тем больше. Нет, правда...
   - Я слишком долго жил на земле, что бы продолжать оставаться только дроу - засмеялся он - Когда я первый раз покинул Мензоберанзан, то долго ходил по Подземью и однажды наткнулся на древнюю надпись, высеченную на стене. Рассмотрев, ее я понял, что это письмо древних дроу. Я сел перед нею и сидел до тех пор, пока не прочел то, что она гласила. Сперва я долго не мог поверить этому, думая, что ошибся. На стене было высечено "Долг и честь". Это был девиз первых дроу, которые еще не знали Ллос. И тогда я уверовал в то, что прав я, а не Ллос. Она уничтожила все, что напоминало о первородных дроу до ее владычества. Я хочу показать темным эльфам, что можно и нужно жить иначе. Жить в ладу со всеми и друг с другом. И дроу может любить, так же самозабвенно, как и человек.
  -- Скажи, а что мы теперь будем делать? В смысле, как искать этого Зуффа? Кого спрашивать о нем?
  -- Сначала мы найдем тех, кто поможет нам в наших поисках - вздохнул Дорган - Завтра мы должны дойти до Энгейма. Так что нам нужно хорошенько выспаться, что бы подняться с рассветом.
  
   В дороге
  
   На следующее утро они шагали по утоптанной дороге, прибитой росой. От быстрой ходьбы Ника согрелась. В первой попавшейся деревушке, они позавтракали. Но прежде чем войти в деревню, Дорган накинул на голову капюшон плаща, так, что бы он закрывал его лицо. В таверне они выбрали себе самый темный уголок, где эльф сидел, откинувшись к стене, неторопливо потягивая подогретое вино. Он был в перчатках. У Ники тут же испортилось настроение. Похоже, Доргану придется все время скрывать то, что он темный эльф и, он прав, им действительно нужна помощь.
   Дальше они шли по широкой оживленной дороге. Их то и дело обгоняли как кавалькады знатных путников, так и одинокие всадники, мимо громыхали груженые телеги, и Ника даже увидела обоз, который от Энгейма вели маленькие человечки, много меньше дворфов. "Это гномы" - объяснил Дорган и она все оглядывалась, смотря им вслед. Шли паломники и нищие, ехали на телегах деревенские жителей, везущие свой нехитрый товар в Энгейм.
   Дорган шел неутомимым, легким шагом, глубоко надвинув на лицо капюшон. Он все чаще останавливался и украдкой оглядывался, что-то высматривая. Ближе к вечеру, впереди показались стены Энгейма и Ника, уставшая, в пропыленной юбке, с хрустящим на зубах песком, воспрянула духом. Сейчас они войдут в город и отдохнут в какой-нибудь гостинице. Но Дорган вдруг свернул в сторону от дороги. Ника приуныла, поняв, что им придется обходить города, поскольку он, явно, избегал их. Спустившись с обочины, они, продравшись сквозь кусты бузины и ежевики, прошли ельник, и вышли к небольшому ручью. Ника молча следовала за Дорганом. Потом, они шли вдоль ручья, превратившегося в небольшую лесную речушку, и Ника мечтала о привале, хоть где, лишь бы наконец-то остановиться, напиться воды и умыться. Проходя, она обрывала зонтики вереска и цветки молочая. Вдруг эльф остановился и, оглядевшись, пошел от речушки в лещинник, где уже было кем-то устроено костровище, оказавшееся от реки совсем недалеко. Ника отпросилась умыться и почиститься. Дорган проводил ее к речке и внимательно оглядевшись, поднял палец вверх, давая понять, что будет ждать на месте привала. Ника кивнула. Она уже заметила, что если Дорган, чем-то озабочен, то он становится молчаливым.
   Когда он скрылся за кустами, она принялась за дело: скинув одежду, с наслаждением искупалась, потом вычистив юбку и платок и придирчиво осмотрев их, оделась. Повязывая платок, она огляделась, впитывала в себя царившую вокруг роскошь лета.
   Сквозь ветви пробивались лучи, клонящегося к закату солнца. Пахло земляникой, и выбравшись с берега речушки, Ника обнаружила, что стоит на земляничной полянке. Ветер донес до нее слабый запах дыма. Дорган рядом и боятся, было нечего. Сорвав, длинный сухой стебель полой травинки, она принялась нанизывать на него крупные сочные ягоды, попутно лакомясь ими. Больше места на стебле не осталось, и Ника потянулась за следующим вдруг, столкнувшись взглядом с тем, кто наблюдал за нею из кустов бузины. Это волосатое, рогатое существо, по-человечьи ухмылялось. Последние лучи заходящего солнца ярко блестели на кончиках остро отточенных рогов, венчавших голову страшилища. Травяная шпажка с земляникой выпала из ослабевших от ужаса рук и Ника развернувшись, подобрав юбки, пустилась наутек не разбирая дороги. Она со страхом ожидала, что вот-вот за ее спиной раздадутся настигающий тяжелый топот Минотавра, а о том, чтобы оглянуться и посмотреть на преследователя не могло быть и речи. Во-первых, потому, что сам вид этого страшилища лишил бы ее остатков самообладания, а во-вторых, она боялась запнуться и упасть и уж тогда бы точно стала его легкой добычей. Легкой добычей? Ну, уж нет! На бегу, она нащупала в складках юбки, болтающийся в веревочной петле, стилет. Выдернув его, она, собравшись с духом, остановилась и развернулась навстречу врагу. Только оказалось, что ее никто не преследовал. Она настороженно прислушалась. В лесу было тихо: не слышно, что бы кто-то продирался сквозь кусты, ломая сухие ветки. Ни тяжелого топота, ни подкрадывающихся шагов. Странно! Не могло же ей, в самом деле, привидеться эта ухмыляющаяся, рогатая рожа? Надо все рассказать Доргану. Только, где она сейчас? Ника крутанулась вокруг себя, растерянно оглядываясь. Она попыталась определить, где находиться. Отлично! Она еще и заблудиться умудрилась. Может покричать? Нет. Вдруг ее услышать Минотавр. Так. Надо просто успокоиться, собраться и вспомнить какой нибудь ориентир, а им, конечно же, была речка. И Ника пошла в ту сторону, откуда, как предполагала, она выбежала на эту прогалину. К речке Ника, в конце концов, вышла, но шла вдоль нее, что-то уж очень долго, а знакомых мест все не было. Тогда она повернулась и пошла в противоположную сторону и вышла к тому месту, где купалась, уже измученной и раздраженной, а, дойдя к месту привала, была готова к первому семейному скандалу.
   Зачем нужно было постоянно напоминать ей о том, что она что-то значит в жизни Доргана, если он даже не позаботился поискать пропавшую жену. А может, она угодила в охотничью яму и сломала ногу, и теперь беспомощная, лежит, страдая от боли на холодном земляном дне, и тщетно ждет от него помощи. Может ее, сейчас убивают разбойники, и она умирает от глубоких ран, истекая кровью. Может ее давно уже сожрал Минотавр, а ее мужу никакого дела нет до этого. Ника смахнула злые слезы. Ну и пусть! Она сама обойдется, без него. Если он думает, что она пропадет без него, то он сильно ошибается! Он еще пожалеет, да будет слишком поздно...
   Среди деревьев блеснул приветливый огонь костерка. Слышались голоса... Голоса? Дорган не один? Сбавив шаг, она подкралась поближе, и присела у вяза за кустами боярышника. У огня сидел дворф, чьи могучие плечи обтягивал кожаный колет. Его ноги обутые в мягкие башмаки, охватывали, крест накрест, ремни. Голову покрывал нанковый чепец с длинными ушами - завязками. Грубые, но не лишенные приятности и какого-то мальчишеского озорства, черты лица, скрывала густая темная борода, в которой серебрилась седина. Взглядывая на расхаживавшего взад вперед Доргана, он говорил:
   -- ...ты оставляешь нас, сразу же после свадьбы Харальда и Ивэ, говоришь "ждите" и надолго исчезаешь в этом своем Подземье. За все эти пять зим, мы не получили от тебя ни одной весточки. Мы тревожились. Ивэ уже собралась за тобой в Подземье. А ты, еж тебя задери, знаешь, до чего упряма эта девка. И вот, ты призываешь нас, мы встречаемся и, вместо того, чтобы сказать старому приятелю, что рад видеть его, ты мечешься передо мной, словно лиса угодившая в силок.
   -- Я рад, Борг, поверь дружище, очень рад... - отозвался Дорган, продолжавший расхаживать возле костра.
   -- Что-то, я этого не вижу, - продолжал упрекать его тот - Но ты хоть сделал то, из-за чего покинул нас? Как там поживает паучья королева? Гермини тоже ждет не дождется встречи с тобой.
   -- Обстоятельства поменялись... - Дорган остановился, вглядываясь в стену зарослей и прислушиваясь к чему-то.
   -- Обстоя-ятельства, -- протянул дворф, хитро прищурившись. -- Я тут, на днях, с гномами потолковал. Они поговаривают, что в Подземье заварилась каша. Будто матерей самых наипервейших кланов, того, вырезали, а тот, кто разбил дворфов у Горячих камней, будто сбежал. Это про тебя, что ли они болтали?
   -- Да
   Дворф укоризненно покачал головой и не дождавшись от эльфа больше никаких разъяснений по этому поводу,кроме его односложного ответа, снова завел речь:
   -- Так эти недомерки еще пустили странный слушок. Брешут они, будто ты женился Троим из них я пробил, их тупые, головы, чтобы не трепались зря, внушая, чтобы попридержали свои языки, что ты не из таковских, и что ни одной бабе ни по чем не окрутить тебя.
   - С чего это ты так разъярился? - спросил Дорган рассеяно, похоже, только для того, что бы поддержать разговор.
   - Как это с чего? - рассердился дворф, следя за маячившим перед ним эльфом. - У них повернулся, их поганый язык, заявлять, о тебе такие вещи! Святые камни Ланда! И я вынужден выслушивать подобное после того, как леди Леллия, пыталась окрутить тебя! П-ф! Мало еще они от меня получили!
   Он замолчал, выжидающе глядя на Доргана и, опять, не дождавшись от него ответа, понизив голос, вкрадчиво продолжал развивать интересующую его тему:
   - Больше всего этому не поверила Ивэ. Ты же знаешь, она разумная девочка и там в кабаке, быстро положила конец моей потасовке с гномами, сказав, что ты как всегда проявил всего лишь благородство, взявшись сопровождать до города, какую нибудь смазливую дамочку, только потому, что тебе было с ней по пути. А почему, нет? Верно? Может, ты все-таки присядешь? У меня уже от твоего расхаживания мельтешит в глазах.
   - Что-то они ее долго ищут? Ты не находишь? - остановился перед ним Дорган, скрестив на груди руки. - Если они сейчас не появятся, я отправлюсь искать ее сам.
   -- Кого? Ох, нет, раздери меня орк! Так это правда?!
   -- Правда
   -- Эх, ты, бедолага, - опечалился дворф. - Как это тебя угораздило? Какой магией она тебя приворожила, эта эльфийка? Ведь этих баб только раз похвали, как оглянуться не успеешь, а ты уже женат. Конечно, мы были готовы, к тому, что это будет леди Леллия. Уж это настоящая эльфийская леди, как тут ни крути. Она тебе чуть ли не прямо говорила о своих чувствах. Да, что там! Как она смотрела на твою противную темную рожу, и ты, ведь, тогда устоял. И вдруг -- дроу! Я будто хорошего тумака получил в ухо когда услышал такое. Правы, что ли, были гномы, когда брехали, что ты умыкнул мать правящего клана прямо из-под лап паучихи?
   -- Она не дроу. Она человек
   -- Смертная? - дворф, странно взглянул на эльфа, остановившегося перед ним и впервые за это время проявив к нему неподдельное внимание.
   -- Так вышло, -- тихо добавил он.
   Дворф хмуро раздумывая о чем-то молчал, глядя на огонь и все это время дроу не двигался, не спускал с него глаз, напряженно ожидая ответа. Видимо был, здесь, в их отношениях, некий подводный камень о который оба, время от времени спотыкались.
   -- Ну, смертная, так смертная, -- проворчал покладисто дворф. -- Небось знатная дама королевских кровей... Нет? - снова встал в тупик дворф, когда эльф отрицательно покачал головой. -- Ну, тогда, воин не хуже Ивэ... - и когда эльф снова качнул головой, развел руками. -- Так кто ж она у тебя?
   -- Она моя жена, -- ответил Дорган и спросил. - Ивэ очень огорчена?
   Ответить дворф не успел. На поляну вышел... минотавр. Что бы не выдать себя невольным вскриком, Ника прижала ладони ко рту, пока не приглядевшись внимательно, не поняла, что это не минотавр, а довольно симпатичный, огромный северянин, похожий на скандинава, носящий на голове рогатый шлем викингов. У него был характерный для этой расы тяжелый подбородок, голубые глаза и светлые брови, русые волосы, спускающиеся на шкуру белого волка, накинутой поверх замшевой туники. Кожаные мокасины держались на ногах перекрещенными вокруг меховых обмоток ремнями. Обернувшись, Дорган вопросительно взглянул на него.
   - Прости, - виновато развел руками, играя литыми мускулами, парень. - Твоя птичка так перепугалась, что уж и не знаю, куда она могла, со страху, забиться.
   - Зачем надо было подглядывать за ней? - заметила недовольно, шедшая следом за ним миловидная женщина с волной густых медных волос.
   - Так я же только хотел получше разглядеть избранницу Доргана - виновато глядя на эльфа, оправдывался Минотавр.
   - Но, если честно, мы думали, что она уже вернулась, - с недоумением огляделась та, которая, по видимому, и была Ивэ.
   Накинув на себя плащ, Дорган шагнул за границу, освещаемого костром, круга. Лес накрывали вечерние сумерки.
   - Ты, куда? - хором воскликнули все трое.
   - Я иду искать ее. На мой зов она откликнется.
   - Мы пойдем все вместе.
   Отсиживаться дольше не было смысла, и в последний раз взглянув на длинные ноги и тонкую талию Ивэ, облаченную в облегающие гетры, высокие сапожки и приталенный бардовый камзольчик, выгодно подчеркивающий ладную фигурку, Ника отцепила со своей мятой юбки приставший репей, поправила на голове платок, потуже завязав его на макушке и вышла на поляну, к костру.
   - Добрый вечер, - поздоровалась она чинно разглаживая на себе передник.
   Находящиеся на поляне повернулись к ней и по их вытянувшимся лицам Ника поняла, что оправдала их самые худшие ожидания.
   -- Это... что это такое? - пробормотал пораженный дворф.
   -- Селянка, -- ответил ему минотавр, решив, что говорит достаточно тихо за что получил от Ивэ быстрый тумак в бок.
   - Где ты пропадала? - кинулся к Нике Дорган. - Я беспокоился... Что случилось?
   Он схватил ее за руки притянув к себе и с тревогой глядя в лицо, потом быстрым движением убрал с ее платка, застрявший в его складках, тонкий сучок.
   - Дорган, - посмотрела на него Ника с тем благонравным выражением с которым благовоспитанные хозяйки предлагают представить им неожиданных гостей.
   -Это Борг, король одного из кланов северных дворфов, - подвел ее к дворфу Дорган.
   - Очень приятно, - произнесла Ника, присев перед ним в книксене. Как никак король.
   Борг в замешательстве посмотрел на нее, перевел испуганный взгляд на Доргана и плюхнулся на бревно с которого только что вскочил, когда увидел Нику.
   - Харальд, сын Рорка, вождь племени Белого волка, - продолжал представлять своих друзей Дорган.
   Ника улыбнувшись, протянула руку молодому варвару.
   - Извините, но я от неожиданности и испуга приняла вас за минотавра.
   - Так это уж... вы меня извините, что напугал, - смутился варвар, осторожно сжимая в своей ручище ладошку молодой женщины.
   - Ивэ, дочь короля Борга, жена Харальда и мой лучший друг, - потянул ее в сторону медноволосой красавицы, Дорган, красноречиво взглянув на руку варвара, все еще не отпустившего ладонь Ники. Дворф и Харальд переглянулись - эльф откровенно ревновал свою жену. А, между тем, женщины смерив друг дружку взглядами, сдержанно, если не сухо, кивнули друг другу. Даже Боргу не склонного подмечать подобные тонкости в проявление чувств, стало понятно, что между женщинами установились особые отношения, которые нельзя было бы назвать враждебными, но и приязненными тоже.
   Все расселись вокруг костра, на котором уже давно поджаривался кабанчик. Дворф, который, по-видимому, был приставлен к нему, что бы время от времени переворачивать на вертеле, так увлекся разговорами и знакомством с избранницей своего друга, что совсем позабыл о своих обязанностях и судя по запаху, кабанчик кажется подгорел.
   - Значит, друг мой, нашим похождениям пришел конец? Ты теперь осядешь на одном месте, заживешь своим домом и будешь разводить огород? - едко спросил эльфа дворф.
   - Ха-ха, Дорган и огород... - засмеялся варвар, но видя, что эту шутку никто не поддерживает, заметил - Просто невозможно представить себе такого.
   - Думаю, это все же не самое плохое будущее - с непонятным выражением произнес Дорган.
   - Ты искал нас, чтобы сообщить об этом и попрощаться? - спросила Ивэ.
   - Я искал вас, что бы попросить о помощи.
   - Что? Это значит, нас ждет новое дело? - ожил дворф
   - Нужно найти некоего Зуффа...
   - Кто это такой? Чудовище? Дракон?
   - Где искать надо? - забросали его нетерпеливыми вопросами дворф и варвар одновременно.
   -- Прекратите галдеть! - осадила их Ивэ и повернулась к Доргану: - Это необходимо тебе или для нее стараешься?
   -- Это необходимо нам обоим
   Дворф ткнул в поджаривавшегося кабанчика ножом, из мяса тут же закапал в костер жирный сок, шипя на углях. Отпластывая от тушки добрые куски, дворф, варвар и Ивэ молча принялись за еду. Дорган подал Нике нож с насаженным на него прожаренным куском. Она, прежде чем начать есть, старательно подула на горячее мясо.
   -- Так вы поможете мне? - прямо спросил их Дорган, после того как трапеза была закончена.
   -- Я даже не прошу у тебя время на раздумье, - ворчливо ответил дворф. - Попробуй только попросить его и потом ищи-свищи тебя эльф. Нет, уж! Поэтому я сразу говорю тебе: я с тобой.
   -- Как в старые добрые времена? - расплылся в довольной улыбке варвар, отхватывая кусок от не прожаренного бока кабанчика. - А, Борг? Ни за что не откажусь от такого.
   -- Ты женат, мой мальчик, и все повернется так, как скажет твоя жена, - поддел зятя дворф.
   -- Теперь понимаешь, что за этими двоими нужен глаз да глаз, - вздохнула Ивэ, обращаясь к Доргану.
   И они принялись вспоминать те времена полные приключений, через которые прошли вместе, перебивая друг друга и смеясь. Ника заметила, что Ивэ всячески пыталась донести до нее мысль о том, что у Доргана была бурная жизнь до нее, и что друзей связывает многое, в том числе и то о чем здесь умалчивалось и во что Ника никогда не будет посвящена. Ей ясно давалось понять, что навряд ли она когда-нибудь войдет в их круг и что она может рассчитывать лишь на то, что ее будут только терпеть, как жену Доргана. Нику это не обидело. С чего вдруг? У нее, например, тоже была жизнь до Доргана. Разница лишь в том, что она-то столкнулась с его миром, а он даже не представляет мир Ники. Она представила его на тусовке в студенческой общаге, курящего в укромном уголке травку, одетого в линялую майку в продранных на коленях джинсах и мешковатой вязаной шапочке на голове, и не удержавшись прыснула. И вдруг заметила, что разговор у костра стих и все смотрят на нее.
   -- Простите... не обращайте на меня внимания, - смутившись, пробормотала Ника.
   Дорган улыбаясь, смотрел на нее.
   -- Как вы познакомились друг с другом? - спросила Ивэ о том, что по настоящему интересовало всех их. - Не поведает ли нам об этом, кто нибудь из вас?
   Дорган, заметно напрягся.
   -- Уже довольно поздно, Ивэ, все устали. Я расскажу об этом в другой раз. Ведь теперь нам предстоит провести немало вечеров вместе, - откровенно попытался увильнуть он.
   -- Да нет же... Это так интересно, как тебя, дроу, и тебя Ника вдруг связали воедино нитями судьбы слепые Морры, - поддержал свою жену Харальд.
   С горящими интересом глазками Борг, не вмешиваясь, наблюдал за молодыми людьми. Ника подумала, что Доргану не хочется чтобы кто ни будь знал, что она была дроу и он привел ее из Подземья. Но его отказ еще больше разжигал любопытство его друзей и они могли просто не понять его упорства, и это если и не обидит их, то вызовет подозрение, а ведь и Дорган и она нуждаются в их помощи.
   -- Все произошло довольно прозаично, - сказала Ника, поворошив прутиком угли костра. - Я попала в беду, но по своему недомыслию не могла видеть насколько тяжело мое положение. Можно сказать, что Дорган насильно спас меня. Вот собственно и все.
   -- Ты селянка? - не отступала Ивэ.
   -- Нет, - покачала головой Ника.
   -- Все равно, я что-то в толк не возьму. Ты разве не знала, что эльф и человек не могут быть вместе. Ты состаришься и умрешь, а он останется таким же, каким ты видишь его сейчас. Это знает каждый эльф, как и каждый человек тоже.
   Тон, которым произнесла эти слова Ивэ, заставили Нику внимательнее присмотреться к ней. Она начала смутно догадываться, что та проговорилась о чем-то очень личном, уж больно заметен был надрыв в этой ее реплике.
   -- Поэтому, нам необходимо найти этого Зуффа, - сказал Дорган, словно это, что-то могло объяснить.
   Пляшущие отблески костра, неровным светом играли на его темном лице. Над костерком повисла тишина, в которой слышалось потрескивание углей, взметающих в темное небо снопы искр.
   - Кажется, я не очень понравилась твоим друзьям, - сказала Ника, когда начала устраиваться на ночлег, расстилая на траве теплый плащ Доргана.
   -- Ты понравилась им уже тем, что не старалась понравиться
   -- Но не Ивэ, это уж точно. Или тут особый случай?
   -- Разумеется, она ревнует. Но у нее прямая и честная натура. Дай ей время разобраться во всем.
   -- Ты ее любил?
   -- Я и сейчас ее люблю. Я нянчил, воспитывал, учил ее искусству владения оружием. Она мой друг.
   Когда они легли, укрывшись сверху плащом Ники, Дорган, приблизив губы к ее уху, зашептал:
   - Скажи, ты ведь не стыдишься того, что я дроу?
   -- С ума сошел? - тихо возмутилась она, разом развернувшись к нему, но разглядев лукавое выражение его лица, потерлась носом о его плечо. - Вообще-то я думала, что это ты меня, селянки, стыдишься.
   -- Ты очень милая селянка, - Дорган крепко обнял ее, прижав к себе и долго еще лежал без сна, слушая ее мерное дыхание.
   Утро было холодным и туманным. Ника осторожно высунула нос из-под теплого плаща. Рядом спал Дорган, прижавшись к ее спине и согревая собой. Осторожно, Ника выбралась из под плаща, стараясь не разбудить его, и зябко ежась, пошла к реке, над которой стелился туман. Оскальзываясь на мокрой траве, Ника, подобрав юбки, спустилась к воде, казавшейся сейчас непроницаемо черной. Пошевелив, зажатыми подмышками пальцами озябших рук, Ника покачала головой, растерянно оглядевшись: зачем ее сюда принесло? Что ей делать в такой ранний час у холодной реки? Вдохнув полной грудью сырой, пахнущий тиной, воздух, она повернулась, что бы уйти и остановилась, понимая, что не может сделать и шага вперед. С речушки, на берег стали заползать клубы тумана, окутывая ее плотной завесой, и в этом мареве к ней плавно двигалась, смутно различимая в нем, фигура. До Ники донесся едва уловимый аромат роз. А призрачная фигура, обретя плотность, приблизилась к ней и остановилась в трех шагах, молчаливая, в темном длинном плаще, с опущенными руками в широких свободных рукавах, со склоненной головой, так что накинутый капюшон не давал разглядеть лица незнакомца.
   -- Э-э... доброе утро... - поздоровалась Ника и не получив ответа, спросила первое, что пришло ей на ум: - Могу я чем ни будь вам помочь?
   Необычность ситуации не пугала ее. Она не боялась. Просто все это было странно и хотелось ясности. Незнакомец поднял голову, глянув на нее зелеными раскосыми глазами. У Ники перехватило дух от красоты, открывшегося ей лица.
   Тонкие, нежные и юные черты, как-то не вязались с проницательным мудрым взглядом. От матовой, белой кожи, сочных ярких губ и блеска изумрудных глаз невозможно было отвести взор.
   -- Конечно, можешь, - мелодично рассмеялась красавица. - Я пришла посмотреть на тебя, смертная.
   Тонкие пальцы откинули назад капюшон. От гладких золотых волос незнакомки исходило сияние. Они, как драгоценная рама, что оттеняет достоинства шедевра, подчеркивали и усиливали ее красоту, а капли жемчуга в ее островерхих ушах придавали еще большее очарование.
   -- Как вы красивы! - пробормотала Ника, понимая, что просто неприлично глазеет на нее, открыв рот.
   -- Правда? - улыбнулась красавица, приподняв тонкие темные брови.
   -- Офигеть можно! - выдохнула Ника.
   -- Представь, мне до сих пор приятно слышать подобные комплименты, особенно если они искренни. Мне кажется, стоит подумать о том, чтобы нашему разговору не мешали.
   И Ника очутилась в саду роз за мраморным столом, сидящая на прогретой солнцем каменной скамейке. Теплый воздух был напоен ароматом роз. Они были повсюду: нежно розовые, ярко красные, чайные, кремовые, бордовые и бархатно черные, белоснежные и даже с голубоватым оттенком. На столе в корзине, плетеной из виноградной лозы лежали персики, сливы и кисть синего винограда.
   - Прости мне мое любопытство, - говорила красавица, наливая из узкого горлышка хрустального кувшина, пурпурное вино в бокал из тончайшего хрусталя - Но я просто должна была увидеть избранницу лорда Доргана. Я леди Леллия, жрица богини Аэллы, а ты та, кого зовут Победой. Мы знакомы с твоим мужем. Дорган, отказавшись от культа богини Ллос, принял сердцем Аэллу богиню лесов и полей, неба и земли, мать лесных эльфов. Принимая посвящение, он жил в священном лесу, городе жриц Аэллы, в котором богиня до сих пор желает видеть меня своей главной жрицей. Отведай вина. Оно изготовлено из лепестков роз.
   -- Знаете, леди Леллия, не только вы не в силах понять его выбор, - вздохнула Ника.
   - Неужели лорд Дорген упоминал обо мне?
   -- Все считают, что он свалял огромного дурака, назвав меня своей женой, после того как узнал вас.
   -- Не вини его друзей, - мелодично рассмеялась она. - Судьба Доргана нам не безразлична. Я вот чувствую, что ты можешь отдать ему больше, чем отдаешь сейчас. Поверь он этого достоин. Он достоин всего. Понимаю, со своей судьбой не поспоришь, и это удерживает тебя. Но представь, моя красота не произвела на твоего мужа никакого впечатления. Он был вежлив со мной и не более. Скажи мне Победа, ведь обличье твое, таким, каким я вижу его сейчас - не настоящее?
   -- Не настоящее.
   -- Ты позволишь увидеть тебя истинную?
   -- Без проблем.
   -- Тогда вспомни себя такой, какой была в своем мире.
   Ника закрыла глаза, и открыла их только тогда, когда до нее донесся переливчатый смех леди Леллии.
   -- Зачем ты хочешь превратиться в юношу?
   Оглядев себя, Ника, с сильно бьющимся сердцем, вскочила на ноги, обнаружив, что теперь на ней ее любимые широкие капри с накладными карманами, стоптанные тенниски, топ цвета хаки а не шее подвеска в виде китайской монеты. Судорожно провела рукой по голове. Не было больше тяжелой косы, а был ее прежний ежик волос малинового цвета.
   -- Как странно одеваются девушки в твоем мире. Разве это красиво? - с интересом разглядывала ее леди Леллия.
   -- Зато удобно, - Ника плюхнулась обратно на скамью, смотря на эльфийку, с вновь вспыхнувшей надеждой. - Вы можете отправить меня домой, ведь, правда? Ну, пожалуйста, не говорите: нет.
   -- Мне жаль разочаровывать тебя, но я не в силах сделать этого.
   -- То есть? Но ведь вы же смогли вернуть мне настоящий облик? И даже мое шмотье...
   -- Только опираясь на твое воображение. Но стоит тебе покинуть мой уголок, как все вернется назад. Поэтому если ты пожелаешь что-то еще, то не стесняйся.
   Ника закрыла глаза, изо всей силы зажмурив их, а когда открыла, то перед ней стояла ее любимая кружка с сумасшедшим лягушонком, полная горячего кофе. Рядом на блюдце дымилась токая сигарета "Salem". Схватив сигарету, Ника жадно затянулась, попытавшись одновременно сделать большой глоток кофе.
   -- Я правильно поняла и исполнила твои желания?
   -- Нормально, - проговорила Ника глотая кофе вместе с комком слез, которые сдерживала изо всех сил.
   Легкий свежий ветерок шевелил воздушный муар платья леди Леллии, относя к ней кольца сигаретного дыма. Тонкие ноздри эльфийки дрогнули.
   -- Тебе это нравится?
   -- Угу, - Ника с сожалением поглядела на тлеющий уже возле фильтра кончик сигареты и затушила ее о подошву тенниски.
   Терпкий запах кофе и сигаретный дым хоть немного разбавил приторный запах роз. Взъерошив свой малиновый ежик волос, Ника одним последним глотком допила кофе. Повторить бы, но наглеть не стоило. Леди Леллия не сводила с нее внимательного взгляда.
   -- Кажется, я поняла тебя, девочка, - произнесла она.
   -- М-да? - лениво удивилась Ника, еще ощущая горечь кофе во рту и жмурясь от удовольствия, засунула руки в карманы бермудов, удобнее устроившись на скамье, почти сползая с нее.
   -- Ты боишься полюбить, потому что, отдав свое сердце Доргану, ты не сможешь уйти от него, что бы вернуться в свой, такой странный, мир. Я права?
   -- Может быть.
   -- Мне жаль, что ты готова сделать его и себя несчастной. Не будешь ли ты горько жалеть об этом?
   -- Да, не могу я сейчас ни о чем таком жалеть! Послушайте, леди, а вам самой не хочется узнать, что такое гамбургер или биг-мак или мартини со льдом.
   Рассмеявшись, леди Леллия покачала головой.
   -- Пить очень, очень вредно и я не горю желанием увидеть твой мир. К тому же тебе пора возвращаться. Дорган будет беспокоиться. Но... ты мне понравилась. Ты честна и знаешь, чего хочешь. Я желаю сделать тебе небольшой подарок, если ты не возражаешь.
   -- Не возражаю.
   -- Тогда прими вот это, - красавица протянула Нике веточку яблони, которую до того, вертела в длинных пальцах. - Пусть она напоминает тебе о нашей встрече.
   Ника потянулась к веточке, что бы взять ее и едва прикоснулась к ней, как все исчезло. Она стояла на глинистом берегу мутной реки и смотрела, как к ней торопливо шагает Дорган.
   -- Почему ты не откликаешься? Я звал тебя... Что это?
   -- Что? - Ника посмотрела на веточку яблони. - А... Я сорвала... где-то...
   -- Яблони уже давно отцвели, - ровно проговорил Дорган, пристально глядя Нике в лицо.
   -- Правда?
   Внимательно оглядевшись вокруг, Дорган потянул носом воздух.
   -- Странно... как будто пахнет розами...
   -- Действительно: странно, - поддакнула Ника. Ей не хотелось говорить о Леллии. Тем более Доргану. Не сейчас.
   Он как-то странно посмотрел на нее.
   -- Ничего не хочешь мне сказать? - и когда Ника покачала головой, заметил: - Похоже на чары, но я не уверен... Может это отголосок далекого волшебства.
   Ника спрятала подарок Леллии в складках юбки, грустя о том, что яблоневый цветок скоро увянет и опадет.
   Когда они вернулись на стоянку костерок уже полыхал вовсю. Кряхтя, ворочался под своим плащом Борг. Сбросив его с себя с трудом поднявшись, он оглушительно с подвыванием, зевнул. Харальд, не озабоченный соображениями приличия, стоя у дерева, спиной к костру, справлял нужду. Ивэ, склонившись над костерком, разогревала поджаренное вчера мясо кабана. Перебрасываясь односложными замечаниями, они позавтракали, затоптали костерок и двинулись в путь.
   Дорган и Ивэ, чей шаг был легок и быстр, ушли вперед. Борг и Харальд шагали за ними. Позади всех тащилась Ника. Сперва, она с интересом прислушивалась к разговору шурина и зятя, зубоскалящих и подшучивающих друг над другом. Причем коротышка дворф, что бы не отставать от огромного варвара, в перевалку, торопливо топал по дороге, нещадно пыля и Ника вынуждена была, еще немного поотстать. То и дело до нее доносился звонкий смех Ивэ, и слушая его, Ника старалась убедить себя в том, что эльф и Ивэ, в конце концов, давно не виделись и имеют право пообщаться, а заметив, что не раз и не два Дорган оборачивался к ней, немного успокоилась. Мысли упорно возвращались к ее странной утренней встрече с прекрасной эльфийкой Лэллией. Поразмыслив над этим, Ника поняла, что Лэллия появилась перед ней не столько для того, что бы посмотреть на нее, Нику, сколько для того, что бы показать себя. И ее любопытство, любопытство отвергнутой женщины было понятно, как и намек на то, что она, Ника, не достойна любви Доргана, любви, которого добивались две незаурядные женщины: Лэллия и Ивэ. Но одна отступилась от него из-за того, что ей дали понять, что она нелюбима. Другая же, попросту испугалась, отступив сама. Все это понятно. Но вся штука в том, что свою любовь дроу отдал той, которой она была не нужна. И еще большее гадство было в том, что она готова, не моргнув глазом, причинить боль эльфу, хотя вовсе не желает этого. Меньше всего на свете она хотела видеть его несчастным, но его любовь связывала ее по рукам и ногам. Те собственнические чувства, что она питала к нему, Ника любовью не считала. Господи! Какая любовь, если не далее как этим утром, она была готова продать Доргана за сигарету и чашку кофе. В сущности, кто такой Дорган? Монстр. Кожа темная, волосы белые. И она ведь не виновата, что он выбрал ее. Но, расставание, дастся ему во сто крат тяжелее, чем ей. Конечно, с ним ей надежно, легко и хорошо, но обманывает ли это его, ее, уж точно, нет.
   Вскинув на плечо, свой тяжелый молот, Харальд вдруг шагнул с дороги в сторону и скрылся в кустах. Дворф оглянувшись на Нику, замедлил шаг, поравнявшись с ней.
   -- Харальд решил поохотиться. И то, пусть поразвлечется.
   -- А он не потеряется? - беспокойно оглянулась Ника на придорожные кусты.
   -- Не, - мотнул головой дворф. - От Ивэ он ни за что не потеряется.
   И тут до них донесся звонкий, чуть игривый, смех самой Ивэ. Дворф покосился на Нику.
   -- Не сердись на девочку. Она соскучилась по эльфу и то сказать, не больно-то приятно видеть, что кто-то другой сделал то, что самой было не под силу. Вот она и дергается немного.
   -- О чем вы?
   -- А, то ты не поняла, о чем я тебе толкую, - фыркнул дворф. - Эх, язык мой неповоротливый, что лопата гнома. Ну, не могу я витиевато и гладко изъясняться. Не по мне такие деликатничанья. Любовь у вас сладкая! Вот что! Когда-то по сравнению с Дорганом и дохлая рыба выглядела чувственной и страстной. Вот, лопни мои глаза, чтоб раньше он поглядел на женские прелести хотя бы в половину так, как сейчас смотрит на тебя. Дай ему волю - сожрал бы тебя, не сходя с места.
   Ника остановилась, недоверчиво глядя на дворфа.
   -- Шутите? Вы ведь разыгрываете меня, да?
   Дворф то же остановился, отвечая ей таким же недоверчивым взглядом.
   -- Уж не хочешь ли ты мне втолковать обратное? - прищурился он.
   -- Погодите - подняла руку Ника - Может, я не поняла о чем речь? Если мы говорим о темпераменте Доргана, то он сразу предъявил на меня свои права.
   -- Хочешь сказать, что он сразу же начал приставать к тебе и лапать? - безо всяких экивоков высказался прямолинейный Борг.
   "И не только..." - подумала Ника, покраснев.
   -- Ну и дела! - поразившись, покачал головой дворф и двинулся дальше.
   К полудню, они устроились на привал и пообедали зажаренными на вертеле куропатками, которых добыл Харальд и которых, Ника замучилась ощипывать. А вот у Ивэ это получалось быстро и ловко. Борг развел костер, а Дорган ушел "рыскать" по округе. Когда куропатки, насажанные на вертел, истекали соком над огнем, Ника украдкой достала подарок Лэлии. Цветок яблони не только не завял, но даже не поник, не потерял ни одного лепестка, и выглядел так, будто был только что сорван. К концу привала Ника пошла к ручью, вымыть жирные руки и умыться. Возвращаясь, она услышала слова Борга, выговаривавшего Ивэ:
   -- Что ты кипятишься? Мы только успели узнать ее, а ты уже невзлюбила бедняжку. Не доверяешь выбору Доргана?
   Так Ивэ стала еще одной Никиной проблемой. И что ей теперь с этим делать? Ждать когда Ивэ перебесится, или постараться сдружиться с ней?
   Все остальное время пути, Ивэ продолжала удерживать возле себя Доргана. И Ника ощутила себя страшно одинокой, покинутой всеми и никому ненужной. Она привыкла, что Дорган всегда был возле нее и, теперь, тащась по дороге позади его друзей, чувствовала себя лишней. К вечеру и до мужчин стало доходить, что Ивэ сознательно не впускает в их сплоченный круг Нику. Но больше всего они сочувствовали Доргану, разрывавшемуся между ними обеими. Он не хотел обидеть и ни в чем ущемить Ивэ, давая понять, что она по-прежнему дорога ему и, в то же время, ему хотелось быть возле Ники.
   -- Устала? - спросил ее Харальд, отстав от дворфа и поравнявшись с ней.
   -- Мы, правда, вечером будем в деревне?
   -- Должны быть - неопределенно ответил варвар, искоса наблюдая за ней.
   Ника итак порядком раздраженная вдруг рассердилась.
   -- Знаете, Харальд Белый волк, вовсе не обязательно составлять мне компанию и развлекать меня...
   -- Я - один, ты - одна, вот я и подумал...
   -- Спасибо, что подумали
   -- Почему ты сердишься? - видимо варвара не просто было вывести из себя. - Ты идешь позади всех... Отстаешь... Дорган нервничает... Ну вот мы и приглядываем за тобой. Ты жена Доргана, а стало быть, одна из нас и к тому же не воин. Вот Ивэ - воин. Мечом орудует не хуже меня, из лука бьет без промаха, но я и то волнуюсь, когда она остается одна одинешенька.
   -- Ладно, я не воин и не умею размахивать мечом, но все же не стоит беспокоиться обо мне. Без обид только. Хорошо?
   -- Ты стала одной из нас, и, стало быть, мы уже беспокоимся о тебе - знай это - твердил свое варвар.
   Ника смирилась, и они так и шагали молча, больше не говоря, друг другу ни слова. К вечеру погода испортилась. Набежали тучи, и маленький разношерстный отряд медленно тащился по безлюдной дороге под мелким сеющим дождем. Теперь в сгущающихся сумерках, впереди вышагивал огромный мужчина, за ним легким шагом следовала женщина, накинув на медные кудри капюшон плаща. Чуть приотстав но, сохраняя одну и ту же дистанцию, вперевалку шел невысокий крепыш, чья борода свисала мокрыми прядями. За ним то, отставая, то, спохватываясь и догоняя, тащилась еще одна женщина, устало, кутаясь в плащ. Настроение Ники, а это была она, ухудшилось, и все вокруг способствовало этому: и низкое, темное небо, нависавшее над ними, словно пещерный свод и мрачная стена чернеющего леса, обступившего дорогу плотной стеной и раскисшая дорога которой не было конца. Ника замерзла, в сапожках хлюпала вода, ее знобило и хотелось горячей пищи. Но самое скверное было в том, что ей было, безумно жаль себя и в своих несчастьях она винила всех, в том числе и Доргана, но больше, от чего-то Ивэ. Это было очень опасное состояние, когда замороченный собственными измышлениями человек, вдруг срывается на ничего не подозревающих и ни в чем не виноватых перед ним людей. Тогда, хлюпая носом, Ника принялась вспоминать, приятное. Но кроме батончика "Марс", назойливо маячившего перед глазами, у нее ничего не получалось, а в животе постоянно урчало. Тогда она вспомнила прозрачную воду лазурного моря и горячий песок анапского пляжа и как она пальцами ног зарывается в него, натыкаясь на рифленый бок ракушки рапана. И набегающую волну к которой с визгом кидаешься навстречу, и дно, которое видно через маску, когда ныряешь под воду и ползающих по нему крабов, кажущихся так близко, только руку протяни. И то, как изнываешь под южным солнцем, раскалившим песок, а темные очки сползают с мокрого от пота носа, а после в вечерней прохладе кожа отдает свой жар, и... она налетает на широкую спину, остановившегося дворфа. Из-за деревьев к ним вышел Дорган в глухо запахнутом плаще и низко надвинутом капюшоне.
   -- Через четверть часа выйдем к деревне, - объявил он.
   -- Ну и что! - проворчал дворф эльфу. - К Харальду опять прицепятся и все кончится обязательной потасовкой и нам все равно придется покинуть ее. Лучше уж сразу заночевать в лесу под открытым небом.
   -- Тогда Харальду придется воздержаться от своего желания лишний раз помахать кулаками, - отрезал Дорган.
   -- Ты же знаешь, что это невозможно, - недовольно заметила Ивэ, обернувшись к нему. - Один его вид действует на местных вызывающе.
   -- И все же сегодня мы будем ночевать под крышей, - тихо, но непреклонно сказал Дорган и, повернувшись, двинулся вперед.
   -- Ладно, дружище, постараюсь быть скромником, что молоденькая послушница, - пообещал ему в спину, Харальд.
   -- Это, ты-то? - хмыкнула Ивэ и бросив взгляд на Нику добавила: - Ничего бы не случилось, если бы мы заночевали в лесу. Не в первой.
   Мужчины промолчали, а Ника чихнула, тихо радуясь предстоящему теплу и горячему ужину. Как и сказал Дорган, через полчаса они вошли в деревню, встретившую их разноголосым лаем собак. Сквозь плотно закрытые ставни просачивались огни, и только открытая дверь деревенской таверны была гостеприимно распахнута, приглашая всех желающих в свое душное нутро. Над дверью, скрипя, раскачивался на ржавой цепи фонарь, мигая трепещущим на ветру пламенем. Усталые, продрогшие путники, гурьбой ввалились в уют человеческого жилья. Весело полыхал в открытом очаге огонь. В теплом, спертом воздухе пахло перебродившем элем и жареным мясом.
   Не обращая внимания на компанию местной молодежи, как на грех подгулявшей в этот скучный дождливый вечер, путники молча расселись вокруг пустующего стола, что находился возле самой двери, но промокшие и голодные они не были привередливы, тепло очага доставало и до них. Разговоры и смех смолкли, местные приглядывались к поздним гостям, потихоньку приободряясь в предвкушении потехи. Что такое два путника, один из которых старик. Две бабы, кажется молодые и прехорошенькие, были не в счет. Хозяин таверны принес им подогретый ужин: начиненные свиные колбаски да печеную чечевицу, выставил на стол кувшин с элем. Ника беспокойно смотрела на дверь, не понимая, куда делся Дорган.
   -- Ешь, - дернула ее за рукав Ивэ. - И не глазей по сторонам.
   -- А, Дорган?
   -- Он придет. И надвинь капюшон пониже.
   Харальд и Борг ели молча, не замечая того назойливого внимания, которое проявляла к ним кампания деревенских. Эти парни, сидевшие за одним столом, были все как на подбор здоровяками с широкими плечами и натруженными сильными руками. Их грубые, продубленные ветром и солнцем, лица украшали косматые выцветшие бороды. На коленях одного из них сидела пышнотелая бабенка, которую кавалер то похлопывал по роскошному заду, то пощипывал, от чего она, то и дело взвизгивала, заливаясь смехом. Трактирщик, обслужив вновь прибывших гостей и получив с них, более чем щедрую, плату, глянул на своих завсегдатаев и заметно расстроился, почувствовав, что без потасовки, сегодня, вряд ли обойдется. Видно же, как чешутся у парней кулаки помериться силой с варваром. Появление нового гостя, отвлекло отнюдь не благодушное внимание праздной компании от ужинавших путников.
   О вошедшем ничего толком нельзя было сказать поскольку он был укутан в длинный плащ, а капюшон надвинут так низко, что не было никакой возможности разглядеть его лица. Поприветствовав сидящих кивком, он прошел к столу на котором трактирщик расставлял глиняные кружки, недовольно поглядывая на деревенских. Не снимая перчаток, посетитель кинул ему монету и получил свою порцию мяса и пива. Приглядевшись к нему, деревенские гуляки, каждый для себя решил, что другие как хотят, но лично он с этим незнакомцем связываться не будет. И внимание их снова переключилось на двух мужчин, чья участь была ими уже предрешена. По мнению деревенских, их следовало проучить хотя бы за то, что их бабы оказались куда как краше. Парень, на коленях которого вольготно восседала бабенка, ущипнув ее как следует за грудь и, шлепнув по необъятному заду, столкнул ее с колен и не обращая внимания на ее возмущенный поросячий визг и ругань, поднялся со скамьи. Пошатываясь, то ли от выпитого, то ли от того, что бабенка отсидела ему ноги, он подошел к столу за которым по семейному чинно ужинали четверо путников. Остановившись напротив Ники, он принялся разглядывать ее и Ивэ. От его неприкрытого настойчивого внимания у Ники уже кусок не лез в горло. А вот Ивэ совсем не смущали его нахальные сальные взгляды, и она продолжала спокойно разделываться со своим ужином. Что касается Харальда и Борга, то они попросту не замечали деревенщину.
   -- Ты, рыжая, мне нравишься, - сделал свой выбор парень, рыгнув.
   Ивэ смерила его полным отвращения взглядом, а Ника еще ниже склонилась над своей миской.
   -- От тебя крошка, я бы тоже не отказался, - не оставил и ее без своего внимания деревенский дон Жуан, видимо, почуяв ее испуг и нерешительность.
   -- Эй, здоровяк, какую из них уступишь мне? - вступил он в переговоры с Харальдом.
   -- Никакую - коротко ответил тот, раздирая зубами колбасу.
   -- Э-э... - уже не так воинственно промычал парень, как следует разглядев стать северянина, но отступиться на глазах односельчан уже не мог.
   -- Не жирно ли тебе одному иметь двух красоток сразу?
   -- В самый раз, - отрезал варвар и счел нужным предупредить - Проваливай, парень, нет у меня охоты с тобой зубоскалить.
   -- Ты пользуешься нашим гостеприимством, так плати за него?
   -- Я уже заплатил за постой сполна. Можешь спросить у хозяина этой дыры.
   -- Ты заплатил за похлебку и за то, что бы тебе на голову этой ночью не капало. А о том, что бы тебе спокойно спалось и о том, что бы целым и невредимым покинуть нашу деревню, ты не подумал?
   -- Никогда не слыхивал, сколько брожу по земле, что бы за это требовали платы.
   -- Так то где, а то у нас, - глубокомысленно изрек парень и схватил Нику за руку. - Пошли-ка со мной, красотка.
   Ника тут же вцепилась в край стола, а Борг легонько оттолкнул от нее парня. Но и этого хватило, чтобы тот, не удержавшись на ногах, попятился и споткнувшись о стоящую позади него скамью с размаху перекувырнулся через нее. В полной напряженной тишине нервно хихикнула Ника. И тут же все взорвалось бушующим накалом страстей и эмоций. Четверо местных вскочили со своих мест с грохотом опрокидывая скамью, снова роняя деревенскую красотку и ринулись на обидчиков своего друга. В свою очередь, Харальд и Борг выступили вперед, закрывая путь к сидящим за столом женщинам, перед этим аккуратно прислонив к скамье свое оружие: секиру и молот. Деревенские вдруг замешкались, позади неловко рухнул их товарищ, очевидно перебравший эля. Но Ника видела, что одиноко сидевший таинственный путник, попросту подставил ему подножку, вытянув ногу в высоком, заляпанном грязью, сапоге. Хозяин благоразумно скрылся на кухне, предоставив постояльцам разбираться друг с другом самим. Харальд и Борг с воодушевлением бросились на троих увальней, лупя и пересчитывая им ребра, выбивая зубы и подбивая глаза. Слишком поздно поняли деревенские бузотеры с кем связались. Местный дон Жуан самым первым покинул поле битвы, выбираясь из-под скамьи, с которой кувыркнулся: он на карачках пробрался к выходу, в котором и скрылся, канув в дождливую ночь. Тогда как, Борг и Харальд слажено колошматили огрызающихся задир, четвертый, что так неудачно упал, споткнувшись о коварно подставленную ногу незнакомца, поднялся и, обретя относительное равновесие, ринулся на подмогу своим товарищам, но снова неудачно зацепился за высокий сапог незнакомца. Не уставая работать кулаками, Борг с варваром загнали троицу в угол, требуя от них, извинения за свое невежество и за грубо прерванный ужин. Но, видимо, эти неучам было хуже смерти просить прощения у пришлых, и они продолжали отбиваться, оказывая упорное сопротивление, швыряя в противника тем, что подворачивалось им, в этот момент, под руку. Ивэ то и дело пригибала голову Ники от летящих в их сторону глиняных кружек, светильников и горшков.
   -- Пошла потеха! - подмигнув Нике, довольно сказала она.
   А на поле боя неожиданно поменялся расклад сил. До того жавшаяся в углу, визгливая деревенская красотка, вдруг накинулась на Борга, оказавшегося рядом с ней. Обхватив его за шею и повиснув на дворфе всем своим немалым весом, она повалила его на пол, подмяв под себя. Ошеломленный нападением оттуда, откуда он его совсем не ждал, а потому вовремя не сумев дать отпор, Борг, теперь беспомощно барахтался под роскошными телесами, неожиданно выказавшей воинственный дух, бабенки. Отчаявшаяся было троица, тут же воспрянув духом, кинулась на Харальда, решив, что сейчас-то он точно ответит за все, но тут же резко остановившись, попятилась. Сторону здоровенного варвара вдруг принял таинственный незнакомец. Встав рядом с ним, он откинул капюшон.
   -- Дьявол! - выдохнул кто-то из деревенских.
   -- Не иначе... - заикаясь, поддакнул другой.
   -- Друзья, мы только хотели поужинать и отдохнуть - подняв руки в успокаивающем жесте и показывая, что у него нет оружия, попытался успокоить их дроу.
   Но парни не желали ничего больше слушать: выпучив глаза и разинув от страха рты, они ринулись из таверны вон. Борг тем временем справился с противником, превосходящим его в весовой категории и, оседлав, потерявшую сознание бабенку, похлопывал ее по пухлым щекам, стараясь привести в чувство. Что-то уж слишком часто он прижимался ухом к ее пышной груди, пытаясь якобы услышать, дышит она еще или уже нет.
   -- Ах, ты, старый распутник, - засмеялся Харальд, на что Борн вздохнув, начал оправдываться:
   -- Стар я стал для подобных поединков.
   Так или почти так, повторялось в каждой деревне, в которых они останавливались. На исходе четвертого дня, когда путники подходили к очередной деревне в которой собирались остановиться на ночлег, Ника сказала, ни к кому особо не обращаясь:
   -- А нельзя ли обходиться без мордобоя? Или это обязательно?
   -- Невозможно, - покачал головой Борг, лукаво посмотрев на Харальда. - Хотелось бы, но что тут поделать если с нами идет этот увалень.
   -- Я думаю деревенские просто чувствуют вашу готовность к подобным потасовкам. Вам самим они доставляют удовольствие - хмуро заметила Ника. - Но нельзя же добывать себе ночлег постоянными стычками? Наверно можно делать это как-то иначе?
   -- Конечно, - ехидно согласилась Ивэ. - Не заходить в деревни и ночевать в лесу.
   -- Ивэ, я вовсе не это имела в виду...
   -- Ну, конечно, не это! Мы таскаемся по деревням, потому что Дорган, видите ли, не желает, чтобы его принцесса спала на голой земле.
   -- Но, это ведь не так!
   -- Разве ты так слепа, что не видишь, как он нянчится с тобой? Но, теперь, ты начинаешь крутить носом, потому что тебе, видите ли, не нравится способ которым мы добываем тебе кров и ужин.
   -- Мне, казалось, что это делается не только для меня, но и для всех нас.
   -- Лично я спокойно могу ночевать в лесу. Мы давно равнодушны ко всяким удобствам. Мы умеем устраиваться везде, это тебе подавай мягкую перину да сытый ужин. Что касается нас, то мы стараемся в угоду Доргану, так что не обольщайся на свой счет. А то, я вижу, ты начинаешь капризничать: то тебе не то, это не так. Если уж ни на что не способна, то лучше бы помалкивала.
   -- Ивэ, я не отрицаю, что не такая выносливая как вы и, может, действительно, настолько привыкла к опеке Доргана, что уже не замечаю ее. Но насчет того, что я капризничаю, ты не права. Я только не хочу, что бы ночлег мы добывали вечными драками, ломая ребра и расквашивая носы, деревенским.
   -- По-другому с ними нельзя, - буркнул Харальд.
   -- А вы пробовали?
   -- Пробовали - что?
   -- Договориться с ними по мирному.
   -- С деревенскими по мирному нельзя, - философски заметил Борг. -- Пытались. Все равно, все заканчивается дракой.
   -- Если ты считаешь, что с этими тупоголовыми мужланами можно договориться иначе, что ж попробуй, сама. Не все же только нам пристраивать тебя на ночлег и кормить, что бы после, вместо благодарности, выслушивать еще и наставления - насмешливо проговорила Ивэ, с вызовом глядя на нее.
   Но Ника вызов не приняла, понимая, что этот разговор никуда кроме ссоры не приведет. Подавив обиду, она смолчала и Ивэ отошла от нее с торжествующим видом победительницы. Харольд и Борг молча шли рядом, стараясь не смотреть на Нику. Доргану, слышавшему разговор женщин, от начала до конца, было тяжелее всех. Его жена представала перед его друзьями капризной, взбалмошной и недалекой особой. Он не мог вступиться за Нику перед Ивэ, чтобы не выделять ее перед своей воспитанницей и не ранить ее чувств. К тому же и ему досталось от острого язычка Ивэ. Понурившись, раздавленная, униженная, чувствуя, что отношение к ней изменилось не в лучшую сторону, Ника вошла в деревню вслед за друзьями Доргана, когда солнце садилось за горизонт. Сам Дорган, по своему обыкновению, отделился от них, что бы присоединится позже, в самый разгар событий. Они зашли в харчевню, из открытых дверей, которых валил дым от открытого очага. На нем же хозяин харчевни готовил ужин - горячую мясную похлебку. За длинным дощатым столом рассаживались, устало переговариваясь селяне с еще суровыми, от дневных забот, лицами. Дородная хозяйка в грязном переднике и сером чепце с повязанным поверх него засаленным платком, ставила перед каждым кружку с пивом. На вошедших не обратили внимания. Они, пока, не были интересны никому.
   -- Где Ника? - вдруг спохватился Борг.
   -- Только что была рядом - растерянно обернулся Харальд - Она следовала за нами, я видел.
   Ивэ прислушалась и вдруг бросилась из харчевни на улицу. Выбежав из дверей, она остановилась, не веря своим глазам. Стоя возле изгороди, Ника пела какую-то слезливую песню, с удивлением прислушиваясь к себе, так робко и неуверенно, что на нее жалко было смотреть. Рядом, подперев кулаком щеку, стояла женщина, с цепляющимся за ее юбку сопливым малышом в рубашонке, и с сердобольным видом, слушала ее. "О, святой, Смарг! - в досаде подняла вверх глаза Ивэ - Еще не хватало, что бы Дорган увидел, как его жена, словно последняя побирушка, ноет под дверьми, выпрашивая милостыню". И она решительно направилась к ней, намереваясь увести в харчевню, пока Дорган не застал ее за этим занятием.
   -- Любезная, спела бы ты чего ни будь повеселее, - раздался за спиной Ивэ голос, - а то, такая жалость берет, что сердце сжимается.
   Ника поклонилась, стоявшему в дверях хозяину харчевни и уже увереннее запела про лето.
   В том, ее мире, их небольшой студенческий ансамбль гонял, по словам Женьки, "бездарную попсу" и на студенческих конкурсах, они, выше третьего места никогда не поднимались. В группе Ника была второй гитарой, она знала все песни, их репертуара и даже больше, лелея несбыточную мечту, когда нибудь петь самой. Но Женька, послушав ее раз, безнадежно махнул рукой. Эх, слышал бы он ее сейчас. Правильно говорят: бойся своих желаний, ибо они, когда нибудь да исполнятся. Вместе с телом Фиселлы ей достался чудный голос эльфийки и теперь Ника наслаждалась им. Теперь она способна была брать такие высоты на какие не решилась бы Светлана, солистка их группы.
   Дорган бесшумно двигался по темной, притихшей улице деревеньки, гадая, удалось ли его друзьям поужинать до тесного знакомства с местным обществом или он найдет развороченную харчевню и постанывающих деревенских забияк, валяющихся по углам, а друзей злых и голодных. Хуже всего если ему, в который раз, придется догонять их на дороге. При мысли о Нике у него сжалось сердце. Все складывалось не так, как ему думалось. Ника и Ивэ не поладили, хотя при нем обе, делают вид, что все в порядке. Он остановился. Впереди виднелись освещенные окна и распахнутая дверь харчевни, в которой мелькали темные силуэты людей. Слышались возбужденные голоса, выкрики и смех. Подойдя поближе, Дорган положив ладони на рукояти сабель, склонил голову прислушиваясь. Стук кружек, мерные хлопки в ладоши, наигрыши на расстроенной лютне, чье-то пение. Что-то здесь не так. Так не должно было быть. С бьющимся от тревоги сердцем, темный эльф, накинув на голову капюшон, шагнул в двери харчевни. Ее зал оказался полон народа. За длинным столом, дружно потеснившись смеясь, пили пиво. Вокруг очага танцевали пары, хлопая в ладоши в такт бренчания лютни и веселой песенке. На появление Доргана никто не обратил внимания. Эльф исподтишка огляделся, разыскав своих друзей, среди сидящих за столом. У Борга на коленях пристроилась какая-то девица, на которую он, обнимая ее за широкую талию, умильно поглядывал. Рядом с ним Харальд на спор пил из высокой кружки пиво с кряжистым, бородатым кузнецом. Обойдя шумную компанию вдоль стены, чтобы не столкнутся со снующими туда сюда людьми, он зашел за спину Харальду и как только он со стуком поставил на стол пустую кружку, удовлетворенно выдохнув, склонившись к нему спросил:
   -- Где Ника?
   Харальд усмехнулся, вытер губы, и, не поворачивая головы к Доргану, дернул подбородком, указывая на нее. Дорган посмотрел вперед. У очага, на табурете, пристроилась Ника со старенькой лютней в руках.
   -- Мы попали на деревенский праздник? - спросил Дорган, пытаясь посторонится и дать дорогу, шедшей на него хозяйке харчевни, несущей кружки пива с высокой шапкой пены, ползущей через край.
   -- Не-а... - мотнул головой Харальд. - Это все Ника...
   -- Что Ника?
   -- Ника устроила им это веселье
   -- Угощайся добрый человек, кто бы ты ни был и откуда бы ты ни пришел, - радушно улыбаясь, остановилась перед ним хозяйка, протянув кружку с пивом. - Подвиньтесь. Дайте человеку сесть и вытянуть натруженные в пути ноги.
   На скамье кое-как потеснились и Дорган сумел втиснуться между Харальдом и Ивэ. Хозяйка поставила кружку на стол и пододвинула к нему миску с отварными потрохами.
   -- Извини, добрый человек, что тебе придется ужинать в такой тесноте. Нынче собралось столько народу, сколько за весь год ко мне не заглядывало. У нас ведь редко останавливаются менестрели.
   Сказать, что Дорган был удивлен, не сказать ничего. Он повернулся к Ивэ, вопросительно глядя на нее.
   -- Можешь открыть лицо, всем здесь известно, что муж мистрис-дроу. Она об этом сразу же сказала, - заявила Ивэ.
   Дорган откинул капюшон и взял кружку с пивом, прислушиваясь к голосу Ники, который после короткой паузы снова затянул песню. В нем слышалась хрипотца. Глядя в ее сторону, он отхлебнул крепкого пива и, слизнув с губы пену, спросил:
   -- Она ела?
   -- Нет. Как начала петь так ей продыху до сих пор не дают, - прогудел Харальд.
   -- А так жалостливо поет о любви. Прямо сердце заходиться, правда, миленький? - проговорила, сидящая на коленях у Борга молодая девица.
   К Доргану подошла разрумянившаяся молодая девушка и поклонившись, спросила у эльфа:
   -- Потанцует ли, добрый эльф, с этой девушкой? - и Дорган, не скрывая изумления, отставил кружку в сторону.
   После этого вечера, Ника задумалась над тем, что же ей петь. На лютне, которую за несколько медяков им продали в той же деревне, где Ника открыла свою способность к пению, сыграешь не всякое. Не будешь же на ней бренчать рок, тут подойдет, что нибудь из бардов или "Максим". Дорган, на первом же привале настроил лютню, пройдясь по ее разболтанным струнам длиными пальцами, затем, чутко прислушиваясь, подтянул их, после чего отдал Нике со словами:
   -- Большего от нее уже добиться невозможною. Старая.
   Ника схватила ее и уже больше не выпускала из рук, как ребенок, получивший новую игрушку. Она упивалась пением. Для нее это было, словно, глоток свободы. Ее песни были частичкой ее мира и исполняя их, она, в эти минуты, как будто соприкасалась с ним. Может быть поэтому она пела с таким пылом и страстностью. Иногда, какой-нибудь, разгоряченный вином, молодчик вдруг решал, что мистрис поет только ему и для него и Харальд поднимался из-за стола во весь свой немалый рост, что, частенько, сразу же остужало пыл, но бывало и так, что приходилось доходчиво объяснять человеку, что мистрис поет не только для него одного и, что не стоит путать песенку с действительностью. Впечатленный статью варвара и тумаками своих же товарищей, человек сразу смирел, не мешая веселью односельчан. Ведь не часто в деревню заходили бродячие менестрели, которые предпочитали петь в замках знати, где имели не только пристанище и сладкие яства, но и дорогие подарки в виде туго набитого монетами кошелька. А уж, чтобы в деревне останавливались, специально для того, чтобы повеселить добрых людей, такие красотки, как эта мистрис и говорить нечего. Потом, после сделанного варваром добродушного внушения, с ним всегда мирились, дружно распевая всем кабаком: "Ну, что за кони мне попались чудо медленные..." Странно, но в каждом селе и городках, публика, особенно, хорошо принимала именно эту песню, она вообще мирила всех. "Хоть немного еще пос-стою на краю..." - обязательно подпевал, какой-нибудь накачавшийся кислого грушевого сидра, мужичок, стуча пустой кружкой об стол. А, уж потом весь трактир нестройно, от души, орал "чую с гибельным востр-ргом - пр-ропадаю, про-опадаю!". А вот от чего молодежь "угорала", так это от "Лета окаянного...", после исполнения которой, всегда случались драки и потасовки, в конце концов Ника перестала петь ее. Еще ей пришлось расстаться со своим передником и головным платом. Она, не смотря на то, что была замужней женщиной вынуждена была распускать свои роскошные волосы, чтобы скрыть свои эльфийские уши. Дорган, по прежнему, предпочитал держаться в тени и без особой нужды не показывая, что он дроу. И если Харальд и Борг приветствовали пение Ники, то Дорган и Ивэ были куда как сдержанны.
   Так, Ника с ее песнями, была благосклонно принята везде и ее новым друзьям и дроу всегда был обеспечен радушный прием, как и сытный ужин с веселой, дружески настроенной компанией. Так они дошли до города ***. Движение на дороге стало оживленнее. Мимо них проезжали груженые и пустые повозки, телеги, пронесся гонец в развевающемся от быстрой скачки плаще, не обращая внимания на людей едва успевавшим уступать ему дорогу. Всадники с притороченными к седлу доспехами торопились въехать в городские ворота затемно.
   И вот тогда, отстав, от шедшего впереди Харальда и Доргана, с Никой поравнялась Ивэ.
   -- Послушай, я хочу попросить прощение за свои слова. Будь великодушна и прости меня. Ты хорошо постаралась ради нас.
   Ника была не столько польщена, тем, что Ивэ вдруг попросила прощение, сколько удивлена, а дальнейшие ее слова заставили насторожиться.
   -- Скоро город и думаю, ни от кого из нас не убудет, если мы переночуем у лесного костра.
   -- Ивэ, что опять не так?
   -- Тебя ведь не проведешь, верно?
   -- Лучше будет, если ты скажешь все на чистоту. Я не обижусь, - "Не дождешься", - добавила она про себя.
   -- Видишь ли, - Ивэ поправила заплечный мешок. - Доргану нелегко даются твои выступления.
   -- Нелегко? - ничего не поняв, переспросила Ника.
   -- Он из себя выходит от ревности. Разве ты не видишь этого? Хотя, кому так хорошо не знать его, как его друзьям. И мирит его с твоим пением лишь то, что ты совсем перестала расспрашивать о Зуффе.
   Ника закусила губу. И впрямь она, пребывая в восторженном состоянии от исполнения своей мечты, везде встречая сердечный отклик простодушных слушателей, искренне выражавших свои чувства,совсем позабыла о главной своей цели.
   -- Но, ведь я...
   -- Мы не хотим, что бы он страдал. Понимаешь?
   Ника опустила голову.
   -- Сегодня мы будем ночевать под открытым небом, - послушно проговорила она.
   -- Я знала, что ты поймешь, - кивнула Ивэ и отошла к мужчинам.
   Конечно они удивились желанию женщин ночевать в поле, но возражать не стали, тем более, что дожди прекратились и ночи стояли теплыми и ясными. Дорган ушел осматривать окрестность.
   Весело горел их костерок, вкусно пахло рыбной похлебкой, разговор шел легко и непринужденно, часто смеялись. Драгоценный вечер, когда ты в гармонии с собой и со всем миром. Но это продолжалось до тех пор, пока уединение, сидящих за костром не было нарушено. Сначала умолк варвар, настороженно прислушавшись. Потом завертел головой Борг. Ивэ придвинула поближе к себе свой лук и колчан со стрелами. К ним на поляну, вышло трое мужчин, по виду сельчан, в сопровождении Доргана.
   -- Мир вам, добрые путники, - поклонились они сидящим у костра. - Пусть хранят вас в дороге все святые и наши молитвы.
   -- Устраивайтесь у нашего огня, сделайте милость, - на правах старшего, гостеприимным жестом пригласил гостей к костру Борг. - Не побрезгуйте нашим угощением.
   Крестьяне чинно присели у костра на корточки. Они были в добротных, по-видимому в лучших, не заношенных одеждах. От них несло хмельным.
   -- Темный эльф, рода проклятого, с вами и мы, стало быть, не ошиблись
   -- Он наш друг, - шевельнулся варвар.
   -- Мы не хотели обижать ни вас, добрые люди, ни друга вашего, - поспешил исправить свою оплошность их собеседник.
   Повернувшись к Доргану, гость искренне извинился:
   -- Не держите обиду на меня, мой господин.
   -- Он ежели выпьет крепкого сидра, сам порой не знает, что мелет его язык, - поддержал его более старший товарищ.
   -- А пришли мы к вам по большой надобности, - продолжал первый словоохотливый селянин. - Надеясь, что вы будете милостивы и не откажете нам. Дочь моя выходит замуж вот за его сына - он кивнул на сидящего по другую его сторону, молчаливого мужчину, который ограничился кивком.
   -- Прослышали, мой господин, что жена ваша поет по деревням. Вот мы и прикинули, что сегодняшним вечером, вы ни за что не минуете нашей деревни, что находиться у самой городской стены и нынче же повенчали наших детей, надеясь, что вы будете милостивы к нам и споете на их свадьбе. А уж мы в долгу не останемся и отблагодарим вас.
   Отец жениха кивнул, поддерживая слова свояка.
   -- Окажите нам честь, быть желанными гостями на свадьбе наших детей. А уж как обрадуется невеста. Она все глаза проглядела, вас дожидаясь. Не откажите нам, добрые господа, а уж мы не поскупимся.
   -- Я слышал, что жена дроу поет за кров над головой и похлебку, - сказал вдруг самый старший из селян.
   Ника залилась душной краской стыда, не смея поднять глаза на друзей Доргана, кинув на него самого быстрый виноватый взгляд. Эльф оставался невозмутимым.
   -- Что скажете, мой господин? - бросив сердитый взгляд на скупого старика, брякнувшего так некстати обидные для мистрис слова, робко обратился отец невесты к Доргану, уже понимая, что последует отказ. Ника тоже была уверена в этом.
   -- Мы не вправе омрачить праздник и обмануть ожидание новобрачных и гостей - произнес Дорган - Платы тоже с вас не возьмем. Однако надеемся на щедрое угощение.
   Ника закусила губу. Вот так! Только дроу, темный эльф, подумал о людях, которые с нетерпением ждали их с самого утра.
   Праздник был в самом разгаре. Под огромным древним дубом, что шатром распростер свои ветви над расставленными под ним столами, гуляли жители деревни. С визгом носились меж отплясывающими вовсю взрослыми, ребятня. Под столами грызлись за кости собаки. На огромном костре жарилась целиком кабанья туша. Протяжно гудела волынка. Волынщик так надувал щеки, что казалось от натуги, его глаза вот-вот вылезут из орбит, а лицо побагровело. Две женщины в сложно уложенных на голове белоснежных барбетах, разносили блюда с закусками тем гостям, что оставались сидеть за столами. Из стоящих в кустах бочонков мужчина-виночерпий разливал по кружкам и кувшинам пиво и вино. Увидев подошедших незнакомцев в сопровождении своих односельчан, веселящиеся казалось, обрели второе дыхание. Каждый считал нужным выказать им свой восторг от того, что видит их на своем празднике. Из путаной речи, едва поднявшегося из-за стола старосты деревни, старавшегося выглядеть благочинно, они поняли, что он благодарит их за то, что они оказали честь и не побрезговали то ли их приглашением, то ли угощением. Танцы распались, дав волынщику долгожданную передышку, чем он и воспользовался, тут же припав к огромной кружке с пивом. Парни, собравшись в кружок, с независимым видом разглядывали Харальда, не скрывая своего восхищения его статью и мускулами рук. Заметив их чуть ли не благоговейные взгляды, Харальд озорно подмигнул им и ему тотчас поднесли огромную кружку пенного пива. Одним махом не отрываясь от нее, и не переводя дыхания, Харальд осушил ее и блаженно отдуваясь, возвратил обратно, вытирая пену с губ. Парни восторженно зашептались, остальные захлопали в ладоши и ему опять поднесли такую же полную кружку пива. Внимание же молодых женщин и девушек было поглощено другим гостем. Они боязливо, но с непреодолимым любопытством разглядывали, стоящего с невозмутимым видом Доргана, показывая на него пальцем и перешептываясь. Борг же, как-то сразу очутился сидящим за столом возле старосты в окружении степенных мужчин, похлопывающих его по плечу и спине, то и дело, подливавшим в его кружку вина. Невеста, молоденькая девушка, лет шестнадцати-семнадцати, с венком маков на голове, с загоревшимися глазами подалась вперед к Нике и Ивэ, но видимо приличия не позволяли ей открыто выказывать свой восторг и она, сдерживая его, счастливыми глазами посмотрела на любующегося ею жениха. Он был не намного старше ее и на его тщательно расчесанных напомаженных волосах, тоже красовался венок из маков.
   Поскольку Борг, уже перебравшийся за стол и в кругу старейшин произносил речь за речью, а Харальд, окруженный молодежью, поглощал очередную кружку пива, поздравить молодых выпало Доргану, что он и сделал витиевато, торжественно и изысканно. Его слушали так внимательно, что в тишине, был слышен возбужденный гомон птиц в ветвях. В воздухе витал запах щедро разливаемого вина и пива. Как только Дорган окончил свою речь, молодая женщина поднесла ему кубок вина. Грациозно поклонившись ей, Дорган принял кубок, и выпил его не сводя с зардевшейся молодайки глаз, после чего вернул ей его с обольстительной улыбкой, глядя на нее из-подлобья, чем окончательно смутил бедняжку. Не теряя времени даром, Ника достала из дорожного мешка свою лютню и принялась настраивать ее. Ивэ неодобрительно наблюдала за Харальдом, который самодовольно демонстрировал парням то свои мускулы, перекатывающиеся под бронзовой кожей, то свой молот, с легкостью вертя им в руках. Нике и Ивэ поднесли по чарке вина. Выпив его за здоровье и счастье молодых, Ивэ присоединился к Доргану, уже сидящего за столом. К нему на колени безбоязненно забрался какой-то карапуз, осторожно трогая его белые длинные волосы с забавной сосредоточенностью на мордашке. А Ника приступила к своим обязанностям. Скинув плащ и взяв лютню, она поклонилась гостям и пожелала всем доброго здравия, благополучия их домам, счастья молодым и начала наигрывать зажигательную мелодию в стиле кантри. Ей стали помогать ритмичными хлопками те, кто еще оставался сидеть за столом, тогда как танцующие хлопали себе перед каждым прыжком, составляющим танец. Ника, притопывая в такт мелодии, боялась лишь одного, что струны не выдержат и, в конце концов, лопнут. Было бы чудесно, если бы ей своими наигрышами помог волынщик, но он уже вовсю отплясывал в кругу танцующих в паре с девушкой. Харальд и, не скрывавшая своего удовольствия, Ивэ тоже танцевали. К Доргану подошла давешняя молодайка, что подносила ему кубок с вином и присев перед ним в поклоне, пригласила его потанцевать с ней. Дорган покачал головой, с улыбкой показав взглядом на непоседливого малыша, которого поддерживал на своих коленях, что бы он не упал. А карапуз, встав ножками на его коленях, сосредоточенно сопя, изучал золотую серьгу в его островерхом ухе, то и дело неловко дергая ее. Дорган, морщась и смеясь, наклонял голову ниже, чтобы было не так больно. Мать карапуза попробовала было взять сына обратно, но малыш накуксился готовый вот-вот разреветься, и Дорган тут же уверил ее, что он ничуть не мешает ему. Так, не спуская его с рук, дроу сумел, никого не обидев, отклонить несколько приглашений на танец от местных дам. После трех зажигательных песен, Ника поняла, что запыхавшимся танцорам, как и ей самой, необходимо отдохнуть. Кто-то уселся за стол, кто-то толпился вокруг Ники, с ожиданием глядя на нее. Нике поднесли чарку с малиновым вином, сладким и тягучим. Откинув волосы за спину, Ника спросила молодую, чтобы ей хотелось послушать, потому что следующая песня будет спета в ее честь. Невеста подняла головку от плеча мужа, который, обняв ее за талию, крепко прижимал к себе. "Про любовь" - смущенно пролепетала новобрачная и тут же спрятала раскрасневшееся лицо на плече мужа. Ну, конечно, про любовь! Ника запела на свой страх и риск:
   Загуляло нынче лето загуляло
   Изумруды по округе раскидало.
   Ничего на этот раз не пожалело
   Соловьи поют за речкой очумело.
   Молодежь пришла в движение и разбившись по парам принялась отплясывать. За ними потянулись пары постарше. Несколько пар так и не дотанцевав, украдкой уходили в кусты -- целоваться.
   Ни о чем я не жалею тоже
   С этим летом мы наверно схожи
   Никогда так в жизни не любила
   Поцелуи никому так не дарила.
   Дорган, задумчиво перебирал темными тонкими пальцами золотистые волосы, уснувшего на его коленях, малыша.
   Это лето, как и я, видать, влюбилось
   Захмелело, а потом не пробудилось
   Вот и я на пару с летом разгулялась
   На плечах бы голова моя осталась
   Этим летом я такое начудила,
   Так влюбилась, что сама себя забыла... (В. Цыганова)
   Едва она закончила петь, как за ее спиной раздались размеренные хлопки в ладоши, которые тут же заглушили звуки волынки. Давая Нике, отдохнуть за дело, наконец-то, взялся волынщик, а потому пляски не прерывались. Она обернулась. Перед ней стоял изящный франтоватый господин и хлопал в ладоши, явно аплодируя ей. Вновь прибывший гость походил на испанского кабальеро. Все - от темной бородки, оливковой кожи, черных глаз, до сдержанных манер и кричащих желто, красных одежд, прикрытых пропыленным дорожным плащом, выдавали в нем южанина. Из-за его спины виднелся гриф лютни. "Ага! Конкурирующая фирма... Сейчас критиковать начнет..." - решила Ника, вежливо улыбаясь.
   -- Позвольте представиться, госпожа - поклонился франт - Я менестрель. Здесь меня знают как Джеромо Прекрасноголосого, сына славного трубадура Теллара. Неужели вы не слышали о нем? Но, может быть, вам известен Легендарный Аустаф? Да будет вам известно, что он является моим дедом. Я с младенчества привык петь при дворе его высочества принца Тибальда, но иногда мне приходит блажь, в пути порадовать и простецов. Меня попросили играть на свадьбе малютки Фло, но я до последней минуты не был уверен, что поспею и очень огорчался, что моим бедным овечкам, добрым крестьянам придется довольствоваться всего на всего вульгарной волынкой. Как я ошибся! Оказывается, меня ждал здесь сюрприз.
   -- Но эти добрые люди сами пригласили нас на свой праздник, сэр Джеромо.
   -- Вы думаете, я обиделся? Ничуть, уверяю вас. К тому же у вас чудесный и приятный голос.
   -- У меня слабый голос.
   -- Постоянное упорство в занятиях придадут ему необходимую силу. Если пожелаете, я охотно возьмусь обучать вас всем тонкостям песенного ремесла, госпожа.
   -- Не уверена, что мой муж одобрит эту затею. К тому же мы все время в дороге.
   Джеромо сразу поскучнел.
   -- Если ваш муж тот великан северянин, танцующий с рыжеволосой красавицей, то я даже не осмеливаюсь настаивать на своем предложении взять вас к себе ученицей.
   -- Мой муж сидит возле молодой женщины в полосатой юбке и коричневым платком на голове.
   Женщина в белоснежной барбетте, что по-прежнему деловито распоряжалась свадебным пиром, пригласила и отвела Нику с ее новым знакомым за стол, в самое дальнее, пустующее, и оттого тихое, место. Поставив перед гостями тарелку с поджаренными, румяными колбасками и кружку с сидром, женщина, ласково попросив их хорошенько покушать, отошла, чтобы разложить колбаски лежащие на ее блюде по мискам остальных гостей. Ника тут же поддела своим стилетом одну из этих аппетитных колбасок, а Джеромо прищурившись, разглядывал гостей. Наконец, отведя глаза он, со вздохом снял шляпу с пером и плащ, аккуратно сложив, положил их на скамью возле себя, тем самым пресекая чье-либо нежелательное соседство
   -- Дроу, - произнес он. - Вы лишили меня последней надежды. Я даже не решусь подойти к этому... темному эльфу. Но, как вам, прекрасная госпожа, пришла блажь сделать подобный выбор?
   -- А, что такого в моем выборе? - сразу же ощетинилась Ника.
   Она заметила, что Дорган, бережно, передав спящего малыша его запыхавшейся от танца раскрасневшейся матери, направляется к ним. Но из круга танцующих ему наперерез выскочила Ивэ и схватив его за руки, смеясь, увлекла его в бурный хоровод танца.
   -- Ах, прекрасная госпожа, - на лице Джеромо с тонкими резкими чертами читалось искреннее огорчение. - Не знаю какими посулами, клятвами и обещаниями склонил вас дроу к браку с ним, но на вашем месте, я бы поскорей, развязал эти узы, убежав от подобного мужа на край света, например, в яркую, жаркую страну, где дроу просто не способны находиться. К тому же святые отцы не признают подобных браков между эльфами и людьми, так что вы вполне можете считать себя свободной от всех, налагаемых на вас супружеством, обязательств перед дроу.
   -- И почему я должна разрывать свой брак с ним?
   -- Вы молоды, моя прекрасная госпожа, а потому наивны и неопытны. Путешествуй вы столько же, сколько я, вы бы многое узнали о жизни. А я, уверяю вас, знаю многое.
   -- Не сомневаюсь в этом. И что же такого вам известно о темных эльфах?
   -- Конечно, судя по недоверию и насмешке, которые я слышу в вашем голосе, вы склонны не верить мне. Красота и коварство дроу не только ослепила ваше сердце, но и затуманило разум. Это так свойственно женщинам. О, благодарю тебя, милочка, - кивнул он девушке поставившей перед ним миску с нарезанным окороком и кубок с вином.
   -- Ах, сэр Джеромо, вы ведь споете нам сейчас
   -- Непременно, милочка, ведь именно для этого я здесь - нетерпеливо ответил менестрель, тут же, опять повернувшись к Нике - Да будет вам известно, что дроу самая жестокосердная раса на этом свете, созданная Творцом. Они не могут любить, в них нет теплоты даже к собственному потомству. Их прекрасные женщины могут, походя убить своего любовника, следуя образу жизни своей богини - ужасной паучихи. А самки этих тварей, как известно, пожирают своих самцов, что бы те в свою очередь, не пожрали ее потомства произведенное от него же. Потому дроу, просто не способны испытывать какого либо расположения к своим дамам и женщинам вообще, ибо всегда ожидают получить от них нож в спину. А уж по коварству с ними ни кто и ни что не сравнится . К тому же все они, без исключения, искусные чародеи и я подозреваю, моя госпожа, что вы попросту околдованы сим дроу, не в обиду вам будет сказано. Опасайтесь его и бегите от него пока не поздно. Темные эльфы коварны. Их словам нельзя верить, ибо с их помощью они плетут паутину своей лжи, долго и терпеливо. О! Они очень терпеливы. Они кропотливо готовятся к тому, что бы уловить добычу в свои сети и когда та запутается в них, пощады уже не будет. Они высосут из вас жизнь и ничто, и никто не сможет помочь вам,и уже не вырвет вас из их лап. Дроу беспощадны к своим жертвам. И если уж они наметили ее, то упорно будут охотиться за ней, используя все доступные им средства. Их сердца темны, а ум недобр. Знаете, как был уничтожен ими Сирон? Жестокостью и коварством. Они шли к нему ночами, по пути вырезая деревни дочиста и, никто не мог спрятаться от них. И никто не мог предупредить впереди лежащие деревни и села об опасности. Просто сделать это было некому. Никто не выживал после этой резни. Те, кто попадал после их нашествия в те деревни, говорили, что дроу не брали ничего. Они не грабили и не сжигали, только убивали. Может быть, они и не поджигали дома только потому, что опасались быть обнаруженными раньше времени, и благодаря этому им удалось беспрепятственно дойти до Сирона. Это были страшные для города дни. Сирон был опустошен почти за одну ночь. Дроу жадны до крови, им никогда не насытиться, и не упиться ею. Но кое-кто из горожан все же сумел оказать им сопротивление, спасшись по тайному ходу и подняв тревогу. Быстро собралось ополчение. На помощь людям пришли их союзники дворфы. Они-то и не дали дроу уйти подземным ходом, перебив в нем эльфов. Но часть их все же сумело выбраться из города, подкупив торговцев Сирона, посулив им сокровища. Изменники вывели дроу потайным ходом, которым, до того, пользовались сами для своего спасения и ушли с ними в темную ночь. А наутро тела этих изменников нашли изувеченными в кустах, под городскими стенами. Все понимают, что дроу просто так не расстанутся с мыслью завоевать королевства Поверхности. Но то, что я рассказал вам, ни в коем случае не касается вашего супруга. Он, может быть, вовсе и не участвовал в нападении на Сирон. Он чувствует себя довольно вольготно на Поверхности.
   Приняв задумчивый вид Ники за страх и сомнение в своем возлюбленном, менестрель начал говорить с еще большим пылом и убеждением.
   - Вам нечего опасаться. Со мной, имея чудный голос и несравненную красоту, вы никогда не пропадете и не испытаете нужды. Ваш дроу не найдет нас. Мы будем путешествовать и петь вместе и если, все же, нечестивый эльф предъявит на вас свои права, у меня найдутся влиятельные покровители, кои сумеют защитить вас от него. Но прежде я отведу вас к магу, который снимет с вас наваждение, наложенное им, и вы сами увидите на краю, какой пропасти вы были, и от которой мне посчастливилось отвести вас.
   Он замолчал, смотря на Нику в ожидании ее ответа.
   -- Вы говорите, что много путешествовали и многое повидали, сэр Джеромо? - после непродолжительного молчания, спросила Ника.
   -- О, да! Так и есть! - тот час же подтвердил менестрель, видя, что девушка, явно склоняется к тому, что бы довериться ему. Как же хорошо он знал женщин и как же предсказуемы они все были, даже скучно становится, право слово.
   -- Вы не слышали ничего о маге по имени Зуфф?
   -- Зуфф... Зуфф, - озадаченно пробормотал про себя менестрель, соединив кончики пальцев и поднося их к полным губам, он силился вспомнить, хоть кого-то под этим именем, хмуря высокий чистый лоб. - По-видимому, сей маг из далеких заморских стран раз у него такое необычное имя. Вы полагаете, что только он способен снять с вас заклятие дроу? Но, я мало, что могу сказать о магах, поскольку стараюсь, как можно меньше иметь дел с ними. Вот если бы сей господин был менестрелем... Вы меня понимаете? Но...
   Тут он взглянул на Нику исподлобья так, как до этого смотрел Дорган на молодую женщину поднесшую ему кубок с вином.
   -- Будет ли мне позволено узнать имя моей прекрасной госпожи?
   -- Меня зовут Ника. Просто Ника.
   -- Ника? - улыбаясь, переспросил менестрель. - Какое необычное, очаровательное имя. Очевидно, оно что-то означает?
   -- Оно означает - победа.
   -- О, понимаю, - вздохнул менестрель. - Победу над грешными мужскими сердцами.
   Ника пожала плечами. Пусть думает, как ему заблагорассудиться, у нее не было никакого желания разубеждать его в чем-то. Но Джеромо, видимо уловил ее настроение и быстро свернул разговор на другую, интересующую ее тему.
   - Однако мне известен некий маг, который мог бы помочь вам в ваших поисках, как и снять с вас заклятие дроу. Он живет в Иссельрине, при дворе тамошнего герцога, который особо покровительствует нашей братии странствующих менестрелей. Каждые три года он устраивает при своем дворе состязания певцов, щедро награждая самого достойного из них.
   -- Давно вы встречали этого мага?
   -- Не думаю, чтобы он отдал свою душу Вседержителю, после того как я видел его в последний раз, - рассмеялся Джеромо и задумался. - Кажется, это было на день святых Липина и Костелло. Да, да. Я это очень хорошо помню, потому что пел тогда на площади, у ратуши Иссельрина всю ночь.
   -- Ах, господин Джеромо - раздался рядом нежный, чуть капризный девичий голосок - Когда же вы начнете петь нам ваши песенки? Мы никак не дождемся. Вон и Боб уже выдохся дуть в свою волынку.
   Возле них остановились две девушки. В их косы были искусно вплетены цветы. Говорила та, что побойчей, с белокурыми волосами, голубыми глазами и пухлыми губками, круглая и аппетитная пышечка с бойким язычком. По-видимому, ей прощалось все, что бы она ни сказала, а поболтать она явно любила. Вторая девушка держалась чуть позади, смущенно теребя свою косу. Она была выше своей подружки и явно уступала ей в темпераменте, но по ее мимолетному напряженному взгляду на менестреля, было заметно, насколько глубоки ее чувства. Ника украдкой глянула на Джеромо: догадывается ли он, что стал предметом обожания и грезой первой девичьей любви. Или это ему уже не интересно?
   -- Я непременно спою для вас, милочка. Однако, вы же понимаете, что я не могу быть настолько грубым, что бы оставить без внимания госпожу, что развлекала вас до меня, что было бы грубо и неучтиво с моей стороны
   -- Ну, что вы, господин Джеромо, я не посмею лишать вас вашего заработка, а добрых людей удовольствия слушать вас. К тому же, я тоже была бы не прочь услышать пение самого Джеромо Прекрасноголосого.
   -- Ваше желание будет выполнено сей же час, - и менестрель поднялся, подхватив свою лютню.
   Выйдя на середину полянки, на которой отплясывали, смеясь и толкаясь и стар и млад, он принял эффектную позу и, пробежав пальцами по струнам, начал петь задорную озорную балладу, чистым бархатистым голосом. Ника с нахлынувшей на нее острой тоской, подумалось, что для их студенческой поп-группы Джеромо был бы сущей находкой, хотя для студента он был староват. Среди танцующих, она заметила рыжеволосую головку Ивэ и белоснежную гриву Доргана. Нике, рассчитывавшей просто посидеть и послушать Джеромо Прекрасноголосого, пришлось расстаться с иллюзией, что ей выпала спокойная минутка, в которую она сможет обдумать то, что ей рассказал менестрель. К ней начали подсаживаться женщины и девушки, оставшиеся без пары и те, кому просто хотелось отдохнуть от танцев и послушать песни о любви. Пришлось Нике снова браться за свою лютню. Сперва ее попросили спеть "у беды глаза зеленые", потом еще "такую же песенку про любовь" и она спела "любовь и смерть, добро и зло...". Она пела негромко, что бы не сбивать танцующих и не мешать Джеромо. Довольно было и того, что ее слышал, собравшийся вокруг нее кружок, горячо сочувствующих ее пению, слушательниц. Они просили ее петь еще и еще и непременно о любви, подливая в ее кубок малинового вина, разбавленного ключевой водой.
   Полный век моей судьбы
   Ночь печаль и плеск души
   Лунный свет и майский дождь
   В небесах...
   В какой-то момент, к ее расстроенно тренькавшей лютне, присоединился чистый звук наигрыша другой лютни и ее, чуть хрипловатое пение, подхватил сильный голос, повторявший за ней слова, с непередаваемыми нотками обольщения.
   Долгий век моей звезды,
   Сонный блеск земной росы,
   Громкий смех и райский мед
   В небесах...
   Подняв глаза, Ника обнаружила, что танцы уже закончились, по той простой причине, что Джеромо, оставив танцующих, подошел к ней и теперь, стоя рядом, подпевал ей, схватывая мелодию и запоминая слова песни, буквально, на лету.
   Солнца свет и сердца звук
   Робкий взгляд и сила рук
   Звездный час моей мечты...
   -- Теперь веду я, а вы подпеваете мне, моя госпожа, - склонившись так, что она чувствовала его дыхание на своих волосах, шепнул он ей.
   Он запел и Ника, нервничая, старательно подыгрывала ему на своей лютне, понимая, что не может запомнить слов его песенки с такой же легкостью, как это делал он, напевая мелодию, услышанную им только что. Стараясь поспеть за ним и сделать все правильно, она не спускала с Джеромо глаз, подпевая ему. Он немного снисходительно улыбался, замедлял темп. От напряжения она так утомилась, что ей казалось, что она только что, одна выгрузила целую телегу с мукой.
   -- Вы хорошо справились, моя госпожа, - опять склонившись к ней, шепотом похвалил ее менестрель - У вас безупречный слух, а звук голоса доставляет наслаждение. Споемте вместе еще раз. Теперь будете вести вы, если конечно, еще не устали.
   -- Но, я не знаю ни одной вашей песни, а вы моей.
   -- Отчего же... Я запомнил слова вашей чудной песни, которую мы пропели вместе, - и он тихонько наиграл ее мотив. - Надеюсь, я не соврал?
   -- Нет.
   -- Тогда, может быть, попробуем?
   Ника собралась и едва Джеромо кивнул, заиграли одновременно и, как ни странно, в лад. И это при том, что менестрелю, явно, было нелегко подлаживаться под расстроенную лютню Ники, но именно он вытягивал их дуэт. Он пел свободно, без малейшего напряжения. Он имел уникальную память и запомнил всю песню от слова до слова, не считая мелодии. Ника была настолько поглощена попыткой не отстать и ничего не не напутать, что не заметила, насколько интимным становилось его пение. Занятая, тем, что бы допеть песню до конца, вытягиваясь за ним голосом, и чувствуя, как с нее сходят все семь потов, как и предательскую дрожь в коленках, она не обращала внимания на его красноречивые взгляды. Но как только утихло звучание последнего аккорда, Ника сразу же почувствовала неладное, увидев склонившееся к ней лицо менестреля и его чувственные губы, оказавшиеся слишком близко от ее губ. Она испуганно отпрянула от него, смущенно улыбнувшись притихшим зрителям, густо краснея. Среди столпившихся вокруг стола людей, мелькнуло напряженное лицо Ивэ с неприязненно поджатыми губами. И тут же она увидела, уходящего с праздника, эльфа. Ника, вскочив со своего места, бросилась за ним, расталкивая людей, огибая стол, мимо высоко горящего костра, вокруг которого отплясывал хоровод, она бежала за Дорганом, пока не догнала у конца тропинки, что выводила к началу деревенской улочки, окликнув его. Он остановился, повернувшись к ней, поджидая, когда она подойдет. Она все поняла, едва положив руки ему на грудь, заглянула в его лицо полное муки.
   -- Это всего лишь песня, дурачок.
   Некоторое время, он стоял неподвижно, потом, обхватив ладонью ее затылок, притянул к себе, прижав ее голову к своему плечу.
   -- Но ты спела ее, более чем хорошо, - прошептал он, зарывшись лицом в ее волосы.
  
   Иссельрин
  
   По дороге в Иссельрин, Ника каждую свободную минуту наигрывала на лютне услышанные по пути незатейливые песенки и мелодии, а вечером: в таверне ли, в трактире, на постоялых дворах, где друзьям приходилось останавливаться, или на поляне у костра, уже напевала что-то новое. По тому, с каким удовольствием слушали и как весело отплясывали под ее музыку, Ника даже не подозревала, что ее песни могут причинять кому-то страдание.
   Но Дорган мучился. Всякий раз пение Ники напоминало ему о том, что многое в ее жизни осталось для него закрытым. Он ревновал, как к прошлому в котором Ника жила без него, так и к ее будущему, в котором ему опять не будет места рядом с ней. И судя по тому, как она пела о любви, ее сердце, похоже уже испытало это чувство. Так мог петь тот, кто перенес сердечную муку, а теперь, быть может, когда-то уже утихшая, она возрождалась вновь, отдавшись в его, дроу, сердце. Он познал ревность. Он жаждал знать о Нике все, особенно то, кого она любила и в то же время понимал, что не сможет, не захочет, этого принять, чувствуя, что подобное знание не облегчит его боль, а принесет худшие страдания.
   Переживая новое чувство Дорган, сдерживая свои порывы, отдалился от Ники. А она так была увлечена пением, что не замечала его отчуждения. К тому же, к концу дня, вымотавшись от дороги и вечерних посиделок, где вовсю развлекала народ, даже тихо радовалась, что муж не предъявляет на нее свои права, нарушая ее сон.
   Так продвигались они к Иссельрину, пока, однажды, не увидели шпили его башен, разноцветную черепицу островерхих крыш и кованый ажур флюгеров. В гостеприимно распахнутые городские ворота, въезжали роскошные кавалькады знати; входили, одетые в свои лучшие, праздничные одежды жители окрестных деревень и соседних городков.
   Иссельрин, расцвеченный флагами ремесленных гильдий и гербами знатных домов, жил в предвкушении праздника. Двери всех таверн, кабаков и гостиниц были распахнуты для гостей. На каждом шагу лавки и уличные лотки предлагали свои товары.
   Компания варвара, дворфа, дроу и двух женщин, пройдя городские ворота, после недолгих поисков - все дешевые гостиницы оказались заняты - остановились, наконец, в "Золотом приюте", где сняли две комнаты. Обретя пристанище, Ивэ и Ника, оставили мужчин в таверне гостиницы накачиваться пивом и пригрозив им немыслимыми карами, если они устроят здесь дебош, ушли в город - осмотреться и послушать последние новости.
   Иссельрин волновался в ожидании турнира менестрелей. То тут, то там Ника и Ивэ слышали возбужденное обсуждение того, кто из менестрелей прибыл в город, и кто из них уже заявил о себе комиссии герцога, и все, без исключения, были уверены в победе Джеромо Прекрасноголосого, который неизменно выходил победителем на турнирах менестрелей в Иссельрине.
   -- Надо бы заявить о тебе, этой самой герцогской, комиссии, - вдруг повернулась к Нике Ивэ и, оглядев ее с ног до головы, добавила: - Да прикупить тебе приличное платье.
   -- Ну и шуточки у тебя, - обиделась Ника, не поверив в серьезность ее слов и подумав, что она опять пытается поддеть ее.
   -- Ну, а что ты теряешь? Может тебя, вообще, отвергнет эта самая герцогская комиссия, но зато мы сможем найти какую-нибудь причину встретиться с магом герцога, если попадем во дворец, -- Ивэ была сама серьезность.
   -- Но... разве для этого, обязательно заявлять о себе? - попыталась увильнуть Ника.
   -- Чего ты трусишь? Просто заяви о себе, может тогда вообще не нужено будет искать никакого повода, чтобы встретиться с магом.
   Ника колебалась. Неизвестно, чего она боялась больше: безжалостного язычка Ивэ или необходимости предстать перед герцогской комиссией, выставив себя на всеобщее посмешище. Но Ивэ уже спрашивала у первого встречного дорогу к дворцу герцога, не оставляя Нике выбора. Прохожий, окинув их оценивающим взглядом, рассказал как до него добраться.
   -- Небось, желаете посмотреть на менестрелей, да предложить им свои услуги, а красотки? - поинтересовался он.
   Не удостоив его ответом и не поблагодарив, Ивэ отвернулась и направилась в указанном направлении, потянув за собой Нику. Протискиваясь сквозь плотную толпу, раздавая подзатыльники незадачливым воришкам, пытавшимся стянуть у нее кошелек, Ивэ вывела Нику к узкой улочке, по которой они дошли до каменной ограды герцогского дворца. Идя вдоль нее, они рассматривали красную черепицу крыш круглых башенок, видневшихся сквозь зелень стройных кипарисов, галереи украшенные причудливой лепниной и балконы увитые розами. Девушки дошли до высоких распахнутых кованых ворот, выводящих на мощеный двор, где толпилось множество народу.
   Ника невольно остановилась, разглядывая эту изысканную публику. Все находившиеся здесь имели богемный вид: волосы до плеч, облегающие одежды, ярких кричащих цветов, манерность жестов, неискренность приветственных возгласов и наигранной радости, сочетающейся с осознанием важности собственной персоны. Отовсюду слышались наигрыши на лютнях и негромкие напевы. Это были, прибывшие в Иссельрин, искать признания и славы, менестрели и трубадуры, спешившие сейчас заявить о себе герцогской комиссии, состоящей из мажордома с замашками вельможи и приданного ему тщедушного канцеляриста, что должен был вписывать в список будущих участников турнира.
   Эта, так называемая, комиссия, состоящая из двух человек, расположилась за мраморным столом под тенью раскидистого куста жасмина. На белом мраморе стола перед мажордомом уже высилась кучка монет. Видимо, за участие в состязании взималась, судя по достоинству монет, чисто символическая плата.
   Менестрели: молодые с робостью и надеждой, пожилые с достоинством и самоуверенностью, подходили к столу, называли себя и в зависимости от того, что отвечал им мажордом, отходили, либо подавленные, либо едва сдерживая свой гнев. Мало было тех, кто торопливо развязывал кошелек и дрожащими пальцами выкладывал монеты на стол, а канцелярист старательно выводя пером по пергаменту, вносил его имя в список. Тогда счастливчики со светящимися глазами, и вдохновенными лицами отходили от стола, не слыша, не видя ничего и никого, придавленные своей радостью.
   Ивэ направилась было к столу, но Ника торопливо удержала ее, схватив за руку.
   -- Подожди. Давай сначала посмотрим.
   -- Хорошо, - согласилась Ивэ. -- Однако, как я поняла из трепа этих самодовольных петушков, сегодня последний день подачи заявок на участие в турнире. Так, что лучше не тянуть.
   Они подошли к жасминовым кустам и встали в их тени, в сторонке, чтобы видеть и слышать то, что происходит у стола, но при этом не мешать подходящим к нему. Через какое-то время они разобрались в порядке отбора менестрелей на предстоящее состязание. То, что принимался не каждый желающий, стало ясно сразу, как и то, что никакого предварительного прослушивания не было и не предвиделось. Все происходило намного проще. Когда к столу подходил менестрель или трубадур, желающий поучаствовать в выяснении того чье пение искуснее, мажордом интересовался под каким именем его знает публика и когда певец назывался, он разворачивал свиток, что был у него в руках и внимательно искал в нем названное имя.
   -- Сожалею, господин менестрель, но вы не внесены герцогом в список известных его двору певцов, а потому, с прискорбием вынужден отказать вам.
   -- Но, как же так... Быть такого не может, что бы слава обо мне не дошла до здешних мест. Да знаете ли вы, что имя мое гремит по всему Северу! - возмущался отвергнутый. - Мои песни поют на площадях Конбурга и Стеслоу. Сам граф Черсенор обратил внимание на мое пение. И даже сам Джеромо заметил, что...
   -- Сожалею, господин, но вас в списке герцога нет, - повторял мажордом.
   -- Но, я заплачу... щедро заплачу... - обещал, понизив голос, склонившийся над столом менестрель, видимо надеясь на то, что мажордом -- плут, и пользуется представившимся случаем поживиться. А имя менестреля, которого знает весь Север, конечно же, внесено в список, нужно только пообещать хорошее вознаграждение. Но мажордом, глядя поверх головы, непризнанного герцогом таланта, твердил свое, словно не слыша его тихих посул.
   И таких вот, непризнанных герцогом, менестрелей и трубадуров прошло в присутствии Ники и Ивэ с десяток, пока, наконец, один из них не удостоился чести быть внесенным в список состязающихся.
   -- Дуг Серебряный бард, - несмело назвался невысокий молодой человек с острым длинным носом и светлыми локонами, лежащими по плечам.
   Мажордом герцога развернул свой свиток.
   -- Поздравляю вас, Дуг Серебряный бард, вы внесены в список участников турнира нынешнего года. Ваши баллады не раз исполнялись перед его светлостью.
   Вид у молодого человека был такой, словно сейчас он рухнет без чувств. Он побледнел, шумно сглотнул, но взял себя в руки.
   -- Я...так... польщен, - пробормотал он потерянно и поклонился.
   -- Внесите монету за ваше участие в турнире - мягко напомнил мажордом, пока его помощник, скрипя пером, вносил имя Дуга Серебряного барда в свой пергамент.
   Менестрель поспешил вынуть монеты из своего тощего кошелька и бросить их в общую кучу, под завистливые взгляды других соискателей, надеявшихся на то, что и их слава искусных песенников дошла до ушей герцога. Отвергнутые же не расходились, рассчитывая неизвестно на что.
   -- Я пел при дворе сеньора Гохальда, вам ведь не может не быть известен, сей могущественный господин? Я имел честь развлекать его величество короля Мегана, правителя Приморской страны, - снисходительно представлялся, вальяжный, красивый менестрель мажордому, неторопливо кивавшему каждому его слову с неподвижным лицом.
   -- Меня также знают при дворе эльтийского короля, где просили задержаться и погостить подольше и я, не смея ослушаться, задержался там на три года, дабы ублажать слух тамошних, очень требовательных, скажу я вам, ценителей музыки. И, наконец, Джеромо Прекрасноголосый заявил во всеуслышание, что видит во мне, своего главного соперника в искусстве пения - весомо закончил свою речь менестрель, свысока наблюдая за тем, как мажордом изучает свой свиток.
   -- Как вы сказали вас все называют? - вежливо поинтересовался тот, не отрывая глаз от списка, сосредоточенно ища в нем требуемое имя.
   Кажется, своим вопросом он сбил спесь с важного менестреля, за которым, сгрудились и перешептывались, напряженно наблюдая за разворачивающимся у стола действом, певцы.
   -- Но... меня даже, будучи не представленным, все узнают, - менестрель обернулся к своим собратьям по искусству и кое-кто, кивнул, подтверждая его слова. Ободренный такой поддержкой, менестрель вновь повернулся к мажордому, смотрящего на него в ожидание, и объявил:
   -- Я приобрел свою славу под именем Гвидо Утешитель слез.
   -- Мне очень жаль, господин, но вас в списке герцога нет, - покачал головой мажордом.
   -- Но, этого не может быть! - хорошо поставленным голосом, вскричал потрясенный Гвидо Утешитель слез - Джеромо Прекрасонголосый обещал... Это ошибка! Нет, это происки моих завистников! Я требую...
   -- Мне очень, очень жаль, господин Утешитель...
   Гвидо Утешитель немного постоял с поникшей головой в позе тяжко оскорбленного человека, погруженного в свои мысли, и ни на кого не глядя, отошел от стола.
   -- Ивэ, теперь ты понимаешь, что у меня нет ни каких шансов, - зашептала Ника. - Пойдем отсюда.
   -- Погоди. Ты не хочешь узнать из-за чего эти певуны так стараются попасть на турнир. Смотри, они прямо из кожи вон лезут, что бы пробиться туда.
   -- Конечно из-за того, чтобы приобрести славу, но ты разве не заметила, что среди них нет ни одной женщины. Меня не может быть в этом списке, а потому подходить к столу и позориться, я не буду.
   -- Вы желаете заявить о себе, дамы? - вдруг обратился к ним, повернувшийся в их сторону мажордом.
   Женщины, оборвав спор на полуслове, не понимающе, смотрели на него. Толпящиеся у стола менестрели, не решаясь пока заявить о себе, замолкли, напряженно следя за ними. Ни кто из них не желал отказать себе в удовольствии посмотреть на унижение двух простушек, вздумавших сунуться ко двору герцога. Это хоть, как-то утешало их раненное самолюбие и оправдывало нежелание рискнуть, сделав решительный шаг к столу. Нет уж, пусть кто-нибудь другой испытывает болезненное унижение и терпит оскорбление, будучи отвергнутым во всеуслышание, когда при людно высказывают сомнение в твоей доброй славе.
   -- Так как? - настаивал мажордом, глядя на женщин в заляпанных грязью дорожных плащах и осунувшимися от усталости лицами. Из-за его плеча, выглядывало острое личико канцеляриста.
   Ивэ, не опуская взгляда, подбоченилась, распахивая плащ и открывая взорам присутствующих, свой мужской наряд.
   -- Может, мы и заявим о себе, только прежде хотелось бы знать, что получит тот, кто выиграет в этом турнире? - заявила она, не обращая внимания на пришедших в волнение менестрелей, что возмущенно зашептались.
   - Какая низость, думать о земном вознаграждении, когда речь идет о более высокой и вечной награде - славе и признании! - не выдержал кто-то из них, громко и высокопарно возмутившись.
   На что Ивэ лишь презрительно фыркнула.
   -- Победитель будет вознагражден ценным призом - венком, сделанным из чистого серебра с золотым покрытием. Поучивший его, станет желанным гостем при любом знатном дворе, как при рыцарском, так и при королевском. Победитель обретет не только славу, но не узнает нужды до конца своих дней - невозмутимо объяснил мажордом.
   -- А у вашего... этого Джеромо Прекрасноголосого сколько уже имеется таких венков? - насмешливо поинтересовалась Ивэ.
   -- Насколько мне не изменяет память - четыре, - ровно ответил мажордом. - Так как? Желаете вы побороться за сей приз?
   Ника, что-то промямлила, вызвав оскорбительную усмешку и надменно-презрительный взгляд Гвидо Утешителя слез, вновь обретшего свою прежнюю самоуверенность. Смутившись, Ника спряталась за спину Ивэ.
   -- В моем списке осталось лишь одно имя и это имя дамы, - объяснил мажордом свою настойчивость. - Назовите свое имя, госпожа.
   -- Ника, - бросила Ивэ. По ее голосу Ника поняла, что и она волнуется. Ей казалось, что мажордом, нарочно медлит, заглядывая в свой список и подслеповато прищурившись, ищет там ее имя.
   Вокруг встала напряженная тишина и вот в этой тишине, раздался ровный голос мажордома:
   -- Прошу вас, госпожа Ника внести взнос - одну монету.
   -- Но, позвольте! Что она такое? Я, лично, никогда не слышал подобного имени! Вы, друзья мои, слыхали, хоть что нибудь об этой особе? - повернулся к менестрелям возмущенный Гвидо Утешитель слез - Откуда она вообще появилась? Позволь спросить тебя, милочка, где ты пела?
   Обращался он к Ивэ, которая, развязав свой кошелек, выудила оттуда монету, вручив ее мажордому.
   -- Почему вы не спросите о ее рекомендациях? - воззвал он мажордому. - Готов спорить на струны моей лютни, что это самая настоящая самозванка, и если ей и взялся кто-то покровительствовать, то уж конечно не из-за ее пения...
   И пока Ника открывала и закрывала рот, медленно заливаясь краской стыда от оскорбительного намека Гвидо Утешителя слез, Ивэ сунула ему под нос острие своего меча, который она со сноровкой бывалого воина извлекла из ножен.
   -- Вот наши рекомендации, дружок. Желаешь ознакомиться с ними подробнее?
   -- Прошу прекратить свару. Не забывайте где вы находитесь, -- не повышая голоса, отчитал обоих мажордом, после чего счел нужным спокойно объяснить, обратившись к Гвидо Утешителю слез. - Имя сей исполнительницы песен гремит по здешним местам с недавних пор, но слух о ней не раз доходил до его светлости и он пожелал послушать госпожу Нику, дабы удостовериться, что ее искусство равно ее славе.
   -- О, сладкоголосый Грациола! И кто же донес до ушей герцога, так называемую, славу о ней? - раздраженно поинтересовался менестрель. - При каком дворе восхищались пением этой особы?
   -- Мне известно, что ее имя знают в каждом селении, начиная от Темных гор. Ее песни распевают на городских площадях всего юга.
   Тряхнув блестящими от помады кудрями, Гвидо Утешитель слез расхохотался. Ему вторил дружный смех, стоявших за ним менестрелей.
   -- Вот уж не думал, что к мнению черни, для которой, что кудахтанье курицы, что пение соловья едино, можно прислушиваться.
   -- Тем не менее, его светлость пожелал послушать пение госпожи Ники, а не ваше Гвидо Утешитель слез, - холодно заметил мажордом, деловито сворачивая свиток и ссыпая деньги в бархатный кошель.
   С куста жасмина на опустевшую мраморную поверхность стола упало несколько белых цветов. Ника поспешно прошла мимо расступившихся перед ней менестрелей, не поднимая глаз, тогда как Ивэ проходя минуя Гвидо Утешителя слез, толкнула его плечом.
   -- Посторонись-ка, певун, - процедила она ему сквозь зубы и тот молча, не найдя, что ответить, вынужден был отступить.
   До самого вечера Ивэ таскала, и так уже ошалевшую от всего произошедшего Нику, по шумной, суетливой толкучке городской ярмарки. Ника отстранено соглашалась со всем, что выбрала для нее Ивэ, думая лишь о своем участии в предстоящем турнире менестрелей, которое страшило ее. Одно дело петь ради своего удовольствия перед нетребовательной простой публикой, совсем другое, перед герцогом и его двором, уже пресыщенным всевозможными зрелищами. Ника ясно предчувствовала свой оглушительный провал. Уж Гвидо Утешитель слез об этом позаботится. Разве так необходимо было грубо вести себя с ним? Но раздумывая об этом, проталкиваясь сквозь толпу за Ивэ, Ника вынуждена была признать, что подруга поступила, в общем-то правильно: этот Утешитель слез вел себя вызывающе и Ивэ недвусмысленно дала понять ему, что Ника не беззащитна.
   Вернулись они в "Золотой приют" поздним вечером к, уже волновавшимся за них, мужчинам. Ника и Ивэ вошли в обеденный зал гостиницы, как раз тогда, когда Борг подговаривал Харальда и Доргана, который сидел с низко опущенным на лицо капюшоном, поучить своих жен, как следует побив их.
   -- Ты угомонишься когда нибудь, старый буян? - устало проговорила Ивэ, плюхнувшись рядом с ним на скамью и отсылая мальчишку посыльного с кучей свертков и обрезом ткани в их, с Никой, комнату.
   Дорган приподняв голову, взглянул в растерянное утомленное лицо Ники. А Ивэ, набросившись на ужин, начала рассказывать про все их перипетии с заявкой на турнир, не выдержав натиска нетерпеливых расспросов, своего мужа и отца. Нике же кусок не лез в горло, и она лишь кивала, подтверждая слова Ивэ, отмалчиваясь. Кончилось все, как всегда: Харальду пришлось удерживать разгневанного Борга, порывающегося сейчас же пойти и побить "певуна" Утешителя, расквасить ему лицо и выбить как можно больше зубов. Успокоился он после того, как к их столу подошел хозяин гостиницы - хорошо, но не броско одетый дородный мужчина, державшийся с достоинством.
   -- Я счастлив, принимать у себя даму-менестреля и ее друзей. До нас дошел слух, что его светлостью вам оказана честь в соискании Венка победителя, среди множества прославленных и достойных претендентов на сей приз. Позвольте мне, последующие три дня угощать вас ужином за счет моего заведения. Окажите мне честь услужить вам.
   У Борга и Харальда не хватило духа огорчить достойного хозяина гостиницы отказом, и они милостиво приняли его предложение. Дорган не участвуя в озорстве друзей, продолжал отмалчиваться, и лишь после того, как хозяин, удовлетворенный тем, что гости довольны поданным ужином, поклонился и, пожелав им доброй ночи, отошел, поднялся.
   - Что ж, своей цели вы достигли. Теперь вы вхожи во дворец герцога, и дело осталось за малым, - встретиться с придворным магом. -- сказал он, будто подводил итог.
   Он ушел, а Ника так и не поняла, доволен он или нет тем, что она будет участвовать в турнире - об этом он не сказал ни словечка.
   Борг и Харальд остались за столом и после того как Ивэ и Ника удалились в свою комнату, еще долго обсуждая услышанное от Ивэ.
   -- Доргану не нравится все это? - спросила Ника Ивэ, склонившись над материалом, который кроила большими ножницами.
   -- Не знаю, - дернула та плечом, разбирая постель. - Тебе, его жене, лучше знать об этом.
   -- Он стал сдержанным, замкнулся и отдалился как-то - прикусив губу, Ника вырезала полукруг проймы.
   -- Хочешь сказать, что вы давно уже не были вместе? - поинтересовалась Ивэ, сидя на кровати и стягивая сапог.
   -- И это тоже и он ни разу не говорил со мной о моем пении. Заметила? Я чувствую -- он не доволен, но своего недовольства не высказал ни словечком. Может, выступая и играя по деревням, я обнаруживаю его местопребывание для его недругов?
   -- Ах, не воображай, пожалуйста, что это его может как-то волновать. Уж он-то никогда не боялся встретиться с врагом лицом к лицу. Он тебя, просто, ревнует, - и Ивэ зашвырнула сапоги в угол.
   -- Ревнует? - Ника подняла от кроя глаза - К кому? К пению, что ли?
   -- А, хоть бы и так, - сняв камзол, Ивэ растянулась на кровати.
   -- Он тебе сам сказал об этом?
   -- Не говори глупости. Дорган ни на кого не станет навешивать то, что его тревожит. Не думай, что только ты одна видишь, что с ним что-то не так. Я тебе помнится, давно об этом говорила. Но ты думаешь только о себе. Ладно, - проговорила она, зевнув и натянув одеяло до подбородка, - как только тебе станет невмоготу, буди меня. Доброй ночи и да хранят нас всех все святые...
   Ивэ давно уснула, а Ника все думала о прошедшем дне и шила, до тех пор, пока не начали слипаться глаза, и она уже не могла сопротивляться одолевавшему ее сну. Тогда она разбудила Ивэ. Та проснулась сразу, оделась и сменив Нику, принялась за работу, а Ника заняла ее место, блаженно вытянувшись на нагретой постели, укрывшись теплым одеялом.
   Сквозь сон она слышала, как в дверь их комнаты постучали, и как Ивэ с кем-то, коротко переговорила, и тут же начали тормошить ее за плечо, окончательно выдернув из сладких глубин сна.
   -- Вставай. Приходил посыльный от герцога. К полудню тебя ждут при его дворе.
   Ника села в постели, широко раскрыв глаза, окончательно проснувшись.
   -- Вы ведь пойдете туда со мной, правда? Ты ведь не оставишь меня одну?
   -- Конечно, трусиха, ты этакая, - засмеялась Ивэ. - У тебя, как у всех дам, должна быть своя свита. А теперь перестань переживать из-за всяких глупостей и посмотри, что у нас с тобой получилось, - и Ивэ, подняв платье перед собой, встряхнула им перед Никой.
   -- Это... это же просто волшебно... - выдохнула с восторгом она.
   Глядя вчера на рулон темно синего бархата, Ника и не надеялась, что у них выйдет, что ни будь подобное. Длинное, приталенное платье, имело узкие рукава, с манжетами в виде раструба, а заниженная линия талии, обозначена золотистым витым шнуром пояса. Платье шнуровалось по бокам, плотно облегая фигуру.
   --
   Ника, соскочив с постели, бросилась к лютне - настраивать ее. В номер снова постучали. Мальчик, посланный хозяином гостиницы, принес завтрак: сыр, вино и жареную рыбу. Ника заставила себя поесть и принялась доводить платье до конца, пришивая крючки и обрабатывая швы. Ивэ тем временем, разбиралась с Никиными волосами, тихонько поминая всех демонов Подземья.
   Когда проснувшиеся мужчины, спускались вниз к завтраку, и Харальд мимоходом попытался вломиться к ним, желая перемолвиться словечком со своей женой, Ивэ не церемонясь, выставила его вон. Ника была готова задолго до полудня, потому что Ивэ настаивала на непременном посещении храма святого Грациола, покровителя искусств, чтобы просить его об удаче в турнире. Накинув поверх нового платья свой пропыленный дорожный плащ и закинув за спину лютню, Ника спустилась вниз за Ивэ, ради такого случая одетую в юбку и корсаж, чтобы не шокировать своим мужским нарядом двор герцога. Обычно распущенные волосы, Ивэ искусно заплела в косу, уложив ее вокруг головы и покрыв вуалью. У дверей гостиницы, держа оседланных лошадей на поводу, их ждали Харальд и Борг. Доргана с ними не было.
   -- Не огорчайся, - нагнулась к ней с своего седла, ловко вскочившая на лошадь, Ивэ, - он не хочет вредить тебе своим присутствием.
   Ника кивнула, сделав вид, что поверила ее словам.
   В храме святого Грациола у подножия статуи изображающего прекрасного юношу с вдохновенным лицом, с арфой в руках, лежали подношения верующих: лютни, арфы, флейты, бубны, виолы, колокольчики и барабаны. Молитвенное восхваление святого состояло из прекрасной музыки, которая играла весь день до первой вечерней звезды. Слушая ее, Ника время от времени тяжко вздыхала: "Во что я ввязалась?" - переживала она, ясно осознавая свои возможности; настолько ясно, чтобы понять: ее, с ее пением, высмеют. А это может повлиять на нежелание придворного мага, говорить с ней. Даже если их встреча и состоится, то захочет ли он иметь дело с неудачницей? Но еще больнее, она переживала свой будущий позор из-за своих спутников. Как он отразится на них? Уж очень близко к сердцу они принимают все, что связано с Дорганом. Дорган... "Дорган понял, что самое лучшее не участвовать в моем поражении. Он очень горд, что бы пережить подобное. Дроу... Грациола, будь другом - взмолилась она - Не дай мне и моим друзьям пережить горечь позорного провала. Пусть все пройдет достойно и пусть маг не откажет мне в своем внимании".
   В назначенное время, Ника, Ивэ, Харальд и Борг, проталкивались сквозь толпу к кованым воротам герцогского дворца. От них к широкому мраморному крыльцу, стелилась ковровая дорожка и на нем, в окружении придворных, прибывших менестрелей, встречал герцог. Шедшая впереди Ника, слышала тихое сетование Борга, что держался за ней, по поводу оставленных на мальчишку лошадей. Он переживал, считая, что они слишком много заплатили этому шельмецу, потому что он непременно уедет на их лошадках с их же деньгами в придачу.
   -- Не верти головой, словно деревенщина, что впервые очутилась на городской ярмарке, - пихнула ее в бок Ивэ, шедшая рядом с невозмутимым лицом.
   Ника чувствовала себя так словно, по какому-то недоразумению, вдруг попала на Канский фестиваль: та же длинная ковровая дорожка, та же роскошь и блеск, те же восторженные крики поклонников, приветствовавшие появление своих кумиров, те же жадные взгляды, придирчиво оглядывавшие каждую складку их одежд. Не было только вспышек фотоаппаратов, видеокамер и микрофонов, тянущихся к ним. Ника смущалась восхищенных, восторженных взглядов и криков, которыми ее встретила толпа, стоящая по обе стороны дорожки. Неужели ее знали и в Иссельрине? Скорей всего подобное внимание, вызвано тем, что она была единственной женщиной удостоившейся чести соревноваться в высоком певческом искусстве со знаменитыми менестрелями, и которую заметил сам герцог. Не обошло всеобщее внимание и ее сопровождение. Ивэ оно мало трогало. Она спокойно шла рядом с Никой. А вот огромный Харальд и коротышка Борг представляли собой такой резкий контраст, что не посмеяться над ними было бы невозможно. Однако, в открытую никто не решился на подобное веселье. В обоих чувствовалась дикая, не скованная никакими приличиями, сила. К тому же Борг шествовал с поистине королевским достоинством. А Харальд напоминал настороженного вольного зверя, попавшего в питомник к его раскормленным изнеженным обитателями.
   Герцог, высохший старец, с благородным, породистым лицом человека в чьих жилах текла кровь древних королей, доброжелательно поприветствовал Нику.
   -- Я приятно поражен, - сказал он, когда Ника поклонилась ему. - Я ожидал увидеть скорее простушку, чем прекрасную даму. Вы уже доставили мне удовольствие своим присутствием на турнире.
   -- Вы очень великодушны, мой господин. Уверяю вас, что в своих предположениях на мой счет, вы недалеко ушли от истины.
   Герцог поднял седые брови.
   -- Вы заинтриговали меня еще больше, прекрасная госпожа. Прошу вас, оказать мне честь быть моей гостьей.
   -- С радостью, мой господин
   -- С чего ты вдруг называешь герцога "мой господин", - шепотом выговаривала ей в спину Ивэ, когда они в сопровождении пажа, прошествовали в зал.
   -- Как же мне его называть?
   -- "Мой лорд" или "ваша светлость" - поспешно проговорила Ивэ под резкий звук фанфар.
   Ника с досадой прикусила губу: опять она сделала промашку. Хотя с другой стороны она же, не разубеждала герцога в том, что она простолюдинка, а это может извинить ее дальнейшие невольные промахи.
   Огромная зала с высоким сводом, была освещена свечами с подзеркальниками, что дробили свет, рассыпая на множество ярких звезд. В огромных мраморных вазах благоухали розы. Публика, собравшаяся здесь, блистала роскошными нарядами и обилием драгоценностей. В противоположном конце зала, как раз напротив высоких двустворчатых дверей, возвышался трон, обитый алым бархатом, с золочеными подлокотниками. Возле него, с высокомерием взирая на собравшихся, собралась не менее блистательная свита герцога. Возле ступенек, ведущих к трону, выстроились менестрели, которые и служили сейчас темой для разговоров. Но привыкшие быть постоянно на публике и в центре ее внимания, менестрели вели себя непринужденно, посылая улыбки своим почитателям, громко выкрикивавшим их имена, и кидая потаенные, многообещающие взгляды дамам. Стоя на предназначенном ей месте, проникаясь здешним настроением, Ника начинала понимать, что должна отказаться от подобранных ею песен, которые решила было исполнить перед герцогом, бродя с Ивэ по ярмарке.
   -- Все будет хорошо. Не волнуйся ты так, - произнесла, стоящая позади нее Ивэ.
   Ника вздохнула. Было бы так естественно, если бы эти слова сказал ей Дорган, а не, вечно недовольная ею, Ивэ.
   -- Скажи мне, сынок, - Боргу казалось, что он говорит шепотом, - что я делаю среди этих напыщенных индюков?
   Харальд захохотал и Ивэ тут же начала ему тихо выговаривать. Высокие створки дверей медленно отворились, и в зал неторопливо, с достоинством вошел герцог в сопровождении своего верного мажордома. Притихший двор, склонился перед ним в почтительных поклонах, оставаясь в таком положении до тех пор, пока он, поддерживаемый мажордомом, не занял своего места на троне и, в свою очередь, учтиво не поприветствовал своих гостей. Пока герцог выражал радость по поводу того, что Вседержитель продлил ему дни, позволив вновь насладиться несравненным пением тех, кто отмечен божественной искрой вдохновения, его мажордом, занял место позади трона, встав за его спинкой. Итак, герцог объявил о начале состязания певцов, лучший из которых будет избран самими слушателями. На середину зала вышел глашатай в тунике расшитой гербами герцогского дома, и только было открыл рот, чтобы объявить первого исполнителя, как в свите герцога произошло замешательство, и к ступеням трона вышел Джеромо Прекрасноголосый. Попросив у герцога соизволения сказать ему одно слово и получив его, милостивым кивком, он непринужденно поднялся к трону и склонившись к герцогу, что-то зашептал. Предчувствуя, какую-то интригу, зал заволновался. Неожиданно для всех, герцог подал знак, но не глашатому, что обернулся в сторону своего господина, боясь пропустить малейшее его движение, а мажордому, который тотчас, выйдя из-за трона, сошел с возвышения и направился к Нике. Судя по смолкнувшим за ее спиной насмешкам и тихому выговору Ивэ, ее друзей это насторожило также, как и ее саму.
   -- Госпожа, герцог просит вас подойти к нему, - поклонившись, тихо объявил ей мажордом.
   Поднявшись за ним к трону, Ника остановилась перед герцогом, глядя на него с почтительным ожиданием, между тем, теряясь в догадках. Рядом неожиданно встал Джеромо Прекрасноголосый, спустившись к ней на одну ступеньку.
   -- Дитя мое, - начал герцог, - высокое боговдохновенное искусство пения не предполагает обмана и подтасовки, это не грубые схватки рыцарских турниров, больше похожих на деревенские драки у трактиров. Я не стесняю состязающихся правилами, но у меня имеется одно единственное условие - никакой магии. И это правило нерушимо.
   Ника смотрела на него, не понимая, что значат его слова и при чем здесь она. Герцог какую-то долю секунды, пристально смотрел на нее и, в конце концов, сделав раздраженный жест рукой, спросил напрямую:
   -- Это верно, что ваш супруг - темный эльф?
   -- Да, ваша милость, -- не подумала отпираться Ника.
   Лицо герцога сделалось жестким.
   -- Я прошу вас покинуть мой дом.
   -- Хорошо, ваша милость, я уйду, - Ника присела в глубоком реверансе, скрывая облегчение.
   -- Что значит "я уйду"? - сварливо осведомился герцог. - Разве он сейчас не с вами?
   -- Нет. Он предпочел никого здесь не смущать своим видом.
   -- Но Джеромо уверяет, что он повсюду сопровождает вас.
   -- Он, мой муж, - учтиво пояснила Ника, удивляясь про себя, при чем тут вообще может быть Дорган.
   -- Руфус, - за спиной Ники, подзывал кого-то рукой герцог. - Что вы скажете?
   -- Ваша светлость, в этом зале нет магического присутствия, - отозвался позади нее высокий дребезжащий голос.
   -- Всем известно, что дроу настолько сильные маги, что их чуть ли не почитают за демонов, - поспешно перебил его Джеромо. - Мой герцог, да будет вам известно, если конечно ваш маг не потрудился довести этого до вашего сведения, что магия дроу столь сильна, что они легко могут пользоваться ею на расстоянии и таким образом способствовать победе того, кого, в данный момент, поддерживают.
   Ника во все глаза смотрела на герцога, который только что предупреждал ее о грязных трюках уличных драк, и который не сумел распознать один из них, что совершался прямо на его глазах. Еще больше она удивилась поступку Джеромо, с которым они мирно распрощались в деревушке, где вместе пели на свадьбе. С ним-то, что случилось? Почему он препятствует ее участию в этом состязании, не стесняясь мелких пакостей, вроде этой подтасовки? Она покосилась на него.
   Одетый в бархатный лиловый камзол расшитый золотыми нитями, в черных гетрах и длинноносых башмаках из мягкой кожи, он был неотразим. На миг, Нике вдруг страшно не захотелось уступать ему и петь так, чтобы он не чувствовал себя баловнем жизни, которая раз за разом преподносит ему серебряный венок и славу первого и никем не превзойденного певца. Этот человек не умел, или разучился бороться честно, предпочтя пошленькую интригу.
   -- Что ты на это скажешь, Руфус? - между тем вопрошал невидимого Нике советчика, герцог.
   -- Ваша светлость, во избежание всяческих недоразумений и слухов о том, что состязание проводилось не честно, мы можем, либо исключить мистрис из числа состязающихся. Либо, я ограждаю дроу защитным магическим заслоном, через который не пробьется никакая магия, исходи она от демона или тем паче, от какого либо чародея. Только для этого потребуется согласие самого дроу.
   -- Что скажете, госпожа Ника? - обратился к ней герцог.
   -- Этот вопрос вы должны задать моему мужу. Я же поступлю исходя из его решения. Если он согласиться, то я приму участие в состязании певцов. Если он не захочет принять ваше условие, то я вынуждена буду покинуть ваш двор.
   -- Руфус?
   -- Я поговорю с темным эльфом и если он согласиться на добровольное заключение в магическом кругу, которое лишит его на полдня сил так, что он станет совершенно беззащитным, так же и потому, что он вступит в круг безоружным, то вы ваша светлость, будете иметь удовольствие слышать пение, мистрис Ники .
   Ника успокоилась. Дорган никогда не согласиться на подобное условие. Что бы ему остаться беззащитным и без своих клинков в Поверхностном мире людей? Такое было просто не мыслимо, и подобно тому, если бы она, Ника, вышла в лютый мороз в одной сорочке.
   -- Быть посему, - решил герцог, опуская ладонь на резной подлокотник трона. - Ступай, Руфус, и пока мы будем дожидаться тебя, пусть поют менестрели. Ничто не задержит честного соперничества сих мастеров пения. Вы, Джеромо Прекрасноголосый, и вы, госпожа, возвращайтесь на свое место и ждите нашего решения.
   Ника и Джеромо поклонились, сошли со ступенек трона и заняли свои места под пристальными взглядами, сгорающих от любопытства, зрителей.
   -- Что произошло? - с тревогой, едва Ника присоединилась к друзьям, спросила Ивэ.
   -- Их напрягает Дорган, - тихо ответила Ника. - Они думают, что он помогает мне своей магией.
   Ника нарочно не назвала Джеромо, чтобы не вызвать у Борга и Харальда гнева, зная, что, скорые на расправу, они наплюют на все приличия, чтобы тут же воздать по заслугам клеветнику.
   -- Готов заложить свой боевой топор и твой молот в придачу, что эту мысль всем внушает этот Джеромо, чтоб ему охрипнуть до конца своей паршивенькой жизни, - прогудел проницательный Борг, и не думая понижать своего голоса.
   Ради того, что бы поддержать Нику, он снял кожаную куртку и шлем, смазав непослушно торчащие жесткие вихры жиром, заплел густую бороду в несколько косичек и надел парадный камзол. Повернувшись к своему зятю, не менее аккуратно одетому, ради такого случая, он стал решать, что сотворит с Джеромо за его лживые наветы на "девочку". Харальд, чьи русые густые волосы были разобраны и расчесаны на прямой пробор и чисто выбрит -- Ивэ не любила бороду, произвел неизгладимое впечатление как на дам, кидающие на него трепетные взгляды, так и на их кавалеров, что настороженно посматривали в его сторону. Одет он был в стеганный кафтан, трещавший на нем по швам и в облегающие гетры, чувствуя себя во всем этом крайне стесненным. Эта неугомонная парочка чуть не сорвала состязание. Слушая их планы на счет Джеромо, Нике стоило невероятных усилий, чтобы сдержать смех.
   Стоящие же позади, Борга и Харальда, со вкусом и не в слишком приличных выражениях решающих ближайшую судьбу менестреля, сдерживаться и не думали. Молоденький трубадур, в это время исполнявший героическую балладу: нудную и довольно скучную, затравлено озирался, решив, что это его пение потешает публику. Он сбился, перепутал слова, чем действительно вызвал смех и, поняв, что провалился, от огорчения пустил "петуха".
   В сторону Ники, направился глашатай с мрачным выражением лица, явно для того, чтобы призвать нарушителей к порядку. Однако, Ивэ утихомирила своих мужчин быстрее, чем он подошел к ним со своим выговором, выслушав который, оба, сохраняя благопристойное выражение лица, запихали, не успевшего и пикнуть, глашатая в стоящую позади них толпу. Ника, покосилась на бледного, перепуганного Джеромо, слышавшего все от первого до последнего слова - тем ее чувство мести и было удовлетворено - и сосредоточилась на пении менестрелей.
   Все выступающие, разодетые с пестротой, доходящей до вульгарности, изо всех сил, старались превзойти самих себя. Слушая их, Ника решила, что суть состязания заключалась в том, кто выше возьмет ноту, а по верному выражению Борга "переорет" друг друга, и в том кто окажется выносливее в исполнении длиннющих баллад.
   Теперь-то, она понимала, почему Джеромо Прекрасноголосый, неизменно выходил победителем из подобных состязаний и из года в год сохранял славу непревзойденного певца и не могла не согласиться с тем, что он ее по праву заслуживал. Она слышала его пение на деревенской свадьбе. Оно не было натужно громким или визгливым, как у поющего сейчас, Дуга Серебряного, но полно сдерживаемой силы. Его голос имел богатый тембр и он легко мог модулировать его звучание, постепенно разворачивая его в полную силу. Песни его не были затянуты, а потому не утомляли.
   Следующий выступающий пел слащавую любовную песенку, тягучим словно патока голосом и до того она была протяжна и длина, что завязла у всех на зубах. Сам исполнитель этого не замечал, слишком занятый самолюбованием. Все это утомляло, и казалось, что он никогда не закончит петь о истории несчастных влюбленных. А когда, менестрель, прослезившись, пропел об их трагической гибели, это скорее порадовало слушателей, чем огорчило, так как сулило скорый конец его пения. Ему вяло, из вежливости, похлопали.
   Вышедший за ним менестрель "играл" своим голосом, выводя соловьиные рулады так, что от старания приподнимался на цыпочки, когда брал слишком высокую ноту. От его звонкоголосого голоса, звучавшего на грани визга, у Ники разболелась голова. Вообще, чем дальше она слушала певцов, избранных герцогом, как самых лучших, тем больше изумлялась. Их песни, как и хиты ее времени, не отличались глубиной и были довольно поверхностны. Если пелось о любви, то непременно слезливым и рыдающим голосом, а любовные переживания казались, по детски, наивными. Некоторые песни были до того пошлы и глупы, что Ника морщилась, но именно они забавляли публику. Если же исполнялась баллада, то она, непременно, была длина и занудна, особенно когда певец начинал громовым голосом перечислять подвиги героев и переходил на тоскливо, заунывное описание его гибели. Требовалось немало терпения, чтобы выслушать это занудство до конца.
   Но герцог слушал, а его подданные, откровенно зевали и развлекали себя тихими разговорами. Ника тоже внимательно слушала, пытаясь понять, почему песни селян звучат и слушаются совсем по другому. Может виной тому вольный простор в котором они звучала, не стесненные стенами дворцов. А может быть, потому что селяне пели тогда, когда этого требовала душа, а не по повелению господина, за награду. Никаких взвизгиваний и подвываний, которыми менестрель пытался передать любовные страдания, у селян не было. Они пели просто и незамысловато. Они пели для себя, тогда как каждый из выступавших менестрелей, желал как можно дольше удержать внимание слушателей, не замечая, что чем дальше, тем больше они утомлялись и уже не отличали одну песню от другой.
   Не то было с балладами, когда певец превращался в сказителя. Они были скупы на переживания и сводились к пересказыванию сюжета. Балладами наслаждались где угодно: на городской площади, в деревне, или в рыцарском замке, затерянном в глухих лесах, где появление нового лица и прошлогодней новости становилось целым событием, но не при дворе герцога, где слушатели были пресыщены и взыскательны.
   Словом выбор баллады тоже был не лучшим вариантом. Борг, умудрившийся стоя вздремнуть под пение одной из таких нескончаемых баллад о рыцаре, сражающимся с великаном, вдруг очнулся и поинтересовался, кому понадобилось тянуть за хвост кота и за что мучают ни в чем не повинное животное, вызвав своим замечанием смех окружающих. Нику начало охватывать беспокойство - не выступивших осталось всего трое: она, Джеромо и еще один менестрель, а маг так и не появился. Публика уже заметно утомилась, ожидая выступление Прекрасноголосого, когда в дверях залы появился Руфус.
   С Джеромо вмиг слетела вся его меланхолия и показное равнодушие. Встрепенувшись, он впился испытующим взглядом в, прошествовавшего мимо него мага, следя за тем как Руфус поднялся к трону герцога, и тот подался ему на встречу. Маг коротко доложил. Герцог кивнул и подал знак глашатаму. Тот поспешил к Нике, сказав, что герцог требует ее к себе. Все это происходило при полной тишине. Присутствующие в зале, напряженно следили за происходящим, боясь что-либо упустить и строили различные предположения одно фантастичнее другого, пытаясь разгадать интригу происходящего. И если, кто-то начинал шепотом о чем-то спрашивать другого, на него ту же шикали, словно это мешало расслышать то, что говорилось у трона.
   Ощущая на себе гнетущее внимание зала, Ника приблизилась к герцогу, только сейчас оценив его такт. Он не желал предавать огласке тот факт, что муж мистрис темный эльф, дабы не вызвать у слушателей предвзятого к ней отношения.
   -- Ваш супруг позволил заключить себя в кольцо защиты, не дающему применять магию на то время, пока полностью не пересыплется песок в часах. Он согласился на все условия, отдав свои клинки моей страже. Лорд Дорган заверил меня, что не имеет никакого отношения к вашему пению. Единственным его условием было, чтобы ему дали возможность услышать вас. Я позволил себе смелость, ваша светлость, позволить ему это, ибо то, что он будет иметь возиожность слышать, есть обратная связь, никак не влияющая на выступление перед вами мистрис Ники. Ваша светлость,
   не возражает против моего решения?
   -- Но уверены ли вы, Руфус, что темный эльф, не сможет, и в этом случае, повлиять на свою жену магией?
   -- Сейчас он находиться в подземелье вашего дворца, а вы знаете, насколько массивны его стены. Кроме того, вокруг него я начертил три круга пентаграмм. Первая пентаграмма - обездвиживает дроу, вторая не пропустит его магию, если он вознамериться применить ее силою своей воли, третья запирает первые две. Его кресло поставлено в центре круга в котором изображены древние знаки, призванные держать в заключение демона тьмы.
   Ника стояла с вытянутым лицом. Зачем Дорган согласился на подобное? Из-за нее? Но ведь ей-то меньше всего хочется участвовать в этом состязании, а если и появилось мимолетное желание, то лишь потому, что очень хотелось надавать по носу Джеромо. Но уж это точно не стоит того, чтобы Дорган подвергался подобному риску.
   -- Теперь вы можете петь герцогу, мистрис, - повернувшись к ней, учтиво поклонился маг.
   Отдав поклон герцогу, Ника отошла от трона с замкнутым лицом и невеселыми мыслями. Она была подавлена.
   -- Что произошло? - заволновалась Ивэ, когда она присоединилась к ним. Борг и Харальд с тревогой ожидали ее ответа, вопрошающе глядя на нее.
   -- О чем это вы там шептались с герцогом и магом? - пробубнил Борг, видя как стоящие позади, придвинулись к ним вплотную, изо всех сил прислушиваясь .
   -- Дорган... Он согласился на заключение в пентаграмме Обездвижения и на то, чтобы на какое-то время лишиться своей магии... - прошептала Ника.
   -- Что?! - тихо вскрикнула Ивэ, а Харальд и Борг тут же начали пробираться к выходу.
   -- Как ты могла позволить свершиться подобному! - прошипела Ивэ, сверкнув глазами. -- Это ты во всем виновата...
   Ее перебил, громкий голос глашатая, торжественно объявляющий выход Джеромо Прекрасноголосого. Зал взорвался аплодисментами и восторженными выкриками. Публика дождалась выступления своего любимца. Взяв первые аккорды на своей, инкрустированной по темному дереву серебром, лютне, он тут же завладел вниманием слушателей. Зал стих внимая ему, а Ника поняла, что шансов, против него, у нее никаких. Он пел, и его голос лился легко, свободно. И если на деревенской свадьбе он больше дурачился, то сейчас его талант проявил себя во всем своем великолепии.
   Его песня длилась ровно столько, чтобы увлечь ею слушателя, не утомив его. Он пел с удовольствием, щедро делясь этим удовольствием со слушателями. Ника, обернулась к Ивэ, чтобы услышать слова поддержки, которая как никогда нужна была ей сейчас, но обнаружила, что ее, как Борга и Харальда рядом нет. Друзья Доргана не задумываясь поспешили к нему на помощь, оставив ее в одиночестве. Так в придачу к своей неуверенности, Ника испытала острое чувство вины. А вдруг с Дорганом уже что-то случилось? Отчаяние и беспомощность придавили ее, как и неминуемый позор, приближавшегося, провала. И не было ничего на чтобы ей можно было опереться, уцепиться, чтобы выкарабкаться из засасывающего ее болота уныния и обреченности.
   Джеромо Прекрасноголосый еще пел, а Ника была уже побеждена. Вот он взял последний аккорд, и чуть понизив голос, закончил песню, оставляя затухать ее последний мягкий резонирующий ее звук. Зал зааплодировал. Отовсюду летели восхищенные выкрики: "Джеромо!", "Ты само совершенство!", "Никто не сравнится с тобой, Прекрасноголосый!". А Ника отчего-то подумалось: почему Джеромо вдруг испугался ее, почему всеми доступными способами, попытался не допустить ее к этим состязаниям? Выходит, он не так уж уверен в себе и именно в ней видит, равного себе, соперника. Он слышал ее пение на деревенской свадьбе. Значит, есть в ее исполнении, что-то, что тревожит его и что дало повод герцогу пригласить ее к себе.
   Джеромо, опустив лютню и, прижав руку к сердцу, раскланивался перед герцогом и его свитой. Когда его пение потеряло над Никой власть, ее мысли приняли другое направление. Конечно, Прекрасноголосый пел совершенно и все же, чего-то в его, мастерски отточенном, пение не доставало. Слушая его, все понимали, что перед ними мастер и наслаждались его сильным голосом, но впечатление от его пения быстро проходило.
   И вот, глашатай объявил ее, Нику. Сжав во влажных ладонях гриф своей старенькой лютни, она вышла на середину залы и, дрожа от волнения и паники, поклонилась. Рот и гортань вмиг пересохли, когда она, подняв голову, встретилась глазами с Джеромо. С торжествующей улыбкой он показал глазами на то место, где до этого стояли ее друзья, точнее, друзья Доргана. Нике ничего не оставалось, как ответить ему ослепительной улыбкой. Неужели он и вправду верил в то, что Дорган как-то причастен к ее пению. Догадка пришла к ней яркой вспышкой озарения. Ее осенило как-то вдруг.
   Что она сейчас слушала? Придворные песни, которые исполняли, следуя определенным канонам, так что уже ни подвиги героев баллад, ни любовные переживания влюбленных не трогали исполнителей. Все менестрели в своем пении держались определенного правила, раз и навсегда принятого единого канона, и слушатели оценивали их именно по тому, насколько верно они его выдерживали. А Джеромо выдерживал его от начала до конца и пел до бесчувствия правильно и совершенно. Никто из менестрелей не смел, да наверно и не умел, выйти за рамки этих правил, чтобы завести, зажечь слушателей, тронуть сердца, заставив их биться учащенно. Но она-то не придворный певец. Ее пригласили с улицы и она всем напомнит об этом.
   Ну, что Караваева хватит у тебя смелости поломать здешний шаблон в певческом искусстве? Тем более зрители уже, заметно, притомились слушать одно и тоже. Эх, была ни была! Встряхнем публику, лишь бы выдержала старенькая лютня. Она тронула пальцами струны. Зал затих в ожидании. Герцог сидел, не меняя позы и казалось, впал в дрему. То, что она собиралась сейчас исполнить на своей дребезжащей лютне, было риском. Пробежав пальцами по струнам, Ника почувствовала кураж.
   Все белым бело, снегом замело дрянь погода
   И часы бегут нас сильнее бьют год от года.
   Нам погоня в след, не уйти от бед,
   Публика сперва ничего не поняла, ошеломленная натиском и ритмом, зато все сразу поняли молодые менестрели. С загоревшимися глазами, они, не выдержав, выступили вперед и своим наигрышем здорово поддержали треньканье ее старенькой лютни, придав верный ритм погони.
   И петляя через нелюбовь
   И шальную кровь, мчится стая
   Продолжая петь, Ника кивком поблагодарила Дуга Серебряного и молоденького менестреля, что дал "петуха". Ребята верно уловили темп охотничьей песни. Да и не только они. Судя по всему, в зале было полно заядлых охотников.
   Я бегу, бегу через не могу в стае
   По родным полям и большим снегам в стае.
   Вечность да любовь, но прольется кровь вишней
   Уходи беда талая вода жизни...
   Надо же! Всего три ноты и нужный темп, а как народ завелся. Начали кто во что горазд, зато с азартом, подпевать ей. Джеромо с подергивающейся щекой и негодованием оглядывал зал, когда люди, сначала вразнобой, а потом попадая в один ритм, хлопаньем поддержали "бег стаи".
   Нет дорог назад, но глаза горят,
   Ноет рана, в этой гонке стай крикнуть
   "не стреляй" шансов мало...
   Герцог оживился, сел прямо, оставив свою расслабленную позу. Но Ника вошедшая в раж, стараясь перекричать зал, поняла: еще чуть чуть и она сорвет голос. Чувствуя боль в груди, напряженные до предела связки, она понимала, что уже не может ничего изменять: снизить высоту и темп песни который взяла с самого начала. Она чуть ослабила голос, понизив его, чувствуя боль, раздирающую горло и закончила петь раньше времени, но кажется беснующийся зал, этого не заметил, да и менестрели поддержали ее, запомнив припев песни.
   Я бегу, бегу через не могу в стае...
   Подобный вихрь страстей, что пронеся в эти пять минут по залу, двор герцога не знал. Ника поклонилась герцогу, положив ладонь на свое горящее, растерзанное горло. Песня давно была закончена, а зал продолжал дружно хлопать, повторяя ее ритм. Герцог вынужден был поднять руку, призывая к тишине. Не сразу, но буря эмоций слышавшихся в выкриках "еще... спой еще...", "ату... их ату..." стали стихать, хлопки смолкли, и не только из-за уважения к особе герцога, но и от нетерпения узнать его последнее решающее слово. Сейчас, никто не сомневался, кто вышел победителем на этом состязании. Герцог поднялся со своего места, поддерживаемый мажордомом, величественно выпрямившись.
   -- Все вы, мои гости, слышали исполнения достойнейших из достойных в искусстве пения, - проговорил он в напряженной тишине. - И понимаете, насколько труден, выбор победителя, что встал передо мной на этот раз. Истиной является то, что самым искуснейшим из присутствующих певцов остается Джеромо Прекрасноголосый. Он, по-прежнему, услаждает наш слух, - эти слова были встречены восторженным ревом половиной зала, тогда как другая разочарованно молчала.
   -- Но истинной является и то, что мистрис Ника, взбудоражила своим пением наши души, взбунтовала сердца, показав, что можно и нужно петь, так как подсказывает божественное вдохновение. Итак, госпожа Ника не уступает в своем искусстве Джеромо Прекрасноголосому. Они оба, достойны главного приза - венка Первейшего из искусных.
   Эти его слова были встречены не менее горячим ликованием, молчавшей до того половины зала.
   -- Вы сами видите, - раскинул руки герцог над волнующейся публикой, - в каком затруднении я пребываю. Кому из этих, двоих, с их неповторимыми голосами и чарующим исполнением, отдать предпочтение и Венок победителя. Ответить сейчас на этот вопрос не только не разумно, но и невозможно.
   При этих словах Ника опустила голову, скрывая тревогу. Она боялась, что герцог заставить ее и Джеромо петь еще, чтобы выяснить, наконец, кто из них лучше, чье искусство пения выше. Во всяком случае, публика была явно настроена на это. Ее горло не выдержало бы подобной нагрузки еще раз, да и уже, наверное, больше ни какой другой.
   -- Вас всех, я приглашаю сюда завтра же, когда часы на городской ратуше пробьют час пополудни, чтобы решить, кто из этих двоих, удостоится главной награды. Сейчас же прошу славных гостей и менестрелей, что все это время услаждали наш слух, пройти в пиршественную залу, где вас ждет угощение.
   Больше всего сейчас Нике хотелось сбежать отсюда к Доргану. Узнать, что с ним и как он. Она уже, оглядываясь по сторонам, тихонько начала отступать назад к выходу, но ее тут же обступила толпа восторженных придворных и повлекла в обратном направлении - к пиршественной зале. У высоких, распахнутых дверей, куда вливалась толпа людей, ее отловил глашатай и сопроводил на почетное место - за герцогский стол, где по другую сторону от кресла, гостеприимного хозяина, уже сидел Джеромо Прекрасноголосый. "Ну, что ж, - обреченно подумалось ей, - во всяком случае, это оттянет неизбежное и неприятное объяснение с Ивэ".
   Ника попробовала расслабиться, но вскоре обнаружила, что из-за горла не может проглотить не то что кусочка от гусиного паштета и бисквита, но даже слова произнести. Приходилось отделываться ослепительными улыбками, вежливыми кивками и внимательно выслушивать своих соседей по столу. Она заметила, что Джеромо с кислым выражением лица, храня мрачное молчание, накачивается вином, стараясь не замечать ее. Думать о том, как она будет петь завтра, не было ни сил, ни желания. Хотелось одного - добраться до своей постели в гостиницы и уснуть. Ей уже и не верилось, что она наравне с Джеромо вышла победительницей на турнире менестрелей, словно это происходило вовсе и не с ней, но доказательством, того, что это все же произошло, была боль в горле и восторженные взгляды гостей герцога, которые она время от времени ловила на себе.
   Сам герцог казался апатичным и равнодушным ко всему. Ника не заметила, чтобы он получал удовольствие от музыки и пения призванных им же менестрелей. Зачем тогда, все это? Может, какой нибудь, данный герцогом обет? Порой даваемые обеты бывали очень странными, но ими никогда не пренебрегали и стремились выполняли, во что бы то ни стало. Ника читала о таких вещах. О том, что она будет делать завтра со своим надорванным горлом когда герцог возобновить состязание между Джеромо и ею, Ника старалась не думать.
   Утомленный герцог, призвав гостей, продолжать свое веселье без него, удалился, поддерживаемый верным мажордомом. Насытившиеся и подвыпившие гости, расслабились - разговоры стали заметно громче и развязнее, уже слышались грубые шутки и разнузданный смех. Кто-то потянул Нику за рукав. Обернувшись, она увидела одного из юных пажей, что стояли у стены во все время пира, готовые в любую минуту сорваться по первому же требованию гостей, чтобы вовремя услужить им.
   -- Госпожа, - учтиво поклонился этот миловидный мальчик с русыми, тщательно завитыми, локонами и большими голубыми глазами, обрамленными темными ресницами, - придворный маг герцога Руфус, с нижайшим поклоном просит прощение, что прервал вашу трапезу и спрашивает, когда вы сможете посетить его?
   Ника некоторое время, не веря, смотрела на него, потом удивленно подняла брови.
   -- Господин маг не жалует подобных многолюдных празднеств, госпожа, - тут же пояснил паж, поняв ее немой вопрос.
   А когда Ника поднялась, важно произнес:
   -- Следуйте за мной, госпожа, - и, не обратив внимания на ее кивок, тут же двинулся к выходу.
   Ника выскользнув из-за стола, поспешила за пажом, не представляя, как будет объясняться с магом. А ведь ради этой встречи, она выдержала испытание певческим турниром и надорвала горло. Ну, почему, почему, ей так не везет? Мальчик с гордым видом вел за собой мистрис, посмевшую бросить вызов первому менестрелю. Он очень хотел, чтобы Венок победы достался ей, тогда бы все мальчики при дворе герцога страшно завидовали ему в том, что именно он, в этот день, прислуживал ей. В темном гулком коридоре, освещенном светом, лившимся из узкого оконца, видневшемся в дальнем его конце, паж остановился перед низкой арочной дверью.
   -- Это покои мага, - прошептал он. - Желаете, чтобы я дождался вас, госпожа?
   Ника кивнула. Без провожатого, она ни за что не выберется из лабиринтов запутанных коридоров и дворцовых переходов.
   -- Всегда к вашим услугам, - не скрывая радости, с подскоком поклонился мальчик и постучал в дверь.
   Она открылась легко и бесшумно.
   -- К вашей милости изволит прибыть сама, мистрис Ника! - так торжественно и громко возвестил он, что Ника поморщилась, несмело шагнув за порог.
   То, что в комнате никого не было, она поняла сразу, еще не спускаясь по ступенькам и стоя на пороге, с любопытством осмотрелась. Комната, глядевшая на нее тремя пыльными, закопченными окнами эркера, больше походившая на лабораторию ученого чем мага, ответила ей безмолвием. Ника заколебалась. В отсутствии хозяина, следовало уйти и дождаться его возвращения в коридоре вместе с пажом, или послать его отыскать мага, но движимая любопытством, Ника спустилась по трем ступенькам и прошла вглубь комнаты.
   Уж больно все здесь было необычно. В этом, довольно просторном и темном, помещение большую его часть занимала закрытая печь, с выходящим наружу дымоходом. Кроме тигля у печи, имелось еще одно отверстие - смотровое, хотя сейчас, глянув через него, Ника ничего не увидела, кроме непроницаемой черноты. Отходя от печи, она споткнулась о сваленные возле нее сосновые и осиновые чурбачки, с грохотом повалив при этом, аккуратно приставленные к ее побеленной стене металлические щипцы, тяжелую чугунную кочергу, какие-то молотки и мех для раздувания огня. Подняв инструменты и поставив их на место, Ника, отряхивая руки и платье, поспешила отойти к противоположной стене, которую полностью занимал стеллаж, обходя при этом широкий, длинный стол, заставленный горшками, пыльными резервуарами различной формы и стеклянными сосудами. Над всем этим хаосом и нагромождением царил громоздкий перегонный куб, из которого тянулась спиральная трубка, спускаясь к стоящему у стола чану.
   Ника остановилась, всматриваясь в дегтярно-черную жидкость наполнявшую какую-то реторту из зеленого стекла, казавшейся густой и вязкой. Она стояла между высокой колбой с поршнем и керамической ступкой с каменным пестиком. Но тут Никино внимание привлекли небольшие серебряные зеркала, составленные на подоконнике эркера и громоздкие песочные часы, мимо которых она сейчас проходила.
   Разглядывая зеркала и так и этак, Ника так и не смогла догадаться об их предназначении и переключилась на большую оплетенную бутыль, в высокое горлышко которой была вставлена жестяная воронка. Ника рискнула было вынуть ее из горлышка, чтобы посмотреть, чем наполнена бутыль, но воронка, похоже, намертво присохла к ней. Щель между жестью воронки и толстым темным стеклом горлышка была забита, чем-то закристаллизовавшимся. Ника не стала рисковать и выкручивать эту воронку, боясь уронить бутыль с ее содержимым, хотя была уверена, что и оно уже давно высохло, и переключилась на анатомический рисунок человека, висевший на стене у окна.
   Человек на рисунке был окружен четырьмя стихиями и созвездиями, а идущие от них стрелочки указывали, над какими органами каждый из них господствует. Приблизив лицо к рисунку, чтобы как следует рассмотреть все детали, она вздрогнула, задев что-то макушкой. Это что-то, легкое и шелестящее, невесомо прошлось по ее волосам. Она испуганно вскинула глаза: перед ее лицом болталась, свисая с края полки, высушенная кожа змеи, а еще выше, самые верхние полки занимали ворохи пожелтевших свитков и растрепанные пухлые книги.
   Нижние полки были сплошь уставлены сосудами из толстого стекла с заспиртованными в них органами - похоже, все человеческими - всякими ящерами, змеями и существами о которых Ника даже не подозревала. На полках валялись высушенные лягушки и сухие коренья самой причудливой формы. Один из этих кореньев, самый крупный, отличался от всех остальных. Он был светлым, круглым и здорово походил на крепенького толстенького младенца с маленькой головкой и едва обозначенными ручками и ножками. Не удержавшись, Ника протянула руку, чтобы взять его и рассмотреть поближе.
   -- Не советую вам этого делать, - раздался за ее спиной сварливый голос.
   Вздрогнув от неожиданности, Ника резко обернулась, поймав на ходу пыльную колбу, которую нечаянно смахнула с полки и виновато улыбаясь, водрузила ее на место.
   -- Не стоит извиняться, мистрис, ибо женское любопытство также непредсказуемо, как и не управляемо. Оно подобно стихии и его также, как и стихию, надобно просто пережить. Я же позвал вас не для того, чтобы вы били мои колбы и тревожили корень мандрагоры. И, судя по тому, как вы поспешили на мое приглашение, вас что-то тревожит? Ага, вы киваете... Дайте-ка я угадаю. Вы хотели бы узнать о темном эльфе? Вам не стоит беспокоиться о нем. Мало того, что он притворился беспомощным ягненком, чтобы успокоить меня на свой счет, так его еще охраняют его друзья. Они-то и позаботились о нем. Он даже отказался от моей укрепляющей настойки, которую я осмелился ему предложить. Зато два его полоумных друга: один мощный верзила, другой коротышка дворф, наглец каких свет не видывал, буквально силой заставили меня выпить эту настойку чуть ли не всю. Вот вы улыбаетесь их грубой выходке, а между тем, кто позаботится о вас?
   Руфус вопрошающе глядел на нее поверх толстых линз, криво сидящих громоздких, очков.
   -- Вот-вот, - укорил он ее, когда Ника лишь пожала плечами. - Благодарите этого дурного дворфа, за то, что не влил в меня всю настойку, а хоть чуточку оставил вам, ибо она вам нужнее чем, кому-либо.
   Ника подняла брови.
   -- Как это зачем? - развел руками, взметнув широкими рукавами мантии, Руфус. - Вы же умудрились сорвать голос, пытаясь перепеть этого выскочку и дамского угодника Джеромо. Завтра он попытается взять над вами вверх. Непременно попытается. Попомните мои слова. Мало того, он захочет смешать вас с грязью, выставить перед герцогом в неприглядном виде, как сделал это сегодня - и когда Ника нахмурилась, протянул ей склянку из толстого темного стекла - Что вы все заладили: зачем, зачем? - недовольно выговорил он ей - Я хочу, чтобы вы спросили меня об этом вслух, иначе нипочем не отвечу. Пейте.
   Не без усилия выдернув плотно пригнанную пробку, Ника вылила на язык и проглотила несколько капель горьковатой, пряной жидкости.
   -- Ничего, что я теперь не буду спать, самое меньшее, три дня, зато уж вы обретете голос. Ну, что я говорил? Женское любопытство может побудить женщину выпить даже отраву... Нет, нет, не бойтесь в пузырьке был не яд.
   -- Почему Джеромо так настроен против меня? - хрипловатым голосом, спросила Ника, этого знатока женских душ.
   -- Но, ведь это так явно. Все, кто имел честь знаться с Джеромо хоть немного, поняли, что он отвергнут вами. Сам же он полагает, что перед ним не в силах устоять ни одна женщина. Но, правда и то, что мало кто мог противиться его обаянию. Вот он и решил, что виной вашей неуступчивости и равнодушия к нему, являются чары дроу. Сами видите, что он оказался парнем не промах - сразу начал интриговать против вас. Темный эльф и вправду является вашим супругом? - спросил неожиданно Руфус, склонив голову набок.
   Достопочтенный маг и сам был не чужд любопытства.
   -- Скажите, не приходилось ли вам слышать о некоем мудреце Зуффе? - в ответ спросила Ника, направляя любопытство мага в другую сторону, чутко прислушиваясь к своим ощущениям.
   Горло совсем не болело. Не было и намека на першение, и даже на отголосок той раздирающей горло и грудь, боли, что ей пришлось испытать минуту назад.
   -- Зуфф? - переспросил маг, задумчиво теребя кончик своего мясистого носа. - Знавал я Дорта Великого, работал с несравненным Простаком Конратом. Много слышал, но, увы, не имел чести знать лично Фора Высоколобого, но о Зуффе...- тут он внимательно взглянув на Нику, спросил: - От кого, ты сама, услыхала о сем мудреце? Да и существовал ли он вообще на свете? Может это плод твой фантазии?
   -- Мне о нем рассказал Хиллор?
   -- Хиллор Дворф? - подскочил на месте Руфус так, что едва успел перехватить слетевшие с его мясистого носа очки. - Так ты сподобилась увидеть самого Хиллора? Поистине провидение настолько же таинственная и сложная, как и интереснейшая, штука. Да. И, что же тебе поведал Хиллор Дворф о сем Зуффе?
   -- То, что он сам слышал о нем, будучи ребенком, от своего деда, который в свою очередь слышал от кого-то, что этот самый Зуфф, мог повелевать временем.
   -- Гм... Тогда и не знаю, что сказать тебе на это, - покачал головой Руфус. - Уж если об этом самом Зуффе не ведает сам Хиллор, живущий на сем свете чуть ли не три века дольше меня то, что можно требовать от меня мотылька-однодневки. Но ты ни в коем случае не должна унывать. Я же те все ночи, что мне не придется спать по вине противнейшего дворфа, посвящу тому, чтобы переворошить древние свитки, какие только найдутся в подвале архивариуса. Однако не ожидай от меня многого. Ты возбудила во мне любопытство, и я не оступлюсь пока не разузнаю об этом Зуффе хоть что-то, если конечно таковой мудрец, все же когда либо существовал, - сказал он озадачено, поправив съехавшие очки. - Кроме того, ты пела так... - он задумался, - словом ты заставила меня подумать о том чего я лишился, отдав свою молодость пыльным свиткам и колбам.
   -- Я не хотела огорчать вас
   -- А я и не огорчился. Это была всего лишь мимолетная грусть. Сладкая и легкая и я, напротив, благодарен тебе за нее.
   -- Меня несколько беспокоит то, что мы сейчас с вами совершили, ведь герцог строго настрого запретил пользоваться магией и различными допингами, а вы мне дали...
   -- Те жалкие остатки, что достались на твою долю, можно смело считать лекарством, в котором ты так нуждалась, - беспечно отмахнулся старый маг и, поправив очки, вкрадчиво спросил: - Что это за средство такое о котором ты только что упомянула? До-пи-нг
   -- То же самое, что вы только что дали мне, - эликсир для поддержания сил.
   -- И что же в этот самый допинг входит? - допрашивал он.
   -- Не знаю
   -- Женщины, - презрительно фыркнул Руфус. - Ну, да если бы речь шла, к примеру, о румянах и пудре, ты бы поразила меня своей осведомленностью. И не воображай, что все, что я для тебя сделал, это ради твоих прекрасных глазок. И потом, ты умудрилась разбудить мое любопытство, которое я непременно должен удовлетворить...
   -- ... которое непредсказуемо и неуправляемое словно стихия, которую надобно пережить, - не удержавшись, закончила, смеясь, его тираду Ника. - "Это никогда не случалось, но есть всегда"
   -- Постой-ка, -- маг, поправил вновь съехавшие очки. -- Как? Кто это сказал?
   Ника растерялась. Если бы она это помнила: вычитала откуда то или услышала от кого-то.
   -- Э...э... кажется некий мудрец. Философ
   -- Откуда тебе известно, что это философ, -- въедливый маг был очень напорист.
   -- Ну... от преподавателя философии
   Руфус по новому посмотрел на нее.
   -- Так ты училась у философа?
   -- Было дело... - попыталась отделаться Ника неопределенным ответом.
   -- Значит в твоей голове водятся не одни помады и пудры?
   -- Нет, не одни...- согласилась, смеясь, Ника. Маг был славным старичком.
   За порогом лаборатории Руфуса, ее поджидали уже два пажа.
   - Госпожа, - шагнул к ней, сопровождавший ее мальчик. -- Вас, призывает к себе герцог, а потому следуйте за Лео.
   Он кивнул в сторону второго мальчика со смышленым лицом, темными кудрями и белозубой улыбкой, который грациозно поклонился ей. За ним, минуя узкий, темный коридор Ника поднялась по широкой мраморной лестнице чьи стены были увешаны гобеленами, и уставленны вазами с источающими тонкий аромат, розами. Повернув в коридор, освещенный восковыми свечами в медных канделябрах, они дошла до дубовой двери, в которую мальчик, взявшись за медное кольцо, негромко стукнул. Дверь распахнулась и паж отступил, пропуская в нее Нику. Встретивший ее мажордом, жестом поманил гостью за собой. Она прошла мимо кровати-алькова с задернутыми тяжелыми занавесями. Их шаги скрадывал толстый ворс ковра.
   Герцог сидел в глубоком кресле у жарко горящего камина, кутаясь в просторный упленд подбитый мехом. Ника поклонилась ему, а верный мажордом устроился на низкой скамеечке у его ног и принялся растирать ему руки.
   -- Вы пели превосходно, дитя мое, -- слабо произнес герцог, и Ника подивилась насколько же он, оказывается, дряхл.
   - Однако же, справедливости ради стоит заметить, что ваш голос по силе много слабее голоса Джеромо.
   -- Я это знаю, ваша светлость.
   -- Как и то, что завтра вас ждет нелегкое состязание с сим менестрелем? И я, даже, не в состоянии предположить, что он предпримет, чтобы навредить вам. Положитесь на волю Вседержителя и не огорчайтесь, чем бы для вас не окончилось завтрашнее состязание. Уверяю вас, вы уже завоевали себе немало верных сторонников, среди которых нахожусь и я. Однако, я должен быть беспристрастным, не смотря на мою к вам расположенность.
   -- Да. Я понимаю.
   -- Ты необычайная девушка. Я это вижу. Иначе, как бы ты сумела покорить холодное сердце дроу настолько, что он с готовностью принес себя в жертву для тебя.
   -- Я обычная. Необычен мой супруг.
   -- И он знает, что ты смертная?
   -- Да, ваша светлость.
   -- Тем более это удивительно. Видимо, наступает время великих перемен -- качая головой, проговорил герцог.
   -- Но мы не знаем истинного положения вещей, -- поднял голову мажордом, продолжая растирать руки старика. -- В чем тут дело? Может дроу околдовал бедняжку, или настолько запугал, что подчинил ее вою своей.
   -- Это так? - глянул герцог на Нику.
   -- Конечно, нет.
   -- Но может быть тебя и дроу объединяет какая-то тайна?
   Ника вздрогнула, испугавшись проницательности герцога.
   -- Значит не из страха, не очарованная магией и не из боязни, что твоя тайна откроется, ты следуешь за ним? В то, что тебя привязывает к нему любовь, я поверить не могу. Может он соблазнил тебя, пообещав нечто такое..? - герцог не договорил, пристально вглядевшись в ее лицо.
   -- Да, -- прошептала Ника.
   -- О! - оживился он. -- Верно, дроу пообещал исполнить твою мечту? Так о чем же она, дитя мое? О чем твои грезы?
   Глаза герцога странно блестели и Ника насторожилась -- она не понимала, куда он клонит. Их разговор казался ей странным.
   -- Ты не хочешь говорить со мной о своей, самой сокровенной мечте? - спросил герцог, заметно оживившись.
   -- Я мечтаю найти мудреца, называющего себя Зуффом.
   Герцог разочарованно откинулся на спинку, почти утонув в кресле.
   -- Я слишком стар, -- проговорил он медленно. -- И прожил достаточно, чтобы отличить мечту от низменной цели. Поиск этого Зуффа всего лишь ступенька к твоей мечте.
   Ника промолчала. Проницательность герцога была поразительна.
   -- Я не хотела бы говорить об этом, -- спрятала она руки за спину, с силой стиснув пальцы.
   В интересе герцога к ее мечтам, Нике чудилось что-то не здоровое. Но герцог не рассердился, а глубоко вздохнув произнес:
   -- Ты права, дитя. Не стоит пускать в свою сокровищницу посторонних. От их жадных, алчных взглядов сокровища только тускнеют и обесцениваются. Так и мечта твоя мельчает и ослабевает от непонимания и насмешек. Идти к ней нужно молча, храня ее глубоко в сердце, веря только ей и никому больше, даже если ты понимаешь , что она неосуществима. Но правду об этом ты узнаешь лишь тогда, когда потратишь на ее осуществления все свои силы. Ты узнаешь правду и о себе, и о ней, своей мечте. Но, вот ты, дитя, непременно увидишь ее осуществленной, потому что не будешь слушать тех, кто начнет доказывать, что все это вздор и отговаривать тебя, -- он взглянул на нее усталыми, потухшими глазами -- Я стар, и лишь моя мечта поддерживает во мне искру жизни, хотя я понимаю, что мне не на что надеяться, -- он хрипло, неприятно рассмеялся. -- Видимо, Вседержитель не желает потакать моему наваждению, мое же сердце ропщет на это. Вот я и живу из чистого упрямства и вредности, зная, что моя мечта, увы, несбыточна. А теперь оставь меня.
   Ника поклонилась и пошла к двери. Лео дожидался ее у дверей герцогских покоев. Они спустились к пиршественной зале, где вовсю шло безудержное веселье. Там стояла страшная духота, от какофонии звуков раскалывалась голова, потому что все менестрели разом решили порадовать слушателей своим искусством. А благодарные слушатели, отплясывали кто во что горазд.
   Паж, ловко лавируя между скачущими в танцевальных па, сталкивающихся пар и уворачиваясь, от нетвердо держащихся на ногах танцоров и тех, кто ни как не мог сообразить в какую сторону двигаться к выходу, а потому просто стоял в глубокой задумчивости, пока не падал под ноги танцующих, отыскал ее плащ и пошел вперед - провожать Нику до гостиницы.
   Во дворе герцогского дворца вовсю гулял народ под пение непристойных куплетов менестрелей. Низко надвинув капюшон плаща, Ника старалась не потерять в толпе юркого Лео. Ей повезло: так и не узнанная никем, она беспрепятственно добралась до своей гостиницы, возле которой, как и на примыкающих к ней темных улочках, царила сонная тишина. Дав мальчику монету, Ника вошла в пустой обеденный зал гостиницы, по которому неприкаянно бродил хозяин, в который раз протирая передником столы. Он печально поведал, что все завсегдатаи и постояльцы гуляют у герцогского дворца и с надеждой поинтересовался: не голодна ли госпожа и не желает ли заказать ужин. Ника поблагодарила его, сказав, что только что встала из-за пиршественного стола и поднялась в свой номер, в тайне надеясь, что дворф, варвар и Ивэ тоже веселятся на празднике менестрелей у дворца.
   Однако на ее робкий стук в дверь комнаты, которую занимали мужчины, тут же откликнулся, низким ворчанием, Борг. Поняв, это как приглашение, Ника вошла в комнату, которая ничем не отличалась от той, что занимала она с Ивэ: постель под простым холщовым покровом, стол и два табурета. В углу на третьем табурете -- таз с кувшином. Отличие состояло лишь в том, что, сейчас, стол был завален объедками, посреди которых стоял кувшин с вином, а рядом, в столешницу, был вогнан нож. Везде, где ни попадя, валялась одежда. Входя, Ника запнулась о тяжелый башмак Борга. Сам он босой, в рубахе навыпуск, сидя на полу, начищал свой шлем. Харальд, шумно жуя, расправлялся с жареной курицей, руками раздирая ее на куски. На постели, поверх одеял, лежал Дорган: неподвижно, с осунувшимся лицом и закрытыми глазами. Подойдя к кровати, Ника опустилась перед ней на колени.
   -- Что с ним? - испуганно прошептала она.
   -- Он спит, -- ответил Борг, подходя к ней. -- Ему крепко досталось.
   Склонившись, Ника прижалась лицом к его груди.
   -- Ну, ну, девочка. Ты-то здесь причем? Дорган сам пожелал этого... Да. А мы слышали, как ты пела.
   -- Громко так, -- прогудел со своего места Харальд. -- И Дорган тебя слышал.
   -- Почему он... так выглядит? - Ника подняла голову и посмотрела на дворфа покрасневшими глазами.
   -- Ну, видишь ли, девочка, та штука, которой подверг его придворный маг, выкачала из него много сил, чтоб, все было наверняка...
   -- Боже мой! - Ника опять прижалась щекой к груди эльфа, слыша слабое биение его сердца. -- Если бы я только знала...
   Теплая ладонь прошлась по ее волосам.
   -- Ты молодец, -- прошептал Дорган, не открывая глаз.
   -- Ты не должен был соглашаться на такое. Ты, верно не знал, на что идешь?
   -- Знал -- проговорил эльф, ласково перебирая ее волосы.
   -- Я вовсе не горела желанием петь.
   -- И все же, я пошел бы на это еще раз, чтобы услышать, как ты поешь... Но ты задержалась. Я начал беспокоиться.
   -- Я разговаривала с магом Руфусом. Он сказал, что давал тебе настойку, которая восстановит твои силы.
   -- У меня свои средства, чтобы подняться на ноги, -- проговорил Дорган. -- Он, что нибудь знает о Зуффе?
   -- Нет. Он никогда о нем не слышал, но обещал порыться в старых свитках и книгах. Потом меня призвал к себе герцог и мы вели с ним странный разговор.
   -- О чем вы говорили?
   -- Он сказал, что ему понравилось мое пение, но если судить честно, то Джеромо искуснее.
   Харальд пренебрежительно фыркнул, а Борг заявил, что герцог, должно быть, туг на ухо.
   -- А потом, он начал говорить, что-то о мечте и что он умрет, так и не увидев ее воплощенной.
   -- Этот человек одержим? - покачал головой на подушке Дорган -- Так кому он решил отдать Венок?
   -- Завтра мы состязаемся с Джеромо, но если они потребуют...
   -- Уже нет... - перебил ее Дорган. -- Не потребуют. Ступай отдыхать. Завтра ты должна быть готова к решающему состязанию.
   -- Доброй вам ночи, -- попрощалась с мужчинами Ника.
   Но прежде чем уйти в свою комнату, спустилась вниз. Ей повезло -- хозяин гостиницы, достойный Доман, еще не ложился. Выслушав просьбу Ники, он с готовностью отозвался на нее, заявив правда что пергамент нынче дорог, но вот восковую табличку со стилом с удовольствием одолжит. Нику это, вполне, устраивало.
   Ивэ спала, отвернувшись к стене и Ника пристроившись на краешке стола, придвинув поближе ночную свечу, быстро набросала на дощечке ноты и слова песни, которую решила исполнить завтра. Перечитав написанное и убедившись, что вроде, ничего не пропущено, она тихонько раздевшись и заплетя волосы в косу, скользнула в постель. До того, мерно дышавшая во сне Ивэ, вдруг повернулась на спину.
   -- Почему ты так поступаешь с Дорганом? - спросила она, глядя в потолок.
   -- Как? - вздрогнула Ника, уже устроившись под одеялом.
   -- Ты пользуешься им. Можешь обманывать его, он мужчина, но не меня. Ты только позволяешь ему любить себя. А сама... Я не удивлюсь, если окажется, что тебя от его прикосновений бросает в дрожь отвращения, но ты терпишь, потому что сейчас он тебе необходим, как и мы. Скажи, что я не права? Я знаю, как только ты добьешься с нашей помощью своего, ты тут же бросишь его. В твоем сердце нет любви к нему. Благодарности и дружбы -- сколько угодно, но не любви. Ты легко забудешь его, а он тебя никогда. Но тебе ведь нет дела, что ты разобьешь его сердце -- жестко выговаривала Ивэ. - Пощади его. Уйди сейчас, пока он не прирос к тебе насмерть. Уйди. Ты справишься без нас.
   Ника молчала до тех пор, пока не затих отзвук слов Ивэ. На столике догорала свеча.
   -- Может ты и права, -- вздохнула Ника. -- Но я ни в чем не виновата перед Дорганом. Я не вымаливала его любовь и ничего не обещала ему. Я -- его собственный выбор. И он знает о том, что я покину его и потому перестань относиться к нему, как к несмышленому юнцу, которого необходимо опекать. Чего ты бесишься? Ведь недавно, ты сама правильно заметила, что мы сами должны разбираться друг с другом, без посторонних. И я не уйду сейчас, потому что нуждаюсь в нем. А у него будет достаточно времени разглядеть, какая я дрянь и стерва. Тогда наше расставание окажется для него безболезненным.
   -- Он этого никогда не увидит.
   На следующий день, Ника проснулась к обеду и сразу же начала собираться. Ивэ не было, а на столе ее уже дожидался завтрак: холодное мясо, сыр, подогретое вино и ржаные лепешки с яблоками. Одеваться ей, молча помогала, появившаяся Ивэ. А вскоре за ними явился Лео. Ника бросилась к столу вдруг вспомнив, что не видела не нем восковой дощечки со своими ночными записями.
   -- Ивэ, ты верно, куда-то переложила дощечку?
   -- Какую еще дощечку? - удивилась Ивэ.
   Разбираться времени не было и Ника махнула рукой, решив, что ее прибрал слуга, приносивший завтрак. Ладно, по дороге повторит песню по памяти, только вот перед почтенным Дома не удобно, но и это было поправимо. Она просто возместит ему стоимость потери.
   Как и вчера, к герцогу ее сопровождали Ивэ, Борг и Харальд. К воротам дворца они подъехали, когда часы на городской ратуше отбивали назначенное время. Лео провел их в залу, где оказалось еще больше народа, чем накануне.
   Джеромо был уже здесь, окруженный своими поклонниками, а, как только появилась Ника за ней сразу же собрались ее приверженцы. Для Ники оказалось приятным сюрпризом, когда среди них она заметила несколько менестрелей. Из доносившихся до нее выкриков, летящих из одного лагеря в другой, стало понятно, что вчера вечером между ними случилась потасовка. Перепалка, между сторонниками Джеромо и ее, продолжалась до тех пор, пока двери не распахнулась и в залу не вошел герцог, поддерживаемый под руку своим верным мажордомом.
   Облаченный в бордовые бархатные одежды, с золотым обручем на длинных седых волосах, он с величественной осанкой, взошел на свой трон, медленно опустившись на него. Мажордом своими темными одеждами, оттенял роскошь его наряда и казался всего лишь его тенью. Публика почтительно молчала и в тишине зала, раздались слова герцога:
   -- Все вы являлись вчера свидетелями того, что Джеромо Прекрасноголосый встретил, наконец, достойного соперника, мистрис Нику. Джеромо, как всегда усладил нас своим блестящим, безупречным пением, а мистрис Ника покорила огнем и жизнью, вложив в пение все свои чувства и сердечность. Однако достопочтенный Джеромо продолжает настаивать на том, что мистрис Нике помогала магия темного эльфа -- он покачал головой - И, хотя, мы можем поручиться, что вчера магии здесь не было и в помине, все же хотели бы, прекратить всякие домысли и разговоры на сей счет. Я вижу выход только в одном: Джеромо Прекрасноголосый и мистрис Ника должны спеть еще раз.
   Ника быстро взглянула на Джеромо и ей очень не понравилась его довольная улыбка с которой он встретил ее взгляд.
   -- Прошу вас, -- герцог поднял руку, приглашая состязающихся. -- Кто из вас желает петь первым?
   -- Я уступаю первенство даме, -- галантно поклонился ей Джеромо, а Нике все меньше нравились его многозначительные усмешки. Она чувствовала, что за ними скрывался, какой-то подвох.
   Она вышла вперед и пробежавшись по струнам лютни, осторожно начала петь, пробуя свое залеченное горло. Она не тревожилась о том, что могла бы не спеть эту, довольно сложную, арию, просто не нужно брать слишком высоко.
   В мечтах приходит он
   Он сниться мне
   Чудесный голос звал
   Меня во сне,
   Но разве может сон
   Быть дня ясней?
   Я знаю Призрак оперы
   Живет в душе моей.
   И тут Ника с удивлением услышала, что ей кто-то подыгрывает, причем подыгрывает не перевирая ни одной ноты. Повернувшись, она увидела, стоящего рядом с ней Джеромо, наигрывавшего на своей лютне с такой уверенностью, будто это он должен был сейчас выступать с этой песней. И Джеромо, наблюдая ее тихую панику, вскинув в наигранном удивлении брови, действительно начал петь. Ника спохватилась, оказывается она чуть не пропустила начало куплета.
   Пускай звучит опять
   В дуэте страсть
   И над тобой моя
   Все крепче власть
   Хоть ты и прячешь взгляд,
   Боясь страстей
   Я знаю Призрак оперы -
   Живет в душе твоей!
   Откуда он знает ее? Откуда он, вообще, мог знать ее? Но тут же горько усмехнулась: Господи, так вот кто стащил дощечку на которой она записала ноты и слова. Конечно это сделал не он сам, а, возможно, мальчик слуга, что приносил завтрак. Нику прошиб пот - Джеромо, перехватил инициативу и теперь ведет их дуэт.
   Взгляну в лицо твое
   Дрожит любой
   Я - маска для тебя
   Я - голос твой
   Твой - дух и голос мой
   Мой - голос и дух твой
   Единое
   Он пел в полную силу, намного выше ее возможностей, а она невольно должна была тянуться за ним. И то, что для него было в порядке вещей, для нее переросло в катастрофу. Она просто не могла брать, своим только только подлеченным, успокоившимся горлом те высоты, которые легко брал Джеромо, отлично зная, что это выше ее возможностей. А она пела на их пределе, с испугом, глядя в торжествующие мстительные глаза менестреля, чувствуя, что вот сейчас сорвет голос. Он ждал этого. Нет, она не пустила "петуха", а в какой-то момент, открыв рот не смогла издать ни звука, глядя на соперника широко раскрытыми от ужаса глазами. Надвигался позор провала, не говоря уже об унижениях, которые последуют со стороны его клики. Менестрель подхватил ее пение. Он прекрасно выучил сложную арию и допел ее легко и свободно. Без нее.
   Я знаю Призрак оперы -
   Живет в душе твоей!
   Он здесь со мной!
   Ей оставалось только подыгрывать ему, ожидая, что вот сейчас он отступиться, замолчит и всем станет ясно, насколько она слаба и уступает Джеромо. Однако, пока, у всех сложилось впечатление, что они поступили так намерено, поделив песню на две части, начало которой спела Ника, а закончил -- Джеромо. Хорошо, что она еще не записала слова Призрака, жутким голосом требующего от Кристины: "Пой мне!", что бы тогда, она делала. Надо сказать, что получилось здорово, если бы не пережитый Никой страх. И еще, она, терялась, не зная, как расценить поступок Джеромо: благородный соперник? Или человек, ясно давший ей понять, что в его власти было уничтожить, растоптать ее. Но, ведь, он этого не сделал, за что Ника, по видимому, должна была благодарить его до скончания века. Мер-рзавец... На ее глазах навернулись слезы досады. Но этот самовлюбленный тип все понял по своему, по-видимому, приняв эти слезы за восторженную благодарность. Улыбочка сошла с его гладкого лица и он схватив руку Ники, горячо поцеловал ее. А может и не мерзавец. Ведь не "утопил" он ее, хотя запросто мог бы.
   Публика, как-то вдруг притихла и, в наступившей, тишине голос герцога произнес:
   -- Я ждал вас.
   Ника и Джеромо, непонимающе, оглянулись: от дверей, через зал, ни на кого не глядя, шествовал Дорган. Присутствующие пребывала в легком замешательстве. На дроу смотрели с любопытством и опаской. Светлая грива волос, спускающаяся по плечам и спине, оттеняла темную кожу эльфа. Он шел легко, с достоинством, в темных простых одеждах, без своих клинков, не обращая внимание на испуганные перешептывания и растерянные лица гостей. Он подошел к подножию трона герцога и поклонился ему просто, как равному. Герцог жестом пригласил его приблизиться.
   -- Не скажу, что я рад видеть у себя дроу, но мне жаль, что наша предосторожность так сказалась на вас.
   -- Благодарю за искренность, -- насмешливо отозвался Дорган. -- Не каждый дерзнет сказать дроу правду в глаза.
   -- О! - слабо отмахнулся старик. -- Как видишь, мне уже ничего не страшно и твои угрозы ни к чему.
   -- Я это вижу
   -- Ты, тоже неважно выглядишь, дроу.
   -- Я беспокоюсь...
   -- Ты говоришь о своей жене? Ты поэтому просил меня об аудиенции? - понимающе кивнул герцог. -- Но твоя жена не может быть первой, даже принимая во внимание то, что ты, дроу.
   -- Я пришел не из-за нее. Позволь мне излечить твою душу.
   Герцог выпрямился на своем месте.
   -- Что ты имеешь в виду?
   -- Вы судите певцов по недостижимому идеалу. Я, прав?
   Герцог застыл на своем троне и, чтобы скрыть замешательство, закрыл глаза. Его мажордом сделал было движение к нему, но Дорган жестом остановил его.
   В зале стояла полная тишина. Смолки даже шепотки дам, обсуждающих необычную внешность эльфа. Герцог медленно, тяжело поднял на него поблекший взор.
   -- Слышал ли ты, когда нибудь пение лунных эльфов, дроу? Говорят о том незабываемом впечатление, которое оно оставляет. Говорят, человек не в силах забыть их песни, потому что они крадут душу тех, кто случайно услышал их. Пение лунных эльфов, резвящихся под луной, уже ни на миг не отпускает тебя, пробуждая непреодолимое, иссушающее разум желание, вновь услышать их: хоть раз, хотя бы на миг. Человеку уже никогда, никогда больше не утолить тоски, которую они навеяли своими чарующими неземными голосами. Он страдает и чахнет, мечтая лишь об одном: услышать еще эту неповторимую музыку, эти сладостные звуки. Увы, человеческая природа не в силах, даже приблизиться к подобному совершенству. Это недостижимая мечта.
   -- Я слышал пение лунных эльфов, -- задумчиво глядя на герцога, произнес дроу. -- Им они приманивают человека, делая его душу больной. Уверяю вас, если бы ваша мечта вдруг осуществилась и вы вновь услышали бы их, это не утолило бы вашей тоски, а наоборот усилило настолько, что вы не вынеся ее, погибли.
   -- Знаю, -- раздраженно дернулся герцог. -- Ты думаешь, я не говорил себе этого, но подобные слова не приносят и крохи облегчения.
   -- Если пожелаешь, я исцелю твою душу. Я дроу, но мне, как любому эльфу, от рождения дан дар пения. Если конечно, на то будет твое желание, -- поклонился Дорган.
   Герцог, подался к нему с ясно читающейся на лице, надеждой
   -- Да. Я желаю слышать твое пение, дроу. Пой, -- повелел он.
   Дорган начал петь. Его голос бархатом обволакивающий душу, не нуждался в аккомпанементе. Он проникал в душу, волнуя ее и поднимая неведомые чувства. Его голос вкрадывался в сердце, чтобы потом, обнажив его, причинить боль своей чувственностью. Никто не разбирал слов эльфийской песни, но это было не важно, да их бы и не услышали, из-за оглушившей всех страстности, вихрем поднявшейся в сердце каждого, кто слушал его. Нежность поющего голоса была невыносима, а мелодия мучительно прекрасна, от нее по коже пробегали мурашки. Окончив петь, эльф замолчал. Но, никто не мог поверить в это, растерянно озираясь по сторонам. Упавшее, тяжелым молотом, молчание было кощунственным надругательством над душами. Тишина казалась неестественной, ужасной.
   -- О! - прорыдал герцог. -- Что, ты, сделал со мной? Что за боль ты причинил мне, она словно ведьмин яд жжет душу, изгоняя холод заклятия, -- он отнял руки от мокрого лица и с дрожащей просветленной улыбкой взглянул на дроу. -- Благодарю тебя, друг мой. Ты вернул мне меня самого. Наваждение лунных эльфов оставило мою душу и больше не гнетет ее, не занимает мой ум и воображение. Я это чувствую. Знаю. Словно неведомые оковы, сжимавшие ее, спали. Теперь я понимаю, что их пение было монотонным и тягучим. Оно было холодным и блеклым, как лунные лучи, под которыми они резвились и танцевали. Оно так безжалостно. Всю свою жизнь я потратил на поиски ложной красоты. Пусть она совершенна, но она, убийственно холодная. Но, ты... Откуда в тебе столько чувств?
   Дроу молча улыбнулся.
   -- Венок по праву твой, -- решительно сказал герцог, вставая. -- И я намерен объявить о своем решении во всеуслышание.
   Но эльф, схватил его за руку, обернувшись на Нику, стоящую рядом с Джеромо. У обоих было одинаковое выражение лица: полуоткрытый рот и круглые от восхищения глаза.
   -- Не торопись, прошу тебя, - тихо попросил он герцога. -- Девочка и менестрель, потрудились за твою награду, выдержав нелегкое соперничество друг с другом. Будет неразумно лишить их ее.
   Лицо герцога, с гневом смотревшего на удерживающую его руку, разгладилось.
   -- Ты великодушен. Пусть так и будет. Но ты останешься моим гостем.
   -- Благодарю. Для меня это небывалая честь, -- поклонился Дорган и повернулся было, что бы уйти, но остановился, не в силах двинуться.
   Джеромо и Ника о чем-то шептались, склонив головы друг к другу, потом, придя по-видимому к единому решению, взявшись за руки, подошли к подножию герцогского трона.
   -- Ваша светлость, - поклонился Джеромо. -- пение лорда Доргана примирило меня с моим прекрасным противником, мистрис Никой. Мы, решили, что Венок победы по праву принадлежит, вам лорд Дорган.
   Дорган, глаза которого застилала красная пелена ревности, едва нашел в себе силы ответить на его поклон. Он плохо понимал, что говорил ему, улыбающийся герцог. Под хлопки и ликование зала, на его белоснежные волосы возложили венок из серебра, каждый листок которого был опылен золотом. Но он видел только лицо Ники с которого постепенно сползала счастливая улыбка, а поднятые для рукоплескания руки опустились, после того, как она встретилась с его тяжелым, глядящим сквозь нее, взглядом.
   Их повели в пиршественный зал, где за шумным ужином, во время которого в изобилии разливались дорогие вина и подавались изысканные кушанья, Дорган боролся с желанием, встать, подойти к Джеромо, сидящего среди менестрелей с мрачной миной, и вонзить ему нож в сердце. На Нику, которая пробудила в нем темные инстинкты дроу, он не смотрел. Он не хотел видеть ту, которая так мучила его. Веселье за столом нарастало, мука Доргана становилась невыносимее. К нему, кто-то подходил, что-то говорил, уходил, подсаживался и опять, что-то говорил. Он отвечал вежливой, натянутой улыбкой.
   В конце концов, поблагодарив герцога, он, сославшись на все еще неважное самочувствие, после заклятий Руфуса, ушел из-за стола. К нему бросился Лео, чтобы проводить эльфа в отведенные для него покои. А она осталась там и конечно же Джеромо, теперь возле нее. Он остановился, чтобы вернуться в зал, но с усилием подавив этот порыв, заехал кулаком в стену. Лео, отлетел от него подальше, махнул рукой на одну из дверей, сказав, что это и есть покои отведенные им и умчался. Да, что с ним такое? Он всегда прежде владел своими чувствами. Применить магию и тогда он забудет Нику. Нет, это невозможно. Лучше он будет мучатся. А если Джеромо позовет ее с собой, предложит свою помощь? Убить его! Но, тогда, будет мучиться Ника, так же как он мучается сейчас. Только не это. Лучше уж погрузить нож в ее сердце.
   Дорган прислонился спиной к холодной мраморной стене. В конце концов, так и должно было случиться: Джеромо человек, как и Ника, на них приятно смотреть, когда они вместе. Они, оба смертные и возможно умрут в один и тот же день. Оба любят петь. Пусть уходят. Нет, лучше он уйдет. Сейчас. Видеть их вместе, было выше сил. Он оттолкнулся от стены и подошел к дверям покоев. Зачем ему сюда заходить, лучше сразу же идти в гостиницу, но слуги герцога уже наверняка перетащили сюда его вещи, следуя указаниям своего господина. Он толкнул дверь, вошел в покои и остановился: в кресле у окна сидела несчастная Ника. Все его ревность истаяла, как дым, под порывом ветра, а сердце сжалось от жалости.
   -- Почему ты не на пире? - спросил он.
   -- Что мне там делать?
   -- Что-то случилось?
   Ника покачала головой.
   -- Не хочешь говорить?
   Кивок.
   -- Это из-за Джеромо?
   -- Что? Он-то здесь причем?
   -- Тогда в чем дело? - Дорган присел перед ее креслом на корточки.
   -- Ты сегодня так пел... Не пойму, как ты, до сих пор, мог терпеть мое, так называемое, пение? А ведь я много слабее Джеромо. Видел бы ты, как он, чуть локти не кусал от досады, - Ника старалась не смотреть на него.
   -- Разве это так важно. Тебе ведь нравится петь.
   -- Я, наверно, больше не смогу этого делать.
   -- Почему?
   -- Во мне, что-то противится этому.
   -- Я, кое-что скажу тебе. Я бы не смог сегодня так петь, если бы ты не дала мне душу.
   Сегодня я исполнил мечту герцога, и очень хочу исполнить все твои мечты. Но, и у меня самого есть мечта. Я хочу свое бессмертное тело, обменять на бессмертие души, чтобы там в Великой Вечности, мы могли стать единым.
   -- Я совсем тебя не знаю, -- покачала головой Ника, глядя на него блестящими от слез глазами.
   -- Так узнавай, -- Дорган сжал ее ладони в своих.
   Неожиданно дверь распахнулась и в покои ворвался Руфус в своей развивающейся мантии.
   -- Вот вы где, а я вас ищу по всему дворцу. Вообразите, что вас одновременно видели в разных местах. Согласитесь, гонять подобным образом, уже не молодого человека, не прилично. Но вы стали знаменитостью, лорд Дорган. Только и разговоров, что о вас. Уверен, герцог, наконец, бросит устраивать эти разорительные состязания. Теперь это ему ни к чему. Да... о чем это я?.. Я о вашей просьбе, мистрис Ника. Нет, нет о Зуффе, я ничего не узнал, но на севере в Олдсе живет один ученый чудак, чьей страстью являются древние книги, свитки, рукописи, манускрипты. Будучи купцом, он объездил весь свет и везде где только мог, собирал их. Кончилось тем, что он стал ездить по свету не для того, чтобы выгодно скупить и продать свой товар, а в поисках книг и других источников редких знаний. Конечно он, полностью отдавшись своей страсти, и думать позабыл о делах, спустил все деньги на книги и их поиски и в конец разорился. Он голодал, но книги не продал ни одной. От полной нищеты его спасли его собратья -- гильдия суконщиков. У него остались его дом и его бесценные книги. Как оказалось, эти суконщики поступили, весьма, мудро. Гильдия начала процветать, имея у себя такого советника. Выяснилось, что ему ведомо много коротких и безопасных путей, которыми могли пройти торговые обозы. Он мог рассказать о неведомых странах и об их обычаях, и о странных существах населяющие те дальние края. Мало этого, кое-кто из купцов, после выгодной торговли, чтобы отблагодарить чудака - а чем ему можно было доставить удовольствие, было известно - привозили для него книги. К нему приходили монахи далеких монастырей с просьбой разрешить переписать, тот или иной, философский трактат, какого нибудь мудрец, кланяясь ему при этом, известно чем - переписанными копиями древних пергаментов, хранящихся в их библиотеках. Поговаривают, что его навещают маги из-за той мудрости, хранителем которой она является. Думаю, если кто и может, что-то знать о Зуффе, то только сей чудак. Конечно, он сейчас стар, мысли его мешаются и память ослабла, но это касается повседневных мелочей. Пусть в обыденной жизни он рассеян и забывчив, это никак не относиться к его книжным знаниям.
   Они прогостили у герцога еще три дня. Невежливо было отказываться от его радушия и старания угодить своим новым друзьям. Оскорбленный Джеромо Прекрасноголосый покинул резиденцию герцога, сухо попрощавшись со всеми. Но не то, что он уехал на этот раз, без Венка победы и титула "лучшего из лучших", расстроило его, а то, как подозревала Ника, что его интрига сорвалась. Ну, человек ведь учиться всю жизнь. Не все же время быть баловнем судьбы, а то, глядишь, от скуки такой баловень начинает играть в нехорошие игры.
   Герцог изменился: он ожил, в глазах появился блеск, у него проснулся интерес ко всему и все эти три дня, он наслаждался их обществом, ведя с ними долгие беседы, на которых обязательно присутствовал Руфус. Все три ночи, маг уводил Доргана в свою лабораторию. Чем они там занимались, не знал никто. Дорган помалкивал, а Руфус весь день ходил задумчивый и рассеянный, все время бормоча себе, что-то под нос. На третью ночь, дворец герцога сотрясся от грохота: что-то взорвалось в лаборатории Руфуса. После взрыва, она имела плачевный вид: оконные переплеты были покорежены, толстые стекла выбиты, дверь же вынесло совсем. Сами, Руфус и Дорган не пострадали, только у мага обгорели борода и волосы на голове, а лицо эльфа было иссечено осколками. Однако глаза у обоих продолжали гореть азартом.
   -- Неужели, даже такой убийственный аргумент, не убедил вас, что философский камень нельзя создать искусственно -- с улыбкой говорил Дорган магу.
   -- Однако же, он существует, -- упрямо настаивал на своем ученый.
   -- Я этого не отрицаю, -- сказал Дорган, -- но его нужно добывать, а не создавать.
   -- И вы знаете, как? - подался к нему Руфус, пытливо заглядывая в его глаза через толстые линзы очков.
   Дорган покачал головой.
   Герцог оказался несказанно щедр к своим друзьям и в день их отъезда, им подвели прекрасных лошадей, через седла которых были перекинуты переметные сумы, набитые провизией. Кроме того, что они увозили с собой Венок победы, герцог вручил каждому из них, по бархатному кошелю с серебром. Они пустились в путь к Олдсу, в город где жил почтенный архивариус Криспин.
  
   На пути в Олдс и из него
  
   В пути возникли проблемы и конечно же не у кого нибудь, а у Ники. Ни разу в жизни не садившейся на лошадь, каждый раз ей приходилось забираться в седло с чей-то помощью, но стоило только животному всхрапнуть, мотнуть головой или просто переступить на месте, как она тут же съезжала с него. Не известно кому больше требовалось терпения, Доргану и его друзьям, мгновенно взлетавшим в седло и ждавших, когда Ника взберется на свою лошадь, или самой несчастной лошади, на спине которой неловко елозил горе-всадник, не умеющий устроиться в нем. Первое время ее подсаживал Дорган, пока она не заявила, что ей хочется самой научится садиться на лошадь. И первое время компания каждый раз наблюдала одни и те же мучительные попытки: сперва Ника старательно впихивала ногу в стремя, потом ухватившись за луку седла, подтягивала себя к нему и плюхалась на него животом и уж тогда, из своего надежного лежачего положения перекидывала ноги через седло, путаясь в юбке. Покидала она седло также: съезжая с него на животе. Эльф все время был рядом, что бы поддержать ее, однако Нику его опека раздражала. Когда эта трудность, худо бедно, была преодолена, возникла другая: как держаться в седле? У Ивэ с этим проблем не было. Сняв платье, скатав его и спрятав в дорожную суму, она облачилась в свой мужской наряд, а потому ехала в седле по-мужски, отлично держась в нем. Нику же платье селянки обязывало сидеть в седле боком, по-дамски, но так она не выдерживала общего темпа, съезжая с седла, и остальным приходилось останавливаться, чтобы дождаться ее.
   -- Сядь по мужски, -- велела ей, после одной из таких остановок, потерявшая терпение Ивэ.
   -- Да, но юбка...
   -- Ничего с тобой не приключится и прелести твои никто не увидит, -- юбка достаточно широка, чтобы позволить себе сесть подобным образом.
   -- Да, но ты уверена...
   -- Если что, распорем боковой шов
   -- Садись ко мне за спину, а твою лошадь поведем на поводу, как запасную, -- предложил, поравнявшийся с ней Дорган.
   -- Не... - отказываясь, мотнула головой Ника. -- Ты все время уходишь на разведку и мне все равно придется ехать на твоем коне одной. Я уж лучше на своей лошадке.
   В первый же вечер сползая с лошади, у придорожного трактира, где они остановились на ночлег, Ника пожаловалась, что отбила о седло весь зад и ноги ее теперь никак не хотят соединяться. У эльфа полыхнули глаза, а Ника кусала губы от боли, пока он растирал ей, задеревеневшие от долгой езды, бедра.
   -- Лучше бы мы шли пешком, -- стонала она.
   Чем дальше они двигались на север, тем гуще, темнее и не проходимей становились леса. Широкий, наезженный, тракт постепенно переходил в малохоженную, похожую на тропу, дорогу. И только разбитая колея, да убогие трактиры, что встречались на их пути, указывали на то, что по ней все же ездят. Постоялые дворы становились беднее и подавалось там, по преимуществу, одно мясо, без всяких овощей, не считая репы и чечевицы. Но мясо было на любой вкус: вареное, копченое, вяленое, жареное и не прожаренное. Здешние люди казались малообщительными, сдержанными и явно предпочитали добротные одежды без всяких излишеств в отличие от своих благодушных, открытых, ярких соседей - южан.
   В день маленькая кавалькада покрывала несколько миль, проезжая деревушки, маленькие городки, минуя мощные цитадели замков. Дворф и варвар вели себя сдержанно, а Дорган как всегда держался в тени. Мужчины откровенно заскучали, когда на узкой лесной дороге, на них не напали разбойники. В какой-то момент, ехавший впереди Дорган, начал замедлять ход, придерживая своего коня, пока не остановил его совсем. Он повернулся к Боргу, сделав какой-то знак. Борг кивнул и Дорган, соскользнув с седла, бесшумно скрылся в кустах, а Борг перехватил повод его коня. То, что кавалькада ведет за собой свободную лошадь, не должно было вызвать подозрения, потому что любой путешественник, отправляясь в дальний путь, имел заводную лошадь, если конечно, мог себе это позволить. Проехав немного вперед, они наткнулись на завал. Поперек дороги лежало дерево мешая своей пышной кроной всадникам сразу преодолеть это препятствие, вынуждая их спешиться, чтобы расчистить себе путь.
   Вдруг Борг кубарем скатился с лошади и спрятался под ней, а у ее копыт, вонзилась, дрожа оперением, пущенная кем-то стрела. Харальд, напротив, не торопился покидать седло, а крутясь на своем коне на одном месте, оглядывая придорожные заросли, поудобнее перехватил рукоять своего молота. Ивэ, взяла повод Никиной лошади и отъехала вместе с ней назад. Из кустов с воплями и дикими криками повскакивали косматые, здоровые мужики с дубинками и мечами. И тут началась потеха. Оказалось, мечами нападавшие владеть не умеют, а их дубинки несколькими ударами если не переломал, то выбил из рук, Харальд. Но больше всего их напугал, с рыком выскочивший из-под лошади Борг, принявшийся с остервенением лупить их секирой по ногам. Они неловко подпрыгивали и неуклюже отскакивали от вонзавшейся у самых носок их сапог секиры, выпучив от усердия и страха глаза, со взмокшими красными лицами. Харальд пинками сбивал горе-разбойников в кучу, все время норовивших улизнуть от своей бывшей жертвы в кусты, не желая марать об это отребье руки. Доргана не было видно, но то, что стрелок на дереве, так неудачно пустивший стрелу в Борга, больше не давал о себе знать, было его рук делом. Он вышел на поляну, когда уже измученные разбойники не знали куда деваться от двух воинов -- великан и коротышка вусмерть загонявшие их.
   Ивэ, придерживая лошадь Ники, вовсю веселилась, наблюдая как ее мужчины,уставшие от примерного поведения развлекаются. Она не отказала и себе в удовольствии, пнув в лицо подлетевшего к ней разбойника, решившего, что мимо испуганных женщин он легко сможет прорваться и спастись, прихватив с собой их и лошадей. Но не тут-то было. Едва он схватил под уздцы лошадь Ивэ, как получил в лицо сильный удар сапогом, сломавший ему нос. Осев на траву, прижимая ладони к лицу, он гундосо поносил Ивэ на чем свет стоит, но стоило ей глянуть в его сторону, как он тут же умолк, предпочитая не связываться с рыжей чертовкой - себе дороже. Словом, ребята озорничали, стараясь как можно сильнее напугать незадачливых разбойников. Совсем обессилевших грабителей связали и обобрали до нитки, взяв все, что при них оказалось, чтобы потом пожертвовать это барахло, первому попавшемуся деревенскому храму. Боргу и Харальду достались лишь вспоминание об этом приключении, которое еще долго поднимало им настроение.
   На третий день, после случившегося ограбления, они остановились в придорожной гостинице, что находилась в большой крепкой деревне. Дорога к ней шла мимо полей с высокой колосящейся рожью, что доходила всадникам до колена. Гостиница, как и трактир при ней, оказалась приличной и путники решили, что отдохнут здесь. Как всегда Харальд, в сравнении с малорослым дворфом, вызвал у посетителей интерес, однако, никто их не задирал и не цеплялся. Дорган, верный своей привычке, через какое-то время зашел вслед за ними, пристроившись немного в стороне. Подошел трактирщик, поинтересовался, что добрые господа желают на ужин и выслушав их, удалился на кухню. Вскоре он вернулся с миской овощного рагу, тушеной бараньей ногой и кувшином вина.
   -- Куда вы направляетесь, добрые господа? - спросил он, ставя все это перед ними на стол.
   -- В Олдс, - прогудел дворф. -- А тебе что до этого, приятель?
   -- Ничего такого, добрый господин, -- быстро ответил трактирщик, не поднимая на них глаз, -- кроме того, что в Олдс от нашей деревни ведут два пути. Один, короткий и это лесная дорога. У нас здесь разбойников нет и никто, хвала святой Деве Олдской, не безобразничает. Другой путь идет по проторенной дороге, зато он более длинный.
   -- И по какой из них нам следовать по твоему? - спросил Борг, подозрительно.
   -- У проторенной дороги стоят трактиры и ночь не застанет вас под открытым небом, но зато какой вам придется делать крюк. А коли поедете по короткой лесной, ночевать придется там, где застанет первая вечерняя звезда.
   -- А, ты то чего так переживаешь за нас? Ну и заночуем под кустом, тебе-то какое дело до этого? - с усилившимся подозрением, допытывался дворф.
   -- Никакого, добрый господин, -- покачал головой трактирщик, -- кроме того, что вы, коли захотите, можете переночевать у меня, а завтра поутру двинетесь по короткой дороге в Олдс.
   -- Ну, ну... - проворчал дворф, провожая трактирщика пристальным неприязненным взглядом.
   После ужина, посовещавшись, путники решили добираться до города, кратчайшим путем и проведя ночь в гостинице, на рассвете двинулись в путь.
   Тропа, по которой они ехали, оказалась довольно широкой, но заросшей и мало хоженой. Ника подозревала, что мужчины выбрали выбрали этот путь, надеясь опять пережить приключение, жаждя драк и боя. Темная стена леса неожиданно расступилась, открывая светлую березовую рощу. Дорган остановился, не въезжая в нее, и спрыгнув с коня, встал на тропе, сжимая поводья, настороженно оглядываясь вокруг. Остальные, привыкшие полагаться на чутье эльфа, тоже остановились, ожидая, когда он даст знак двигаться дальше. Вокруг стояла тишина. Над ними шелестела листва берез, колышущая ветром, да перекликались птицы. Роща вся светилась, пронизанная солнечными лучами. Более умиротворенного места Ника никогда не встречала. Однако Борг положил руку на свою секиру, Харальд вытащил из-за спины молот и положил его поперек седла, а Ивэ сняла с плеча лук. Кони тревожно переступали на месте. Дорган продолжал стоять, не двигаясь, пока к ним, на тропу, не вышел юноша. Ника не верила своим глазам, он словно бы появился из ниоткуда: в этой светлой, прозрачной роще, спрятаться-то было негде. Сам юноша тоже вызывал противоречивые чувства. При своей юной красоте и гибкости, он двигался с неторопливостью давно пожившего человека, а взгляд его светлых глаз был пронизывающим и тяжелым.
   -- Что ты делаешь на Поверхности, дроу? - холодно и неприветливо спросил юноша. -- Зачем пришел в наш лес?
   -- Вы, лесные эльфы, меня не интересуете, -- с неожиданной враждебностью ответил Дорган. -- Мой путь лежит в Олдс.
   -- Мы не пропустим тебя. Мы не можем позволить дроу ходить по нашим владениям. Люди и дворф могут пройти. Ты нет.
   -- Откуда вы узнали обо мне? - спросил Дорган откидывая с лица капюшон.
   -- Ты пел в Иссельрине, -- коротко ответил светлый эльф.
   Он стоял перед Дорганом, и так же как он, вскинув голову, глядел на него с высокомерием и вызовом. Ника будто видела перед собой оригинал и его негативный отпечаток: белокожий юноша с длинными темными волосами в светло зеленых одеждах, перед темнокожим, светловолосым Дорганом в темных одеждах, поразительно похожий на него.
   -- Вы подговорили трактирщика подсказать нам этот путь? Так это ловушка. Вы заманили меня сюда.
   -- Слуга паучихи не может смотреть на солнце. Мы не потерпим дроу на Поверхности.
   -- Не первый день, год и век я хожу по Поверхности, так почему сейчас вы выказываете свою нетерпимость. Вы уже должны знать, что я давно не живу по законам Ллос.
   -- Смертные могут пройти. Ты нет, -- повторил лесной эльф.
   -- Подождите, -- Ника сползла с лошади и встала рядом с дроу. -- Он мой проводник. Вы не можете его задерживать, потому что, он ведет меня с разрешения самой Леллии.
   Из складок юбки она достала веточку цветущей яблони, протянув ее светлому эльфу. Цветы яблони не не только не увяли, но даже не помялись. Борг, Харальд и Ивэ переглянулись. Дорган невозмутимо смотрел на веточку в руке Ники. Светлый эльф бережно, с благоговением принял яблоневую веточку в ладони и внимательно посмотрел на Нику.
   -- Ты не эльф, хотя выглядишь как эльфийка.
   -- Так получилось, -- пожала плечами Ника.
   Эльф продолжал вглядываться в нее.
   -- Как твое имя?
   -- Ника.
   -- Что означает победа? - вдруг спросил эльф.
   -- Да, -- кивнула удивленная Ника.
   Какое-то время эльф продолжал смотреть на нее.
   -- Это правда, что ты жена дроу?
   -- Да
   -- Почему?
   -- Он спас меня
   -- Как и герцога от наваждения лунных эльфов?
   -- Да
   Лесной эльф задумался потом, глядя на Нику, жестко произнес:
   -- Я пропущу вас через наш лес. Идите. Но ты Ника -- Победа знай, что дроу никогда и никому не помогают бескорыстно. Они не ведают любви и привязанности - это против их природы. Они расчетливы и искусны в плетении интриг, таких тонких и замысловатых, что ты не сразу понимаешь, что попал в паутину их лжи. Они играют чувствами других, потому что для них это всего лишь игра, но они терпеливы и способны долго ждать своего часа, ибо они бессмертны. В этом мире все является лишь орудием для достижения их целей. Я пропущу тебя, Ника, ради Леллии, но мой долг предупредить тебя о твоем проводнике. Он действует по какому-то своему расчету, и если спас тебя, как ты говоришь, то значит в дальнейшем это обернется для него выгодой, а для тебя бедой. Идите... - и светлый эльф отступил, пропуская себя путников, но когда мимо него прошла Ника, шепнул ей:
   -- Берегись дроу
   -- Когда это ты встретилась с Леллией? - поравнявшись с Никой, спросил Дорган, придерживая своего коня.
   -- На рассвете, у той реки где мы впервые встретились с твоими друзьями.
   -- Зачем она это сделала? - нахмурился Дорган.
   -- Видимо, хотела посмотреть на кого ты ее променял
   Но Дорган шутки не поддержал.
   -- То, что ты услышала от лесного эльфа... - проговорил он, глядя перед собой. -- Словом, я ни в чем не хочу разубеждать тебя. Мне не в чем оправдываться. Решать тебе самой.
   Ударив пятками в бока коня, он ускакал вперед, а через какое-то время с ней поравнялась Ивэ.
   -- О чем вы говорили с Леллией? - требовательно спросила она.
   Нике потребовалось время, что бы прийти в себя от ее напора и пока она подбирала слова, Ивэ сама ответила на свой вопрос.
   -- Вы говорили обо мне.
   -- Ну...
   -- Можешь сколько угодно отпираться. Мне-то известно истинное положение вещей. Леллия до сих пор не может простить мне Доргана, который в свое время предпочел меня ей.
   -- То есть, вы были любовниками?
   -- Мы не стали ими только потому, что я сама этого не захотела, -- и глянув на Нику, посоветовала: -- Забудь, что я тебе только что сказала.
   Вот и разберись во всем этом!
   В Олдс они въехали в вечерних сумерках, заплатив положенные пени. Лабиринты узких улочек уже были погружены во тьму, фонари зажигались лишь на ратушной площади, для вонючих же лабиринтов улиц, они считались роскошью. В вечерней тьме навстречу путникам, попадались редкие прохожие, торопящиеся быстрей попасть домой. Никто не хотел рисковать ни своей жизнью, ни кошельком. Припозднившиеся путники разминулись с городским дозором, промаршировавшим мимо где-то в стороне, стуча кованными сапогами о мостовую и гремя доспехами. Под копытами лошадей зачавкало, когда они свернули в какой-то вонючий переулок, но было так темно, что ни кто из них не видел по чему такому они передвигаются. Нике не хотелось перенастраивать зрение. У ног лошади прошмыгнула жирная крыса и она всхрапнула, недовольно мотнув головой. Ника едва угадывала силуэт, ехавшей впереди Ивэ. На верхнем выступающем этаже, со стуком открылись ставни и перед самой мордой лошади Борга, выплеснулись помои, кажется попав и на него. Дворф разразился проклятиями, что звучали пугающе в темноте тесной улочки, но жителей ее этим было не удивить. По ночам им приходилось слышать и не такое. Ставни на верху захлопнулись и в их прорези в виде сердечка, потух свет ночника.
   За поворотом показались тусклый фонарь, освещавший вывеску трактира. Из ее распахнутых дверей лился свет, возбужденные выкрики подвыпивших гуляк и запахи горелого мяса, что смешивались с вонью огромной стоячей лужи, раскинувшейся возле самого порога заведения. Путники заехали под каменную арку двора, где у них принял лошадей заспанный мальчишка и побрели в трактир минуя лужу. Харальд форсировал ее огромными шагами. Боргу было уже все равно, он и так был в помоях, поэтому, кляня этот вонючий город с его лужами на все корки, он пошел прямиком через нее, чуть не увязнув в зловонной густой жиже. Ивэ, примерившись, грациозно перепрыгнула ее там, где она была уже, а стоячая вода мельче. А Ника пошла держась стены дома, по протоптанной дорожке, что вела в обход ее, подняв юбки повыше и прижимая их к ногам. Дорган шел следом, придерживая ее за локоть. Харальд, Борг и Ивэ уже скрылись в освещенном проеме распахнутой двери, над которой скрипела качающаяся на цепи, вывеска. И хоть краска на ней облупилась еще можно было различить какую-то непонятную лохматую фигуру, держащую нечто колючее, от чего, видимо страдая, она разевала рот или пасть, а под ней готическими буквами было намалевано "Звезда и лев".
   Переступив порог Ника, перехватила взгляды, которые притихшие посетители бросали на вошедших. На варвара смотрели с открытым восхищением и опаской, на Борга с отвращением, украдкой зажимая носы и отворачиваясь, когда он проходил мимо. Его башмаки и штаны были вымочены в луже, а камзол и шлем заляпаны помоями, но никто не рисковал высказывать вслух или как-то показывать своего недовольства. При виде Ивэ и Ники здешняя публика оживилась, но ожидаемых скабрезностей и сальных шуточек в их сторону не последовало. Мощного Харальда и злющего Борга было достаточно, чтобы поубавить плотоядный пыл подвыпивших мужчин, а появление третьего, закутанного в глухой плащ с надвинутым на лицо капюшоном, заставило некоторых поспешно покинуть это питейное заведение. Немалый опыт жителей трущоб, подсказывал, что лучше держаться в стороне от того, кто старается быть не узнанным и невидимым. Гостей с поклоном встретил хозяин трактира. Болезненно худой, с сухой, как пергамент, кожей, словно жадность и вечное недоверие, как бы его кто не надул, иссушили не только душу, но и само тело трактирщика. Он одним махом, не считая, сгреб монеты, что кинул ему Харальд.
   -- Что у тебя есть приличное на ужин, от чего кишки не свернет на сторону? -- спросил его варвар.
   -- Рагу, добрый господин, -- снова склонился в подобострастном поклоне хозяин.
   -- И из какой же тухлятины оно состряпано? - недоверчиво скривился Харальд.
   -- Из крольчатины, добрый господин. Никто из моих завсегдатаев никогда не жаловался на стряпню Бома Трактирщика. Хоть у кого спросите.
   -- Ладно, -- сдался Харальд. -- Так и быть попробуем твою стряпню, но прежде отведи нас в комнату за которую мы заплатили, и к той бочке которую ты наполнишь горячей водой. Нам нужно помыться.
   -- Но... - маленькие темные глазки Бома трактирщика забегали. -- За это полагается заплатить...
   -- Ты, что же думаешь, крысиный недоносок, что мы отвалили тебе столько монет за твои помои, которыми ты нас собрался потчевать? - надвинулся на него Борг.
   -- Следуйте за мной, -- поспешно отступил он него Бом Трактирщик, в облике которого и впрямь было что-то крысиное.
   -- Это лучшая комната, -- с гордостью произнес он, открывая дверь в грязную конуру с парой засаленных, прохудившихся тюфяков, валявшихся прямо на полу.
   В углу стояла неровно сбитая из темных досок бадья, то ли для помоев, то ли для умывания. Поставив фонарь на пол, трактирщик, пообещал, что сразу же как принесет им ужин, примется греть воду, с тем и удалился.
   Борг заявив, что не доверяет этому мошеннику, утопал за ним, а Ивэ поспешила открыть ставни. Ника не стала дожидаться ужина, а попив воды из фляги, завернулась в плащ, легла на один из тюфяков и тут же заснула. Зато утром она проснулась раньше всех, разбуженная храпом Харальда, растянувшегося у порога возле двери. На втором тюфяке, свернулась калачиком Ивэ. Между нею и Никой, завернувшись в плащ, свистя и сопя в густую бороду, спал дворф. Прислонившись к стене, возле окна, сидел, закрыв глаза, Дорган. Утреннее солнце робко пробивалось через щель неплотно прикрытой ставни и при его рассеянном свете, комната казалась еще более убогой. Когда Нике надоело разглядывать подтеки на стене и свисавшие с потрескавшихся балок потолка клочья пыльной паутины, она сев на тюфяке, сняла платок, потуже замотав косу, снова укутала им голову и посмотрела на Доргана. Он не спал, наблюдая за нею. Встретившись с Никой взглядом, эльф сделал ей знак подняться и идти за ним и сам бесшумно двинулся к двери. Перешагнув, через вольно раскинувшегося на полу, Харальда, Ника выскользнула в придерживаемую Дорганом дверь.
   Трактир в этот утренний час был пуст, лишь из кухни раздавался грохот котлов и сковородок. Но все равно, прежде чем спуститься вниз и занять стол, Дорган, опустил на лицо капюшон, а Ника, не дожидаясь появления Бома Трактирщика прошла на кухню. Хозяйничавший там поваренок, быстро поджарил яичницу, принес холодное мясо и подогрел на плите медовый взвар. Он помог Нике донести сковородку со шкворчащей яичницей до их стола и почуяв потянувший из кухни запах гари, быстро убежал.
   -- Я узнал где живет архивариус Криспин. Как только ты поешь, мы отправимся к нему.
   -- Когда ты успел ?
   Дорган ограничился усмешкой, подцепив ножом кусок яичницы. Позавтракав, они отправились к архивариусу Криспину.
   Эльф шел быстро со склоненной головой так, чтобы его лица не было видно из-под капюшона. Ника едва поспевала за ним, обходя вонючие лужи и ручьи, текущие вдоль улицы. Один раз им чуть не пришлось залезть в такой ручей, чтобы пропустить мимо зеленщика который, громко зевая, толкал перед собой тележку с луком и свеклой. Прижавшись плечом стене и низко опустив голову, Дорган походил на отрешенного, погруженного в молитву, монаха. Улочка вывела их на небольшую, круглую площадь, выложенную разномастным булыжником. Посреди нее возвышалась каменная чаша фонтанчика, давно пересохшего, забитого землей и покрытого зеленым мхом. Дорган остановился, держась в тени стен.
   -- Посмотри налево. Видишь дом с балками покрашенными в синий цвет?
   -- Тот, напротив которого вывеска с башмаком?
   -- Да. В этом доме живет архивариус. Иди. Я буду ждать тебя здесь.
   Собравшаяся, было идти, Ника остановилась.
   -- Но... я не знаю сколько пробуду у него.
   -- Я буду ждать столько, сколько потребуется.
   -- Зачем? Тут же совсем недалеко: от фонтана по прямой. Я правда не заблужусь.
   Дорган поднял голову и по упрямо сжатым губам дроу, Ника поняла, что уговаривать его было бесполезно.
   -- Иди -- велел он, поспешив опустить голову.
   Проходившая мимо матрона с полной корзинкой свежих яиц, с любопытством покосилась на них. Ника не стала больше настаивать, оставив Доргана, она направилась через пустую площадь к дому с синими балками.
   Тяжелым медным кольцом, она несколько раз стукнула в дверь, тоже выкрашенную в синий цвет. За нею никто не подавал признаков жизни. Прежде чем постучать еще, Ника посмотрела в ту сторону, где начинались, отходя от площади четыре улочки. В начале одной из них, в тени домов, замерла фигура, закутанная в плащ.
   -- Кто беспокоит меня в такой ранний час? - раздался над ней дребезжащий старческий голос, когда Ника уже отбила о медное кольцо всю руку, барабаня им в дверь.
   Подняв голову, она разглядела в круглое смотровое оконце над дверным проемом, бледное морщинистое лицо. Это лицо тоже разглядывало ее.
   -- А! - обрадованно воскликнуло оно. -- Так это кухарка!
   Ника обернулась. Улица за ней оставалась такой же пустынной и никого, кто бы походил на кухарку на ней не было. Но вот заскрежетал, отодвигаемый засов и, дверь, скрипнув, отворилась.
   -- Входи-ка, милая, входи, -- радушно пригласил ее все тот же скрипучий, старческий голос.
   Ника вошла в темную прихожую, от которой вверх уходила крутая лестница. При свете, сочившегося из круглого оконца над лестницей, она разглядела, стоящего перед нею маленького старичка в ночном колпаке и халате на меховой подкладке, накинутом на длинную ночную рубаху.
   -- Судя по тому, что поднялась в такую рань, ты девица добропорядочная и не ленивая.
   -- Ну, вообще-то, да, -- согласилась Ника.
   -- И ты не будешь обманывать меня, красть деньги и таскать продукты из моей кладовой? - изучая ее поблекшими глазами, строго спросил он.
   -- Ни за что, -- заверила его Ника.
   -- Откуда, ты и как тебя зовут?
   -- Меня зовут Ника. Я из Иссельрина и пришла к вам за помощью.
   -- Ко мне? Чем я, такой старик, могу помочь такой молодой полной сил девушке? - хихикнул старик.
   -- Я слышала о вас, как о собирателе мудрости.
   -- Так, ты не кухарка? - расстроился архивариус.
   -- Нет, господин Криспин, я пришла к вам за помощью.
   -- Иссельрин, -- старик задумался. -- Бывал я в тех краях... А денег у меня нет и не проси.
   -- Вы не знаете мудреца по имени Зуфф? Может слышали о нем? - Ника набралась терпения, понимая, что разговор предстоит не из легких.
   -- Зуфф? - пробормотал Криспин, зябко запахиваясь в халат. -- Пойдем-ка со мной.
   По лестнице они поднялись к единственной двери, ведущей в кабинет старика. Все, его небольшое помещение, от пола до потолка было забито книгами. Старик подошел к громоздкому столу из черного дерева, на котором лежала книга и осторожно опустился в широкое кресло. Свет из двух окон падал прямо на разворот раскрытой книги.
   -- Зуфф... что-то очень знакомое, -- проговорил Криспин, отдышавшись и вдруг, с просветленным лицом, осененным догадкой, воскликнул, хлопнув себя ладонью по лбу. -- Да!
   Ника подобралась, боясь дышать.
   -- Сейчас, сейчас... - архивариус, суетясь и кутаясь в халат, встал и потащился к громоздкому сундуку, занимавший проем меж окон.
   -- Так... так... где-то он у меня тут был спрятан. Я хорошо помню, что тут... - откидывая крышку сундука, бормотал про себя Криспин, перебирая его содержимое. -- Вот!
   И он извлек из него, какой-то желтый коровий рог.
   -- Вот! - держа его двумя руками, старик торжественно потрясая им, поплелся обратно к креслу. Он, заметно, устал.
   - Его я приобрел в той деревне, которую проезжал, держа путь к Иссельрину. В те дни, помнится, я выгодно сбыл свое сукно в Градуэлле... Ту деревушку, кажется звали Дубы... Да... Там-то мне и принесли этот зуб дракона, а заплатил я за него сущие гроши... каких-то несколько жалких медяков... Хе-хе...
   -- Это зуб дракона? - удивилась Ника, теперь уже по-новому, взглянув на то, что сперва приняла за рог.
   -- Да, он самый. Только, видишь ли, из-за рун, что покрывают его, я не смог определить, какому дракону он принадлежал. Я хотел отослать его в Шед, магу Хеннелору, уж он-то разбирается во всем, что касается драконов. Ему ли о них не знать...
   -- Но...
   -- А ты, что здесь делаешь? - вдруг очнулся старик. -- Разве тебе не пора давно быть на кухне?
   -- Но, я не кухарка. Я пришла насчет...
   -- Знаю, или ты считаешь, меня беспамятным стариком?
   -- Конечно, нет...
   -- Со мной, между прочим, считается сам Сэмюэль Борким...
   -- О! - Ника была уже совсем сбита с толку.
   -- Да... а он, не какой-то там, купчишка, а сам глава гильдии суконщиков... Да. Так вот, мальчишки той деревни нашли этот зуб возле каких-то пещер. Я, одно время попытался прочесть руны на нем, но потом забросил это занятие, а после и вовсе позабыл о зубе. Но точно помню, что из всего, что мне удалось разобрать на нем, было имя Зуфф. Ты и сама можешь посмотреть, глаза-то у тебя помоложе будут и зорче...
   Чтобы не обидеть чудака, Ника, внутренне содрогаясь, взяла зуб дракона, повертев его так и этак. Размеры его впечатляли, и по всей покрывавшей его, пожелтевшей потрескавшейся эмали, шли витиевато вырезанные вдоль руны дворфов. Но посередине зуба, они были разделены, опоясывающим зуб зигзагообразным узором.
   -- Видишь, у самого его острия, с трех сторон вырезано имя Зуффа... - ткнул пальцем в стертый клык, Криспиан.
   -- Я ничего не могу разобрать, -- Ника поспешила вернуть зуб архивариусу.
   -- Кухарка, -- безнадежно махнул на нее рукой старик. -- Этот драконий зуб был предназначен для Зуффа.
   -- А вы сможете, поподробнее разобрать, что здесь написано. Может там указано, куда надо было его доставить.
   -- Конечно. А тебе это зачем? Почему ты до сих пор не на кухне?
   -- Знаете, что! Давайте я состряпаю вам обед, а вы прочитаете руны. Идет?
   -- Кто? - старик вытянул морщинистую шею к окну, поправляя, съехавший на бок, ночной колпак. -- Я никого не жду...
   -- На кухню "идет" кухарка, -- вздохнула Ника, моля про себя, чтобы хватило ей терпения, -- а вы читайте руны.
   -- Ступай на кухню. Не твое дело указывать мне... - беззлобно проворчал Криспин, не сводя глаз с зуба и нежно поглаживая его.
   Аккуратно прикрыв за собой дверь, Ника спустившись по лестнице, вошла, в находящуюся под ней, темную с потемневшим от копоти и чада, потолком. При свете маленького оконца под потолком, Ника разглядела, сложенный из камня очаг, с чугунной плитой сверху. Над ней, на свисавших с потолочной балки крюках, свисали сковороды и котлы. Ника заглянула в небольшой чуланчик, где хранилась мука, мясо и овощи. Ища чем бы растопить печь, Ника думала, что недаром в мудрой сказке, говорится: "сначала напои, накорми, а потом расспрос держи...". Над нею, что-то, то ли упало, то ли громко хлопнуло. Она выпрямилась, с тревогой прислушиваясь. Может Криспиану стало плохо, может у него голодный обморок? Потянуло запахом гари и она растерянно глянула на холодную печь, которую так и не успела растопить. Бросив кусок мяса и котел, Ника понеслась из кухни: лестница вовсю полыхала бледно зеленым пламенем, обжигавшим своим холодом. Ника начала звать Криспиана, но в ответ из дверей кабинета, полыхнули языки зеленого пламени. Она выскочила за дверь, что бы позвать на помощь, однако возле дверей уже начал собираться народ. Узкий фасад дома архивариуса, зажатый с двух сторон соседними домами, был объят густым черным дымом, с прорывающимися сквозь него зелеными языками пламени. Вздувалась, лопаясь, синяя краска на балках дома. Со звоном лопнуло стекло круглого слухового оконца, над лестницей.
   -- Там архивариус! - кричала Ника, указывая на окна -- Надо спасти его!
   -- Кто ж, туда полезет. Видишь уже поздно. Там, вон какой жар. Уж и косточки его давно испепелило -- философски отозвался крепкий мужик, с жадным любопытством, наблюдая за горящим домом и людьми, бегающими и суетящимися возле него.
   Забил в набат колокол на башне ратуши.
   Кто-то бежал к колодцу на соседнюю улицу, сетуя, что фонтан забит, а то бы, куда как ближе и быстрее было таскать из него воду. Кто-то помогал жильцам соседних домов выносить вещи. Толпу, толкающей и сжимающей со всех сторон Нику, беспокоило одно: как бы огонь не перекинулся на соседние дома и, быстрее пожара, распространявшийся слух, что дом архивариуса подожгли. Кто-то видел, как в его двери, ранним утром входила простолюдинка. Кто-то, рядом с Никой, трагически понизив голос, рассказывал, что тетушка Грейс, идя по утру на рынок, заметила девицу простолюдинку, которую наставлял человек в черном плаще. Не иначе маг. Эту мысль, сразу же подхватили стоящие вокруг. Ведь стоит только посмотреть каким странным зеленоватым огнем горит дом архивариуса и не смотря на его сильный жар, ни одна искорка, однако, не упала на соседние дома, храни Вседержитель наш город. К пожару, через толпу пробирались стражники.
   -- Поступил донос о намеренном поджоге! - подняв руку в латной перчатке, громогласно, перекрывая шум толпы, провозгласил начальник дозора. -- Все, кто видел, кого-то или, что-то подозрительное или приметил чужого у дома архивариуса Криспиана, подходите для доклада ко мне! Никому не расходиться, ибо площадь сию минуту будет оцеплена.
   Ника начала потихоньку пробираться через толпу людей, бросившихся к Начальнику караула, докладывать о том, что лично видел каждый в это роковое для архивариуса утро. Ей нужно было выйти к началу той улочки, которая приведет ее к "Льву и звезде". Но напиравшая толпа, стремившаяся в противоположную сторону, отпихивала, уносила, кружила ее, будто безвольную щепку в речном водовороте.
   Неожиданно, перед ней встала мощная фигура и крепкие пальцы железной хваткой, сжали ее руку. Ника взглянула в суровое лицо Харальда. Он кивнул и потащил ее за собой, буквально выдергивая из толпы. Толпа начала редела. Вокруг сновали люди, охваченные возбуждением и страхом. Харальд и Ника уже миновали площадь, и ни кто не обратил на них внимания, пока у начала улочки им дорогу не перегородил стражник.
   -- Эй! Куда это ты собрался, деревенщина? Сказано ясно оставаться... Уй...
   Харальд резко и коротко ударил его своим огромным кулачищем под дых. Стражника скрючило и Харальд, подхватив его, аккуратно прислонил к стенке, там где было потемнее и где его не скоро заметят. Ника бежала за огромным варваром, не выпускавшим ее руки, едва успевая перебирать ногами. И все же она успела заметить, что они бегут не по улочке, что ведет ко "Льву и звезде",однако не менее темной и зловонной. Из бокового проулка к ним шагнула Ивэ с жестким, решительным лицом. Не сказав ни слова, она пошла рядом, подлаживаясь под широкий шаг Харальда. Так, быстрым шагом - бежать они не решались, чтобы не вызвать подозрения -- их троица подошла к городским воротам. Возле поднятой решетки стоял коренастый Борг и зубоскалил со стражей. Он словно бы и не заметил, проходящего мимо, с двумя женщинами, Харальда.
   -- Говоришь, ищут деревенскую девку в сопровождении мужчины в черном? - нарочито громко, переспросил он стражника, чтобы его услышали товарищи, уже прошедшие под решеткой и выходя на дорогу из-под арки ворот.
   -- Где Дорган? - тяжело дыша, сбиваясь с быстрого шага, спросила Ника.
   -- Не волнуйся за него, -- пропыхтел спешащий за нею дворф. -- Он идет за нами.
   -- Поторопитесь! - обернулась к ним Ивэ. -- До леса еще далеко, а погоню за нами могут пустить в любой момент.
   -- А Дорган?
   -- Дорган вернется... Не впервой...- прерывисто ответила Ивэ, не сбавляя темпа.
   Ника обернулась. Над черепичными крышами города и над шпилем храма поднимались клубы черного дыма. Из окрестных лачуг, чуть ли не висящих над глубоким рвом, что шел вокруг городской стены, высыпал люд, с тревогой наблюдающих за дымом пожара и за бегающей по парапету стены, стражей.
   С дороги свернули на едва заметную тропу к лесу. Ника волновалась. Дорган так и не появился. Успокаивало то, что Харальд уверено вел их по лесу, а значит, они, видимо, заранее договориться о месте встречи. Конечно, с Дорганом ничего не должно случиться, если не считать, того, что он темный эльф ненавидимый всеми. И если, идя таким темпом они не сделают привал, то он, уж точно, не сможет их догнать. Лес вокруг становился темнее и не пролазнее. Тропинка потерялась в зарослях и исчезла. Дремучие ели хмуро следили за чужаками, осыпая их колючей хвоей, хлеща по лицу ветками. Не слышно было птиц, только каркнула где-то в стороне ворона. Нике стало не по себе.
   -- Да не верти ты головой, -- с досадой прошептала ей в спину Ивэ.
   Это были первые слова, которые Ника услышала с тех пор как они углубились в лес, до этого времени шли молча Харальд впереди, за ним Ника, позади нее бесшумно двигалась Ивэ, так что Ника слышала, как за ней пыхтит, старавшийся не отстать Борг.
   Они напали внезапно, на прогалине, бросившись на людей из-за густых зарослей. Сначала Нике показалось, что они наткнулись на стадо огромных медведей, пока не разглядела их свинячьи рыла и горящие разумной, лютой ненавистью кровожадные глазки. Эти создания двигались на двух ногах не хуже людей, а порой даже ловчее и быстрее. Их огромные лапы обращались с оружием умело, но ревели они как голодные медведи. Растерявшаяся, оглушенная, перепуганная Ника, как вкопанная стояла на месте, смотря на развернувшееся кровавое побоище.
   Первым принял и выдержал внезапный, страшный натиск человекообразных медведей, Харальд. Не дрогнув, он одним взмахом боевого молота, расколол голову напавшего на него орка, и обратной отмашкой, расплющил харю, полезшего со спины, монстра.
   Возле уха Ники просвистела стрела, потом еще одна над головой, попав, бежавшему прямо на нее, орку в глаз. Позади слышалось натужное эханье и уханье, это дворф своей секирой рубил напавшую жуть направо и налево. Ника наблюдала за побоищем так, словно оно ее не касалось вовсе, пребывая в каком-то странном оцепенении, пока перед нею не встал мохнатый огромный орк. Он, как-то, по собачьи оскалился: его верхняя темная губа нервно подрагивала, обнажая клыки. Он не торопился, видя безоружную, парализованную ужасом жертву. Орк утробно зарычал, а Ника вдруг пронзительно завизжала и упала на колени. Не понятно, каким образом в ее руке оказался стилет, она совершенно не помнила, как дотянулась до него. Не думая, она вонзила его в мохнатую лапу чудища. Орк взревел, а Ника быстренько, на карачках поползла от него, уже ничего не видя и не соображая. Мысль, что орк догонит ее, если она будет передвигаться подобным образом, заставила ее вскочить на ноги и пуститься от него во все лопатки. И все равно ей казалось, что она топчется на одном месте, едва передвигая ноги и сколько она не пытается оторваться от разъяренного орка, он все время находиться позади нее, настигая ее. Так, ничего не видя перед собой от панического страха, Ника угодила прямиком в объятия Доргана. Оттолкнув ее себе за спину, он увернулся от просвистевшей рядом с ним дубины, припечатавшей землю так, что от нее полетели комья, и несколькими взмахами сабель располосовал орку брюхо. Жалобно заурчав, мохнатый великан выпустил из лап дубину, начав оседать. Из-под прижатых к животу лап, била темная кровь, заливая землю. Нику замутило и она пошатываясь, побрела в кусты, где ее долго и мучительно выворачивало.
   Еще чувствуя дурноту, Ника дрожа от слабости, вернулась на место боя. Срезанные кусты, утоптанная трава, взрыхленная земля -- ничего не осталось от цветущей мирной лесной поляны. Везде лежали недвижные, окровавленные, изуродованные туши орков с разрубленными, размозженными головами или утыканные стрелами.
   В стороне от места побоища, из-за деревьев, раздавались возбужденные голоса. Ника двинулась, было, туда, но ясно различив разговор, остановилась. Говорили о ней.
   -- ... ей не дано быть воином. Она трусливый, жалкий человек и в один прекрасный день предаст всех нас. Неужели ни кто из вас этого не видит... -- возмущалась Ивэ.
   -- Девочка, девочка... - урезонивал ее смущенный Борг.
   -- ...или у мужиков враз отшибает мозги, как только они видят перед собой смазливую мордашку и соблазнительные формы, -- не слушая дворфа, повысила голос Ивэ. -- А, уж от тебя, Дорган, я подобного не ожидала. Только не от тебя. Чтобы твоей избранницей стала какая-то глупая гусыня... Ну, хорошо, ты испытал слабость, дрогнул, но обязательно было жениться на ней.
   -- Ивэ! -- укоризненно прогудел варвар.
   -- Святые лучники Смарга! Чем она застит вам глаза! - закричала на него Ивэ. -- Ну? Я понимаю, Борг и Харальд, но ты Дорган... Ты самый здравомыслящий из нас, ты-то почему идешь у нее на поводу? Поймите, наконец: она нам чужая. Она всех нас заставляет плясать под свою дудку. И этот пожар... Вы уверены, что она не приложила к нему руку...
   И вот тут Ника и вышла к ним на небольшую полянку, по среди которой, стояла, уперев руки в бока, раскрасневшаяся от возмущения Ивэ. Мужчины, опустив оружие, молча внимали ей. При виде Ники, Ивэ неприязненно, с вызовом смотрела на нее. Мужчины же выглядели смущенными. Еще испытывая дурноту и отвращение ко всему на свете и к себе в частности, Ника болезненным голосом произнесла, ни на кого не глядя:
   -- Что же ты замолчала? Продолжай. Уж извини, но ты так кричала, доказывая всем, что я трус, что я все слышала, а потому отвечу тебе чтобы больше не было недомолвок и неясности. Да, я струсила. Я не могу убивать с такой легкостью как вы, а потому мне, действительно, не место среди вас. Для меня это не подвиг и не приключение. Если вы ловите кайф от подобного, -- она кивнула в сторону недавнего боя - то меня тошнит от этого. Вы счастливы если нарываетесь на неприятности и в этом весь смысл вашей жизни. Да, я не умею драться, но я не предательница и не лгунья и я не поджигала дома архивариуса.
   Она замолчала, поняв, что начала оправдываться перед Ивэ, а ей не в чем было оправдываться. Повернувшись, она пошла обратно к прогалине и миновав место битвы, направилась в сторону дороги не заботясь о том, что темнеет, а она не знает пути. Ей было все равно. Заблудится так заблудится, что с того. Обидой жгли, слова Ивэ, сказанные ею Боргу, когда дворф с беспокойством спросил в след удаляющейся Ники:
   -- Ты куда?
   -- Не зови ее. Пусть уходит. У нее, благодарению Смаргу, хватило ума все понять.
   Да, она все поняла. Ника стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Она поняла, что не столько слова Ивэ больно задели ее, а молчание Доргана, не сказавшего в ее защиту ни слова. Она страстно желала, чтобы ее разорвал встретившийся орк, и чтоб это осталось на их совести. Тогда-то они поймут, тогда-то они пожалеют... Дорогу ей преградил непонятно откуда появившийся Дорган. Ника, не глядя на него, попыталась его обойти, но он схватив ее за плечи, удержал.
   -- Куда ты идешь?
   -- На дорогу. Пусти.
   -- Ты забыла? Мы должны идти по ней вместе, -- Дорган крепко держал ее за плечи.
   -- Спасибо, но я как нибудь сама... без тебя.
   -- Я твой муж.
   -- Ты не мой муж. Ты муж Фиселлы.
   -- Я муж Ники. Ну же, перестань сердиться и упрямиться, -- Дорган притянул и прижал к себе, упирающуюся Нику. -- Успокойся. И мой тебе совет: ничего не делай сгоряча. Вот сейчас ты разобижена на весь свет...
   -- Только не говори, что у меня для этого нет повода, -- глухо проговорила, дернувшись в его объятиях Ника, прижатая лицом к его плечу.
   -- Конечно повод у тебя есть и Ивэ не права. Пообижайся на нее, но недолго.
   -- А, я вовсе не на нее обижаюсь, а на тебя. Ты смолчал.
   -- Говорить, что либо было бесполезно. Уж, если Ивэ заведется, то никакие доводы не заставят ее замолчать. В такие минуты, она слышит только себя, как ты сейчас слышишь свою обиду. К тому же, ее неправота так очевидна, что говорить, что-то ей, когда она...
   -- Ревнует?
   -- Хорошо, давай поговорим об, -- он притянул ее к пню, сел на него и усадив Нику к себе на колени, обнял за плечи. -- И уже больше не будем возвращаться к этому. Договорились?
   -- Ты любил ее?
   -- Я люблю ее и сейчас, она дорога мне. Я хотел любить ее как женщину, испытать к ней страсть и одно время, мне казалось, что меня действительно влекло к ней... нам обоим казалось, но Ивэ сделала свой выбор в пользу Харальда. Дай ей время. Не легко отказаться от того, что кажется останется твоим навсегда. Может разведем костер, ты уже дрожишь от холода.
   -- Ты... уйдешь к ним?
   -- Нет. Останусь с тобой.
   -- Но...
   -- Они поймут.
   Ника с благодарностью обняла его. Все-таки она знала, что Дорган не оставит ее. Они не пошли дальше, а разожгли костерок здесь же. Немного погодя, к нему вышел Борг, Харальд и, ни на кого не глядевшая, Ивэ.
   -- Не пустишь ли старых приятелей погреться к своему костерку, а, эльф? - попросился дворф, скинув с плеча свою секиру.
   - С чего это, вдруг? - насмешливо приподнял бровь Дорган.
   Варвар, не дожидаясь ничьего приглашения, подтащил к костру бревно и, усевшись, на него потянул за собой Ивэ.
   -- А, может, мне не нравится компания тех дохлых орков с которыми ты нас оставил? - ворчал дворф, устраиваясь на бревне.
   - Нам, может предпочтительнее компания друзей, -- поддакивал ему Харальд, выказывая неплохие дипломатические способности.
   Дворф одобрительно глянул на него, пряча довольную улыбку в бороду.
   -- Если, конечно, Ника не против, -- вдруг добавила Ивэ.
   Успокоившаяся Ника, уже раскаивавшаяся в том, что стала причиной размолвки между друзьями, с удивлением взглянула на нее, никак не ожидая, что жена Харальда сделает первый шаг к примирению, а то, что это был, именно он, не было сомнения. Она внимательно посмотрела на Ивэ и сдержанно кивнула.
   -- Конечно, присаживайся.
   Видимо в ней еще не совсем утихла обида на нее. Ивэ тут же села рядом с Никой.
   -- Я ведь не знала, -- горячо зашептала она ей на ухо. -- При мне Дорган выдернул из лапы орка твой стилет. Он сказал, что ты ничем не была вооружена, кроме него и все же пустила его в ход.
   Все-таки, честная натура Ивэ, взяла вверх над ревностью. Такое открытое признание своей неправоты, тронуло Нику, чуть ли не до слез и та обида, что еще оставалась в ее душе, растаяла, словно грязный снег под весенним солнцем. В ответ Ника пожала ей руку, чувствуя ответное пожатие руки Ивэ. Она подумала, что навряд ли сама была способна на такой поступок.
   -- ...коней жалко. Хорошие кони. Повезло же этой крысе Бому... - сокрушался Борг, не обращая внимание на спорящих варвара и дроу.
   - Да, чтоб мне своим собственным молотом стукнуло по башке! - кипятился варвар. -- С чего ты взял, что огонь в котором сгорел дом архивариуса, был магическим? Ничего я в нем магического не заметил и жегся он так же, как пламя вот этого костра.
   -- И тебе не показалось странным, что он не перекинулся на соседние дома? Ни одной искры не упало на их крыши, а ведь дул ветер.
   -- Верно, -- озадачено почесал затылок Харальд, сняв свой рогатый шлем и пристроив его на колене. -- Чтоб меня раздуло от того кислого пойла, что Бом называл вином. У тебя, прямо таки змеиные глаза, дроу, хотя ты вечно жалуешься, что слепнешь от дневного света, что крот, однако ты все успеваешь примечать.
   -- Это потому, что я смотрел на пожар, пока ты пытался тушить его вместе с горожанами.
   -- Считаешь, что это было бесполезным делом?
   Дорган кивнул.
   -- Совершенно бесполезным, потому что это был Драконий огонь.
   -- Так! - хлопнул по колену Борг и посмотрел на Нику. -- Расскажи-ка нам все, девочка.
   -- Драконий зуб с дворфскими рунами на нем, -- насупил он густые брови, когда Ника все рассказала им. -- Это был способ древних дворфов, прятать то, что не должно было попасть в чужие руки. Тайник. Вот что это было. Как только такую штуку пытаются открыть без надлежащего заклинания, она загорается сама и сжигает того кто попытался его вскрыть.
   - Архиварус сказал тебе, что-нибудь о Зуффе? - спросил Дорган Нику.
   - Да, -- кивнула она. -- Он прочитал его имя вырезанное на зубе дракона -- Он хотел... хотел...
   -- Ну, ну... успокойся, девочка, -- грубовато погладил ее по плечу, утешая, Борг и вздохнул. -- Плохо то, что с гибелью Криспина, мы потеряли единственную ниточку, которая привела бы нас к этому Зуффу.
   -- Перед тем, как читать руны на драконьем клыке, он упоминал Хеннелоре, мага из Шеда, -- вспомнила Ника. -- Он говорил, что хотел отправить этот клык ему, потому что он, как никто знает о драконах все. Типа эксперта.
   -- И чем нам может помочь этот маг, -- нахмурился, силясь разобраться во всем, Харальд.
   -- Дай мне свой молот, сынок, -- вздохнул Борг. -- чтобы я мог стукнуть им разок, по твоей бестолковой башке.
   -- Так, я, что ж...
   -- Я тоже не могу понять, что это нам даст, -- поддержала Харальда Ника.
   -- То, что этот Хеннелоре, может знать, кто победил такого то дракона у Черных скал и значит кто является владельцем драконьего зуба. А узнав это, мы узнаем и то с кем этот маг или воин водил дружбу. И может статься, что услышим имя этого Зуффа, -- пояснил дворф.
   -- Теперь-то, все ясно... -- кивнул Харальд.
   Это была слабая надежда, вновь выйти на след таинственного Зуффа, но она была.
   -- Кто нибудь знает где этот Шед? - спросила Ивэ.
   - Где-то возле приграничных, с орочьими, землях, -- ответил Борг.
   -- Значит нам предстоит нелегкий путь по необжитым местам, а Ника не воин, -- задумчиво произнесла Ивэ, наблюдая за игрой огня.
   -- Вот ведь упрямая девка! Опять за свое! - с досадой плюнул дворф.
   Не обращая внимания на его ругань, Ивэ, взглянув на Нику, продолжала с тем решительным выражением лица с которым она не позволяла ни кому перебить себя, ни сменить тему разговора.
   -- Никто из нас не знает с чем нам придется столкнуться и может случиться так, что в решающий момент, мы не сможем оказаться рядом с Никой. Все мы понимаем, что значит отвлекаться во время боя. Сможет ли каждый из вас, с уверенностью сказать, что сумеет всегда защитить ее, а ты, Дорган, все время присматривать за ней. Даже если мы дадим ей, какое нибудь оружие, сумеет ли Ника воспользоваться им как должно?
   -- Теперь я, ничегошеньки не понимаю, -- развел руками Борг. -- Что ты этим хочешь сказать?
   -- Только то, что нас по рукам и ногам, свяжет мысль о ее безопасности. Либо она даст нам возможность действовать в любом случае уверенно, не оглядываясь все время на нее, зная, что она вполне сможет защитить себя. Либо мы так и будем ходить за ней по пятам, присматривая за каждым ее шагом.
   -- Что ты надумала, Ивэ? - насторожился Дорган.
   -- Пусть я потеряю время, обучая ее простым приемам владения клинком, зато потом, буду уверенна, что она всегда сумеет дать отпор.
   -- Ты, что, собираешься обучать ее? - сварливо спросил Борг. -- А, между тем, если ты еще не забыла, у нее есть муж.
   -- Точно, -- подхватил Харальд. -- Как и у тебя, кстати .
   -- Муж? - хмыкнула Ивэ, насмешливо поглядев на мужчин. -- Будто вы не знаете, чему Дорган будет обучать свою жену и какое оружие для этого применит как только они останутся одни.
   Дворф и варвар покатились со смеху. Ника вспыхнула, а Дорган, криво улыбаясь, бросил такой взгляд, полностью подтвердивший слова Ивэ.
   -- Теперь, ясно, почему Нику должна обучать, именно я, -- решительно поставила точку на этом разговоре Ивэ и вдруг спохватившись, добавила. -- Если, разумеется, Ника не против.
   -- Ее мужа ты, конечно, не спрашиваешь? - недовольно заметил Борг.
   -- Дорган?
   -- Сколько тебе понадобиться времени для того, чтобы обучить Нику?
   -- Седьмицы две, не меньше, -- прикинув, не уверенно ответила Ивэ.
   -- Эк, хватила, -- тут же недовольно возразил дворф. Ее идея, ему решительно не нравилась. -- За две недели невозможно научит прилично драться. Мы только бестолку проторчим на одном месте, потеряв кучу времени.
   -- И, что мы будем делать все эти дни? - поддакнул тестю Харальд. -- Смотреть, как вы машете друг перед другом прутиками и опасться, как бы вы ненароком не попали друг дружке в глаз?
   -- А, вы и не будете смотреть на нас, потому что мы уйдем в такое место, где нам никто не помешает, не будет соваться к нам со своими советами под руку и задирать нас насмешками.
   У Харальда вытянулось лицо.
   -- Не хочешь ли ты сказать, что на все это время, я должен лишиться своей женушки? - вскинулся он и живо повернулся к Доргану за поддержкой. - Не знаю, как ты смотришь на эту причуду, но я такого не потерплю.
   -- Потерпишь, -- отрезал дроу. -- Ивэ рассуждает здраво: мы не можем знать, что нас ожидает впереди и сможем ли мы все время, безотлучно находиться при Нике.
   -- Борг! - взревел варвар, бросившись за поддержкой к тестю. -- Скажи, хоть ты!
   - Я тебе вот, что скажу, сынок, -- положил руку на его могучее плечо дворф. -- Пусть бабы себе потешаться, мы тоже времени терять не будем. Если выйти на дорогу, то в миле отсюда есть один придорожный кабак... Смекаешь? - подмигнул ему Борг. -- Ага! Вижу смекнул... Посидим себе... спокойненько... и никто ни тебя, ни меня не будет донимать за лишнюю кружку пива.
   -- Ну, ну, -- сверкнула на них глазами Ивэ. -- Только будьте добры, по прошествии этих, двух седьмиц, твердо держаться на ногах и соображать хоть самую малость. Большего от вас требовать, по видимому, бесполезно. А, ты, что собираешься делать? - спросила она Доргана. -- Ни за что не поверю, что будешь вместе с моим муженьком и отцом накачиваться пивом.
   -- Постараюсь разузнать дорогу в Шед, -- улыбнулся эльф. -- Ну, а потом, присоединюсь к ним в кабаке, где вы всегда сможете найти нас.
   Ника с интересом посмотрела на него, гадая, каков эльф в сильном хмелю. "Забавно" - улыбнулась она. Но Дорган смотрел на нее без улыбки. Харальд задумчиво оглядывал кусты и двоф приготовился провести эту ночь у костра один. И тут Ивэ заявила:
   -- Тогда мы уходим сейчас же... - и пресекая возражения Харальда, открывшего было рот, отрезала: -- Чем скорее мы начнем, тем скорее к вам вернемся. Пошли Ника.
   Нике осталось только подчиниться. Подобрав свой плащ, она пошла за решительно настроенной Ивэ, обернувшись, напоследок, с извиняющейся улыбкой на, уничтоженного таким поворотом, Доргана.
   -- Да, и помните, -- остановилась Ивэ, -- что никакие глупости не должны отвлекать нас от обучения. Словом, если увижу, хоть одного из вас на нашей стоянке, то срок учебы продлится еще на седьмицу -- безжалостно добавила она, и зайдя за дерево, канула в ночи.
   Дорган и Харальд уныло переглянулись, Борг же довольно хмыкнул: эту ночь, он все же, проведет у костра не один.
   Как ни был утеснен и оскорблен в своих законных супружеских правах Харальд, но ему пришлось уважать решение Ивэ, а это, можно было с полным правом считать значительным прорывом в его самосознании, потому что в укладе жизни северных варварских племен, женщины в шкале их ценностей занимали место, где-то между куском ткани и лошадью, на которых их, собственно, и выменивали. Разумеется и присутствие отца Ивэ, Борга, как и ее друга и воспитателя Доргана, обуздывали его собственнические порывы. Ведь вряд ли, сама Ивэ могла ему что-то доказать, даже со своим независимым характером.
   Проведя ночь у костерка, который они развели неподалеку от костра мужчин, Ивэ и Ника встав чуть свет, вышли из леса на дорогу и миновав придорожный кабак, зашли в деревню, где выменяли головной платок и передник Ники на поношенные кожаные штаны и корзину с продуктами, выложив за них еще несколько монет. После обмена, покинув деревню, женщины свернули на едва приметную тропу, ведущую через рощицу в глубь густого леса. Как им рассказали в деревне, по ней они должны были прийти к охотничьей избушке. Не беспокоясь, что они могут заблудиться, Ивэ расспрашивала Нику о том, держала ли она раньше оружие в руках.
   -- Нет, не держала, -- ответила Ника, расстроив Ивэ.
   -- Одного не пойму, как ты сумела выжить в Подземье? - удивилась она. -- Или он и там не отходил от тебя ни на шаг.
   -- Ни на шаг? - переспросила Ника, понимая, что выглядит глупо.
   -- Понимаешь, до сей поры у него не имелось слабостей, теперь его легко напугать, если тебя не окажется рядом дольше минуты. А потому не трудно догадаться, что в Подземье он вился над тобой, что птица над птенцом.
   -- Конечно же, нет. Он не раз оставлял меня одну. А один раз ему даже попало от меня.
   -- Шутишь? - остановилась Ивэ. -- Как это случилось.
   -- Случилось...? К-камнем
   -- Камень?
   -- Да, -- кивнула Ника. -- Я ими швырялась.
   -- Камнями? И ты попала в Доргана? - недоверчиво спросила Ивэ.
   -- Как-то, я оставалась одна и, чтобы не было так страшно, собрала камни, а потом услышав подозрительные звуки, стала швыряться ими в ту сторону откуда они раздавались, ну и угодила Доргану в лоб.
   Отсмеявшись Ивэ, продолжила распрос.
   -- Как он, дроу, не смог тебя заметить в пещере, где видит так же хорошо, как мы днем?
   - Он окутал меня сферой тьмы и на мне был амулет Бюшанса, который похоже тоже начал действовать, когда Дорган окутывал меня тьмой.
   -- Но тогда у тебя сильная рука и хороший глаз, а это уже, что-то.
   Пройдя через густой малинник, они вышла на небольшую полянку, посреди которой стояла хижина. Немного отдохнув и подкрепившись, женщины принялись ее обустраивать. А поздним вечером, у костра, Ника взяв нитку с иголкой, ушивала штаны. Утром она выстирала их в ручье, что пробегал в десяти шагах от хижины, скрываясь в высокой траве. После завтрака, Ивэ дала ей легкую саблю, которой снабдил ее Дорган, и когда Ника машинально взяла ее, задумчиво посмотрела на свою ученицу.
   -- Что ж, похоже ты представляешь, как пользоваться оружием, хотя заметно, что в руках ты его не держала.
   -- Вообще-то, я могу догадаться, что держу в руках не кочергу, -- Ника поднесла саблю к лицу.
   Ивэ показала ей несколько простых движений, которые она должна была повторять раз за разом, доводя до полного бездумного повторения. Сама же, взяв корзину, ушла в малинник. Когда она вернулась, то увидела, что Ника, вместо того, чтобы повторять заданный урок, целясь в ствол сосны, бросает в него стилет.
   -- У меня уже рука онемела, бесконечно повторять одно и тоже, -- пожаловалась Ника, метнув стилет в истыканный ствол.
   - Будем чередовать, -- решила Ивэ.
   Так у них и повелось, что занятия фехтования сменялись метанием ножа. И все это время, они не прекращали спорить о применении магии в поединках и никак не могли прийти к соглашению. Каждая упорствовала, стоя на своем.
   -- Ты должна понять, и я не устану повторять тебе это, что противник не гнушается ничем и уж всяко, при удобном случае, постарается использовать против тебя магию, если владеет таковой, чтобы уничтожить.
   -- Что такое воинское искусство, Ивэ? В том, чтобы показать какой ты крутой, как виртуозно умеешь рубить и махать оружием, еще и магии подпустив? Чтоб боялись. Или, достичь такого уровня, чтобы прекратить бой в самом его начале.
   -- Спору нет, лучше предотвратить схватку в самом начале, не дав ей разгореться, -- кивнула Ивэ. -- Но, тебе этого не позволят. Все хотят покрасоваться, показать, что удачливее и искуснее тебя, а уж потом применить магию.
   -- Вот-вот, и если сразу обезоружить противника, то он не сумеет ей воспользоваться.
   -- Ника, это доступно только искусным мастерам, таким как Дорган. Сейчас же, мы ведем речь о тебе. А ты не достигла даже самых простейших навыков.
   -- Ну и что! Зато я никого не обманываю и не собираюсь делать этого, применяя магию.
   -- Легче всего, вот так оправдать свою лень, -- фыркнула Ивэ. -- Ты не хочешь потрудиться, ноя, что ты посредственность и, мол, не хочешь никого обманывать, а стало быть, нечего возиться с обучением. Даже самый простой взмах саблей должно оттачивать месяцами.
   -- ... тогда, как у нас всего полторы недели, -- закончила Ника. -- Какой, вообще, во всем этом смысл.
   Ивэ только руками развела: ну, что с ней поделать? Все эти дни, она учила Нику простейшим приемам фехтования: выпад, уход, отбить удар, укрыться от удара. И чем дальше, тем не довольнее становилась Ивэ, понимая всю безнадежность затеянного.
   -- Скажи, что у тебя в руке? - раздраженно поинтересовалась она у Ники.
   -- Сабля
   -- Да? А, я думала, что это иголка, которой ты бестолково тычешь во все стороны, словно слепая старуха.
   -- Но...
   -- Держи саблю крепче. Почему я, все время, выбиваю ее у тебя из рук? И не напрягайся ты так, иначе быстро устанешь...
   -- Что это ты делаешь? - спросила Ника, этим же вечером, когда Ивэ начала производить странные манипуляции с горшками, черепками битых горшков и веревкой, ссыпая черепки в горшки и связывая их вместе веревкой.
   -- Хочешь поразвлечься этой ночью? - озорно блеснула глазами Ивэ.
   -- Хочу. А, что намечается вечеринка?
   -- Вечеринка? Еще какая! Видишь эту ловушку? Она на моего муженька. Сегодня ночью, он точно попытается проникнуть ко мне в хижину и я с нетерпением буду ждать его -- Ивэ подмигнула Нике, добавив -- Мне ли не знать, сколь долго он сможет обходиться без меня - и молодые женщины, хихикая, взялись за дело.
   Харальд появился, когда миновал полуночный час. При ярком лунном свете было хорошо видно, как он крадется к темной хижине. Его боевого молота при нем не было, а сам он, в волчьей безрукавке, длинными волосами смешивающимися с ее серебристым мехом, казался огромным диковинным зверем, вышедшим на охоту. Прокравшись к остывшему костровищу, он исследовал, оставленный котелок, допил оставшийся в нем отвар из трав и бесшумно двинулся к хижине, обойдя ее вокруг в поисках какой-нибудь лазейки. Задрал голову, осматривая крышу, потом легко запрыгнул на нее и не найдя там отверстия дымохода, через которое можно было бы проникнуть внутрь, легко спрыгнул наземь, тихо ругнувшись, когда угодил в крапиву. Оставалась дверь. Он коротко стукнул в ее доски раза три, когда понял, что его жена крепко спит и не слышит его. Все еще медля и не решаясь войти, он негромко позвал ее по имени и, только тогда, осторожно, так что дверь не скрипнула, приоткрыл ее, бесшумно проскользнув внутрь хижины. Послышался грохот и звон разбившихся горшков, громкие проклятия Харальда, который тут же выскочил из хижины и огромными прыжками понесся от нее прочь, гремя волочившимися за ним на веревке, опутавшей его шею и плечи, уцелевшими горшками. Ника и Ивэ, до этого, давясь от смеха, наблюдавшие за ним из-за кустов, теперь хохотали до икоты и судорожных колик.
   К концу первой седьмицы своего обучения, Ника уже довольно крепко держала саблю в руке и старательно отбивала нехитрые удары, но выдержать быстрый натиск той же Ивэ не могла. Она была способна продержатся против посредственного, не обладающей силой, противника, от силы минуту-две.
   -- Не передумала на счет магии? - в который раз спросила Ивэ, выбивая из рук Ники саблю.
   -- Нет...
   -- Зря, ты упорствуешь
   -- И ты знаешь почему
   -- Так, ты никогда не поймешь на что способна? - сдула со лба пушистую прядь волос Ивэ. -- Я же предлагаю тебе, с помощью магии, открыть свою потаенную силу о которой ты даже не подозреваешь. Если ты, хоть раз, была свидетелем стоящего поединка, тебе останется только в деталях припомнить его и тело само начнет повторять движения поединщиков. Ты, обучишь саму себя. Тут важно, чтобы ты видела бой настоящих мастеров оружия. Думаю, находясь рядом с Дорганом долгое время, об этом не стоит беспокоиться.
   Ника задумалась.
   -- Это, что-то, вроде, ускоренного курса обучения?
   -- Д-да, -- немного неуверенно отозвалась Ивэ, не поняв вопрос, но решив, на всякий случай поддакнуть: -- Твоя память и знания будут учить тебя и уж тогда пощады, от самой себя, не жди. Это будет жесткое обучение, по сравнению с которым мое, покажется тебе детской забавой.
   -- Я согласна
   А на следующее утро, проснувшись, она не обнаружила Ивэ в хижине. Она ушла, ничего не сказав, не предупредив Нику, а та даже не слышала, как она уходила. Выйдя на порог, Ника потянулась, радуясь утренней свежести и тишине. Розовый рассвет окрасил в теплые оттенки влажные от росы, белоснежные цветы люпин и мальв, видневшихся среди высокой густой травы. Мира коснулся начинающийся день. Ника умылась ледяной водой ручья, живо придя в себя и пользуясь, неожиданно выпавшими, свободными от обучения, минутами, скинула штаны, натянув на себя юбку. Приготовила завтрак, поджарив на плоском, раскаленном на костре, камне, лепешки, заварила отвар из свежих трав, а Ивэ все не возвращалась. Тогда, взяв корзинку, Ника отправилась к малиннику. Ветер, приятной прохладой обдувал лицо, перебирал ее длинные волосы, донося до нее сладкий запах перезрелых ягод. Солнце уже высушило росу на траве и листьях и Ника смело влезла в малинник, где алела, крупная, истекающая соком, темная малина. Ника вдоволь лакомилась ею, не забывая пополнять корзину. Малины было много и каждая ягода дразнила ее своей особой спелостью, так что Нике трудно было остановиться. Сок бежал по рукам, пальцы стали липкими от него, а губы малиновые. Ее распущенные волосы запутались в колючих ветвях кустарника и пришлось наклониться, чтобы выпутать зацепившиеся пряди, а когда она выпрямилась, увидела, стоящего в нескольких шагах от нее Доргана. Его появление было так неожиданно, что Ника не сразу поверила себе. Она растерянно смотрела на него не зная, что сказать. Так они и стояли, не говоря друг другу ни слова.
   Гладко зачесанные назад волосы эльфа, открывали темное, скорбное лицо, чьи черты, казалось, еще больше истончились. Камзол был глухо зашнурован, до самого подбородка. Не в силах выносить его тоски, Ника опустила глаза и вдруг, вскинула их, посмотрев ему в лицо, прояснившемся взглядом, облизнув темнеющие малиновым соком, губы. Извечный искушающий, сбивающий с пути жест Евы, соблазняющей Адама. Дорган все понял и со слабой улыбкой покачал головой. Ника закусив губу, смотрела на него с уверенностью женщины, знающей, что перед нею все равно не устоят. И Дорган не устоял. С потемневшим взглядом, он подался к ней...
   -- Ника! Ни-ика! Ты где?! - послышался зов Ивэ.
   Ника приложила палец к губам и обернулась в ее сторону, не думая отзываться, а когда посмотрела на Доргана, его уже не было. "Правильный, да? - улыбнулась Ника, покачав головой. -- Сам не оступиться и мне не даст".
   Она вернулась к Ивэ, уже беспокоившейся из-за ее отсутствия, выйдя к хижине с независимым видом. Но Ивэ трудно было провести.
   -- Приходил? - спросила она, взглянув на Нику и когда та кивнула, решительно потребовала -- Теперь постарайся забыть о нем. Сядь на камень и, не упуская ни одного движения и жеста, припомни ту схватку, которая произвела на тебя особо сильное впечатление, пока я буду готовить снадобье.
   Пристроив корзину с малиной под тень ели, укрыв ее листьями лопуха, Ника села на прогретый солнцем камень и попыталась вспомнить какой-нибудь фехтовальный поединок из фильма "Три мушкетера". Но впечатление от встречи с Дорганом было сильнее. Тогда она попыталась вспомнить его бой с Утегенталем, но вместо этого начала думать о том, что на самом деле, не заслуживает той любви, которую невольно внушила эльфу. Через какое-то время, она оставила тщетные попытки припомнить какие-нибудь разборки со шпагами и мечами, потому что кроме мордобоя из боевиков, ей ничего на ум не шло и стала просто наблюдать за Ивэ.
   Разложив вокруг себя травы и камешки, Ивэ дождалась когда, в подвешенном над костром, котелке закипит вода, тогда сняв его с огня, поставила на землю, потом начала опускать в котелок травы, что-то, при этом, нашептывая. Некоторые травы она просто окунала в кипяток и откладывала рядом, на землю. В это время, она была похожа на обольстительную ведьму с распущенными по плечам, рыжими волосами с зелеными глазищами и сосредоточенным одухотворенным лицом. Ее полные губы двигались в беззвучном шепоте. День был пропитан солнцем, в траве стоял неумолчный стрекот кузнечиков, в ветвях расшумелись птицы. Мимо грузно пролетел шмель. Пахло солнцем и медовыми травами, а во рту стоял вкус малины. Ника разомлела. Какие драки, какие бои? Зачем все это?
   Когда травы были заварены, Ивэ закрыла котелок деревянной крышкой и нараспев читая заклинание, гортанным, отрывистым голосом, сняла с шеи, висящий на шелковом шнурке камень, черный, словно уголь. Откинув крышку котелка, она опустила его в отвар, не прекращая читать заклинание. Ровная поверхность воды, забурлила белым ключом, а камень из черного сделался прозрачно изумрудным, постепенно обретая ярко желтый цвет, переходя к нестерпимому накалу белого, пока глаза не резануло мгновенной яркой вспышкой. Когда Ника решилась открыть их снова, камень, который Ивэ повесила на шею, вновь стал угольно черным.
   Прикрыв котелок крышкой, Ивэ поднялась, взяла клинок и начала делать им медленные движения, изображая выпады, удары, замахи. Ника завороженно наблюдала за ее плавными, но четкими движениями, понимая, что Ивэ хотела расшевелить, разбудить ее память. Но кроме элегантных мушкетерских поединков и дерзких боев, таинственного Зорро, ничего припомнить не могла.
   Когда нежно розовые краски заката, сгустились до трагично багряных, Ивэ, подошла к котелку, осторожно зачерпнула настой кружкой и поднесла ее Нике. Она приняла полную кружку настоя и без всяких возражений выпила ее всю, чувствуя себя виноватой за то, что все труды Ивэ пропали зря и ее ждет очередное разочарование. Настой имел пряный, горьковатый вкус, но пить его было приятно.
   -- Все дни, что ты будешь его пить, тебе нельзя принимать пищу, -- предупредила ее Ивэ. -- Думай только о поединках и о победе. Желай ее всей душой.
   Ника, держа в руках пустую кружку, едва слышала ее: на нее, вдруг навалилась сонливость, которую она не в силах была перебороть. Ей было стыдно перед Ивэ, но она ничего с собой не могла поделать. Голос Ивэ удалялся от нее и ей так и не удалось выслушать свою наставницу до конца.
   Всю ночь ей снились странные сны: то она в широкополой шляпе с пером и мушкетерском плаще ведет полный шалости дуэльный поединок, то, не позволяя своему противнику содрать с себя маску Зорро, загоняет его под потолок, где они ведут рискованный бой. Однако ей не повезло: ее сбрасывают вниз и она понимает, что сейчас разобьется, но ловко приземляется на пол и вот она уже не Зорро, а стремительный Джет Ли и дурашливый Джеки Чан, с удовольствием укладывавшие своих противников направо и налево. Поднявшись утром, вопреки ожиданию, с ясной головой, она подивилась, что вот ведь присниться же такое. Даже не умывшись, только успев натянуть штаны и рубаху, Ника взялась за клинок. То медленно, то быстро она начала повторять все те движения, что ясно проносились в ее сновидении. Иногда сабля была не нужна и она попросту отбрасывала ее, но потом хваталась за нее снова. Заканчивая, она начинала все опять. Вечером, потрясенная Ивэ, как-то неуверенно протянула ей кружку с настоем. Едва удерживая ее, дрожащими руками, Ника выпила его и утерев с лица пот, повалилась на землю, заснув мертвым сном. И опять ей снились до жути реальные сны. Крадущийся ниндзя с молниеносной реакцией и неожиданными смертельными приемами. Костедробильный тайский бокс и полные философского смысла боевые приемы шаолиньских монахов. И опять ей пришлось днем повторять все то, что она видела во сне ночью. Это заняло у нее целый день и половину ночи. Ивэ находилась при ней неотлучно, с ужасом и восхищением смотря на то, что вытворяет ее ученица. Несколько раз ей приходилось спасаться от нее бегством. Она терялась, не понимая откуда Ника могла видеть подобные драки и как все это применить к владению саблей. Правда когда Ника начала кружить по поляне с шестом, что вытащила из крыши, куда запрыгнула одним махом, не хуже Харальда, Ивэ воспрянула духом. Ближе к рассвету, Ника рухнула как подкошенная, так и не выпустив из рук шеста. Она проспала сутки, очнувшись на рассвете следующих, обнаружила возле себя Ивэ.
   -- А настойчик-то здорово вставляет, -- хрипло засмеялась она. -- Дашь еще?
   -- Ты, что снова видела сон? -- перепугалась Ивэ.
   -- Нет, но... он так забирает... какую траву ты туда набухала?
   -- Нет, не дам... С тебя достаточно. Где ты всего этого нахваталась? Знала бы, дала тебе только одну кружку. Сегодня сама, без настоя, повтори все то, что выучило твое тело и немного приди в себя. Я посмотрю. Если с тобой будет все в порядке, выпьешь то, что осталось и если сны будут повторятся, значит запас твоих знаний исчерпан. Но тебе с лихвой хватит и этого.
   Ника открыла было рот, что бы возразить, сказать, что с ней все в порядке и ей очень хочется узнать на что еще способно ее тело, но закон ниндзя и учение Шаолиня гласит: слово учителя -- закон.
   -- Хорошо, сэнсэй, -- покорно произнесла Ника. Ивэ странно посмотрев на нее, ушла в хижину, окончательно продрогнув от предрассветного холода.
   А Ника попыталась подняться. Она не сказала Ивэ, что в эту ночь ей снились паркурщики, которых она считала чокнутыми ребятами, а потому с ужасом ждала предстоящего ей днем испытания -- это было бы уже слишком. Все тело болело. Она чувствовала каждую косточку, мышцы ныли и горели огнем. С трудом поднявшись и сделав шаг, Ника чуть не заплакала от боли. Через силу, она заставила себя сделать медленные плавные движения "Летящего журавля", вдыхая туманный утренний воздух. Дальше пошло легче. Она медленно согнула руки, развернула ладони, чуть присев. Теперь "оборачивающий кулак -- топчущая нога" и "раскрывающийся лотос". Она развернулась на одной ноге, вытянула руки и раскрыла ладони - "одиночная плеть", удар кулаком, стойка на одной ноге - "стойка лука -- рубящий кулак", а за ним сразу же "расходящиеся кулаки". Ника убыстряла темп: подбивающий шаг... прямой удар ногой, стойка всадника... толчок ладонью... удар ногой... присесть... сделать заднюю подсечку... встать... перекрестное движение руками, удар ногой.., ноги вместе, кулаки к бедрам, закрыть глаза... успокоить дыхание. По ее лицу текли крупные капли пота.
   Кровь побежала быстрее, мышцы разогрелись, суставы вновь обрели гибкость и теперь каждое движение доставляло радость и приятное удивление от того, что она способна на подобные вещи. Мысли текли свободно. Ника отдыхала. К полудню из хижины появилась выспавшаяся Ивэ, застав Нику за повторением фехтовальных пассажей, села под деревом и начала наблюдать за ней. Так прошел день. Вечером они сидели у костра. Ника допивала остатки отвара, который ей дала Ивэ, сцедив его в кружку. На обсыпанном звездной пылью небосводе, царствовала полная луна. Что-то умиротворенно шептал лес. Ухала сова. Это был их последний вечер у лесной хижины. Ивэ не давало покоя, где Ника могла видеть подобные поединки, которые показывала ей эти два дня.
   -- Не в Мензоберранзане же. Дорган бы уже владел ими.
   -- Приходилось видеть кое-что, - нехотя проговорила Ника и вдруг спросила: - Ивэ, а что обо мне рассказывал Дорган?
   -- Что ты полукровка и что тебя держали в Мензоберранзане против твоей воли, выдернув из твоего мира -- проговорила Ивэ, явно дословно повторяя слова Доргана. Повидимому, он не особо вдавался в подробности, рассказая друзьям о Нике.
   -- Все верно, - она помолчала. - Знаешь, сейчас я не могу говорить о своем доме... потом... Когда нибудь ты все узнаешь, но не сейчас. Без обид, ладно?
   -- Понимаю... Но твоего дома, наверное, давно уже нет. Ты бы оставалась с Дорганом... и с нами.
   -- Нет, он есть, -- дрожащим, от подступивших слез, голосом сказала Ника. - Мама меня ждет. Она чувствует...
   -- Прости. Я не хотела, чтобы тебе было больно...
   На следующее утро подошел их срок возвращаться к мужчинам и они отправились к придорожному кабаку, условленному месту их встречи.
   Харальд и Борг сидели в безлюдном темном помещении и потягивая из огромных кружек ячменное пиво, поглядывали на открытую дверь. Они ждали, а потому сразу увидели входящих женщин. Радость их была бурной, а Ника вдруг поняла, что тоже страшно соскучилась по ним и немного приуныла, не увидев Доргана.
   -- Что ты лапаешь меня, как какую нибудь портовую девку, -- между тем возмущалась Ивэ, отбиваясь от Харальда, пытавшегося усадить ее к себе на колени.
   В кабак быстро вошел Дорган и Ника успокоившись, уселась за стол, подвинув к себе блюдо с холодной курицей. Дорган, молча устроился напротив.
   -- Так, ты научила чему нибудь Нику, или морила ее голодом? - ворчливо заметил Борг. -- Смотри какая она замученная, одни глаза остались.
   - Ты, что применила к ней магию? - недовольно спросил Дорган, все это время глядевший на беспрерывно жующую Нику.
   -- А, что мне оставалось делать, если она совсем не хотела обучаться -- пожаловалась Ивэ, с трудом высвобождаясь из медвежьих объятий мужа, пытавшегося шептать ей на ушко нежности, которые были слышны в дальнем углу кабака.
   Ника, пытавшаяся в это время оторвать от жесткой курицы кусок мяса, подняла на нее глаза и не разжимая зубов, глухо засмеялась.
   -- Ну так, что: отправимся дальше, или посмотрим, чем девочки занимались без нас все это время? - посмотрел на Доргана Борг.
   -- Ну, нет. Никуда я в следующие три дня не пойду... и с места не сдвинусь и женушка моя никуда не пойдет, -- решительно воспротивился этому решению Харальд, обняв Ивэ за талию. -- Я не видел ее целых две седьмицы, а ты хочешь, чтобы я тут же куда-то сорвался, не наглядевшись на нее?
   -- Да, отстанешь ты от меня вар-рвар... - потеряла терпение Ивэ, когда Харальд вновь, попытался усадить ее к себе на колени.
   Борг, посмеиваясь, глядел на них из-под мохнатых бровей.
   - Чему одна баба, может научить другую? - не обращая внимания на строптивость жены, философски заметил Харальд. -- Ты, что, дворф, серьезно решил, что у них чего-то выйдет за эти две недели. Пусть даже и с магией. Клянусь, одноглазым Оррином, даже смотреть не стоит. Пойдем лучше, моя пташечка, отдохнем.
   -- Думаешь, если я твоя жена, можно тащить меня куда и когда тебе вздумается? И уж, точно твое мнение, обо всем этом, меня не волнует.
   -- Нет, конечно, нет, моя сладкая, -- покладисто ворковал Харальд, пытаясь утихомирить разошедшеюся супругу.
   Ивэ, повернулась к Доргану, по прежнему, наблюдающего за Никой, подперев подбородок кулаком.
   -- Ты можешь сам посмотреть, что умеет Ника. Это твое право. Ты убедишься, что мы не бездельничали, как некоторые, что день деньской хлебали в кабаке пиво.
   -- Давай, Дорган, выбей побыстрее у Ники клинок из рук и мы пойдем... отдыхать, -- довольно засмеялся Харальд, которому удалось усадить Ивэ к себе на колени.
   -- Ты хочешь этого? - мягко спросил Нику Дорган.
   Та, все еще пережевывая мясо, подняла на него глаза и неопределенно пожала плечами, показывая, что ей все равно и она сделает так, как решат остальные.
   -- Какую магию, ты к ней применила, Ивэ, что она никак не может наесться?
   -- Ты же знаешь, что я владею только одним магическим заклинанием, которому ты меня и обучил -- Ивэ с досадой оттолкнула, целовавшего ее в шею Харальда.
   -- Ты приготовила снадобье из "Камня воина"?
   -- Да. Правда, Ника?
   Ника опять, завязнув зубами в жестком курином мясе, кивнула.
   -- П-ф! -- пренебрежительно фыркнул Борг. -- Ты сделала крупную ошибку, дочка. Какому воинскому мастерству может научить бабья память: вышиванию, вытиранию соплей у младенцев, да тому, как варить похлебку? Что она видела-то?
   -- Если уж на то пошло, то лучше вспомнили бы, как ублажать мужей... - добавил Харальд, тут же получив от жены шлепок по губам.
   -- Даже если она чего стоящее и видела, -- продолжал как ни в чем не бывало Борг, - то ничегошеньки не запомнила. Бабы, когда начинается настоящий мужской разговор, начинают реветь благим матом и звать на помощь. Вот и выходит, что с перепугу, вы, если даже, что и видели то, после, ничегошеньки не помните. Вместо того, что бы переводить магию, ты бы научила ее не бояться клинка и крепко держать его в руке. И того было бы довольно.
   Вдруг, к радости Харальда, Ивэ сдалась, оставшись сидеть у него на коленях и покорно снося его поцелуи в шею. Сложив руки на груди и с вызовом посмотрев на Борга, она заявила:
   -- Предлагаю пари
   -- Вот оно как! - в изумлении поднял брови дворф и покосился на Доргана. -- Я может быть и принял бы пари, дочка. Но ты же знаешь, я не по части сабелек и, всяких там, шпажонок. Рубиться топором я мастак, а танцы танцевать с зубочисткой в руке, это не по мне. Может Харальд примет твое пари, да ему, я вижу, не до того... Разве что, Дорган, -- лукаво взглянул не эльфа Борг.
   -- Что ж, мое условие таково: если победа будет моей, -- он сделал паузу, подчеркивая, что так оно и будет, -- то, я с моим побежденным противником, удаляюсь в лесную хижину на три дня. И эти три дня побежденный будет делать все, что я пожелаю.
   -- Вот это условие, так условие! - восхитился Харальд, от избытка чувств хлопнув по столу так, что на нем подпрыгнули тяжелые кружки, завистливо глядя на друга. А Ника подавилась и закашлялась.
   -- Очень надеюсь, что это условие устроит и моего соперника? - смеясь, Дорган хлопнул ее по спине и она закивала.
   Вся компания, не откладывая дела, покинула кабак, предоставив дворфу расплачиваться.
   Отойдя от дороги подальше в лес, они выбрали, боле менее, подходящее место для поединка, такое, чтобы никто их не видел и не вмешался. До Ники, вдруг, дошло, что сейчас ей придется сойтись с таким мастером клинка, как Дорган и она смотрела на него со страхом, не понимая почему, он не обнажает оружие и не начинает схватку.
   -- Ты будешь сражаться в юбке? - вкрадчиво спросил ее эльф.
   -- Ой! - и Ника тут же начала стягивать с себя ее, чем смутила мужчин, что поспешно отвели глаза, совсем не ожидая увидеть под юбкой штаны.
   -- Растяпа! - засмеялась Ивэ, немного волнуясь за нее.
   Перехватив клинок поудобнее, Ника всем своим видом, выразила готовность к тому, что бы начать поединок. Но Дорган не двигался.
   -- Они когда нибудь начнут или нет, во имя девяти кругов Бездны?! - потерял терпение Борг -- Долго ты еще будешь пялиться на бедра своей жены?! Пора бы уже начинать, парень...
   -- У тебя впереди целых три дня для этого, -- напомнил ему Харальд.
   -- Действительно, -- сдержано улыбнулся Дорган.
   -- Подождите, -- спохватилась Ника. -- У меня тоже есть условие. Я участвую в пари или как?
   -- Конечно, - приподнял бровь эльф. -- Мы тебя внимательно слушаем. Особенно я.
   -- Если, вдруг, случиться так, что победителем окажусь я... просто предположим это... - обижено пояснила Ника, развеселившимся Харальду и Боргу. -- То, там в хижине, все будет так, как это было при нашей первой встрече... хм... наедине...
   Дворф и варвар перестали смеяться, увидев, как вытянулось лицо эльфа, а клинок в его руке, дрогнув, опустился.
   -- Ты, правда, собираешься так поступить со мной? - недоверчиво спросил он.
   Ника кивнула.
   -- Что ж, ставка действительно высока, -- покачал он головой и сделал непроизвольное движение вперед.
   Ника тут же приняла, "мушкетерскую" стойку: широко расставив ноги, чуть присев, и выставив клинок перед собой, отведя назад и подняв левую руку.
   -- Это, что же ты тут вытворяешь? - раскричался Борг. -- Где это ты видела подобные непотребства! Ты же до начала боя уже выбила из парня весь дух!
   Растерянная Ника выпрямилась, виновато глядя на смеющегося Доргана, в глазах которого играли чертики.
   -- Да, что у вас там произошло в этом, проклятом Подземье, девять кругов Бездны! Дорган, тысяча орков на тебя и троллей в придачу, что ты топчешься, точно сопляк, перед матерым воином. Выбей клинок из рук девчонки и, потом, делай с ней, что хочешь! - досталось и ему от дворфа.
   Ника посмотрела на Ивэ и та кивнула, ободряя ее. И девушка сосредоточилась на поединке и только на нем.
   По поводу того, что Дорган сейчас держит лишь одну саблю, отдав вторую ей, расслабляться не стоило. В то время, как он в бою мог одинаково владеть двумя руками, ее левая, хоть и была сильнее правой, но быстро уставала и можно не сомневаться, что он это заметит. Понимала Ника и то, что против него у нее нет никаких шансов, хорошо, если она сможет продержатся минуты три, используя то преимущество, что он не знал о ней, как о противнике ничего. Правда, это тоже лишь вопрос времени. Хорошо было и то, что она настроена на серьезную схватку, тогда как Дорган, просто решил дать ей немножко помахать сабелькой, которую потом быстро выбьет из ее рук. А вдруг, почуяв в ней, пусть и не равного ему, но чего-то стоящего, противника, он так просто не закончит боя, а будет "прогибать" ее до конца, выясняя все на, что она была способна. Все эти мысли пронеслись у нее в голове, пока они стояли друг против друга готовясь к атаке.
   Дорган шагнул к ней, держа саблю на отлете, словно приглашая ее, напасть первой. Ага! Ну, конечно! Ника попятилась, выставив пред собой клинок, что бы сохранить дистанцию. Сердце бешено забилось, кровь побежала быстрее, она разволновалась, будто перед экзаменом по психологии. Дорган взмахнул клинком снизу вверх и Ника, еще ничего толком не сообразив, тут же отбила его выпад, вдруг почувствовав проснувшийся, азарт. Наступая, Дорган начал не торопясь осыпать ее простыми, незамысловатыми ударами, но как только Ника бойко отбилась от них, убыстрил темп так, что зевать уже было некогда. Вдруг он отступил, опустив клинок и окинул Нику одобрительным взглядом. Она же едва успела перевести дыхание, как последовала его новая атака. Теперь удары его сабли сыпались на нее со всех сторон и Ника только успевала поворачиваться, чтобы отразить их. Но чем упорнее, она сопротивлялась, тем искуснее и сильнее становился натиск Доргана и он уже не улыбался, а с интересом изучал ее. О том, что бы предугадывать его последующие движения, не могло быть и речи, хотя бы успевать уследить и отбиться от тех ударов, которыми он теснил ее сейчас. Вдруг он на какой-то миг открылся, якобы по невнимательности. Это было просто смешно. Что бы он и так облажался! Ясно, что это ловушка. Но Ника, рискнула, сделав вид, что поддалась на эту, его мнимую, оплошность, напав на него, но не в лоб, а сбоку, оттуда, откуда он не ожидал, пытаясь дотянуться до его плеча, хотя бы задеть его. Но он быстро поднял клинок в бок, подставив его под ее удар.
   Отразив ее выпады, Дорган поломал ее атаку и начал теснить ее к пригорку. Еще чего, чтобы дроу оборонялся. Едва выдерживая навязанный им темп и подавляя панику, Ника отступала маленькими шажками, не позволяя быстро загнать себя на эту возвышенность. О том, чтобы уйти в сторону, не могло быть и речи: Дорган просто, не давал ей увернуться, загоняя туда, куда было нужно ему. Он, похоже, забавлялся, предугадывая все ее намерения и уловки. Сколько раз он мог поразить ее, но в самый последний, решающий момент, замедлял свой удар, удерживая клинок у роковой черты. И чтобы Ника не предпринимала, считая, что Доргану уж точно неизвестна эта уловка, все равно ее сабля натыкалась не его клинок. Она полагала, что пусть за Дорганом был его многовековой боевой опыт, но и за Никой стояли знания воинского искусства, накопленные веками в ее мире. Она не учла того особого чутья, что вырабатывается у воинов с личным опытом и помогающим просчитывать замысел противника. Сабли скрещивались с невероятной скоростью: вверх-вниз, вправо-влево. Ника уже приноровилась к его манере боя, когда Дорган широкой дугой, опустил свою саблю плашмя на ее голову. Ивэ, вскрикнули, не веря тому, что видит, а Харальд и Борг подались вперед. Но его клинок, был встречен, подставленной саблей. Удерживая ее горизонтально двумя руками, против давящего на него клинка Доргана Ника, чтобы сдержать его, опуститься на колено. Дорган, уже предвидя конец поединка и торопя его, налег сильнее, понимая, что Ника не выдержит. Ей не хватит сил долго сопротивляться. Но, она вдруг сделала кувырок в сторону и с ходу атаковала его снизу, пытаясь вырваться с проклятого пригорка. Дорган отбил удар снизу, выставив саблю вертикально и не давая Нике перейти в наступление, наседая, опять загнал ее на пригорок. Отбиваясь, Ника медленно отступала, безуспешно пытаясь закрепиться на одном месте.
   -- И это всего за две недели? - недоверчиво посмотрел Харальд на Ивэ, напряженно следящей за схваткой.
   -- Она все уже знала. Амулет воина помог ей. Это он учил ее.
   -- Девочка повидала поединки настоящих мастеров боя. Но она выдыхается, -- покачал головой Борг с удовольствием наблюдая за теснимой Дорганом, огрызающейся Никой.
   А она уже начинала злиться, не понимая, зачем Дорган упорно загоняет ее на пригорок. Вот, на фига он ему сдался. Ведь, если подумать, то находясь выше, она будет иметь больше преимуществ, чем он. Только вот, он не дает ей использовать это преимущество: она увязла в обороне. И на приемчики, что она использовала, что бы отвлечь его и уйти с пригорка, он не обращал внимания, то и дело, пытаясь задеть ее ноги саблей. Нике все пятилась, пока он не предупредил:
   -- Будь осторожна, сокровище мое, пригорок позади круто обрывается. Давай прекратим бой.
   Ника с досадой закусила губу. Его голос звучал ровно, он нисколько не запыхался, тогда как Ника, уже обливалась потом и пыхтела, словно кузнечные мехи.
   -- Только... попробуй... поддаться...
   -- И, что тогда? - улыбнулся Дорган, поймав ее клинок и резким круговым движением, попытавшись вывернуть его из ее руки.
   -- Я... уйду от тебя...- пригрозила Ника, отскочив в сторону и высвобождая саблю. Сталь, со скрежетом прошлась о сталь.
   -- В таком случае, мне придется побить тебя, как непослушную жену. Но, я уже в полной мере оценил твое мастерство и, хотел бы поговорить с тобой об этом... попозже.
   Да, он просто заговаривал ей зубы, пытаясь отвлечь и выбить у нее из рук оружие. Вдруг он резко приблизился к ней и когда она отбила удар, сцепил гарды их сабель и, все таки, выкрутил у нее оружие, отбросив в сторону. Краем глаза она приметила, куда улетела сабля, прямо с места сделав сальто в бок. Боясь, что он опередит ее и наступит на саблю, не дав ей поднять ее, быстро схватила свое оружие и вытянула его перед собой, почти уперев острие клинка в горло, подоспевшему Доргану. Но и ее шею холодила сабля эльфа. Так они и стояли, держа друг друга на расстоянии, приставив свои клинки к горлу один другому.
   -- Я бы взял тебя в ученики, -- сказал он улыбаясь, -- но, не сделаю этого.
   -- Почему? - выдохнула Ника, сдувая, заливавший глаза, пот.
   -- Ты моя жена, а с тобой я предпочитаю вести совсем другие поединки. А знаешь, что я собираюсь с тобой сделать... там в хижине... - мечтательно проговорил он, наступая на нее.
   Ника медленно пятилась и хотя у нее на какой-то миг дрогнул клинок и ослабла рука. Но при мысли, что именно этого он и добивается, заговаривая ей зубы, она вновь обрела решимость. Дорган одобрительно кивнув, опустил свой клинок и отвел ее саблю от своей шеи, явно собираясь отнять ее у Ники. Уж не думает ли он, что уговорил ее закончить бой. Но она вовсе не чувствует себя побежденной. Еще чего. Может для Доргана поединок закончен, но не закончен для Ники. Тогда вспомнив Утегенталя, она в сердцах пнула Доргана в голень. От неожиданности он остановился. Его глаза сузились. Гадство! Все! Теперь пойдет игра без правил. Она покрепче перехватила рукоять сабли и тут Доргана неуловимым резким движением выбил саблю у нее из руки, отбросив ее за крутой, обрывающийся край пригорка. Что! Опять! Он снова, одним и тем же приемом легко обезоружил ее. Ее это взбесило. Толкнув Доргана в грудь, Ника помчалась с пригорка к тому месту где упала ее сабля, точнее его сабля... Да какая разница!
   -- Ай, да девчонка! - хлопнули друг друга по рукам Борг и Харальд.
   Краем глаза она заметила мелькнувшую за ней тень. Эльф сиганул с пригорка. Пытается добраться до ее сабли, точнее до своей, раньше, чем она. Ника неслась во весь дух, огибая пригорок, перепрыгивая через пни и коряги. Перед ней открылась полянка, окруженная дубами и разросшимся густым кустарником, где поблескивая в траве, среди одуванчиков лежала сабля. Все это очень походило на приманку. Дорган примчался сюда раньше и теперь сидя в кустах, ждет, когда она выскочит прямо на него. Где-то в кустах хрустнула ветка -- Дорган готовится к нападению. Ника не сбавляя бега, взбежала на ствол дерева и оттолкнувшись от него, пролетела те несколько метров, что отделяли ее от клинка. Зрелище должно было быть впечатляющим и неожиданным для эльфа. Он-то ждет ее с другой стороны, несущейся не разбирая дороги и ничего не видя вокруг, как невменяемый кабан секач, гонимый охотниками, а она как птица пролетела над полянкой в свободном полете... ай! ой! Правда вот приземление вышло не совсем удачное. Увлекшись самолюбованием, она, не успев вовремя сгруппироваться, пропахал полянку плечом, ткнувшись лицом в траву, но тут же вскочила с довольным, хоть и перепачканным лицом. Вытерев нос рукавом рубахи, от набившегося в него пуха одуванчиков, она, крепко сжимая клинок, юркнула в кусты и теперь выглядывала из-за них Доргана, в тревожном ожидании. Быть того не может, чтобы он отстал от нее. Он, точно, где-то прячется. Но где? Неужели не видел ее полет, когда она подняла целое облако пушинок, проехавшись в одуванчиках? Кусты напротив закачались. Ника замерла, вытянув шею. Ужасно чесался нос, но она не смела даже шевельнуться. Из них вылез Харальд. Крадучись вышел на полянку, осмотрелся, увидел борозду от Никиного падения, озадачено оглядел ее, нахмурился и бесшумно скрылся в кустах. Ника с остервенением потерла рукавом, жутко чесавшийся нос. Что за дела? Куда делся Дорган? Затаился и ждет, когда у нее кончится терпение? Ника приподнялась, осторожно выглядывая из-за кустов.
   -- Не меня ли дожидаешься, сердце мое? - раздался сверху его голос.
   Подняв голову, Ника увидела эльфа, удобно устроившегося на толстом суку дуба, прямо над нею. Положив ногу на ногу, он улыбаясь, деловито покачивал ногой, склонив голову на бок. Ах, ты! Подпрыгнув на месте, Ника ломанулась через кусты и пронеслась через полянку, чувствуя, что эльф не отставая, несется за ней, перепрыгивая с ветки на ветку. С верху на нее сыпались шишки и сухие листья. Отпихнув с дороги, выскочившего ей наперерез, дворфа, не желавшего пропускать ни мига из их схватки, Ника понеслась дальше. Задрав голову и поняв, в чем дело, Борг крикнул вслед Нике:
   -- На твоем месте, я бы сбил дроу с дерева, что драную кошку!
   -- Не встревай, дворф!-- посоветовал ему Дорган, промчавшись мимо него по веткам деревьев.
   Налетев на широкий ствол сосны, Ника, скользнув за него, начала оглядываться в поисках какой нибудь увесистой палки или сука, всерьез подумывая над советом Борга, ведь лучше всего у нее получается метать камни в цель и было бы неплохо, лишить Доргана его преимущества. Неожиданно, он сам вышел к ней из-за деревьев, с опущенным клинком. Они двинулись, сходясь, навстречу друг другу.
   -- Я согласен сдаться на всех твоих условиях, сердце мое -- сказал он, подходя к ней.
   -- Нет. Бой не закончен! - нахмурилась она и подняв клинок, взмахнула им так, что подняла его волосы, открыв блеснувшую, в мочке островерхого уха, золотую серьгу.
   Клинком поймав ее клинок, заблокировал его гардой к гарде, Дорган заставил ее пятиться, пока она не уперлась спиной в сосну. Вздернув ее саблю вверх и прижав ее к стволу своей, Дорган навалился на Нику, лишая малейшей возможности двинуться.
   - Мое терпение кончилось -- прошептал он, касаясь губами ее губ. В ответ Ника прихватила его нижнюю губу, отчаянно надеясь, что ее уловка сработает.
   Что значит весь вековой опыт бессмертного, перед его изнывающем от нежности сердцем, готовым принять маленькую хитрость за чистую монету. Что значит, ясное сознание того, что тебя надувают, перед мимолетной лаской любимой, от которой сердце тает, как воск под жаркими лучами солнца, а тело слабеет. Ника беспрепятственно высвободила свой клинок и отвела его в сторону, попытавшись прервать их поцелуй. Однако эльф увлекся.
   Неподалеку стояла, наблюдая за влюбленными, переживавшая за них, троица. Ивэ довольно улыбалась. Она не ожидала от Ники и половины того упорства, которое она сейчас выказала и в тоже время мучилась от желания разузнать, что же произошло между ними в Подземье, что оба дрались с таким упрямством.
   -- Нет, я не могу смотреть на такое... -- простонал рядом с ней Харальд.
   Посмотрев в сторону Ники и Доргана, она издала нервный смешок.
   -- Ну, это уж слишком! - дворф негодующе уставился на свою дочь. -- Это кто ж ее такому научил?
   -- Уж, точно не я, -- с довольным видом, пожала плечами Ивэ и ехидно напомнила: -- Что, может знать женщина о боевом искусстве? Чего ты так разнервничался?
   Дворф укоризненно покачал головой и прокричал Доргану, уронившему на землю саблю:
   -- Хватит вам! Ничья!
   -- Согласен, -- кивнул Дорган, на миг оторвавшись от Ники и снова прижимаясь губами к ее шее. Его похоже вовсе не волновало то, что ее сабля, оказавшись меж ними, касается его паха.
   Ника тоже была согласна на ничью, а потому ее пальцы, держащие рукоять клинка, разжались.
   Звонкие переливчатые трели птиц далеко разносились по утреннему лесу. Не открывая глаз, Ника слушала их, лежа на темной груди мужа. Она прислушалась к его мерному дыханию и поднялась, но он, не открывая глаз, притянул ее обратно к себе. Они покинули свое ложе, когда солнце стояло высоко, перевалив за полдень. Пока Ника готовила нехитрый завтрак, Дорган плескался в ледяной воде ручья, потом присоединился к ней. Сидя напротив и принимая из ее рук теплые лепешки со свежей малиной, сыр и горячий травяной отвар, эльф подумал, что это, их первая, по настоящему, семейная трапеза. Он хотел сказать ей об этом, но взглянув в ее лицо, передумал. Насколько она умирала от страсти и нежности этой ночью, настолько холодна и отчужденна была сейчас. Они ели молча, пока он не спросил:
   -- Ты не хочешь позвать меня в свой мир? - и сразу замкнулся, увидев, как вытянулось ее лицо.
   -- Ты так стремишься покинуть меня? - спросил он опять, удивляясь тому насколько сильно это задело его. А Ника поняла, что на этот раз, она не отделается молчанием, так как он решительно настроен поговорить.
   Она должна была ответить ему так, как ответила бы самой себе - искренне, без лжи. Только, вот знает ли правду она сама?
   -- Не тебя я стремлюсь покинуть, а выбраться из той ловушки в которую угодила. Я не хочу никого обманывать и в первую очередь тебя. Вот скажи, кого ты любишь: Фиселлу или Нику? Ты же не видел меня, настоящую?
   -- Сколько можно доказывать мою любовь к тебе? Я никогда не устану любить тебя. Чего ты еще хочешь?
   -- Хочу, чтобы ты понял наконец, что чувственность, которую невольно разбудило в тебе тело Фиселлы, еще не любовь.
   Зря, она сказала это. Он осторожно поставил кружку с отваром на землю и Ника почувствовала, что между ними, что-то ушло. Человек одним небрежным махом разрушил то, что так бережно взращивал и оберегал нелюдь.
  
   Шед
  
   Они прошли, какую-то неприветливую деревушку, жители которой предпочитали не вступать с пришлыми ни в какие разговоры. Никто не предложил им ночлега, только продали путникам яблоки, да каравай хлеба, посоветовав им не задерживаться здесь. И хотя Дорган держался поодаль, скрывая лицо под капюшоном, похоже именно его присутствие настораживало деревенских. Поэтому пришлось путникам покинуть не гостеприимную деревушку, так и не дождавшись приглашения скоротать этот вечерок, за кружкой местного вина, позабавить рассказами о своих приключениях, да ответить на вопросы, что же происходит на белом свете. Когда позади, за поворотом дороги, остался крайний, стоящий на отшибе деревенский дом, Харальд, шагавший впереди, замедлил шаг. Объяснять, что-то остальным не было нужды, все и так заметили сидящего у дороги на замшелом валуне, старика. Он не двигался до тех пор, пока путники не поравнялись с ним. Тогда старик, остававшийся до того неподвижным, словно сам был изваян из камня, поднялся опираясь на свою черемуховую палку. Он был сед как лунь, а выцветшие подслеповатые глаза его, силились разглядеть тех, кто подходил сейчас к нему.
   -- Доброй вам дороги, славные воины -- слабым, старческим голосом заговорил он с ними.
   -- И тебе доброго здоровья, отец, -- отозвался Харальд.
   -- Доблестный воин, -- повернулся в его сторону, беспомощно щурясь, старик, -- куда идешь ты, со своими друзьями? В какие места?
   -- Самим бы знать... - пробормотал варвар и громко ответил: -- Куда судьба забросит.
   -- Так-так... - прошамкал старик, не спуская с него слезящихся глаз. -- Мой тебе совет, храбрый воин, возле каменного креста, к которому приведет тебя эта дорога, сверни с нее на тропу. Хоть вам и придется провести эту ночь в лесу, под кустом, зато вы попадете, туда куда вам нужно, - и старик медленно, с кряхтением, вновь опустился на камень.
   Немного постояв возле него в надежде услышать, что-нибудь еще о местах, куда он их посылает, путники переглянулись, пожали плечами и пошли дальше, решив, что от дряхлости старик просто не в своем уме.
   -- Это ж, надо, до чего простирается здешнее радушие, -- ворчал недовольный Борг. -- Посоветовать нам заночевать в лесу! Запомню я их гостеприимство, чтоб у них животы с перепою вспучило.
   К вечеру на развилке дороги, которая поворачивала широким трактом влево, расходясь с заросшей тропой исчезающей в лесных дебрях, что уходила вправо, перед ними встал каменный крест. Борг перестал ворчать и заявил, что надо лишиться последних мозгов, что бы следовать совету полоумного старика. И пока остальные спорили свернуть ли им с дороги на тропу, или продолжать путь дальше, не обращая внимания на указания странного старца, Ника подошла к кресту. Проведя ладонью по темному потрескавшемуся камню, она заметила, что весь он покрыт затейливой резьбой, сглаженной временем. Очистив небольшую его поверхность от мха, Ника пригляделась. Узоры походили на письмена. Что за слова были выбиты на камне? Может это древняя молитва, давно уже позабытая людьми. Каменный крест походил на католический, хотя, скорее всего являлся в здешнем мире символом чего-то другого.
   -- ... на кресте древние обереги от зла, -- тем временем убеждал остальных Дорган. -- Старик просил о помощи.
   -- Крест древний, а древнее зло уже давно изжило себя, -- насупился Борг. -- Не зачем нам следовать словам поврежденного рассудком.
   -- Не могу поверить, что ты испугался бормотания како-то старой развалины, -- принялся посмеиваться над тестем Харальд. -- Когда это ты начал избегать опасности? А, хоть бы и опасность. Разве нам впервой? Неужто тебе не интересно, что нас ждет там, куда указывает нам судьба через этого полоумного старца?
   -- А, по твоему, очень разумно рисковать попусту? Мы не знаем с чем нам придется столкнуться. Может этот замшелый пень заманивает нас в ловушку?
   -- Вот и узнаем, так ли это
   - Хватит спорить! - решительно оборвала их Ивэ. -- Вы можете пререкаться друг с другом до бесконечности. Сумерки вот-вот перейдут в ночь и нам надо уже на что-то решиться.
   И поскольку Борг оказался в меньшинстве, компания дружно свернула на тропу, углубившись в лесную чащу.
   Уже в ночной темноте они вышли прямиком в деревню. Борг приободрился в предвкушении уютного ночлега, сытного ужина и, может быть даже, доброй попойки, тем более, что начал накрапывать дождик. Но деревушка встретила их тишиной, а приунывшие путники, не увидели ни одного светящегося окошка. Вокруг стояла тишина, не нарушаемая ни скрипом калитки, ни колодезным рукавом. Собак и то не было слышно.
   -- Молоты земных недр, что это такое? А? Куда все подевались? - озадачено оглядывался дворф.
   -- Думаю, все жители ушли туда, -- показал вперед Дорган.
   Ника поглядела в ту сторону, но кроме какой-то темнеющей бесформенной горы или утеса, выглядывающей из-за неровной стены леса, ничего не разглядела.
   -- Святой Драгод! Куда это мы вышли? - изумился дворф. - А, Дорган?
   -- Думаю, к Шеду, друг мой, -- помолчав немного, ответил эльф.
   -- Раздери меня орк! Шед! - стукнул себя по шлему Борг. -- Повезло нам, ко всем демонам, выйти к нему в такую темень!
   -- Зачем ты говоришь такие вещи на ночь глядя, -- недовольным шепотом одернула его Ивэ.
   А Ника, краем глаза заметила, вдруг промелькнувшую, меж домов тень. Вздрогнув, она повернулась к Доргану.
   -- Тише. Не показывай вида, что увидела их
   Их?! Значит "их" много?!
   -- Много? - чуть повернувшись к нему, прошептал Харальд, вслух повторяя ее вопрос.
   Дроу чуть кивнул.
   -- Будет драка, -- решительно подвел итог их короткому совету Харальд.
   Его рогатый шлем влажно поблескивал под дождем. Борг стоял неподвижно, положив на плечо секиру. Ивэ решительно сжала губы, а Ника положила ладонь на рукоять своего легкого меча.
   -- Держимся вместе, -- негромко скомандовал Борг. -- И не отставать.
   -- Прорываемся к городу, -- добавил Дорган, двинувшись вперед.
   Ника заняла место позади остальных, прикрывая тыл. Все получилось само собой и никто с этим не спорил. Она перенастроила зрение и теперь видела каждый предмет, каждую деталь в окружающих ее потемках ненастной ночи.
   Маленький отряд быстрым шагом миновал деревню. Ника отлично видела, что их преследуют, перебегая от хижины к хижине. Нет-нет да блеснет в темноте влажный от дождя клинок. В темных проемах дверей угадывалось какое-то движение. Главное, с облегчением отметила Ника, насколько она могла разглядеть, это то, что их враги были не выше человеческого роста. Уже легче, что не увальни орки. По видимому, они затаившись, ожидали, что усталые путники займут одну из хижин, расположившись в ней на ночлег, где и нападут на них. Вместо этого, "усталые" путники пронеслись через деревню, выбежав прямо на дорогу, ведущую в город. Неведомый противник, не ожидая подобной прыти, не успел ничего толком предпринять, видимо до конца надеясь, что вымокшие утомленные путники, все-таки укроются под крышей одной из хижин.
   Выбравшись на дорогу, маленький отряд по команде Доргана, разделился на две группы и исчез в кустах, росших по обочинам, продолжая двигаться вдоль нее. Получилось так, что с Дорганом шли Ивэ и Харальд, а Ника осталась с Боргом, чье сопение слышала сейчас за своей спиной. Оказалось, что тяжелый неуклюжий на вид дворф, мог передвигаться легко и бесшумно. Он тронул ее за руку и когда она остановилась, повернувшись к нему, кивнул в сторону дороги. На ней, со стороны деревни, показался, нагонявший их бегом отряд воинов, мерно бряцающий латами и ощетинившийся мечами. Борг чуть наклонился вперед, сжимая в руках секиру. Неужели он настолько безумен, что готов в одиночку атаковать его. С него станется. Ника поудобнее перехватила меч. Отговаривать от чего либо этого упрямца было бесполезно, а уж от драки тем более. Оставалось следовать за ним и надеяться, что Дорган с ребятами услышит шум битвы и повернет назад, к ним на помощь.
   -- Даже не думай об этом, -- сердитым шепотом заметил Борг, положив широкую ладонь на рукоять ее меча и с силой вогнав его обратно в ножны.
   -- Почему? - тихо возмутилась Ника.
   -- Если хочешь, чтоб мои старые кости еще поскрипели на этом свете -- оставайся на месте. Дорган мне башку открутит, если увидит, что я за тобой не приглядел.
   С противоположной стороны дороги, из зарослей, полетели стрелы, находя и точно поражая жертвы. Борг молча выскочил на дорогу одновременно с гибкой фигурой, тенью метнувшейся из кустов с другой стороны. Замелькали сабли. Обстрел тут же прекратился - Ивэ давала возможность Боргу, Доргану и Харальду, что появился на дороге позади отряда, отрезая путь к деревне, добивать тех, кто не погиб от ее стрел. Ника расслабилась: сейчас важно было не мешать им. Отряд врагов был уничтожен в полном молчании. Чистая работа. Деловито и быстро управившись, варвар, дворф и дроу, вернулись обратно, чтобы снова продолжить путь к Шеду. Так, они вышли к еще одной разоренной деревне, от хижин которой остались лишь обгоревшие стропила, да почерневшие трубы очагов. Ника остановилась и укрылась за кустами, не решаясь из-за плотных зарослей выйти на открытое, выжженное пространство. Она внимательно осмотривалась.
   -- Здесь, похоже, никого нет, -- прижавшись к ее уху мягкой бородой, прошептал дворф.
   -- Но ведь, кто-то сжег деревню?
   -- Это могли сделать сами горожане, чтобы врагу негде было укрыться и чтоб ему ничего не досталось.
   -- Если мы подойдем к воротам города сейчас, нам ведь не откроют?
   -- Не откроют, а то еще и обстреляют, -- согласился Борг. -- Придется дожидаться утра. Хочешь спать - поспи.
   -- Слишком холодно и мокро, чтобы уснуть.
   -- Ну, если ты ничего не скажешь Доргану, то мы можем укрыться одним плащом. Так уже точно не замерзнем.
   -- Отлично
   Они с головой укрылись двумя плащами и прижавшись друг к дружке боком, согрелись, коротая время за тихим разговором.
   -- А ты, давно знаешь Доргана? - шепотом спросила Ника.
   -- Если мерить по человеческим меркам, то давно. Ивэ, еще малышкой была. Он ее нянчил, учил оружием владеть, манерам всяким. А потом, когда Ивэ выросла, я стал надеется, что он... того... зятем мне будет. Дорган тоже был не против, пока не повстречался нам Харальд, -- дворф довольно фыркнул. -- И Дорган уступил ему свою невесту. Ивэ даже плакала, так легко он отступился от нее. Харальд достоин ее, тут жалеть не о чем. Он хороший мальчик и Дорган его любит. Я конечно осерчал на него тогда маленько, но эльф втолковал мне, что ему будет, дескать, больно пережить свою смертную жену. Что ж резонное было объяснение. С этим не поспорить. Я-то о таком не подумал, когда подобрал ее младенцем на дороге, возле ее мертвых родителей. Орки напали на обоз людей и вырезали всех кто в нем был, а ее матушка, успела перед смертью спрятать малышку, надеясь, что та не выдаст себя плачем. И ведь она не плакала, словно все понимала. Вот такие чудеса. Но еще расчудеснее, что Дорган назвал смертную своей женой. Никто не понимает, что на него нашло...
   Что дворф бубнил себе под нос дальше, Ника, согревшаяся возле него, не слышала, крепко уснув. Ей снилось, что она сидит на своей кухне, залитой теплым светом абажура. За столом Дорган помешивает ложечкой чай. Ей хотелось сказать, чтобы он прекратил это, стук ложечки о чашку раздражал. И кажется она говорит ему об этом, но он глядя на нее, все равно продолжает болтать ложечкой. Рассердившись, Ника открыла глаза.
   Рассвело. Вокруг ничего не было видно из-за густого, словно молоко, тумана. Из мутной его завесы появлялись темные фигуры в темных доспехах и вновь скрывались в нем. Она посчитала бы это за продолжением своего сна, если бы не металлический звук, который издавали их доспехи и оружие. Темные фигуры все шли и шли, появляясь из тумана и скрываясь в нем.
   -- Они хотят напасть на город сейчас, на рассвете, пока жители Шеда спят, -- прошептал ей на ухо Борг.
   -- Что делать? - повернулась к нему Ника.
   -- Я нападу на них и постараюсь нашуметь, чтобы предупредить Шед об опасности. Если там засели не трусы и не дураки, они предпримут вылазку, а заодно впустят и нас.
   -- А если нет?
   Дворф пожал плечами.
   -- От людей всего можно ожидать. Но одно ты должна твердо запомнить: чтобы со мной ни случилось -- сиди здесь и ни чем не выдавай себя. Поняла?
   Ника кивнул,давая понять, что конечно, она будет сидеть тихонько как мышка. И когда он скрылся в тумане, негромко напевая боевой гимн дворфов, крадучись последовала за ним. Туман стлался повсюду, обступал плотной стеной, вытянутую руку и то не было видно. И совсем плохо было, что она уже не слышала пение Борга: либо замолчавшего, либо удалившегося от нее настолько, что она уже не различала его голоса. О том, что он мог угодить в засаду и его быстро и бесшумно закололи "черные", Ника запретила себе думать. Да и не таков был, опытный вояка Борг, что бы, вот так запросто, за здорово живешь, дать себя, по тихому, заколоть. И точно, где-то впереди, чуть в стороне от нее, раздались ликующие вопли неугомонного дворфа и лязг оружия, далеко разносившийся вокруг в холодном, утреннем воздухе, отражаясь от стен Шеда. Пробежав на крики еще немного, она наткнулась на "черного", как про себя обозвала Ника вражеских воинов, облаченных в одинаковые матово темные доспехи. Он опешил, увидев появившегося из пелены тумана незнакомца и тут же напал на нее. Ника увернулась, пропустив его мимо себя и нанеся ему удар мечом по шее, в зазор, между панцирем и шлемом, побежала вперед. Туман скрывал место схватки, но не заглушал звона мечей и громогласных воплей Борга, которые слышались все ближе и отчетливее. Наконец пелена тумана, разошлась как-то вдруг, и Ника увидела, что Борг, прижатый к стене, ведет неравный бой, отмахиваясь от нескольких, насевших на него "черных". Как бы то ни было, но дворф достиг своей цели: над ним, на стене Шеда, метались факелы и кое-кто из его защитников пытался обстрелять противника. Однако нападающие находились слишком близко для попадания их стрел - под самыми стенами.
   Ника напала сзади, разя не ожидавшего нападения с тыла, замешкавшегося врага и, полоснув мечом по шее, первого кто попался на ее пути. Выронив меч, "черный" схватился за рану, успев издать гортанный вскрик. К ней обернулись, но она успела засадить меч в прорезь для глаз в забрало второго воина, не успевшего ничего предпринять. На нее бросились трое, трое остались, тесня Борга, не давая ему ни минуты передышки. Ника пустилась наутек и троица "черных" воодушевленная бегством врага-одиночки, не раздумывая, бросились за ней в погоню. Слыша по топоту и бряцанью доспехов, что они ее догоняют, она развернулась и быстро пригнувшись, уже снизу вонзила меч в горло нагонявшего ее врага. С городской стены начался обстрел и несколько стрел попали в одного из ее преследователей. Оставшийся бежал к Нике зигзагами, занеся оружие над собой. Ника приняла его удар, поймав его меч на свой.
   Мечи сцепились гардами и "черный" попытался силой развернуть Нику к Шеду, заслонившись ею от летящих в него, стрел. Ника упала на спину, увлекая его за собой и упершись ногами в его живот, перекинула через себя. Перекувырнувшись через голову, она вскочила на ноги, одновременно с ним. Капюшон слетел с ее головы и "черный" удивленно рыкнув, бросился на нее. Гордость воина не позволяла ему уступить женщине.
   Между тем ни Борг, ни обстрел со стен уже ничем не могли ей помочь. "Черные" появившиеся на месте схватки, обступили их полукольцом. Боргу тоже приходилось несладко. Перебежками, "черные" обходили место боя с дворфом, подбегали к стене и укрывшись под нею, вступали в схватку, поддерживая своих, что никак не могли одолеть, не знающего усталости, врага.
   А Ника схватилась со своим первым настоящим противником. У ее ног начали вонзаться в траву зажженные стрелы. Это со стен Шеда пытались определить в тумане место их поединка. Плотный строй "черных" придвигался к дерущимся все ближе, пока противник Ники взмахом руки не показал, что бы никто не вмешивался и что он сам желает с ней разобраться. Ника окинула его внимательным взглядом. Весь в броне - не подберешься. Оставалось бить по коленным и локтевым зазорам, в шею и в шлем, похожего на кастрюлю без ручек, туда где находилась прорезь для глаз. Так ведь он не подпускает ее близко к себе. К тому же ей самой следовало быть внимательней, он несколько раз порывался ударить ее кулаком в латной перчатке в лицо. А такой как он, если сунет кулаком -- мало не покажется. Значит она должна быть быстрее его, пусть попотеет в своих латах.
   Они медленно ходили по кругу, примериваясь друг к другу. Ника была напряжена, как натянутая струна, сторожа каждое его движение. Он же, уверенный, что сумеет воспользоваться любой ее промашкой, лишь поигрывал мечом в опущенной руке. Туман рассеялся и со стен Шеда место предстоящей схватки стало видно, как на ладони.
   Его бросок был настолько стремительным, что она чуть было не пропустила его. Он наседал на нее, не давая передышки. Ника отпрыгивала, уворачивалась от его рубящих ударов, молниеносно уклоняясь то вправо, то влево,а меч "черного" свистел у ее головы то с одной, то с другой стороны. Поднырнув под его замах, Ника, кувырком перекатилась ему за спину и вскочив на ноги со всей силой, ребром ступни, ударила его под колено. Нога "черного" подогнулась, он рухнул на колено, издав вопль изумления и возмущения. Не мешкая Ника бросилась на него, с размаха ударив сбоку в основании шеи... Но ее меч лязгнул о подставленную противником грань меча. Ника тут же отскочила - "черный" был уже на ногах. Вражеский строй заволновался, придвинувшись к дерущимся. Со стен Шеда в них полетели стрелы, отгоняя подальше. А Ника и "черный" вновь схватились. Он не давал ей передышки, тесня к своему стану, откуда несся, подбадривающий вой. У нее уже рука устала отмахиваться, противник атаковал, не зная устали, подавляя ее, к тому же, физической силой. Тогда она пнула его в голень. Из-за забрала послышалось ворчание и он, размахнувшись было для очередного удара, промазал.
   Вымотанный Борг, положивший всех своих противников, в отчаянии ходил вдоль частокола темных стрел, не зная как прорваться к ней на помощь. Едва он делал в ее сторону шаг, как в него летела туча стрел со стана "черных", самих же их на месте удерживали не летящие в ответ, со стен Шеда, стрелы, а развлечение от нечаянно случившегося поединка. Они, то подбадривали товарища, то, по видимому выкрикивали нечто-то обидное для него, пока в их стане не прорявкали короткую команду. "Черный" перехватив своей меч поудобнее, бросился к Нике, сократив разделяющее их расстояние, одним прыжком и полоснул ее вдоль туловища. Вопли защитников Шеда и осаждающих слились в один сплошной гул, потом наступила тишина. Женщина, сорвав с себя плащ, швырнула его ему в голову и не выпуская из рук оружия, с места сделав сальто в бок, ушла от страшного удара, чтобы тут же, с разворота, одним ударом снести черному воину голову.
   Ворота города распахнулись и оттуда вынесся небольшой конный отряд. Вылазка! Ей, что-то кричал Борг, но его крик тонет в реве "черного" воинства, когда на их глазах, женщина сносит голову одному из них. Земля сотрясается от топота. А у Ники похоже сдали нервы, потому что смотря, на неотвратимо приближающуюся, словно в кошмарном сне, черную шеренгу, она перехватила поудобнее меч и с диким воплем бросилась ей навстречу. Позади слышался нагоняющий частый топот копыт. С двух сторон ее обогнали всадники. Резким рывком за шиворот и ее, придушенную, вздернули, перекинули поперек седла и развернувшись понеслись к Шеду. Распущенные волосы Ники, свесившись мели траву и пыль. Она что-то кричала, возмущенно дрыгала ногой и размахивала мечом, который все еще сжимала в руке, пока не прикусила язык. Ее зубы отбивали дробь, в такт бешеной скачке. От круговерти несшейся внизу земли, от тряски, и от того, что ее голова болталась в разные стороны, ей стало дурно.
   Наконец, бешеный бег коня замедлился и перешел на плавный аллюр, а потом и на спокойный шаг, после чего он встал.
   -- Все опасности позади, леди Дорган, вы можете сойти на землю, -- учтиво заметил над нею, рокочущий низкий голос. -- Мудрено же было вас догнать.
   Ника разжала ладони и ее окровавленное оружие со звоном упало в пыль. Сама она, со стоном, сползла животом с коня, повалившись на землю. От бешеной скачки все перед глазами кружилось и расплывалось. Она смутно видела рыцаря, соскочившего с коня и придерживавшего ее, когда она сползала на землю. Щит за его спиной, был часто утыкан стрелами. Но он вдруг ринулся куда-то в сторону.
   -- Лорд Дорган... остановитесь... ваша супруга жива!
   Ника медленно села и осторожно повернула голову туда, куда бросился рыцарь. Сграбастав Борга за грудки, Дорган, приподняв плотного дворфа над землей, тряс его с такой яростью, что у бедняги съехал на глаза шлем. От городской стены к ним бежала Ивэ, но ее опередил, Харальд, решительно вырвав своего тестя из рук дроу. Поставив его на землю, он заботливо поправил шлем на его голове. Когда дроу ринулся к ней, Ника уже смогла, правда с третьей попытки, пошатываясь, подняться с земли. Его вид был ужасен: темное лицо посерело, губы побелели, а уголок рта дергался. Невольно попятившись от него, Ника споткнулась о камень и не удержавшись на ногах, снова уселась на землю.
   -- Дорган! Успокойся! - запыхавшаяся Ивэ, встала перед эльфом, заслонив собой Нику.
   -- Сэр, -- встал рядом с ней рыцарь, что вывез Нику с поля боя, -- вы вольны разобраться со своей женой как вам будет угодно, но не при всех же...
   Из-за их спин, Ника увидела только взмах темного плаща, молча повернувшего обратно Доргана. Ивэ помогла ей подняться и заботливо убрав с ее лица волосы, мягко попеняла:
   -- Ну и напугала же ты, всех нас... Идти сможешь, сумасшедшая?
   -- Угу
   -- Мы идем на стену. Посмотрим, что собираются предпринять йотоли. Оставайся здесь. Ты и так сегодня воодушевила шедцев дальше некуда.
   Она отошла к Харальду, а рыцарь подал ей ее меч, которые она машинально приняла. К ней, прихрамывая, подошел Борг.
   -- Молодец, девочка! Как ты его повалила! Любо дорого было посмотреть -- улыбался во весь рот, неунывающий дворф, словно и не было никакой взбучки от разъяренного Доргана.
   -- Сам-то ты как?
   -- Мне-то, ничего, а вот Доргану, похоже не очень. Чувствую, он теперь со мной целую вечность не будет разговаривать. Его понять можно. Он-то думал, что я присмотрю за тобой, а я, видишь, не удержался. Сам в драку полез и тебя увлек.
   -- Не сердись на него. Это я тебя не послушалась.
   -- А я не сержусь. Он же до смерти перепугался. Шутка ли, видеть, как твоей жене вот-вот снесут голову с плеч. С такого у кого хочешь разум помутится.
   Они брели по двору поддерживая друг друга.
   -- Интересно, а как Дорган, Харальд и Ивэ попали в город?
   -- Известно, как. Постучались им и открыли
   -- То есть? -- Ника даже остановилась.
   -- То есть, они подошли к воротам, постучались и им открыли. Они думали, что мы тоже до этого додумаемся и все утро поджидали нас. А мы с тобой, видишь, решили в кустах отсидеться.
   Протяжно, хрипло зазвучал рог -- сигнал тревоги. Армия "черных", подступив к стенам города, бросилась на их штурм. И неугомонный Борг, словно того и ждал, взяв секиру на перевес, сломя голову, помчался на стену. Ника поспешила за ним, хотя ее все еще пошатывало. Она уже видела на стене, возвышающегося надо всеми Харальда, размеренно поднимающего и опускающего свой тяжелый молот на головы, карабкающихся вверх по приставным лестницам, врагов. Ивэ, укрывшись за каменным зубцом стены, целясь, посылала одну стрелу за другой. Увидела она и рыцаря в серебряных латах, подбадривающего своих воинов, и без того бившихся отчаянно и ожесточенно. Сам он, умело управлялся своим тяжелым, двуручным мечом, не давая штурмующим взойти на стену. Дорган вовсю орудовал своими страшными саблями, перепрыгивая с одного каменного зубца стены на другой, а Борг сталкивал приставные лестницы и перерубал секирой, захлестывающие за край парапета, веревки с крючьями кошек. Сейчас, она тоже присоединится к ним и покажет "черным" кузькину мать, и, с невесть откуда взявшейся энергией, Ника бросилась к стене, поднимаясь по каменной лестнице вверх и перепрыгивая через две ступеньки, пока путь не преградил какой-то воин. Ника попыталась оттолкнуть его, но он и не подумал сдвинуться с места, а обойти его на узкой лестнице, не представлялось возможным. Ника отступила, спустившись на одну ступеньку.
   -- Там идет бой, -- показала она мечом верх. -- Пропусти.
   -- Да, -- кивнул воин. -- Там идет бой и я вас туда не пущу.
   -- Что такое?! Что за дела?! - раскричалась Ника. -- Не имеете права...
   -- Я выполняю приказ моего сеньора и лорда Доргана. Мне не велено подпускать вас не то что к драке, а даже близко к стене.
   -- Интересное дело. Ивэ вон можно...
   -- Ее муж не против этого - резонно возразил воин.
   Ника оглядела его. Матерый, со шрамом через все лицо, с дубленной солнцем и ветрами кожей и внимательными серыми глазами. Такой не уступит.
   -- Смотри! На твоего господина напали! - с неподдельной тревогой на лице, испуганно вскрикнула Ника
   Но воин не поддался на ее детскую уловку.
   -- И кто же мой господин по вашему?
   Ника промолчала.
   -- Мой господин, сэр Рэво де Аллоне, -- проговорил он не поворачивая головы, сторожа каждое ее движение. -- Это он возглавил вылазку и вытащил вас из самой гущи ойтоли. Пойдемте, госпожа, вам здесь не место -- и он крепко ухватил ее за локоть своей широкой ладонью, тесня ее вниз по лестнице.
   -- Слушай... как тебя зовут?
   -- Герт.
   -- Слушай, Герт, твои товарищи вовсю бьются там на стене, а ты будешь какую-то бабу стеречь?
   Герт улыбнулся широкой, выщербленной улыбкой. Нескольких зубов у него не хватало.
   -- Зато какую бабу! Мы все видел ваш бой с йотоли. Да вы не переживайте, госпожа. Не одна вы, не участвуете в этой драке. У нас еще резерв не задействован. Вот вы пока и посидите в резерве. А как будет туго, то уж не то, что сэру Аллоне, а даже вашему супругу будет не до вас. Тогда и мы, даст Вседержитель, поднимемся на стену, чтобы показать этой рвани, что Шед как был, так и остается им не по зубам.
   -- А кто такие, эти йотоли, Герт?
   -- Нечестивцы, что едят человечину.
   -- Людоеды? Но для примитивных каннибалов они хорошо вооружены.
   -- Каждые два года, они пытаются захватить Шед. Желается им прибрать своими грязными лапами некий очень древний, скрывающий в себе невероятную силу, амулет. Маг говорит, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он попал к йотоли, иначе -- беда. Они станут держать людей, словно скот, себе на пропитание. Йотоли и без амулета хорошие воины, а уж с амулетом, с ними вообще никто не сладит и они станут непобедимы.
   -- Ты рассказываешь ужасные вещи. Но, думаю, ваш маг позаботился о том, чтобы хорошенько спрятать этот амулет.
   -- Спрятать? - Герт остановился, странно посмотрев на Нику. -- Как?
   -- Что как? - в свою очередь, непонимающе воззрилась на него она.
   -- Да как же его спрячешь-то, когда вот он!
   -- Кто?
   -- Да амулет же, -- и Герт махнул рукой куда-то вверх.
   Ника посмотрела туда, куда он указывал. На одной из самых высоких башен города, под самым ее венцом, красовался вмурованный в стену огромный изумруд. Идеально овальной формы, выпуклый, он сперва слабо мерцал, постепенно разгораясь все ярче, набирая силу свечения до белого накала.
   -- Ого! Сейчас маг поджарит йотоли, так, что они надолго позабудут дорогу сюда. Пойдемте, госпожа, а то огонь амулета, того и гляди, глаза повыжгет.
   Действительно, огненно желтое свечение огромного камня, приобрело наконец белый цвет накала и тогда из него вырвался мощный луч, ушедший за стену Шеда. И если защитники города приветствовали его появление радостными криками, то йотоли -- воплями ужаса и паники.
   -- Ох-хо-хо, - вздохнул Герт, выглядывая из-под широкой, каменной арки, под которой они укрылись. -- Дорого все это достается магу.
   -- По-видимому, он очень сильный маг, -- отозвалась Ника с невольным уважением.
   -- Иные в Шеде не живут
   -- А я смогу увидеться с ним?
   -- Почему нет? - простодушно удивился Герт. -- Вот придет в себя, очухается малость и небось сам к вам приковыляет.
   Штурм был отбит. Враг в панике отступил от стен Шеда, укрывшись в лесу. Защитники города оставляли стены, возбужденные, опьяненные своей победой. Герт то и дело весело отвечал на шутки, громко смеялся, приветственно махал рукой знакомым и шутливо отговаривался от многочисленных предложений зайти в кабак, чтобы там выпить за очередную победу. Но больше всего внимания от горожан, получала Ника. На нее смотрели и обращались с ней так, будто она одна отбила штурм этих йотоли.
   -- А разве может быть иначе? - удивился Герт. -- Весь Шед видел, как вы сцепились с одним из них на глазах у всей их поганой своры. Они, небось, даже гадать не стали, кто из вас возьмет вверх. А обернулось-то, что вы такая хрупенькая, снесли ему его мерзкую башку. Правда и то, что ваш супруг дроу, чуть не спрыгнул со стены, спасать вас, да варвар его насилу удержал.
   -- Знаешь, Герт, ты можешь идти к своим друзьям, праздновать победу, а я посмотрю Шед.
   -- Ну, уж нет, госпожа. Мне велено быть при вас неотлучно.
   -- Но ведь штурм уже закончился! -- засмеялась Ника. -- Какая нужда быть теперь со мной?
   -- Как хотите, госпожа, но я должен быть при вашей особе и все тут, -- покачал головой солдат.
   -- Тогда покажи мне город, что ли.
   -- Пойдемте, госпожа.
   -- Зови меня Никой.
   -- Как пожелаете... - и помолчав немного, Герт спросил. -- А ваше имя, небось, что нибудь да означает?
   Ника сказала.
   Шед был странным городом с одной единственной улицей, которая заворачивалась спиралью вокруг холма, что переходил в высокую массивную башню, делала три широких витка вокруг него и упиралась в эту самую башню. Холм пересекали тропинки, тореные горожанами, чтобы скоротать путь и попасть на другую его сторону. Мощеная дорога, обсаженная дубами и вязами, взбираясь на холм, идя через арки к башне, как самой высокой точке, с которой можно было сверху любоваться расстилающимся внизу видом города. Вокруг холма, сплошной стеной, теснились дома горожан, лавочки, мастерские, конторы и трактиры. Вторым по высоте зданием Шеда, после древней башни, но, конечно, много уступающим ей по высоте, был храм, выстроенный как раз напротив нее. Своим шпилем он едва дотягивался до огромного изумруда, искрящегося сейчас при свете полуденного солнца. Камень брусчатки на площади перед собором, был выложен в форме спирали. Такие же спирали были выбиты на фронтонах домов, ими же были украшены вывески лавочек и трактиров, и крыши над колодцами. У одного из них Ника умылась, под одобрительным взглядом Герта.
   -- Не мудрено, что эльфийский лорд весь извелся, когда смотрел на вашу схватку с йотоли. Хоть и эльф, а настоящий мужик. Слышали бы вы, как он ругался. Такой отборной брани, как у него, я сроду не слыхивал. Хотя, по чести сказать, я и сам не прочь бранные словечки завернуть, при случае, но чтоб так...
   -- Ты о ком говоришь? О лорде Доргане? Ты ничего не путаешь?
   -- А у вас, стало быть еще один муж какой имеется? Так я-то, говорю о том, кто лицом темен и с белыми волосьями, длинными как у бабы...
   -- Ты мне еще похами! - смеясь, огрызнулась Ника.
   Солдат весело сверкнул на нее глазами. А Нике не верилось, что Герт говорил о Доргане. Не могла она представит себе утонченного, сдержанного эльфа, ругающегося неприличными словами, как последний солдат, вызывая у них же зависть.
   -- Кто возвел этот собор, Герт? Ничего грандиознее я прежде не видела -- с благоговением рассматривала Ника башню-- От него прямо таки веет древностью. Но он какой-то странный: ни окон, ни входа. Только гигантский изумруд.
   -- О нем вам, никто ничего толком не скажет, как и я. Знаем только, что башня эта была здесь всегда.
   -- И холм?
   -- И холм. Это уж потом построили Шед. А по первоначалу, возле башни ютилась одна хижина мага и уж после к нему стали приходить люди и селиться рядом. С магом-то жить было куда как безопаснее.
   -- А, как звали этого мага?
   -- Так кто же его знает! Было это в такой далекой древности. Никто уже не помнит его имени.
   -- Стыдно не знать имен отцов-основателей. Может его звали Зуфф?
   -- Не, госпожа Ника, - уверенно покачал головой Герт, -- уж точно не тем именем, что вы сказали, называли того мага. Имя нашего мага подлиннее и позамысловатее будет.
   -- Позаковырестее?
   -- Точно, как вы и изволили сказать -- позаковырестее.
   Нику осенило. А, может Зуфф, сокращенное от более длинного имени?
   -- В этой башне, кто-нибудь живет?
   -- Никто не жил и не живет.
   -- Почему?
   -- Нельзя тревожить священный камень.
   -- И его никто до сих пор не пытался украсть?
   -- Сколько раз! Потом самих воров так и не могли найти. Исчезали с концами.
   -- А эти йотоли, почему не боятся завладеть вашим сверхмощным секретным оружием? И вообще кто они такие? Откуда?
   -- Ох, госпожа Ника, уморили вы меня своими вопросами. Пойдемте-ка, я вас лучше отведу в дом моего господина, рыцаря Рево де Аллоне
   -- Это он носит серебряные доспехи и у него командирский бас?
   -- Он самый.
   -- Он властвует в Шеде?
   -- В Шеде нет властителя.
   -- А маг?
   -- Маг присматривает за святыней. Вот, мы и пришли, госпожа Ника, -- Герт остановился у двухэтажного особняка, с высокими окнами и гербом на фронтоне, все поле которого занимал знак спирали. Окна были застеклены цветным витражом, а крышу покрывала красная черепица. Герт забарабанил в высокую дверь.
   -- Открывай!
   -- Чего дверь высаживаешь? - сердито поинтересовался привратник, посмотрев в зарешеченное слуховое оконце в двери.
   -- Госпожа Дорган, прибыла! - рявкнул Герт.
   -- Возьми -- протянула ему Ника серебряную монету.
   Герт с обидой посмотрел на нее.
   -- Я ведь не за плату вовсе...
   -- Это за твою честность и прямоту
   -- Так честность и прямота не продается, -- и Герт, поклонившись пристыженной Нике, удалился вниз по узкой улочке.
   В это время двери дома де Аллоне распахнулись и привратник с поклоном, пригласил ее войти. Она прошла за ним в просторный длинный зал с камином. Дневной свет щедро лился из двух высоких окон, освещая длинный стол, сверкая на серебряной посуде. Еще на подходах к залу, Ника услышала низкие раскаты голоса рыцаря Рево де Аллоне.
   -- Ойтоли не ушли. Они отступили в лес.
   Кто-то, что-то сказал, возражая.
   -- Да, -- последовал ответ рыцаря. -- Мне ли этого не знать. Я посылал своих разведчиков и они рассказали, что эти твари разбили лагерь недалеко от города. Прежде никогда такого не было, чтобы они оставались после смертоносного луча "Ока дракона", и появлялись после этого, в лучшем случае, через год... Леди Дорган, -- поклонился рыцарь, шагнув навстречу вошедшей в зал, Нике.
   -- Сэр Рево де Аллоне, -- ответила на его поклон она, разглядывая своего спасителя: крепкого мужчину лет пятидесяти, с густыми черными усами и постриженными, в кружок, волосами.
   С широкого багрового лица с простоватыми чертами, на нее оценивающе смотрели, из под густых бровей, темные глаза. Его камзол из жесткой жемчужного цвета парчи с золотой вышивкой, делал его шире и приземестее. За ним стояла сухопарая дама в платье темно зеленого атласа с мелкой серебряной вышивкой но нему. Ее голову венчал остроконечный конус эннена, обтянутого красным атласом, украшенный посредине крупным изумрудом. У леди Эстес де Аллоне, как представили ее Нике, было острое личико с длинным носом и маленькими губками. Дама чопорно поприветствовала гостью и получила в ответ церемонный поклон. Всем своим высокомерным видом, она показывала как ей не по нраву принимать, кроме двух сомнительных особ разодетых в мужское платье, еще и варвара с дворфом и, даже, о ужас дроу, от которого можно ожидать чего угодно. Но ее муж, к ее огромному сожалению, имел на счет своих гостей иное мнение.
   -- Для меня честь, принимать в Шеде, даму, чья отчаянная храбрость равна храбрости героинь древних баллад -- прогудел Рево, глядя на Нику с явной симпатией и расположением.
   -- А я никогда не забуду, рыцарь, что обязана вам своей жизнью, -- не осталась в долгу Ника.
   Когда с приветствиями и попытками перещеголять друг друга в любезностях, было покончено, Ника отошла к Ивэ, встав рядом с ней. Хараль и Борг явно тяготились тем, что будут вынуждены стеснять себя особыми приличиями. Дорган, видя к себе явную неприязнь хозяйки, с невозмутимым видом стоял в стороне.
   -- Прошу вас, господа, оказать мне честь и отобедать со мной и моей супругой. Хвала Вседержителю, так вовремя приведшего вас к Шеду.
   Это было весьма своевременное предложение, которое гости приняли без всякого промедления, поскольку у них, от голода, уже подводило животы. Ника рассчитывала просто поесть, вымыться и пойти спать, но дама Эстес развела вокруг обеда сложные церемонии, давая понять, что этой сомнительной компании бродяг, непонятно каким образом, попавших в ее дом, здесь не место.
   Сперва их обнесли серебряным блюдом с водой настоянной на ароматных травах в которую гости опускали пальцы,поскольку только на то, чтобы обмакнуть в ней пальцы, этой воды и хватало. После чего вытирали их полотенцем, висящим на плече у слуги. Хотя было бы неплохо, если бы им дали как следует умыться перед обедом, и сменить дорожные одежды на свежую. Мало того, перед каждым поставили серебряные тарелки с порезанным мясом, соусом и свежим горошком: порции, явно недостаточной для любившего поесть Борга и здоровяка Харальда. Но когда Харальд увидел, что перед каждым прибором был положен нож и двузубая вилка, то сразу же спрятал свои ручища привычные к тяжести боевого молота под стол, чтобы не дай бог ненароком не дотронуться до этих изящных штучек непонятного назначения. За столом и у костра он привык орудовать кинжалом и теперь с тоской оглядывал накрытый яствами стол, сглатывая голодную слюну и Ника почувствовала сильную неприязнь к даме Эстас. На середине стола высился румяный, поджаренный кабанчик, от чьего аппетитного бока, им по тарелкам были разложено мясо.
   Дорган, отодвинув в сторону свою тарелку, в знак того что сыт, переплетя пальцы положил руки на стол. Рево побагровел, метнув на жену гневный взгляд.
   -- Ах, дорогой, как удачно, что у нас сегодня гости, пусть конечно, они не принадлежат тому изысканному обществу, в котором нам приличествует вращаться, -- словно не замечая раздражения мужа, щебетала дама Эстас, разрезая на своей тарелке мясо на мелкие кусочки и отправляя их в свой маленький рот двузубой вилкой. - Граф Хьюберт приглашая нас к своему двору погостить на две недели, понимал, что мне с моим происхождением не приличествует сидеть в подобной дыре, в стороне от общества достойного меня. Что здесь есть? Какие развлечения могут быть здесь для меня, дочери графа Глоссора? Ярмарки с этими глупыми горожанами, для которых довольно бродячих акробатов, да каруселей? Обеды с нищими, случайно забредших сюда, которых вы привечаете, не считаясь ни со своим, ни с моим достоинством потомков знатного рода... - и тут даме Эстес пришлось умолкнуть, так как ее речь была прервана шумом двигаемого по столу блюда с жареным кабанчиком.
   С негодованием взирала она на то, как Борг, не пожелавший сидеть за столом голодным, и не обращая внимание на то, что ему пришлось почти влезть на стол, дотянулся до блюда и пододвинул его к себе. Отломив заднюю ногу кабанчика, он отдал ее Харальду, вторую протянул Доргану. Но тот, пряча улыбку за сцепленными руками, покачал головой, отказываясь от протянутого куска.
   -- Дай-ка и мне, дружище, вот эту сочную лопатку, -- проговорил Рево, перегибаясь через стол за своим куском.
   Ника и Ивэ низко склонясь над своими тарелками, давились от смеха.
   -- Так, что вы говорили про ваши обеды с нищими..? Просим простить великодушно, что пришлось прервать вас, -- повернулся к даме Эстес, дворф. -- Кабанчик стоял слишком далеко, а ваши бездельники слуги ни за что не догадаются пододвинуть его... - и он жадно вцепился в кабанью лопатку, зубами отрывая от нее куски мяса, шумно чавкая и капая жирным соком на свой кожаный колет.
   Ника схватила льняную салфетку и поспешно прижала ее ко рту. На Ивэ напал судорожный кашель. Дама Эстес своей женской интуицией угадала, что отношения между двумя красавицами не слишком гладкие и усадила их рядышком, не ведая, что их объединит одинаковое чувство, разделяемое обеими к хозяйке. Дама Эстес открыла было рот, но потом закрыла, и презрительно поджав губки, решила не замечать дворфа.
   -- Правда ли то, что граф Хьюберт славится умением принимать у себя гостей, а двор его якобы отличается пышностью и разнообразием зрелищ. Я слышал он устроил блестящий турнир, -- решил спасти положение Дорган.
   И поскольку, дама Эстес не желала замечать и дроу тоже, ему ответил сам Рево.
   -- Все пустяки, друг мой, -- пренебрежительно отмахнулся он, шумно жуя. -- Графу захотелось провести турнир, а воинов настоящих у него не нашлось... так... одно блестящее общество. Вот и вспомнили обо мне, да еще о нескольких вояках из Приграничья. Большинство из призванных им, вообще не явились. Только я да еще двое рыцарей из близлежащих городков.
   -- И как? - спросил Борг, энергично жуя и чавкая.
   -- А, как ты сам думаешь, дружище? - подмигнул ему Рево, улыбаясь во весь рот.
   -- Думаю, что у кучки придворных щеголей не было шансов устоять против настоящего воина, которому йотоли не дают расслабиться, -- важно кивнул Борг, громко рыгнув.
   -- Борг! Старый ты, хряк! - поднял на него глаза Харальд, до того безмятежно обгладывающий кость под презрительным взглядом хозяйки. -- Что о нас подумает благородная дама? - и лоснящимися от жира пальцами манерно откинул с плеча длинную белокурую прядь.
   -- Ох, ты! - невинно распахнул глазки Борг, в изумлении подняв густые рыжие брови. -- Вот это я дал маху! Совсем забыл, что нахожусь в благородном обществе.
   Дорган усиленно тер переносицу. Ника и Ивэ не знали куда деваться, умирая от едва сдерживаемого смеха. Зато Рево хохотал от души. А ведь Борг никогда так не вел себя, даже если ел в лесу у костра. Он, конечно, был прост в манерах, но не до такой степени.
   В залу стремительным шагом вошел маг и веселье, как и разговоры, тут же оборвались. Борг плюхнулся на свое место. Харальд застыл со своей костью, а Дорган сузил глаза, кажется все уже поняв. Ника и Ивэ переглянулись.
   -- Маг славного города Шед, хранитель священного "Ока дракона", почтеннейший Хеннелоре, явился приветствовать гостей, -- объявил ему, уже вдогонку, мажордом, стукнув жезлом об пол.
   -- Прошу великодушно простить мое опоздание, -- проговорил маг, поклонившись. -- Я предполагал, что управлюсь со своими делами раньше.
   -- Вы немного потеряли, поверьте мне, -- надменно вздернула свой узкий подбородок дама Эстес.
   По ее тону с каким она обратилась к магу и поведению, было заметно, что маг имеет на нее бесспорное влияние.
   -- Я не понимаю отчего мой муж решил, что место всякого сброда, почему-то именно, за моим столом. Конечно, они герои, раз оказали Шеду услугу, отогнав от его стен йотоли, но зачем их было вводить в благородный круг. Пусть бы ели себе с солдатами. Там бы их сытно накормили, -- жаловалась она магу, истолковав замешательство возникшее с его появлением за робость перед его могуществом, которое он сегодня продемонстрировал, разбудив Священный камень. Но замешательство гостей было вызвано не этим, и хоть мощь "Ока дракона" конечно же их впечатлила, однако не до такой степени, когда в вошедшем маге они узнали, того самого дряхлого старика, который ожидал их у дороги, сидя на камне. Трудно было поверить, что старец, чья душа едва теплилась в немощном теле и энергичный маг со сверкающим взором, одно и тоже лицо.
   - Да, лорд Дорган, -- обратился к эльфу маг, -- это меня вы видели, сидящим на камне у дороги.
   -- Но... - открыл было рот Дорган.
   -- То был призрак моего тела. Само же оно находилось здесь, в Шеде, тогда как с вами разговаривал мой призрак. Признаться, я боялся, что вы распознаете мою уловку.
   -- Откуда же...
   -- Я узнал о вас? - улыбнулся маг, садясь за стол.
   Дама Эстес, забыв приличия, непонимающе смотрела на него, приоткрыв рот,.
   -- Слава о вас, как о несравненном певце, обладающим божественным голосом, как и о том, что вы исцелили душу герцога, дошла от Иссельрина и до нас. Вы произвели неизгладимое впечатление на тамошний двор. Ах, простите мою рассеянность, миледи, я забыл вам представить ваших гостей, которых счел нужным пригласить в Шед. Лорд Дорган, покинувший Подземье и путешествующий по Поверхности. Борг, король дворфов клана Каменных котлов. Его дочь Ивэ и легендарный вождь варваров Холодных озер Хара
   льд. А эта отважная воительница, сразившаяся с йотоли - Ника, настолько отважная, что решилась стать женой дроу.
   Ника склонилась над тарелкой, заметив как замкнулось лицо Доргана.
   -- О! - дама Эстес уже по другому оглядела своих гостей, которых приняла за простых наемников.
   -- Но, зачем... - начал было Дорган и поморщился, когда маг опять поспешил опередить его вопрос своим ответом.
   -- Любопытство, мой лорд. Мы так давно, не видели в Шеде общество столь высоких особ, не правда ли, миледи?
   -- О, да! - пискнула та. В ее маленькой головке не укладывалось, как король, пусть и дворфов, может бродить по дорогам, словно бездомный вояка, почему его дочь, не наряжается как принцесса, почему эльфийский лорд не имеет величественного и высокомерного вида. Занятая столь глубокими размышлениями, дама Эстес не обратила внимания на то, какими взглядами обменялись маг и дроу.
   -- Сэр Рево, вы можете извинить меня за опоздание перед гостями, ибо я был занят тем поручением, что вы мне дали.
   -- И?
   -- Вы оказались правы как всегда, сэр. Йотоли не ушли.
   -- Ради святых паломников Ушоли! Как ты это объяснишь? Ведь, они буквально расползались по своим норам, после того как имели дело с "Оком дракона", - и Рево в сердцах швырнул кость в звякнувшую тарелку.
   -- Так было раньше, -- покачал головой маг, -- но сила шамана йотоли возрастает раз от раза. Думаю, им известно о пророчестве "Ока дракона", как и то, что оно скоро исполниться. Потому они так упорствуют. Думаю, для нас наступили тяжелые дни. На этот раз они не уйдут без него.
   -- О чем пророчество? - спросил Дорган.
   -- Что тот, кто владеет камнем "Ока дракона" владеет миром, ибо может переносится по свету, туда куда пожелает и будет неуязвим.
   -- И этот камень принадлежит нам, -- надменно вскинула голову в своем островерхом головном уборе, дама Эстетс. - Наш род станет могущественным. Именно об этом гласит пророчество.
   -- Несомненно, миледи, -- успокоил взволнованную даму маг и тут же счел необходимым напомнить ей: -- Однако, "Око дракона" будет в безопасности до тех пор, пока существует Шед.
   Дама Эстес открыла рот, чтобы возразить, но маг опередил ее, быстро добавив:
   -- Об этом я прочел в древних манускриптах и свитках, а вы знаете, что через мои руки их прошло немало.
   Хозяйке нечего было на это возразить.
   -- Если вы изучали немало свитков и древних книг, быть может вам попадалось имя некоего мудреца, Зуффа? - спросил Дорган.
   -- Зуфф? - маг задумался, а для Ники эти минуты, стоили четверти ее жизни. -- Кажется когда-то, от кого-то, я слышал это имя, но сейчас трудно вспомнить, кто назвал его мне. Великий Мород, вы слишком много требуете от старика. Мне нужно время, что бы припомнить, кто называл его, когда это случилось и почему зашла речь об этом Зуффе.
   Дальнейшие разговоры за столом потеряли для Ники всякий интерес. У нее дрожали руки: неужели ей удалось напасть хоть на какой-то след Зуффа. Значит, этот таинственный Зуфф существует? Ее все время мучили сомнения в этом, как и в достоверности того источника, из которого ей стало известно об этом маге. Тогда, в пещерах Блингстоуна, она была в полубредовом состоянии в котором еще и не такое могло померещиться. Но теперь... Ей просто необходимо встретиться с почтеннейшим Хеннелоре.
   -- Господа, - произнесла, вставая дама Эстес, -- я покидаю вас, но вы можете и дальше наслаждаться обедом -- она покосилась на разоренный, опустевший стол - Вам отведены покои, куда вас проводят, как только вы того пожелаете.
   Выполнив долг гостеприимной хозяйки, дама Эстес, поклонившись гостям, удалилась в сопровождении мага. Ника огляделась. Рыцарь и Дорган тихо беседовали. Дворф, откинувшись на спинку стула, мирно посапывал, удовлетворив свою жажду добрым кувшином вина. Харальд рассеяно ковырялся в зубах, а Ивэ сосредоточенно разглядывала свою вилку. Никто из них не собирался подниматься из-за стола и покидать залу, но Ника не видела больше причины задерживаться здесь и как только она поднялась, к ней устремился, стоявший у стены, слуга.
   -- Госпожа, желает проследовать в свои покои?
   -- Да
   -- Я проведу вас. Следуйте за мной
   Но, как только они отошли от дверей залы на несколько шагов, Ника окликнула слугу, уверенно ведшего ее к широкой лестнице.
   -- Скажи, как мне увидеться с почтенным Хеннелоре?
   Слуга остановился, посмотрел на нее и нерешительно сказал:
   -- Маг не любит, когда его беспокоят
   -- Я дам тебе серебряную монету, если проведешь меня к нему
   Слуга долго думал и прикидывал, борясь с искушением получить серебро и боязнью перед магом. Страх победил.
   -- Не могу, госпожа -- покачал он головой -- Маг сам встречается с тем, с кем пожелает и делает это, когда удобно ему. А тех, кто лезет к нему без его дозволения и докучает, может запросто превратить в лягушку или мышь.
   Настаивать на своем, после такого исчерпывающего объяснения было бы жестоко и несправедливо и расстроенная Ника побрела, за не менее расстроенным слугой, которому пришлось отказаться от серебра. Но когда они подошли к лестнице, из-за незаметной дверцы, что пряталась под ней, выскользнула темная фигура, заступив им путь. Фигура была закутана в темный плащ с опущенным на лицо капюшоном. Слуга остановился и из-за его плеча, Ника заметила едва уловимый жест, который она сделала.
   -- Следуйте за ним -- прошептал слуга, повернувшись к Нике.
   -- Но...
   -- Не задавайте ни каких вопросов и... поторопитесь, - поспешил добавить он, как только фигура двинулась к скрытой под лестницей двери, после чего взбежал на верх, перепрыгивая через две ступеньки.
   Умирающей от любопытства Нике, оставалось только послушно следовать за незнакомцем. Миновав низкую дверцу, она спустилась за ним по холодной каменной лестнице, ведущей в подвал и вошла в низкую дубовую дверь, которую незнакомец отворил перед ней, жестом пригласив ее войти.
   Подвал, куда она попала был освещен открытым очагом, выложенным в полу камнями. Над огнем, на треножнике висел огромный закопченный котел, в котором булькало густое варево, издававшее неприятный запах, пропитавший собой все вокруг. Впрочем к нему, вполне, можно было притерпеться. Полки в единственной стенной нише, были уставлены бутылями, баночками и растрепанными книгами в деревянных переплетах, застегнутые кожаными ремешками. У противоположной стены стоял стол с остатками скудной трапезы: кружки вина и сухари на тарелке. За столом, приткнулся к стене, топчан, накрытый тонким одеялом, поверх которого была брошена комковатая подушка. Как только дверь за ними захлопнулась, незнакомец кинулся к котлу, схватил деревянный черпак и принялся быстро размешивать варево, стараясь поднять со дна осевшую там гущу. Тщательно перемешав его, он вынул черпак, подержав немного на весу, давая вязким каплям упасть в котел, после чего аккуратно пристроил его на плоский камень и только тогда, выпрямившись, откинул с лица капюшон.
   -- Не держите на меня досаду, госпожа, что я решился отдалить отдых в котором вы столь нуждаетесь. Поверьте, этого потребовала безвыходность нашего положения.
   -- Вам не нужно извинятся, почтенный Хеннелоре, я сама, только что просила слугу провести меня к вам. Но он боится. Говорит, что вы можете превратить его в лягушку или мышь, если он сделает это без спросу.
   -- Я не занимаюсь подобными пустяками, -- отмахнулся маг. -- А сказал так потому, что бы подобные ему и даме Эстес не совали нос в мой подвал. И сейчас вы поймете почему я не смог говорить за столом об истинной причине по которой залучил вас в Шед.
   -- Мы сделаем все, чтобы помочь вам.
   -- Великий Мэяд! - всплеснул руками маг. -- Речь идет не о всей вашей компании, а только о тебе, госпожа.
   -- Обо мне?! Может вы меня с кем-то перепутали.
   -- Кто?! Я? - оскорбился маг. -- Ничего подобного... - он вдруг замолчал, оборвав себя на полуслове и вытянув голову в сторону двери, напряженно прислушивался к чему-то.
   -- Скорей! - сорвался он с места, подбегая к ни чем не заставленной стене, стукнув по одному из ее кирпичей -- Нельзя, чтобы он вас здесь увидел...
   Часть кирпичной кладки, сдвинулась, приоткрыв низкий мрачный проем. Маг замахал руками, показывая, чтобы она быстрей пряталась в открывшийся тайник. Не утерпев, он схватил Нику за руку и втолкнул в тесную темноту, нажав, скрытый кирпичом, рычаг. Потайная дверь, со скрежетом задвинулась и стена приняла, свой первоначальный вид. Пространство в котором очутилось Ника, было не больше стенного шкафа. Откуда-то из-за ее спины, пробивался слабый свет. Опираясь руками о стену, Ника развернулась. Прямо перед ней, на уровне глаз, шла широкая щель, видимо укрытая, между кирпичной кладкой в которую она видела весь подвал куда сейчас входил Дорган.
   -- Чем обязан, вашему появлению, в моем обиталище, милорд? - тон какими были произнесены эти слова, не отличался ни приветливостью, ни радушием.
   Не обратив внимания на скрытое в них ехидство, Дорган прошел к столу и по хозяйски расположился на единственном табурете.
   Ника видела, как маг, стоящий к ней боком, прищурившись разглядывал незваного гостя, словно, что-то прикидывая.
   -- Послушай, мальчик, -- Дорган растянул губы в улыбке, холодно глядя на него, -- прежде чем, что-то предпринять, вспомни о том, что я дроу и прожил на этом свете больше, чем ты. Или ты так жаждешь померятся со мной силой, что готов рискнуть?
   -- Что ты ищешь на Поверхности, дроу?
   -- Тебя это не касается. Итак, что ты мне расскажешь о Зуффе?
   -- Ничего. Я знаю о нем, только то, что сам слышал от своего учителя.
   -- Что же ты от него слышал?
   -- Что, якобы, этот самый Зуфф, был невероятно сильным магом, но держал свое могущество в тайне от всех. Помнится мой учитель, сокрушался по поводу того, что этот Зуфф редко брал себе учеников, а в какой-то момент вообще отказался от них.
   -- Значит он -- не вымысел...- задумчиво проговорил Дорган.
   -- Во всяком случае мой учитель говорил о нем, как о том, кто существовал на самом деле.
   -- Может, твой учитель упоминал откуда родом Зуфф, или где жил в то время, когда он знал его?
   Почтенный Хеннелоре задумался.
   -- Учитель не называл ни города ни местности, но у меня, почему-то сложилось мнение, что Зуфф с Севера.
   -- Больше ничего не припомнишь?
   -- Это все, что я знаю, милорд, -- развел руками маг. -- Клянусь, премудрым Мэядом!
   -- Твое варево кипит уже лишнюю минуту, -- насмешливо заметил ему Дорган. -- Еще немного и оно станет ни на что не годным.
   -- Ох, святой Мэяд... - всполошился маг, метнувшись к котлу.
   -- А теперь скажи, зачем ты призвал нас в Шед? - потребовал Дорган. -- За столом ты не давал мне и рта раскрыть.
   Плечи Хеннелоре напряглись, когда он снимал котел с крюка треноги.
   -- Вы должны уразуметь мое положение здесь, милорд, чтобы понять мою сегодняшнюю... поведение за столом, -- поправился маг, отшвырнув толстые войлочные прихватки, которыми снимал котел. -- Рево де Аллоне, по наущению своей жены, возомнил себя полновластным хозяином Шеда, хотя у него хватает здравого смысла не показывать этого открыто. Чего нельзя сказать о его супруге, которая во всеуслышание объявила Шед своей вотчиной, я же при ней, теперь числюсь придворным магом. Но именно маг, испокон веков, считался главой Шеда. Рыцари, что призваны были защищать его стены, всегда находились в его подчинение. Но если эта глупая гусыня Эстес, почувствует во мне соперника, мне придется нелегко. Сейчас со мной считаются только потому, что я один могу заставить действовать "Око дракона" теми заклинаниями, что передаются от одного мага Шеда к другому в глубочайшей тайне. Но больше из-за того, что готовлю Эстес эликсиры красоты.
   -- И, она, в самом деле, становится красивее? - насмешливо поинтересовался эльф.
   -- Увы, милорд, - развел руками маг, -- вы же понимаете, что есть вещи перед которыми магия бессильна -- и с ухмылкой добавил - Иногда, мне стоит немалых усилий уговорить ее мужа заглянуть к ней в спальню.
   -- Можешь рассказать моей жене то, что только что поведал мне о Зуффе, когда она заглянет к тебе. А она обязательно заглянет, -- проговорил Дорган, поднимаясь с табурета.
   -- Очевидно, ее выбор определяется вами, милорд? - спросил маг.
   -- Очевидно
   -- И вам пришелся по нраву ее сегодняшний выбор? Ведь она могла и не драться с йотоли?
   У Ники сжалось сердце: маг чуть ли прямо не обвинил эльфа в том, что он бросил ее за городской стеной одну, на верную смерть, тогда как сам преспокойно укрылся в Шеде. Эльф искоса посмотрел на Хеннелоре и уселся обратно на табурет.
   -- Так зачем ты позвал нас в Шед, маг? - вернулся он к своему вопросу, глядя на приунывшего мага, не чаявшего уже выпроводить эльфа. -- Зачем ты следил за нами? Ты знал о нашем пребывании в Иссельрине. Ждал нас у дороги из деревни. Что тебе нужно от нас? Или тебе нужен, кто-то из нас?
   -- Мне нужна ваша помощь. Не сегодня завтра, Эстес пытками выведает у меня заклинание "Ока дракона" и Рево де Аллоне станет править Шедом. Так быть не должно. Они должны понять, что Шед не может существовать без магов.
   -- Ну, почему же? Все когда нибудь можно изменить... - невозмутимо отказал ему в помощи Дорган.
   -- Но про.. - начал было возмущенно маг, и вдруг спохватился, покладисто пробормотав. -- Да ты прав, но куда мне потом идти?
   -- К йотоли, которых Рево де Аллоне будет побеждать уже без тебя, -- пожал плечами эльф.
   -- Но это не правильно, -- жалко лепетал маг.
   -- Почему же? Разве он не достоин быть правителем города? - с наигранным удивлением спросил Дорган. - Солдаты боготворят его, горожане почитают своим защитником. По видимому, время магов в Шеде, действительно, ушло. Так что не трать своих и наших усилий напрасно, Хеннелоре. Утром мы уйдем отсюда.
   И когда эльф, "добив" мага, встал и пошел к двери, Хеннелоре вдруг остановил его вопросом:
   -- Дроу, что тебе нужно от смертной?
   Ника чертыхнулась про себя. Дорган остановился будто его ударили в спину и медленно повернулся к магу, который с вызовом смотрел на него. От его подавленности и униженности не осталось и следа.
   -- Только то, к чему ты призываешь Рево де Аллоне, чтобы он посетил свою жену, -- точно с такой же ухмылкой, с какой до этого отозвался о даме Эстес маг, ответил эльф.
   Как только дверь за ним захлопнулась, Хеннелоре, открыв тайник, выпустил оттуда Нику.
   -- Теперь тебе все понятно? - спросил маг и Ника кивнула, хотя и не поняла зачем Дорган так прессовал старика.
   -- Дорган вам что-то сделал?
   -- Ах, вот ты о чем? Нет, конечно... но, девочка, -- маг доверительно прижал свою ладонь к сердцу. -- Разве дроу можно верить? Никогда! Я сделал все, что бы ты увидела, что такое дроу. Ты все слышала, но то, что я рассказал здесь ему -- неправда. Было бы просто безумием раскрыть ему всю истину.
   -- Как... но... можно, я сяду? - и Ника рухнула на табурет. -- Зачем вам надо было лгать мне... ему?
   -- Тебе я не лгал. Тебе я расскажу всю правду, а вот дроу... От них самих, не услышишь ни слова правды.
   -- Вы ошибаетесь. Доргану я обязана всем.
   -- Очень, очень любопытно послушать, -- и он, обойдя стол, уселся на топчан, всем своим видом выражая готовность выслушать ее доводы.
   Ника поморщилась. Ей, так же как и в Блингстоуне, не хотелось посвящать постороннего человека в свою историю. Но пришлось. И Ника коротко, не вдаваясь в подробности, рассказала все Хеннелоре.
   -- Бедная девочка, - покачал головой маг, выслушав ее. -- В какую искусно сплетенную, паутину лжи ты попала. Мне думается, что этот их, паучий демон, которому дроу поклоняются и почитают за бога, запросто перекинул тебя из твоего мира в наш. Уж для него это не составит труда. Демоны живут вне времени. Теперь о пророчестве чистоты крови древних дроу. Это просто смешно. Об этом пророчестве ты знаешь от самого Доргана и от какого-то там Громфа, участника заговора. Заметь, сама ты из прочитанных свитков, ничего такого не поняла. Верно? И не ребенок чистой эльфийской крови нужен демону. Нет. Ему нужно дитя дроу и человека - полукровка, которому не страшны будут лучи солнца, и который сможет жить на Поверхности как люди, орки, лесные эльфы, йотоли... Вот потому-то твой муж и питает к тебе столь пылкие чувства. Ты сама слышала, что именно ему нужно от тебя. Совсем неплохо совместить приятное с полезным...
   -- Замолчите! - раздавленная новым открывшимся смыслом всего, что с ней произошло, Ника закрыла лицо ладонями и тут же опустила их с надеждой спросив: -- А как же его друзья?
   -- А, что друзья? - удивился маг тому, что она не понимает очевидного. -- Давай, посмотрим, что у него за друзья. Один из них не человек даже. Пьяница и бабник, которому дома не сидится в поисках приключений. Второй, вообще, недалекий варвар, глядящий всем в рот. А, насчет, девчонки, вообще говорить не приходиться. Она воспитанница дроу.
   -- Что же мне делать, почтенный Хеннелоре? -- пробормотала Ника
   -- Беги от них. Беги, как можно дальше... Ты сама видишь -- дроу следит за каждым твоим шагом. Если хочешь, можешь выпить мое вино.
   Поблагодарив его кивком, Ника взяла кружку и выпила вино одним махом.
   -- Проклятый эльф с его проклятым чутьем, -- ворчал маг. -- Он сразу заподозрил, что в Шед я вас заманил из-за тебя. Да-да... Я следил за вами с самого Иссельрина... Теперь ты готова, выслушать то пророчество, о котором я поведаю тебе.
   Ника прикрыла глаза. Еще одно пророчество! Она больше этого не вынесет.
   -- Прошу тебя, будь внимательна к моим словам. Как только возник Шед, все маги до единого, охраняющие "Око дракона" пытались исполнить пророчество, но никому из них это не удавалось. В нем говориться, что Шед станет свободным только тогда, когда смертная дева, обладающая бессмертным телом начертит над "Оком дракона" некий знак, который существует в двух мирах -- некий знак милосердия и второй знак гармонии, знак полного согласия противоположностей. Древние маги утверждают, что он должен воплощать в себе внутренний и внешний мир, что противостоят друг другу, зависят друг от друга, как ты и дроу. Посмотри, как все сходится: ты смертная, находишься в теле бессмертной; ты смертная -- дроу бессмертен; ты светла -- он темен; ты открыта -- он таится; ты правдива и простодушна -- он сама ложь и лукавство; ты неуверенна -- зато он самоуверен; ты женщина -- он мужчина; он чувствует тебя -- ты к нему бесчувственна. Попробуй теперь оспорь все, что я только что сказал.
   Ника молчала.
   -- Ты наверно, слышала, что я упомянул о знаке, который неизвестен никому, но о котором должна ведать ты? Знак или символ. В твоем мире известен такой знак? - спросил Хеннелоре, затаив дыхание в ожидании ответа.
   Ника кивнула.
   -- Тогда сегодня, в предрассветный час, когда погаснет последняя звезда, я буду ждать тебя у ратуши.
   -- Но, я... не встану в такую рань...
   -- Встанешь... Я подниму тебя. Теперь ступай.
   Когда Ника выбралась из двери под лестницей, оказалось, что ее поджидает слуга. Он отвел ее в мыльную, небольшую теплую комнату, где стоял огромный чан, возле которого хлопотала девушка. Она помогла Нике раздеться, вымыла ей волосы, эту Никину мороку, потом помогла ей высушить их и набросила на нее чистую батистовую сорочку. Сунув ноги в теплые, мягкие сапожки и накинув плащ, Ника в сопровождении того же слуги, несшего перед ней факел, дошла до отведенных ей покоев. В них жарко горел, разведенный в камине, огонь и Ника, замерзнув, в продуваемом сквозняком коридоре, поспешила к его благодатному теплу. В узкое окно светила луна. На полу лежали ее светлые блики, разбитые темным переплетом оконной решетки. Середину занимала широкая постель с балдахином на четырех резных столбиках.
   -- Скажи, а Ивэ уже легла? - спросила она слугу.
   -- Госпожа Ивэ, ушли с господином Боргом, лордом Дорганом и своим супругом в ближайший кабак "Око Шеда" и до сих пор не возвращались. А поскольку вас, не могли найти, госпожа Ивэ велела передать, что бы вы, если пожелаете, присоединились к ним там.
   -- Нет, я пожалуй лягу спать
   Но уснула она не сразу, ворочаясь в своей широкой постели. Как ей разобраться во всем? Разговор с Хеннелоре растревожил ее. Не то чтобы она придавала особое значение словам мага, который характеризуя ее друзей, в общем-то был прав, но разве он знал о них главное... Ни кто и ни что не изменит ее отношения к ним, но вот Дорган... Она боднула головой подушку. Как с ним все сложно. Мысль о его неискренности была ей невыносима. Это было все равно, что лишившись опоры, повиснуть над бездною, чувствуя, как твои пальцы съезжают с кромки, за которую уцепился в последнем усилии. Не могло быть такого, что, то что он так щедро, без остатка отдавал ей, всего лишь холодный расчет? Каждым своим поступком, жестом, словом он добивался своей цели, чтобы она осталась с ним. И ей было не просто противостоять его обаянию. Она ничего не могла обещать ему... Ника в сердцах ткнула подушку кулаком. Ну почему он не может довольствоваться тем, что она ему дает? Почему ему нужно все: ее жизнь, ее мир, ее будущее, ее настоящее? Ну не может, не хочет она оставаться здесь... Как Фиселла чувствует себя там, в мире Ники? Каково ей сейчас? И впервые, за все это время Ника пожалела ее. А Дорган? В искренность его чувств она верила, чтобы ни говорил о нем Хеннелоре. И поверила она в них тогда, когда увидела боль в его глазах, которую причинила ему. Может быть поэтому люди так часто причиняют ее друг другу, что верят только ей. Как это по человечески. "Ника" - послышался зов. Она открыла глаза и села, кутаясь в одеяло. Она и не заметила как уснула. Огонь в камине погас, а вместо лунного света, на полу лежали, размытые ромбики серого рассвета, просачивающегося в окно. Выбравшись из-под одеяла и дрожа от холода, она натянула сапожки и закутавшись в плащ, вышла в коридор. Постояв на месте и оглядевшись, она сообразила, наконец, где выход на лестницу и поспешив по темному гулкому коридору в ту сторону, спустилась вниз. Во всем доме, стояла сонная тишина. Перед рассветом сон крепче и слаще. Ника осторожно отодвинула засов и налегая на дверь всем телом, бесшумно открыла ее.
   Улицы Шеда были безмолвны и пустынны. Ночная тьма не желала уступать, подступающему утру, затаившись в углах и подворотнях, под стенами домов, невидяще смотрела, черными проемами окон. Собор был близко, и даже, если бы Ника не знала его месторасположение, заблудиться было бы невозможно -- самая высокая башня Шеда с темным "Оком дракона", была видна всюду и служила отличным ориентиром. Ника двинулась в ее сторону по узкой извилистой улочке и вскоре перед ней вырос собор. У их дверей ждал маг.
   -- Не хочешь ли ты войти в храм и помолиться своим богам?
   -- Я верю в одного бога...
   -- Вседержителя, -- уверенно закончил за нее Хеннелоре. -- Тогда следуй за мной и делай все, что я скажу.
   Ника кивнула и двинулась за магом в обход собора к его задам. По утоптанной в высокой траве тропинке они подошла к подножию башни на которой переливался холодными гранями огромный изумруд. Ника задрала голову, гадая каким образом они попадут туда к нему. Отвесная стена, что высилась перед ней, не имела ни лестницы, по которой можно было бы подняться к "Оку дракона", ни дверей, ведущие внутрь башни. Ника посмотрела на мага. Прикрыв глаза, он хранил сосредоточенное молчание.
   -- Закрой глаза, --негромко приказал он ей, -- и доверься мне.
   Ника послушно закрыла глаза, а когда, после его разрешения, открыла их, у нее зашевелились волосы на голове. Все ее чувства и инстинкты вмиг взбунтовались против того, что она, вот так, без всякой опоры, висит в воздухе, на высоте десятиэтажного дома. Так не должно быть, это противоречило законам природы, закону тяготения наконец...
   -- Верь, -- твердо сказал маг, крепко держа ее за руку. -- Не будь слабой духом. Прими то, что ты видишь как реальность.
   Поверить в то, что она на десятикилометровой высоте держится в воздухе безо всякой опоры? Ника закрыла глаза. В ней все замерло, оцепенело, сжалось. Она боялась шевельнуться. На всем белом свете осталась надежной только рука мага, крепко сжимающая ее ладонь. Как ей обрести душевное равновесие? Как поверить, что она вот сейчас, сию минуту не рухнет вниз. Маг опять попросил ее поверить ему. Ника старалась и в какой-то момент подумала: "Но, ведь я стою! Я не падаю!". Видимо по тому, как ослабло ее, прежде судорожно сжимающая его руку, ладонь, маг все понял и решился на следующий "шаг" - они медленно поплыли по воздуху к мерцающему камню. Тогда-то Ника и рискнула пошевелить ступней. Конечно, никакой опоры под ногами не было и ее вновь захлестнул животный ужас, хотя и не такой острый, какой она пережила перед этим. В Блингстоуне она хоть стояла на диске. Они остановились перед "Оком дракона" и Никой завладело новое впечатление.
   Вблизи камень оказался огромным, так что она почувствовала себя мошкой перед зажженным фонарем. Слабое свечение камня напоминало пульсацию, которое не могло принадлежать холодному безжизненному минералу. Оно было живым, теплым, трепетным и от него исходила завораживающая, подчиняющая себе сила: древняя, спокойная, сознающая себя саму, не потревоженная и не разбуженная. Вглядываясь в свечение камня, Ника позабыла о всех своих страхах и ей очень захотелось прикоснуться к камню.
   -- Нет, нет...- прошептал Хеннелоре. -- Ты не должна его трогать. Просто освободи его. Он должен жить не принадлежа никому: ни Рево де Аллоне, ни мне, ни йотоли, а только себе самому.
   -- Но это всего лишь камень, -- так же тихо ответила ему Ника.
   -- Следует делать то, что тебе говорят, -- одернул ее маг.
   -- Хорошо, -- проговорила Ника, нисколько не обидевшись на него, понимая, что то, что сейчас происходит, важно не только для мага, но и для Шеда.
   -- Правильно ли я поняла? Я должна в воздухе, над поверхностью "Ока дракона", изобразить знаки, которые известны мне? Так?
   -- Да, ты все правильно поняла, -- кивнул, внимательно выслушав ее, маг.
   -- От меня требуется только это?
   -- Да
   -- И никаких слов заклинаний я произносить не должна?
   -- Это не обязательно. Важны лишь вечные символы в которые верили с глубоких времен. Только они способны высвободить чистую энергию "Ока дракона".
   -- А если у меня не получиться? Если вы зря на меня понадеялись?
   -- Что ж, -- вздохнул Хеннелоре, -- тогда исполнению этого пророчества, посвятит себя мой преемник, который заменит меня в Шеде.
   -- Подлетим поближе? - решившись, предложила девушка.
   -- Изволь
   Они подлетели к камню и Ника сосредоточилась, на том, что сейчас собиралась сделать. Они висели в центре огромного овала. Ника пальцем вывела в воздухе круг и заключенные в нем, две капли, с точкой "зародыша" в каждой из них - знак Инь и Янь, соединяющий женское и мужское, светлое и темное, зло и добро. Противоположности, несущие в себе начала один другого.
   Маг наблюдал за ней с напряженным интересом и когда, знак вспыхнув, затянуло в "Око дракона", словно было поглощено им, спросил:
   -- Что за знак ты наложила на него?
   -- Единства противоположностей
   Пульсация камня усилилась. Свечение его становилось ярче.
   -- Поспеши наложить на него знак любви и жертвенности
   Тогда Ника быстро изобразила в воздухе знак креста -- распятия. Биение "Ока дракона" стало успокаиваться и вскоре утихло, напоминая о себе едва заметной пульсацией. Ника и Хеннелоре, какое-то время не двигались, наблюдая за ним и ожидая чего-то, но так ничего и не происходило. Прошло еще какое-то время, пока оба не поняли, что уже ничего больше и не произойдет.
   -- Мне очень жаль, -- прошептала, расстроенная Ника. Ей было неловко, что она не оправдала надежд мага, так верившего в нее.
   -- В этом нет ни твоей, ни моей вины, -- устало проговорил он. -- Не я первый ошибаюсь, не у меня первого ничего не получилось... Не огорчайся. Вернемся. Нам нужно отдохнуть и выспаться, предстоит тяжкий день, ибо йотоли не успокоятся и вновь попытаются взять Шед штурмом.
   Ника кивнула и они начали плавно опускаться вниз, пока мягко не коснулись ступнями земли. Волосы Ники легли на плечи, складки плаща упали. Ника пошевелила пальцами ног в сапожках: как здорово снова стоять на твердой земле.
   Проскользнув в свои покои, она скинула плащ и быстро забралась в постель. Проснулась, судя по солнцу заливавшего спальню, довольно поздно. Она позволила себе еще понежиться в мягкой постели с чистыми простынями, взбитыми подушками и легким одеялом. Это тебе не мох и не колючий лапник в лесу, а то и просто сырая земля на которой ей, порой, приходилось спать, в лучшем случае, это была солома на сеновале. Роскошью было то, что не надо было сразу вскакивать, куда-то торопиться, чтобы никого не заставлять себя ждать, а потом куда-то шагать, шагать и шагать. Щедрым подарком были эти утренние минуты одиночества, как и прозрачные легкие мысли ни о чем и даже то, что у них с Хеннелоре ничего не получилось и что маг, напрасно ждал от нее большего, не омрачило ее настроения. Позже на нее навалится день со своими заботами и проблемами, которые нужно будет тут же решать, зато у нее уже есть это тихое безмятежное утро. Повалявшись немного, Ника встала, умылась, оделась в вычищенную дорожную одежду, расчесала и заплела волосы, уложив их узлом. Теперь можно было подумать о завтраке. Ей нисколько не было жаль, что она пропустила совместную трапезу. Начинать день в обществе дамы Эстес... Лучше уж спустится на кухню и там перехватит кусок хлеба и кружку молока.
   Она спустилась по лестнице и проходила мимо пустой залы, в которой обедали вчера, когда ее окликнули. Ника остановилась и вошла в зал, щедро освещенный утренним солнцем, бившее в высокие окна. Оно играло на начищенных до блеска канделябрах, позолоте стенных росписей, серебряных приборах и горело медным ореолом вокруг волос, одиноко сидящей за длинным столом, Ивэ.
   -- Доброе утро, -- поздоровалась Ника, подходя к столу на котором стояли неубранные тарелки с остатками трапезы и кубки с вином. Мужчины видно уже позавтракали и ушли бродить по Шеду, или нашли себе какое нибудь другое занятие.
   -- Ты долго спала, -- заметила ей Ивэ.
   - Зато отлично выспалась
   -- Садись завтракать и поблагодари Вседержителя, что Харальд все полностью не прикончил, ничего не оставив тебе .
   -- Очень любезно с его стороны. А как вы повеселились этой ночью? - Ника села за стол и придвинув к себе блюдо с жареной куропаткой, чиненной пряными травами, принялась за еду.
   -- Все как всегда, мой муженек и папаша пили и бахвалились друг перед другом своими подвигами, которые совершали отбивая штурм йотоли, а Дорган молча накачивался вином. Послушай, что у вас с ним произошло? Вы поругались?
   Ника вытерла салфеткой губы и пальцы, откинула ее в сторону и взяв кубок отпила вино.
   -- Скажи-ка мне вот что: прожив долгую жизнь и оставаясь молодым, здоровым мужчиной неужели Дорган не имел женщин?
   -- Опять ты за свое...
   -- Ивэ!
   -- Сколько можно? Никак не уйметесь! То он тебя ревнует, то ты его...
   -- Ивэ!
   -- Ну, да...
   -- Тогда почему я?
   -- Откуда мне знать? Во всяком случае, ни из-за одной он так не ругался, как вчера на городской стене, когда тебе вздумалось сражаться с йотоли.
   -- Ясно -- хмыкнула Ника -- Миссия не выполнима...
   -- Что? Ты это тоже чувствуешь? - спросила вдруг Ивэ.
   Ника не понимающе глядела на нее, пока не почувствовала по своими ногами легкую вибрацию. На столе задрожала, разъезжаясь посуда.
   -- Что это такое? - растерялась Ника.
   -- Вставай! - крикнула ей Ивэ, очевидно сообразив, что к чему. -- Бежим!
   Она уже обежала стол, бросившись к двери. Не особо раздумывая, перепуганная Ника понеслась следом за ней из залы, где все тряслось и ходило ходуном.
   -- Что это?! - крикнула она в спину Ивэ, нагоняя ее в дверях. -- Землетрясение?!
   -- В этих краях земля никогда не трясется!
   Отовсюду неслись вопли перепуганной прислуги, хлопанье дверей, топот ног. Начиналась паника. Ивэ и Ника выскочили на крыльцо, перепрыгивая через три ступени, спустились, с него, и отбежали подальше от дома. Из дверей, выдавливая друг друга, вываливались перепуганные люди.
   Трясло непереставая. Черепица сыпалась с крыш, словно песок сдуваемый с поверхности холма. Земля под ногами вдруг поднялась и опала, будто глубоко и тяжко вздохнула. Многие не удержавшись на ногах, попадали. Ника последовала примеру Ивэ, что присев на корточки, оперлась ладонью о землю, другой сжимала рукоять ножа, готовая тут же пустить его в ход и проследила за ее напряженным взглядом. Холм трясло так, что с него на крыши домов обваливались камни и пласты земли, заваливая и перекрывая улицы, погребая под собой людей. Городская стена, опоясывавшая Шед, пошла трещинами и разломами, оседая и обваливаясь. А по всей длине холма, по всем его изгибам, волнами проходила дрожь. Но внимание, обезумевших от страха и паники людей теперь было приковано к самой высокой его части -- к башне с ее "Оком дракона". Это гигантское сооружение, медленно ворочалось и раскачивалось на месте. Оцепеневшие шедцы, завороженно следили за ее движениями, не в силах оторваться от этого зрелища. И вдруг башня приподнялась и опасно наклонилась вправо... Те, у кого любопытство оказалось сильнее, чем испуг от царившего вокруг хаоса и разрушения, издали дружный вздох ужаса. Но вот она выпрямилась, встав на свое место и вновь приподнялась, осыпая с себя землю и камни. Но, самое главное, что "Око дракона" вывернулся из своего гнезда, уйдя вглубь него.
   -- Кошмарный ужас! - прошептала Ника.
   Одна часть изгиба холма, приподнялась и с грохотом опустилась, взметнув к небу тучи пыли, земли и груду валунов, что рухнули вниз, вызвав очередное содрогание земли под ногами людей. Развалились, обрушившись несколько домов. Люди крича, метались, не зная где найти укрытия от камнепада. Но, куда было бежать? Ника попятилась, прикрывая голову руками, пока ее на схватила за руку Ивэ и не потащила за собой и она бежала за ней, спотыкаясь и все время оглядываясь на башню. Ей казалось, что она сейчас умрет от ужаса и восхищения. Гигантскую башню расшатывало словно гнилой зуб. На том месте где раньше переливался изумрудной игрой света огромный камень, зияла пустотой огромная темная дыра. Монолитные, казавшиеся такими незыблемыми стены башни пошли трещинами и теперь, побежали даже те, кто был все еще заворожен стихией разрушения настолько, что не верил, что все это происходит на самом деле. Над Никой и Ивэ, укрывая их от падающих камней, появился внушительного размера деревянный щит. Это подоспевший Харальд, простер над ними, вывернутую им где-то дверь. Мимо бежали люди, волоча за собой кто что успел прихватить: узлы с вещами и домашним скарбом, таща за собой плачущих детей... Не заметив их, мимо пронесся Борг, держа подмышками двух, испугано орущих карапузов. За ними, едва, поспевала их пухленькая молодая мамаша, волоча за собой узел с одеждой и горшками. Беженцы стекались к воротам, что бы вырваться за стены города, только вот самой стены уже не было: вместо нее лежали руины, на которых оседало облако песка и каменной пыли. И теперь потерянным горожанам, лишившимся надежной защиты стен, оставалось смотреть, как Рево де Аллоне, сумевший собрать вокруг себя своих воинов, живым щитом встал между йотоли и разрушенным городом.
   Но йотоли, как будто и не собирались атаковать беззащитный Шед. Зато внутри их стана происходило, какое-то подозрительное оживление.
   А спасшиеся из города беженцы останавливались за шеренгой солдат де Аллоне и сразу же оборачивались к Шеду и тогда раздавались их испуганные крики и плачь. Глаза каждого были прикованы к башне, все показывали друг другу на нее и никто ничего не мог ни понять ни объяснить. Шед, как будто сам уничтожал себя.
   Обернувшись на бегу, Ника чуть не упала, споткнувшись обо что-то. Башня, осыпаясь, дергалась в тучах пыли, так будто хотела высвободить свое основание из земли, выдернувшись из нее совсем. Все сильнее раскачивалась она из стороны в сторону, дергаясь раз за разом все выше. Из глубин земли поднялся глухой, утробный рокот. Люди в панике, толкаясь, спешили убраться прочь за городские стены и, единственными, кто оставался на месте, наблюдая за башней, были маг и дроу. Они стояли рядом и подняв головы, наблюдали за тем, как башня раскачивалась и дергалась все сильнее. Ника поспешила к ним, увлекая за собой Ивэ и Харальда, продолжавшего прикрывать их сверху дверью. Стало заметно, что Хеннелоре и Доргана защищены невидимым куполом о который ударялись, летевшие от "взбесившейся" башни, камни, как обтекала его, осыпавшаяся земля и песок. Земля под ногами содрогнулась, заходила ходуном.
   -- ...назвать его имя ...прежде ....ойтоли готовятся...- расслышала сквозь грохот Ника, слова Доргана, кричавшего магу.
   -- ...надо знать...- напрягшись, разобрала она ответ Хеннелоре, высунувшись из-под двери и прикидывая как бы подойти к ним поближе.
   Но ее отвлекло то, что происходило сейчас у самой городской стены, куда упиралась самая низкая гряда холма. Собственно стены уже не существовало, зато там, где холм обрывался, лишившись ее, что-то дрогнуло, встряхнулось, заходило ходуном, руша остатки стены, и вдруг, стряхивая пласты земли, высвободился гибкий, шипастый хвост гигантской рептилии, заметавшийся в разные стороны.
   -- Шед... был назван именем древнего дракона, - услышала она голос Доргана. -- Поспеши, маг... мы должны, сейчас же назвать его имя... он должен первым услышать его от нас...
   -- ...не знаю его имени, дроу... не знает никто... оно слишком древнее... никто не может помнить его...
   -- ...повторяй за мной!
   Земля осыпалась, холм распадался и из него высвобождалось живое, гибкое, вздрагивающее тело, топорщились шипы, блеснула чешуя. Снова из-под земли, но уже значительно ближе, раздался рокот, от которого по коже поползли мурашки. "Башню" вдруг тряхнуло и замотало с такой яростью, что она на какое-то время, скрылась за густой завесой поднятой земли и пыли. Оглушительный рев, пронесся над округой, уходя в простор неба и многократным эхом прокатываясь над лесом.
   -- Шэдиисэльфанагорэмлинг -закричал, что есть силы, Дорган подняв руки.
   Ему вторил Хеннелоре. И вот, когда пыль осела, перед взорами всех предстал дракон. Он поднял шипастую морду с сияющим меж глаз изумрудным "оком" и издал резкий, дикий рев, от которого заложило уши.
   -- Вот ж-жопа! - не сдержавшись, выругалась Ника, присев от ужаса.
   -- Оркова задница! - вторила ей Ивэ.
   Из руин города поднимался исполинский дракон, медленно и царственно, поворачивая морду, долгое время служившую Шеду святыней -- башней с магическим камнем. Тот кто до сих пор был основанием города, его тайной сутью, его сердцем, восстав от сна разрушил его. Он повернул свою изящную морду, сверкнув изумрудом, чуть наклонил ее к двум магам, разглядывая их желтыми глазами рептилии. Оба не дрогнули даже тогда, когда пасть дракона нависла над ними, продолжая четко выговаривать длинную бессмыслицу, ни разу не сбившись. Было видно, как маг зажмурился от животного ужаса. Храбрый, очень храбрый маг.
   Высоко над ними раздались оглушительные, резкие хлопки. Дракон расправил перепончатые, кожистые крылья, погрузив город в тень. Сквозь них, траурно просвечивал солнечный диск. Его тело, блеснув чешуей, выгнулось дугой и дракон поднялся на задние лапы. Маг и дроу уже только шептали его имя, словно молитву. Исполин не обращал на них внимания, он шумно глубоко вздохнул. Его голову не было видно в выси и взору людей оказалось доступно только его бледно голубое брюхо и широкие лапы, с длинными суставчатыми пальцами и внушительными когтями. Один коготь, матово желтый, был вполовину больше, валяющейся рядом, опрокинутой телеги. С, поднявшегося в полный рост, дракона, продолжала осыпаться земля, что на него, погруженного в спячку, нанесли века. С металлическим шорохом, он встопорщил чешую, встряхивая ее, вздыбил шипастый хребет и загривок. Он подобрал хвост, снеся при этом остатки домов, ратушу и особняк де Аллоне. Со стороны стана йотоли в него ударил луч света.
   -- О, Вседержитель! -- ахнул Хеннелоре - Что они делают?
   -- Они ударили по нему магическим заклинанием, -- мрачно ответил Дорган, -- У йотоли сильный маг
   Маг йотоли был не только сильным, но довольно искусным, потому что сконцентрированная в луч света магия, угодила дракону прямо в его изумрудное "око". Дракон отпрянул, выгнувшись назад, изящно откинув голову, замотал ею, освобождаясь от невидимых пут и взревел. Но луч не отпускал его, упершись в "око". Тогда, дракон, чуть присел, взмахнул огромными крыльями, подняв вихри пыли и Харальд едва успел прикрыть от удушливой пыльной тучи Ивэ и Нику дверью, выставив ее перед ними щитом. А дракон легко поднялся в небо, что было удивительно для такой громады, и заложил плавный круг над городом и лесом. Луч йотоли тянулся за ним, словно нитка, что держала его "на привязи". Странно было видеть такое сильное, величественное и грациозное в полете существо, зависимым от какой-то "ниточки", выглядевшей очень ненадежно и довольно жалко, однако дракон послушно следовал за своей "привязью". Вот, он завис над черным станом йотоли, что встретил его появление торжествующими воплями, а воины де Алонне обреченно опустили свои мечи и щиты. Хлопая крыльями, дракон "висел" над йотоли из середины стана которых к нему тянулся луч, привязывающей его к ним, магии и мотал головой, желая избавится от этой "привязи". Видимо, маг йотоли "потянул" его к себе, вниз, потому что черные воины разбежались освобождая место в центре стана, куда дракон должен был приземлиться. Но дракон вдруг "взбрыкнул", резко подавшись в сторону, выгнулся всем своим гибким, змеиным телом и послал сверху огненный столб, изрыгнув пламя в йотоли. Оно выжгло все вокруг. Горожане и воины де Алонне подались обратно к разрушенному городу, к остаткам его стен. От стана йотоли осталась одна огромная черная яма. Вряд ли, сами йотоли поняли, что с ними произошло: смерть угодивших под драконий огонь была мгновенной.
   А дракон, освободившийся от "привязи", сделал круг над выжженным местом и не спеша, наслаждаясь свободой полета, повернул к руинам города. Зависнув над ними, он мягко опустился на то место, откуда взлетел и встав на четыре лапы, плюхнулся брюхом на землю, вызвав маленькое землетрясение. Доверчиво вытянув шею, он положил морду на валун, и прикрыл глаза. Казалось полет и схватка с магом йотоли, вымотали его. "М-да, глупо пытаться силой подчинить себе такую мощь -- думала Ника, оглядывая, отдыхающего монстра -- Только взаимное доверие..."
   -- От нас он услышал свое имя и потому счел нас своими хозяевами? - повернулся маг к Доргану.
   Эльф кивнул и добавил:
   -- Он не признает над собой ничьего господства. Он просто не тронет вас. Если вы останетесь в этой долине, отстроив город заново, он будет защищать его, потому что Шед его гнездо и... потому что он слышал от тебя, свое имя. Помни его. Тот, кто заменит тебя, должен будет всего лишь назвать дракону его имя, чтобы он признал будущего мага Шеда.
   -- И, еще одно мне хотелось бы узнать от тебя, мудрый дроу. Чем будет питаться наш дракон? Я читал, что в древние времена, им приносили человеческие жертвы.
   -- Ты, имеешь в виду, не придется ли Шеду каждый раз отдавать ему самую красивую девушку? - улыбнулся Дорган. -- Не тревожься. Все, что ты читал, это предания и не более. Если вы возьметесь снабжать его коровами и быками, он довольствуется этим, а нет, будет охотиться сам. Но большую часть времени будет спать. Он очень стар.
   Маг задумался.
   -- Мне нужно поговорить с де Аллоне, -- решил он и направился к рыцарю, наблюдавшему за тем, как его воины выгоняют из леса уцелевших йотоли и тут же, на глазах у всех, добивают.
   Смотря ему в след, Ника злилась. Очень хорошо! Теперь для Хеннелоре Дорган стал "мудрым дроу" и лучшим другом. Что бы он сказал ей о Доргане сейчас, зайди у них разговор об эльфе? Ника с досадой поддала ногой камешек. Тысячу раз прав Дорган, говоря, что во всем надо разбираться самой, а не слушать чужие слова.
   А мага, едва он отошел от Доргана, тут же обступили растерянные, перепуганные, лишившиеся крова горожане, получившие взамен разрушенного города соседство опасного монстра. Маг, с подъемом о чем-то говорил им, успокаивая, объясняя и все время показывал в сторону дракона, лежащего в развалинах города. Люди, боязливо смотрели на дракона, недоверчиво внимая объяснениям мага. Переговорив с ним, некоторые горожане, подхватив свои узлы, пошли к Шеду, другие усаживаясь в круг, держали совет с родными и соседями, обдумывая и решая, как им быть дальше: уходить из этого места и искать себе пристанище в других краях, или поверить магу и остаться. Опускался вечер. То тут, то там зажигались костры и даже несколько рискнули разжечь в разрушенных стенах Шеда, в опасной близости от дракона. Думается, что огонь и присутствие шумных, неугомонных людей, на которых дракон никак не реагировал, заставило многих примкнуть к тем, кто решил остаться восстанавливать Шед и жить в нем, как прежде.
   Дорган, Ивэ и Ника развели свой костер, устало и нехотя перебрасываясь ничего не значащими словами. Харальд и Борг куда то пропали, и Ника, одно время видела Харальда, направляющегося к лесу с воинами де Аллоне, выслеживающих, притаившихся там йотоли.
   Со стороны шатра де Аллоне раздались крики и лагерь шедцев пришел в движение. От многочисленных костров к нему спешили люди, чтобы выяснить причину поднявшегося шума. Естественно, что Ивэ и Ника появились там, одними из первых. Еще подходя к шатру, они услышали пронзительный голос дамы Эстетс.
   -- Дама изволит гневаться, -- скривилась Ивэ.
   -- Кто-то не вовремя ей поклонился, -- хмыкнула Ника. -- Очередной каприз.
   Но все оказалось намного серьезнее. Выйдя к, полыхающему перед входом палатки, костру, они увидели сидящего на камне Рево де Аллоне. Сложив руки на рукояти меча, воткнутого в землю и упершись в них подбородком, он мрачно смотрел на стоящего перед ним солдата. Находившаяся рядом с ним, дама Эстес показывая пальцем на солдата, пронзительным голосом, гневно вещала:
   -- Он посмел дотронуться до меня, своей госпожи! Казни его! Никто не смеет грубо хватать высокородную даму!
   -- Он, домогался вас, госпожа, что вы требуете для бедняги столь сурового наказания? - с сомнением спросил Хеннелоре, стоящий по другую сторону от рыцаря.
   -- Что?! - взвизгнула дама Эстес.
   Наверно не у одного Хеннелоре возникло сомнение в подобном предположении. Кто бы позарился на эту плоскую женщину, неопределенного возраста, с вечно недовольной миной на маленьком личике и мышиного цвета жиденькими волосами, которые сейчас были распущены по плечам.
   -- Что?! - взвизгнула она -- Да, как вы смеете... - она задохнулась от ярости -- Он тут же был бы сварен в кипятке! Нет, он повинен в том, что схватил меня, как какую-нибудь простолюдинку, в охапку. А я, никого не просила о том, что бы выносить меня, из дома и спасать. Вы должны, сэр, казнить этого наглеца в назидание всем остальным.
   -- Вот дура! - не удержалась Ника. Как же у дамочки должны быть сплющены мозги, что она совершенно игнорирует то, что человек спасал ее рискуя собой. И хоть она возмутилась вполголоса, дама Эстес услышала ее. Маленькие глазки, остановились на ней, обдав презрением. Ника и не подумала прятаться и с вызовом смотрела на нее. "Мензоберранзан" - процедила она про себя, шагнув в круг света, отбрасываемым костром, встав рядом с обвиняемым.
   -- Сэр, этот человек спас вашу жену, -- сказал она.
   Рево де Аллоне посмотрел на нее потеплевшим взором.
   -- И вы, супруг мой, станете слушать, эту сомнительную особу! -- взвизгнула дама Эстес и оглядев своих подданных, приказала: -- Вышвырнете отсюда, эту эльфийскую распутницу!
   Никто не поторопился исполнить ее приказания и даже не шелохнулся, кроме Ивэ, которая вышла вперед и подойдя к даме Эстес, влепила ей звонкую пощечину. Все вокруг замерло в глубокой тишине. Ника посмотрела на потрясенного обвиняемого. Герт! Так вот кого угораздило спасти даму Эстес!
   -- У вашей супруги истерика, сэр, - между тем спокойно заявила Ивэ, привставшему было Рево. -- Очень помогает, когда под рукой нет нюхательных солей.
   Ивэ вздернула подбородок, а дама Эстес действительно присмирела, растерянно оглядываясь и потирая ладонью щеку.
   - Господин, как видите ни одно магическое средство не действует столь верно, как это, -- зашептал на ухо Рево маг.
   Но дама Эстес уже приходила в себя, сосредоточенно хмуря свои бесцветные бровки, но стоило ей открыть рот, как Рево де Аллоне приказал:
   -- Прошу вас удалится в шатер и ждать там моего решения.
   Ей ничего не оставалось делать, как подчиниться. Тем скандал и окончился, но не события этого вечера. В круг костра ввалились воины де Аллоне с Харальдом во главе. С собой они вели уцелевшего от расправы, пленного йотоли в полном боевом обличье, со скрученными веревкой руками. Собравшиеся, вокруг костра затихли, враждебно разглядывая его. Окруженный врагами, йотоли стоял спокойно, сохраняя достоинство. На его черных доспехах играли дрожащие блики костра, темный шлем, с выдававшимся вперед забралом, закрывал голову. Ивэ и Герт непроизвольным движением положили ладонь на рукоять своих кинжалов. Рево де Аллоне величественно выпрямился.
   -- Зачем вы привели пленного? - спросил он своих людей.
   -- Он сам нас попросил об этом, -- ответил за всех Харальд.
   -- Ты, что-то путаешь. Он не мог тебе этого сказать. Йотоли не умеют говорить...
   -- Точнее, мы не хотели говорить... с врагами, -- пронеслись в мыслях у тех кто стоял у костра, но самого голоса, произнесшего их, никто не слышал.
   -- Что же теперь? Мы уже не враги? - отлично владея собой, не показывая ни смятения, ни удивления, нехотя спросил рыцарь.
   -- Нет, -- пронесся в голове Ники ответ йотоли. -- Нам больше не из-за чего воевать с вами. Дракон Шеда выбрал людей.
   -- Почему ты сдался?
   -- Я желаю погибнуть от меча настоящего воина, а не быть забитым толпой словно свинья.
   -- Что ж... - поднялся с камня де Аллоне. -- Я к твоим услугам... - слегка поклонился, отдавая дань уважения отваге йотоли.
   -- Развяжите его, -- приказал он своим солдатам.
   Харальд одним махом рассек толстую перекрученную веревку на запястьях йотоли и когда тот скинул на землю перчатки и начал растирать запястье, то Ника приоткрыв рот, смотрела на его руки сплошь покрытые шерстью, с длинными загнутыми звериными ногтями, но тем не менее человеческие: с широкой ладонью и пятью пальцами. Но когда йотоли сняв свой шлем, бросил его под ноги, толпа, охнув, подалась назад. Йотоли не спеша и величественно огляделся и остановил взгляд волчьих глаз на Нике. Некоторое время они смотрели друг на друга. В мире Ники, таких мифических существ называли псиглавцами. Псиглавцы имели сильное человеческое тело, но голова у них была собачья. Здесь псиглавцев называли "йотоли" и его морда сильно напоминала волчью морду и единственное, что отличало его, кроме человеческого тела и гривы жестких волос, начинающейся меж ушей и спускающейся на спину, это взгляд разумного существа. Он, вдруг, решительно двинулся к Нике, но не дошел до нее каких-то трех шагов. Ему навстречу, заслоняя ее собой, шагнул Герт. Тогда йотоли опустился на колено, склонив голову.
   -- Я пришел в ваш стан, чтобы принять смерть от тебя, женщина-воин, -- раздался его голос в голове Ники.
   Герт посмотрел на нее и повинуясь ее кивку, отодвинулся.
   -- Снеси мне голову своим мечом, так же, как ты это сделала с Гахраком, которого убила в честном поединке, - попросил он.
   Ника подумала:
   -- А мне обязательно тебя убивать?
   Йотоли услышал ее мысли и поднял к ней голову.
   -- Мое племя истреблено. Я не могу остаться. Я должен уйти за своими соплеменниками в светлый Йэйга, где они ждут меня. Но для того, чтобы попасть туда, я должен принять высокую смерть.
   Почесав бровь, Ника вздохнула.
   -- Вообще-то, я думала йотоли отважны.
   Зарычав, псиглавец вскочил так быстро, что Герд едва успел обнажить свой меч, но возле Ники, неожиданно, встал Дорган, держа руки на рукоятях своих клинков.
   -- Что заставило тебя усомнится в храбрости йотоли? - глаза псиглавца полыхнули огнем ярости.
   -- Твое желание умереть
   -- Ты говоришь не как воин, а как обыкновенная самка, ничего не смыслящая в отваге, -- со снисходительным презрением отозвался йотоли.
   -- Ну, конечно! - насмешливо глядела на него Ника. -- Лучше всего избавиться от всех проблем одним взмахом меча и потом, веками слыть героем. Раз, плюнуть. А вот остаться со своими женщинами и детенышами, жить изо дня в день решая совсем не героические проблемы, на это у нас геройства не хватает. Кишка тонка.
   Йотоли опустил глаза. Его плечи поникли в тяжком раздумье о выборе своей судьбы.
   -- И кто-то, должен рассказать о том, как погибли мужчины, -- воины йотоли, -- передавала ему свои мысли Ника.
   -- Не думаю, что наши женщины, будут рады, узнав, какой бесславный конец приняли их мужчины.
   -- Это, опять же трусость, -- побоятся сказать правду. Но, ведь ее придется сказать кому-то.
   -- Нам не нужна бесславная правда, -- гордо выпрямился ойтоли.
   -- Зря. То, что произошло сегодня не бесславие, а хороший урок. Это понимаем даже мы, ваши враги.
   Стоящие у костра, с напряженным вниманием следили за этими странными молчаливыми переговорами, так как могли слышать только то, что "говорил" и отвечал йотоли, но большинство не слышали ничего.
   -- И чему сможет научить нас то, что дракон Шеда выбрал сторону людей, а не нашу? - иронично оскалился он, одной стороной пасти.
   -- Да, хотя бы, тому, что мы просили дракона, а вы -- заставляли. Вы отважные воины, но силой не все можно получить.
   Некоторое время йотоли "молчал" опустив свою волчью голову, потом посмотрел Нике в глаза.
   -- Ты, мудра, так же как и храбра. С тобой мы бы правили йотоли и они вновь стали бы сильным народом. Ты принесешь мне славное потомство...
   Немного опешив, от такого неожиданного поворота, Ника, какое-то время, осмысливала его слова.
   -- Мне, не хотелось бы, отказывать такому отважному воину как ты, но у меня... э-э... уже есть мужчина...- пробормотала она, нервно почесав бровь.
   -- Я с ним должен биться за право обладать тобой? - кивнув мордой в сторону Герта, рыкнул ойотоли.
   -- Почему с ним? - удивилась Ника.
   -- Я чувствую его желание соития с тобой.
   Ника покосилась на Герта, стоявшего как ни в чем ни бывало и не подозревавшего, что является предметом разговора йотоли и Ники. Видимо он не "слышал" их.
   -- Вот, кобель! - возмутилась Ника.
   -- Р-р-р...
   -- Извини, я вовсе не имела в виду...
   -- Кто твой мужчина? - властно потребовал ответа йотоли, оборвав ее извинения.
   -- Я, -- ворвался в их "разговор", голос Доргана.
   -- Дроу?
   -- Да
   -- Не ты ли тот эльф, что предал свой народ, уйдя на Поверхность? - с презрительным высокомерием бросил йотоли.
   -- Я никогда не предам свой народ, я просто не принимаю его законов
   -- И потому взял в жены смертную?
   -- Не ты ли, только что, хотел сделать тоже самое? Но, прежде, тебе придется убить меня.
   Какое-то мгновение, они мерили друг друга взглядами.
   -- Нет, дроу, я не буду биться с тобой из-за нее, -- отступил йотоли. -- Эта женщина, по праву принадлежит тебе, воину, чьи клинки несут смерть. Ты научил ее искусству владения оружием, могу ли столько же дать ей я?
   -- Она права. Тебе надо возвращаться к своему народу и помочь пережить ему тяжкие времена. Ты силен духом и, переломив свою гордость, сможешь объяснить им, почему дракон Шеда, выбрал людей, а не твой народ -- передал ему свои мысли Дорган.
   -- Я смогу, -- йотоли наклонился, подбирая свой шлем с земли.
   Он подошел к Рево де Аллоне и преклонил перед ним колено.
   -- Я признаю себя побежденным. Тебе решать мою судьбу. Будет так, как скажешь ты: хочешь мою голову? Она твоя. Разрешишь мне вернуться к моему народу и я поведаю им, о твоем великодушии.
   -- Иди, -- кивнул рыцарь. -- Нам не из-за чего больше воевать.
   Йотоли поднялся и надел на голову свой шлем. По знаку де Аллоне, несколько воинов отправились сопровождать его до леса, чтобы горожане и солдаты не напали и не убили его. У границы леса, ему вернули меч и йотоли тут же канул в его темных зарослях.
   В темноте ночи, дракон виделся бесформенной, неподвижной горой и вскоре на него перестали обращать внимания. Герта передумали казнить и он ушел к товарищам. Борг, так и не появился у костра своих друзей, но о нем особо и не беспокоились. Объявится. Дорган, маг собрались в шатре у рыцаря. А Ника, Ивэ и Харальд вернулись к своему костру, который поддерживали все это время их добрые соседи, разведшие свой костер и обосновавшиеся рядом с ними. Они же снабдили их горшком каши. Поскольку ни они, ни Ивэ с Харальдом не слышали ее "разговора" с йотоли, Нике пришлось пересказать его им. То и дело к их костру подходили люди и спрашивали, почему отпустили йотоли. Ивэ и Ника терпеливо пересказывали, одну и ту же историю несколько раз. Отношение к рассказанному было разным: кто-то, раздумывая, обстоятельно расспрашивал о том, зачем надо было отпускать йотоли; кого-то злило, что отпустили врага и некоторые порывались даже догнать и убить его, чтобы йотоли, вообще, исчезли с лица земли; третьи, сомневались в том, что йотоли смогут жить по другому.
   Ивэ задумчиво смотрела на темнеющую в ночи громаду дракона, возле которого яркой россыпью горели костры.
   -- Странно, -- проговорила она. -- Столько веков Шед стоял незыблемо, но появились мы и вот он разрушен в одночасье. Почему у меня такое чувство... Ника, ведь эту ночь ты оставалась одна, без присмотра -- она пытливо взглянула на нее и насторожилась -- Ника? Ты ничего не хочешь мне сказать? Клянусь, Дорган ничего не узнает от меня.
   Ника рассказа о пророчестве дракона Шеда и о том как она разбудила его.
   -- Ты ужасно неосмотрительна, -- покачала головой Ивэ. -- Почему ты решила помогать магу? А если бы на уме у Хенеллоре был недобрый умысел? Похоже они тут с рыцарем никак не могут поделить власть. Хотя даму Эстес к власти и близко подпускать нельзя.
   -- Но есть же закон воздаяния: поможешь другому -- помогут и тебе.
   -- И что, Хенеллоре чем-то помог тебе в поисках Зуффа?
   -- Он сделал все, что мог...
   Далеко за полночь вернулся Дорган. Дворф так и не появился. Харальд уже спал, растянувшись у костра, с молотом под рукой.
   -- Завтра, на рассвете мы уходим из Шеда, -- сказал Дорган. -- Ложитесь спать.
   -- К чему такая спешка? -- недовольно заметила Ивэ, поплотнее закутываясь в плащ.
   -- Чтобы мы могли до ночи добраться до Когхилла
   -- Де Аллоне мог бы дать нам лошадей, -- сказала Ивэ и Ника, молча, с ней согласилась.
   -- Сейчас, лошади понадобятся самим шедцам, -- ответил Дорган и завернувшись в плащ, улегся на землю у костра.
   Стараясь устроится поудобнее на неровной, жесткой земле, Ника то и дело откидывала, толкающиеся ей в бока камни, уверенная в том, что бессонная ночь ей обеспечена. Но, вопреки ожиданию, она сразу же заснула.
   Утром кое-как поднялись. Угли их костерка подернулись серым, остывшим пеплом, а его дым смешивался с густым, как молоко, туманом. Ее разбудила Ивэ, сунув ей в руки кусок холодного жаренного мяса. Но сонной Нике, никак не верившей в то, что уже утро - ведь она только минуту назад заснула - есть совсем не хотелось. О чем-то переговаривались Ивэ и Дорган. Из тумана появился Харальд за которым брел мрачный Борг. Вокруг, разгоняя туман, затеплились костерки, потянуло дымом и запахами разогреваемой пищи: мяса и каши. И тогда Ника обнаружила, что не они одни, в это утро, покидают Шед. Вместе с ними уходили и те кто не верил в его возрождение, или попросту не решался жить в опасном соседстве с драконом. Собрался, довольно, внушительный обоз. Ника с сочувствием смотрела на молодую пухленькую женщину, которая склонившись, к смущенному Боргу, горько плакала на его широком плече. За ее юбки держались, ничего не понимающие малыши с заспанными мордашками. Отвернувшись, Ника отошла, чтобы еще больше не смущать дворфа, не представлявшего себе, как утешить расплакавшуюся зазнобу, и наткнулась на Герта, что стоял, все это время, рядом.
   -- Доброе утро, госпожа Ника, -- поздоровался он.
   -- Доброе, -- хмуро ответила она и спросила: -- Ты идешь с нами?
   -- Нет
   -- Нет? И ты останешься в Шеде, после вчерашнего? - не поверила Ника.
   -- Я не могу нарушить присягу, что дал Рево де Аллоне. Я не могу оставит службу у него.
   Потрясающе!
   -- И даже вчерашнее, не заставит тебя передумать? - Ника не знала, как относится к такой, по ее мнению, тупости и недалекости.
   -- Вы, имеете в виду, каприз госпожи де Аллоне?
   -- Ничего себе каприз! Этот милый дамский пустячок чуть не стоил тебе головы. А, вдруг, она не успокоится и уговорит Рево, все таки казнить тебя. Вдруг, рыцарь, что бы отвязаться от нее, удовлетворит этот, ее "каприз". Ты не думал об этом!
   Но Герт только покачал головой.
   -- Это останется на совести моего господина. Но моя честь останется не запятнанной.
   Минуту Ника разглядывала грубое лицо солдата, иссеченное шрамом.
   -- Ты меня поражаешь, - покачала она головой и достав из кошеля серебряную монету, протянула ему. -- Я хочу, чтобы ты взял ее. Прошу тебя. Мне очень хочется, чем-то вознаградить тебя.
   -- От вас я ничего не возьму, -- сказал Герт, улыбнувшись щербатой улыбкой. -- Не держите на меня обиду, госпожа Ника.
   -- Мне очень жаль... Тогда прощай... - и Ника, привстав на цыпочки, обняла его крепкую шею, поцеловав в жесткую щеку с отросшей колючей щетиной.
   Герт застыл.
   - Погодите, -- удержал он за руку, повернувшеюся, было, отойти Нику. - Не мое это дело и я ничего не имею против лорда Доргана, но... он дроу, а вы человек. Вчера я подгулял со своими товарищами, словом припозднился, а когда возвращаясь к себе в караулку, проходил мимо покоев лорда Доргана, то увидел, что он смотрится в зеркало, словно смазливая девчонка какая-нибудь и вроде сам с собой говорит. Я было мимо прошел, не мое это дело... Мало ли, как господам чудить охота... Только слышу, что о вас речь идет и уж потом до меня дошло, что через зеркало, это самое, он с кем-то разговаривает. Тогда я остановился и стал слушать. Не знаю интересно это вам или нет, но лорд говорил кому-то, что ведет вас и чтобы тот с кем он переговаривался, встречал его в том месте, которое им обоим хорошо знакомо. Вот... Уф-ф...
   Вставшее солнце, уже высушило росу на траве и пыль на дороге, а мысли Ники все еще кружили, вокруг Герта. Недолгое общение с ним оставило сильное впечатление. Рядом, молча шагал дворф, думая об оставленной им в Шеде вдовушке с двумя детьми. Оба, и дворф и Ника, без слов понимали настроение друг друга. Именно молчаливое сочувствие было сейчас нужно толстокожему Боргу, чем веселые подковырки зятя. Харальд и Ивэ шли в голове обоза, иногда проходя вдоль него. Дорган осматривал дорогу и лес впереди обоза.
   Старики, сидя на повозках поверх узлов и сваленного кое-как скарба, неотрывно смотрели в сторону оставляемого Шеда, туда, где высился темной громадой хребет дракона. Хлопот с обозом было много. Он шел медленно, часто останавливаясь на привал и каждый раз начинались поиски, то одного, потерявшегося ребенка, то другого. Перепуганные родители и многочисленные родственники всю дорогу отчитывали непосед, так что все время пути, над обозом стоял детское хныканье и возмущенные голоса взрослых и так продолжалось до следующего привала, на котором дети благополучно забывали о полученной взбучке - слишком много вокруг было впечатлений. Увлекшись игрой, стремясь все увидеть и потрогать, малыши разбегались в разные стороны, или заигравшись отставали от обоза. И все начиналось по новой. Несколько раз, из лесных зарослей, появлялся Дорган с ребенком подмышкой, возвращая его обыскавшимся, перепуганным родителям. И над обозом опять стояли вопли, звуки шлепков, плачь.
   Рядом с дворфом появилась Ивэ и попросила его пойти в конец обоза, там, у одной из телег, отскочило колесо и Борг утопал за ней. А Ника, в какой-то момент, обнаружила возле себя Доргана. "Черт!" - вздрогнула она, совершенно позабыв о том, как он бесшумно может подходить. Какое-то время, они шли молча пока Дорган не произнес, не глядя на нее:
   -- Я вижу, ты сама и куда как охотно целуешь смертных мужчин... - и пошел дальше.
   Ника остановилась. Может она ослышалась и этих слов вовсе не было? Ее толкнули и она вынуждена была шагать дальше.
   Что это было? Сцена ревности? Она вздохнула. Было бы намного проще, будь они друзьями. Теперь же у них все шло наперекосяк.
   Всю дорогу, что они добирались до Когхилла, небольшого городка, она не перемолвилась с эльфом ни словом. Переночевав в Конгхилле, Дорган, Борг, Харальд и две женщины покинули его, оставив в нем обоз и направились дальше на север.
   Вот уже две седьмицы, как их маленький отряд был в пути. Днем они шли, ночевать останавливались там, где заставала ночь: в поле, в лесу или в деревеньке. Селяне, видя в них бывалых воинов, охотно принимали, угощали, расспрашивали и наперебой приглашали на ночлег. Но ночи, уходящего лета, стояли такими жаркими и душными, что даже думать не хотелось о том, чтобы провести их в спертой духоте тесной хижины, или сеновала. Не пугали их даже страшные байки о кровожадном оборотне, бродившем по округе, на которого им жаловались почти в каждой деревне которую они проходили.
   -- Алчущий крови, поджидает он путников на дорогах. Никого не щадит: ни старых, ни малых. Все едино его ненасытной утробе. Всех пожирает это чудище. Каждому бы задуматься, за что Вседержитель насылает на нас такое испытание? Каждому бы молится о грехах своих. Но, ни что не устрашает род людской, даже эта бестия, что ниспослана на нас Вседержителем, не вразумляет грешников. И все, бесстыже продолжают скатываться в бездну греха -- жаловался им в трактире, подсевший за их стол, староста тамошней деревни -- Вот не далее, как вчерашним днем, мой сосед Кервуд, без всякого стыда, утащил курицу у частной вдовы Дело. Опять же, с какой стороны посмотреть на эту, честную вдову? Потому как, всем ведомо, что повадился ее по ночам навещать Джим Долговязый. И это, от двух детишек, да жены, что на сносях. Вот и иссякло у Вседержителя его терпение. А как же! Тут оно у всякого закончиться, смотреть на такие-то безобразия. Вот и идет на нас страшная напасть. Как жить-то теперь добрым людям?
   -- Однако, ваши соседи с Пологих холмов и Березового ручья, поговаривали, что оборотень появлялся и у них, но никого не тронул, -- заметил Харальд. -- Только бродил вокруг три ночи.
   -- Может у них оно и так. Кто ж, будет спорить -- вздохнул староста, тщедушный мужчина с впалой грудью и жидкими волосами -- Может у них какие сильные амулеты, или святыни имеются, что от оборотня уберегают, не давая бестии совершать свое злодейство и отпугивают его от их деревень. У нас же, в Болотах, такой святыни отродясь не было, вот и терпим муки, вот и страдаем. А зверь, ходит кругами возле наших Болот и выбирает себе жертву, какого нибудь грешника не раскаявшегося.
   -- У зверюги, вишь, глаза разбегаются, потому и не может сразу, бедолага, выбрать, -- прогудел на ухо Ивэ, дворф.
   Ивэ улыбнулась, а староста укоризненно покосился на них.
   -- Все мы здесь заблудшие души, -- смиренно покачал он головой.
   Харальд, как делал это в Пологих холмах и в Березовом ручье, принялся расспрашивать старосту Болот об оборотне. Тот отвечал неуверенно, никаких подробностей, рассказать не мог, путался и все время твердил о заблудших грешниках и о божьем наказание, то и дело косясь на сидевшего за соседним столом человека, в опущенном на лицо капюшоне. А это очень настораживало старосту, потому как дни стояли жаркие и кто ж в здравом уме, будет кутаться в плащ да еще накрываться сверху капюшоном. Так и не добившись от старосты вразумительного ответа: нападал оборотень на кого-нибудь из жителей Болот или они так и отделались одним лишь испугом, передавая друг другу душераздирающие слухи, путники покинули таверну, безбоязненно расположившись на ночлег на лугу, близ деревни.
   Пока мужчины у костра, насытившиеся нехитрым ужином, обсуждали непонятную "кровожадность" оборотня, так и не утащившего никого, Ника, растянувшись на плаще, смотрела в бездонную чашу звездного неба, опрокинутого над землей. Она думала о Доргане, который и в эту ночь, как и во все предыдущие, устраивал в лесу засаду в надежде отловить оборотня, волновавшего всю округу. А Ника, все эти ночи, без него, вела тяжкую борьбу со своими сомнениями, переросшими в подозрения, которые крепли в твердую уверенность. Она никому не сказала о том, что ей рассказал Герт. Поверят ли его друзья рассказу, переданного со слов солдата, что был навеселе, когда подсматривал за Дорганом, а может быть сразу же приступят к эльфу с расспросами, прося объяснений. Он отговорится в любом случае. Нет, ей просто надо поговорить с ним. Он один мог бы опрокинуть и разрушить ее сомнения, но он отдалился от нее, держал на расстоянии. Конечно, Ника могла и хотела сделать первый шаг к их примирению, но он замораживал ее своей холодностью. "Это он тебе так рассказал?" - шептало ей ее сомнение в образе Хеннелоре. "Дроу и любовь? Но, они не способны любить" - ухмылялось оно, приняв личину Джеромо Прекрасноголосый. "...он же раньше был холодней дохлой рыбы" -- припечатывало оно, обернувшись Боргом. Но в ее памяти всплывали слова Доргана: "Верь мне, что бы ни случилось". И вот на этот крохотный островок, оставшийся от твердыни ее веры, налетали, атакуя его раз за разом, ее мысли, словно стая черных птиц, долбя и круша его железными клювами доводов и логики. И как ей укрепить его? Как укрепиться самой на этом крохотном островке веры? Она вспоминала дни в Мензоберранзане, но и тут возникали неприятные вопросы, предполагающие недвусмысленные ответы. Что-то, слишком легко выпустила их из своих тенет Ллос? И весь тот путь, по которому они шли с ним, словно был пройден им заранее. Подземье, где он провел десять лет. Поверхность, где его знали и он настолько хорошо знал людей, что мог бы подражать их чувствам. И там, в Подземье, он совершал поступки за которые его не раз должны были казнить. А его, славные друзья, были слишком простодушны, слишком преданы ему... Куда он ведет их? Куда ведет ее? Поговорить с ним? Но скажет ли он ей правду? Поверит ли она, теперь, его словам? "Дроу нельзя верить" -- говорил ей лесной эльф. "Долго и терпеливо плетут они паутину своей лжи" - вторил ему менестрель
   На следующий день, Дорган разбудил всю компанию ни свет ни заря, резонно заявив на сетование перепившего вчера дворфа и, не желавшей подниматься в такую рань Ивэ, что если они хотят этим вечером ночевать в Сапире, то лучше бы им поторопиться сейчас. На этот раз Дорган не оставлял их, уходя вперед на разведку, а шагал вместе со всеми, оглядываясь на Борга и Нику, плетущихся, как всегда, позади всех. Но к полудню они нагнали остальных, да и то потому что, Ивэ, Харальд и Дорган остановились подождать их, что бы решить: сделать привал сейчас, или обойтись, чтобы уж, наверняка быть вечером в Сапире. И как, всегда Харальд и Борг начали привычно препираться.
   -- Сдается мне, что придется все-таки заночевать в какой-нибудь вшивой дыре, -- начал ворчать Борг, когда решено было не делать привала, а идти дальше. -- Сколько уже идем, а стен города, все не видно, чтоб Марадин обрушил его в Бездну.
   -- Ты стал неженкой, Борг! Тебе уже не по чину ночевать под открытым небом. Того и гляди жаловаться и кряхтеть начнешь, как древняя старуха, что устал, -- поддел его Харальд.
   -- Это ты у нас неженка, -- отрубил Борг, сердито глянув на, весело скалящегося, Харальда. -- Это тебе в последнее время, подавай мягкую постель и Ивэ под бок. Забывать стал, как бродягой ночевал на мерзлой земле и что ветер был тебе вместо одеяла, да холодный камень, вместо подушки.
   -- Да-а... были времена, -- мечтательно протянул Харальд. -- Я тогда свободен был, как птица, вольный словно ветер Холодных пустынь, пока ты, старый увалень, не подсунул мне свою дочку.
   -- Почему-то отсутствие у себя мозгов, мужчины непременно приписывают присутствию подле себя женщин -- хмыкнула Ивэ, остановившись.
   Поставив ногу на вросший в землю валун, она подтянула голенище мягкого сапожка. Шагавший впереди Дорген, обернулся, одобрительно улыбнувшись белозубой улыбкой, осветившей его темное лицо и снова ушел вперед. Борг и Харальд обменялись насмешливыми взглядами: Ивэ, как всегда, не дала спуску никому, примирив их между собой. Варвар и дворф остановились возле нее, поджидая Нику.
   -- Скажи-ка мне, девочка, что это в последнее время творится с Никой и дроу? - понизив голос, спросил ее Борг и судя по его тону, это беспокоило его не на шутку. -- Может я, чего-то не доглядел, но, вроде, промеж собой они не ссорились. Может того... вмешаться и помирить их?
   -- Ну, уж нет! Чтоб они нам опять всю ночь спать не давали? - брякнул, посмеиваясь Харальд.
   -- Они не ссорились, -- сказала Ивэ дворфу. -- Но, ты прав: с ними, что-то твориться. Ника замкнулась, а Дорган будто избегает ее.
   -- И она, ни о чем таком тебе не говорила... ну ты понимаешь?
   -- С чего вдруг, она должна была откровенничать со мной? - удивилась Ивэ.
   -- Ну, бабы ведь любят почесать языками о своих женских штучках... Пожаловаться на мужа, например, -- встрял Харальд, насмешливо блеснув глазами.
   -- Нет, ни о чем таком, мы с ней не говорили, -- покачала головой Ивэ. - Плохо то, что Дорган стал равнодушен к ней, даже не смотрит в ее сторону, а она, вроде, хочет, но не решается подойти к нему.
   Дворф пожевал губами, задумчиво глядя вслед Доргану.
   -- Не надо было ему жениться и морочить голову девочке, коль он так быстро охладел к ней... Уж я с ним поговорю...
   -- Погоди, отец, -- положила ему руку на плечо Ивэ, удерживая его и понижая голос: к ним подходила Ника. -- Погоди немного. Не будем торопиться, а то еще наворочаем дел.
   К ним улыбаясь, подходила Ника.
   -- У нас привал, да? - обрадовалась она.
   -- Ты, садись, -- вскочил с камня Харальд. -- Отдыхай, сколько хочешь...
   И столько участия и сочувствия было в его голосе, что Ника с удивлением подняла на него глаза. А Ивэ и Борг чуть не зашипели от досады -- еще немного и Харальд выдаст их с головой.
   -- Решили все таки сделать привал? - с тем же вопросом подошел, вернувшийся за ними Дорган.
   -- Нике нужно отдохнуть, совсем вымоталась девочка, -- сказал Борг, не глядя на него и скидывая с плеча секиру.
   -- Хорошо, -- согласился эльф и прищурившись посмотрел на солнце.
   -- Думаю, минуту другую можно передохнуть. И так и этак, мы войдем в Сапир затемно перед самым закрытием городских ворот.
   -- Пусть она отдыхает сколько захочет, -- угрюмо проговорил варвар.
   -- Харальд, -- Ивэ взяла его под руку. -- Мне нужно тебе сказать одно словечко...
   И Ивэ утянула его за собой, подальше от камня, на котором сидела, ничего не понимающая Ника, а Дорган и Борг молчали, глядя в разные стороны. Наконец, дворф, пожевав губами, сообщил, ни к кому, особо, не обращаясь:
   -- Коли выдалась свободная минутка, пойду и я по своим делам, -- и вскинув секиру на плечо, вперевалку направился к густому орешнику, растущему вдоль дороги.
   -- Что это с ними? - спросил Дорган, глядя ему в след.
   -- Не знаю, -- пожала плечами Ника. -- Когда я подошла, они уже были такими вот чудными.
   И они обменялись понимающим взглядом сообщников. Взгляд эльфа потеплел.
   -- Можно тебя спросить? - быстро сказала Ника, предугадав его движение, сесть рядом с ней на камень.
   -- О чем пожелаешь?
   -- Скажи, куда и зачем ты меня ведешь?
   Нет, ни одна черта на его лице не дрогнула, но из глаз разом ушла теплота. Время для Ники остановилось, замерло в одной этой секунде. Она хотела спросить: "Почему?", но ей никак не удавалось вздохнуть. Не хватало воздуха. Она чувствовала, как под ногами рушится маленький островок ее веры в него и она летит в пропасть отчаяния и одиночества. Ее душу раздирала такая боль, что она отрешенно посмотрела на огромного волка, выпрыгнувшего на поляну прямо на них. Он подкрался так тихо и бесшумно, что его появление, стало для всех полной неожиданностью. Однако Ивэ и Харальд мигом выхватили свое оружие. Из кустов орешника проломился Борг с секирой наперевес. В том, что этот огромный волчара и был тем оборотнем, что навел страха на всю округу, ни у кого из них не вызвало сомнения. И только Нике было все равно, да пожалуй и Доргану тоже, потому что он стоял перед ней глядя только на нее.
   Огромный волк с серой свалявшейся шерстью, с сильными лапами и поджарым телом, вечно голодного животного, смотрел на эльфа янтарными глазами с черными точками зрачков, не делая никаких попыток напасть на кого либо из них. Но дворфа, нисколько не убедило миролюбивое поведение оборотня и он, натужно крякнув, взмахнул своим тяжелым топором, воздел его над собой и бросился на врага. И вот тут, Дорган очнувшись, метнулся ему наперерез, поднял руки, заслоняя оборотня собой, останавливая воинственный порыв Борга. Дворф встал, опустил секиру, непонимающе глядя то на друга, то на оборотня. А зверюга, будто нарочно дразня его, раскрыл пасть и словно насмехаясь, вывалив розовый язык, облизал им свой нос.
   -- Что все это значит? - спросил его через плечо эльф.
   Оборотень переступил сильными лапами и вдруг разбежавшись, прыгнул через замшелый валун, с которого едва успела вскочить Ника. Ивэ подумав, что оборотень кинулся на нее, вскинула свой лук, а Харальд -- тяжелый молот, готовый в любой момент, расплющить зверя в лепешку. Но оборотень, перемахнув через камень, перекувырнулся через голову и встал с земли уже человеком. Ивэ и варвар с облегчением опустили оружие.
   -- Опять твои шуточки, Гермини? - возмутилась Ивэ -- Смотри, чтоб я, как нибудь нечаянно не пустила в тебя стрелу.
   -- Что это ты удумал пугать добрых людей, а? - хмуро выговаривал Борг, опираясь на древко топора, как на костыль.
   -- Я, в общем-то, никого не пугал... Я, в общем-то, поджидал все это время Доргана, - отозвался человек, едва ворочая языком, не совсем отойдя от превращения.
   -- Я не знал, когда он появится, однако был верен нашему с ним уговору и готов был ждать его столько, сколько понадобиться -- бормотал он, отряхивая вылинявшую, заношенную мантию от земли и приставших к ней листьев и травы - Конечно, я не мог точно предугадать, когда он появится, но... Я не утерпел... ты сильно запаздывал и пошел к тебе на встречу...
   -- Чего ты там плетешь? - с подозрением прищурился дворф. -- При нашей последней с тобой встрече ты даже не заикнулся, что говорил с дроу. Или я, опять чего-то не углядел?
   -- Да, уж! Хотелось бы уразуметь, о чем ты говоришь, Гермини? - подступила к магу Ивэ, закидывая за плечо лук -- И, что значит твое оборотничество? И при чем тут Дорган?
   -- Я уже давно его дожидаюсь... как мы и уговорились... -- покачал растрепанной головой маг, приглаживая всклокоченную бороду.
   Он был невысоким, щуплым, с чудаковатым выражением на костистом лице и неловкими, рассеянными движениями человека не от мира сего.
   -- А дожидаясь, решил не тратить время попусту и употребить его с пользой. Как видите, мой опыт удался, -- и он с гордостью оглядел присутствующих. - Как-то в харчевне, я подслушал здешнюю легенду об оборотне и это подало мне некую мысль, идею... И вот, немного поэкспериментировав со своими эликсирами, я добавил в них немного волчьей травы и, как видите, у меня все получилось... Получилось! Я и подумать не мог, что здешних простецов напугает мой вид и переполошит всю округу. А я, ведь даже никого не трогал. Бегал себе по лесу и охотился на зайцев. Я научился распознавать следы по запаху... Да... - и он носом втянул в себя воздух.
   Потом решив, что дал исчерпывающий ответ на все вопросы и не дождавшись слов восхищения, которые, как он полагал, заслужил по праву, маг повернулся к Доргану.
   -- Очень рад видеть тебя живым и невредимым, эльф, пусть Аэлла, твоя богиня и дальше хранит тебя. Полагаю ты разделался со злодейкой?
   -- Гермини, птичьи твои мозги! - рявкнул Борг, пытавшийся хоть что-то понять из сказанного магом. - Что, ты там бормочешь про Доргана, никак не пойму? С кем он должен был разделаться? О какой злодейке ты говоришь?
   Ивэ и Харальд обменялись тревожными взглядами и посмотрели на Доргана, ожидая его объяснений. Он же смотрел на Нику, чьи щеки пылали лихорадочным румянцем, а глаза блестели от слез.
   -- Ах, как удачно! -- вдруг близоруко сощурился на нее Гермини, разглядывая Нику, словно пойманную букашку.
   В восхищении всплеснув руками, он выудил из рукава мантии, тонкую, похожую на спицу, магическую палочку.
   -- Ты привел ее сюда. Право, Дорган, тебе, как всегда нет равных.
   -- Гермини! Умолкни, во имя всех богов! - вне себя крикнула ему Ивэ, видя как попятилась от него Ника.
   Но маг, похоже, не обратил на ее слова никакого внимания, занятый своими мыслями.
   -- Ты страшно рисковал, эльф, пока вел ее сюда. Ибо не далее как, семь дней назад, я чувствовал магический всплеск необычайной силы... не сомневаюсь, тебе пришлось приложить массу усилий и изворотливости, чтобы привести ее ко мне...
   Нике казалось, что она сходит с ума.
   -- Отойдите в сторонку друзья мои... Я, не сказано рад тому, что вы все живы...
   Ника ясно увидела, как Харальд и Ивэ встали перед ней, держа свое оружие, Борг и Дорган отсекали ей путь к бегству, заходя с боку. И не теряя драгоценных мгновений, она бросилась в спасительную гущу леса, напролом через кусты, вломилась в ельник и понеслась дальше не разбирая дороги, зная одно: надо бежать, спасаться, что погоня неминуема и что они попытаются взять ее в клещи.
   Более быстрые Ивэ и Харальд, будут гнать ее с обоих сторон, не давая отклониться, запутать след. Медлительный Борг, будет преследовать ее по пятам, отрезая возможность отступить, повернуть назад. А Дорган? Дорган настигнет ее поверху, по деревьям, обрушившись сверху. Они будут удерживать ее пока, этот Гермини не расправится с ней. Дрожа от страха и возбуждения, она нащупала стилет. Что ж, пусть они будут гнать ее как зверя, но она так просто им не дастся, как сейчас не подастся своему горю и отчаянию. Только не сейчас! Иначе чудовищный обман и изощренная ложь, тут же раздавит ее. Спастись! Сейчас ей надо спастись, сбив шайку дроу со своего следа, по которому они преследуют ее. Господи! Вот это она попала! Она на ходу смахнула слезы и запнулась о, вывернувшийся под ноги покрытый пожухлой хвоей, корявый корень сосны. Чуть замедлив бег, она прислушалась, стараясь различить звук погони позади, но в ушах стоял шум крови и буханье ее сердца, да из груди рвалось хриплое дыхание. В вышине, в ветвях сосен, промелькнула тень и Ника рванулась вперед, упала, тут же вскочила, кинувшись дальше. Ей казалось, что ветви деревьев трещат над ее головой под весом эльфа и Ника припустила с удвоенной силой. Деревья вдруг расступились и она вынеслась на открытое пространство, едва успев замедлить бег и остановиться. Прямо под ней обрывался крутой берег, под ним строптиво бурлила река. Ника судорожно хватала ртом воздух, сжимая в потной ладони стилет. Позади раздался вой оборотня и больше не раздумывая ни минуты, Ника, солдатиком прыгнула с обрыва, камнем ухнув в бурлящие воды.
   Пока Харальд и Борг удерживали, порывавшегося за беглянкой оборотня, в которого обернулся Гермини, Ивэ метнулась к Доргану.
   -- Что ты стоишь?! Беги за ней! Останови ее! Объясни, что ты вызвал Гермини, чтобы помочь ей отыскать Зуффа! Эльф!
   Но он стоял, низко опустив голову, так, что Ивэ не видела его лица из-за упавших на него волос.
   -- Дорган, -- шагнула к нему Ивэ, и осеклась, когда он поднял голову.
   -- Дай ей уйти... Отпусти ее... - услышала она его бессвязный хриплый шепот.
   -- Во имя всех святых, что с тобой? - перепугалась Ивэ, таким она никогда его не видела.
   Осунувшееся, посеревшее лицо, было крайнее напряжено. Казалось он прилагает все силы, всю энергию на какую-то неведомую борьбу. Глаза его запали. Он судорожно дышал. Ивэ зажала рот ладонями. Ее глаза наполнились слезами. Кажется он заметил ее испуг, сосредоточив на ней свой затуманенный взгляд и попытался объяснить.
   -- Магия... она может разбиться... - Дорган поднял руку и вдруг свалился без чувств.
   Мужчины оставив оборотня, бросились к нему. Пользуясь этим, тот бросился было в запоздалую погоню, но вдруг вернулся. Борг и Харальд стояли возле лежащего на траве Доргана, голова которого покоилась на коленях Ивэ, склонившейся над ним.
   -- Она прыгнула с обрыва, а он отдал все силы, вложив их в свою магию, чтобы спасти ее... - она гладила его по щеке, на которую капали ее слезы.
   Оборотень облизал его лицо потом сел и, задрав морду, завыл.
  
   Кружка для подаяний
  
   Когда Ника очнулась, то долго не могла понять где она и кто рядом с ней. Через заплывшие глаза она смутно различала женское лицо участливо склонившееся над нею. Но это была не Ивэ. Это лицо повидало не мало зим, и зимы эти были не легкими. Но горькую складку у рта и выражение покорности этого иссохшего лица, уравновешивал, лучистый взгляд и тихое умиротворение. Его обрамлял глухой чепец и накинутое поверх него покрывало. Незнакомка осторожно подняла обвязанную чистыми повязками голову Ники, поднеся к ее запекшимся губам глиняный край кружки. Напившись, Ника снова погрузилась в сон.
   Ей снилось, что бурный речной поток безжалостно проталкивает через камни порогов и с силой бьет ее о них, а она задыхаясь и захлебываясь в ледяной купели, старается вынырнуть на поверхность, судорожно шлепая по воде руками и бестолково загребая ими, пока стремнина реки швыряет ее из стороны в сторону.
   Проснулась она ясным утром. Солнце щедро светило через небольшое оконце под самым потолком, заливая лучами сухую комнатку с побеленными стенами и темными тяжелыми потолочными балками. Повернув голову на жесткой, соломенной подушке, Ника увидела еще восемь кроватей, стоящих вдоль стен и лежащих на их жестких тюфяках немощных людей. У кроватей хлопотали две женщины в длинных монашеских одеждах. Расторопно, без суеты ухаживали они за лежачими, умело переворачивая их, меняя повязки на ранах, смазывая струпья, обрабатывая гноящиеся раны, ласково утешая и подбадривая. Даже когда им приходилось причинять боль, снимая присохшую повязку и прочищать рану, выдержка не покидала их, и они не повышая голоса, мягко и терпеливо уговаривали страдальца потерпеть, какими бы мерзкими словами этот страдалец не клял их, вопя от боли.
   Приподняв голову, Ника посмотрела в приоткрытую низкую дверь, за которой оказалась точно такая же комната с больными, лежащими на кроватях и даже на циновках, брошенных на пол. Но голова пошла кругом, ее затошнило и она упала обратно на подушку, закрыв глаза, что бы не видеть кружащихся над нею потолка и стен.
   -- Тебе еще рано подниматься, милая, -- сказала подошедшая к ней монахиня. -- Ты слишком слаба.
   -- Где, я?
   -- Ты в монастыре святого Асклепия
   -- Святой? - пробормотала Ника, не открывая глаз и стараясь преодолеть дурноту. -- Разве он не был богом... богом врачевания?
   -- Нет, милая, он был человеком
   Ей на глаза лег влажный компресс, судя по запаху, из мелиссы.
   -- На свете есть один бог -- Вседержитель, -- продолжал говорить ласковый, тихий голос. -- Асклепий же был человеком, жил праведно и первый начал лечить людей не прибегая к магии.
   -- Что со мной?
   -- У тебя разбита голова, все тело в ушибах, но хвала всем святым, ничего не сломано. Ты поправишься.
   -- Как вас зовут?
   -- Зови меня, мать Петра. Я настоятельница монастыря, где ты сейчас находишься. А теперь позволь спросить тебя, откуда ты и как тебя зовут? Думаю, мы сможем послать весточку о тебе твоим родным, чтобы они не волновались и смогли забрать тебя, когда ты поправишься.
   -- Я... я не знаю...
   -- Ну, ну... не волнуйся так, милая, -- прохладная рука легла на лоб Нике. -- Такое бывает часто, когда получаешь сильный удар по голове. Уверяю тебя, со временем, ты все вспомнишь.
   -- Да...
   -- Только не торопи и не принуждай себя к этому. Обещаешь мне, милая?
   -- Да
   Мать Петра покормила ее из ложки безвкусной, вязкой кашей и Ника снова заснула. Теперь она, как и обещала настоятельница, приходила в себя, набираясь сил. Ей было совестно лгать доброй настоятельнице, принявшей в ней участие и спасшей жизнь, но ни за что на свете, она не хотела обнаруживать себя. Кто знает, может стоит ей произнести свое имя и оно тут же будет услышано этим Гермини. И все то время, когда она была вынуждена лежать на жестком тюфяке под тонким шерстяным одеялом, она раздумывала над тем, как ей быть дальше и чем дольше она обдумывала свое нынешнее положение, тем тоскливее ей становилось. Ее пугало, что отныне ей придется жить в этом мире самостоятельно, пробиваясь в нем одной. Как она будет разыскивать и сможет ли вообще, когда-нибудь, найти Зуффа? Но, каждое утро, открывая глаза, она твердила себе словно заповедь: все что ни делается, все к лучшему и она пробьется к своей цели.
   Вскоре, Ника начала подниматься с постели и садиться, но когда рискнула встать на ноги, то чуть не упала из-за качнувшегося под нею пола.
   -- Не торопись, милая, -- подхватила ее мать Петра. -- Даже если тебе есть куда торопиться, все же лучше подождать до той поры, пока не поправишься.
   -- Вы правы, матушка. Но может мне лучше перебраться на пол, а того бедолагу положить на кровать. Да и сестре Терезии будет удобнее ходить за ним.
   Мать Петра не стала возражать и выполнила ее просьбу. Ника, которой надоело день деньской валяться без толку, начала вставать и, по мере сил, помогать сестре Терезе полной отдышливой женщине, ухаживать за больными, выполняя ее несложные поручения. Особенно ее бесил зловредный старик, которому она уступила свою кровать. Он, только что, не издевался над кроткой, безответной сестрой Терезией: то вопил благим матом, едва она прикасалась к нему, то гнал от себя громкой бранью, то поминутно звал ее, будя и тревожа больных. Сестра Терезия вынуждена была бросать все, чтобы его утихомирить и в, конце концов, выяснялось, что ему всего-то и нужно было поправить подушку или дать воды, которую ему только что подносила в ковшике Ника. Присмотревшись к нему и поняв, что он просто глумиться и дурит, Ника, улучив момент, когда поблизости не было ни кого из сестер, пообещала ему, что если он не перестанет донимать всех своими воплями и дергать, отвлекая Терезию по пустякам, она сдерет с его ран повязки, но сперва подождет, пока они как следует присохнут к ней. После этого старик притих, а потом и вовсе покинул обитель.
   Когда Ника, по мнению сестер, достаточно окрепла для того, чтобы гулять без присмотра, и ей разрешили выходить из лазарета, первое, что она сделала, это осмотрела монастырь святого Асклепия, чьим украшением был высокий белокаменный храм, построенный в честь этого святого и о чьей жизни и милосердии рассказывали рельефы и фрески, украшавшие его. Башня храма, вознесясь над монастырской оградой, считалась самым высоким сооружением во всей здешней округе и была заметна издалека, со всех трех дорог, что вели к монастырю. Внутри храма господствовал высокий мраморный алтарь со старинной потемневшей книгой, неизменно лежащей на нем. Каждая служба начиналась с того, что ее благоговейно открывали и читали из нее несколько страниц. На алтарь падал свет от большого оконного витража, освещавшего залу торжественным светом, неважно сияло ли солнце или стоял пасмурный день. По стенам, на равном расстоянии друг от друга, высились статуи святого Асклепия, изображавших его то в юные годы, безбородым юнцом, изучающим, какой-то цветок, то зрелым и мудрым старцем. От одной статуи к другой тянулись скамейки. Над ними нависала галерея, ведущая к балкону для певчих.
   Перед храмом располагались монастырские кельи, а чуть поодаль от них, находились лазарет, прачечная, кухня и трапезная. За трапезной был разбит сад и огород. За храмом же, раскинулось, укрытое в тени вековых деревьев, кладбище с осыпавшимися от времени каменными надгробиями. По другую сторону храма размещались гостиница и странноприимный дом. Монастырский двор был всегда чисто выметен и Ника каждое утро просыпалась под мерный шорох метлы сестры привратницы, тщательно исполнявшей, возложенную на нее обязанность. Нике нравилось бродить по тихому тенистому кладбищу, где под вековыми буками и вязами белели над, заросшими травой могильными холмиками, надгробия. На некоторых из них висели венки из свежих цветов. Там царило полное уединение и особая тишина. Оттуда она выходила в сад где, под яблоневыми деревьями, виднелась крытая соломой крыша летнего домика в одно окошко с рассохшейся ставней и по самую крышу, заросший плющом. Возле домика был и колодец, сложенный из речных валунов. Каждый день, как только выдавалась свободная минутка, здесь над аккуратными, ровно разбитыми грядками трудилась сестра Терезия. Сад заканчивался небольшим цветником, через который проходила дорожка к пруду, чьи чистые воды отражали, сплошь покрытую плющом, высокую монастырскую стену.
   Ника полюбила бывать на службах, как на утренних так и на вечерних, конечно не из-за самих служб, хотя они были незамысловаты и понятны даже ей, а из-за слаженного пения монастырского хора. Ей хотелось понять, как без всякого музыкального сопровождения можно было так вдохновенно, мелодично петь, не будоража чувств, не взвинчивая нервы, а успокаивая и умиротворяя. Видимо то, что она не пропускала ни одной службы, не осталось не замеченным. Как-то, после вечерней к ней подошла настоятельница. Отозвав ее в сторону и присев на скамью, она похлопала по ней, приглашая Нику присоединиться, но прежде чем начать разговор, мать Петра, помолчала, перебирая четки.
   -- Насколько глубока твоя вера? - вдруг спросила она.
   -- Что?
   -- Я хочу знать веришь ли ты и насколько глубоко. И надеюсь получить искренний ответ.
   -- Но... я не знаю, -- развела руками Ника. Она никогда не думала об этом.
   -- Полагаю, настало время тебе узнать это и дать самой себе ответ. Ведь одно то, что тебя привело в нашу обитель, указывает, что не надо торопиться покидать ее. Если ты последуешь своей судьбе, то останешься в ней, но если считаешь, что с тебя достаточно и того, что залечены твои телесные раны, ты покинешь обитель завтра по утру.
   Покидать обитель, пока, не входило в планы Ники, поэтому она поднялась со скамьи и поклонилась настоятельнице, и когда мать Петра оставила ее в полном одиночестве, Ника в благоуханной, гулкой и прохладной тишине храма, сидя на скамье, решала, почему у настоятельницы, вообще возник подобный вопрос. Ей очень хотелось ответить матери Петре честно.
   Она принялась перебирать в уме все, что знала о вере. Вот раньше верили в светлое будущее, в коммунизм, вплоть до того, что существовал, какой-то особый способ "большевистской прополки". Они с девчонками нашли такую брошюру в сельской библиотечке, когда отрабатывали летом практику в каком-то хозяйстве. А при слове "православие", ей сразу вспоминались старушки в темных платочках с постными лицами, строго следящими за каждым твоим движением в храме. По настоящему верующего человека, она не встречала, разве, что свою бабушку. Но та, сама, никогда не говорила с ней о вере, да и то, только когда Ника начинала укорять ее за глупые предрассудки и темноту, с улыбкой говорила, что-то о том, что у Ники "еще не открыты духовные очи", и что она, как бы внучка ни корила ее, все равно любит ее. Ника чуть не заплакала: ей бы не укорять и не поучать бабулю, а сказать, что она тоже очень, очень любит ее. Но тогда бабушкина любовь казалась ей, само собой, разумеющейся как то, что она, Ника, живет на этом свете.
   Последние лучи солнца гасли на цветных стеклах витража. Храм медленно погружался в таинственный мрак. Аромат роз, разложенных вокруг алтаря, как будто, стал насыщеннее. И когда колокол пробил полночь, мать Петра, не дождавшись ее, сама пришла в храм, найдя Нику сидящей в полной темноте, на том же месте, где оставила ее.
   -- Я ничего не могу сказать вам о своей вере, -- со вздохом ответила Ника, на ее молчаливый вопрос. -- Мои духовные очи еще не открыты.
   -- Честный ответ, -- склонила голову на бок мать Петра. -- Куда ты пойдешь, когда оставишь обитель?
   -- Не знаю
   -- Ты можешь остаться пока здесь, если захочешь. Сестра Терезия очень расположена к тебе и ей не помешала бы расторопная, толковая помощница.
   -- Хорошо, матушка, -- просто ответила Ника, стараясь скрыть радость, и чувствуя как с ее плеч упала тяжесть неразрешенной проблемы: как быть дальше? Куда идти и на что жить? Теперь же она обрела пристанище и необходимую передышку.
   Так Ника стала послушницей монастыря святого Асклепия. На третий день, после вечерней службы, когда она шла к летнему домику сестры Терезии, куда перебралась жить, ее призвали к настоятельнице. Не спрашивая ни о чем, Ника молча последовала за вестницей, молоденькой монахиней и впервые попала во внутренний дворик, окруженный кельями. Она шла по галерее, мимо колонн, что поддерживали стрельчатые потолочные арки, и низких дверей келий с небольшими смотровыми окошечками в них, и украдкой разглядывала внутренний дворик с аккуратно подстриженной туей и деревянными скамейками, что скрывали кусты роз. Остановившись возле двери, которой оканчивалась галерея, монахиня, тихонько стукнув в нее, вошла, вводя за собой Нику, после чего, тихонько выскользнув, бесшумно прикрыла за собой дверь.
   Почти все пространство крохотной кельи загромождал громоздкий стол, заваленный свитками, что оставлял место двум табуретам, да стулу с прямой спинкой, который сейчас занимала настоятельница. Кроме нее здесь находилась еще одна монахиня, что стояла возле стены у двери, опустив голову и спрятав руки в широкие рукава рясы. Похоже, она не принадлежала обители, так как вместо традиционного чепца и накинутого поверх покрывала, на ней была ряса с капюшоном, скрывающий ее лицо. Ника не помнила, что бы хоть раз встречала ее.
   -- Заходи, милая, -- пригласила ее мать Петра и показав рукой на монахиню, сказала: - Это сестра Режина. При ней ты можешь говорить так же свободно, как если бы мы были с тобой совершенно одни.
   И когда Ника поклонилась, продолжала:
   -- Сестра Терезия хвалит твое старание и добросовестность и настоятельно просит оставить тебя при ней. Это и будет твоим послушанием.
   В ответ Ника, опять молча поклонилась. Ей нравилась ровная, не болтливая Терезия.
   -- Раз ты решила вступить в нашу семью, я должна поставить тебя в известность относительно главного правила, которому неукоснительно следует каждая обитель нашего ордена. А, именно: никакой магии. Вседержитель, вдохнув свой дух в наши души, никогда не оставляет нас и от того насколько крепка наша вера в него, настолько будет крепка и наша душа, и тогда нам по силам выдержать невозможное. А потому, дочь моя, для спасения своей безгрешной души, ты не должна знаться с существами у которых ее нет вовсе, что живут за счет магии и волхования, привлекая к себе тем другие заблудшие души. Падшие, они в своем высокомерии мнят, что повелевая демонами и вмешиваясь в тайны мироздания, могут по своему хотению менять судьбу людей, прельщая их всяческими невозможными соблазнами и невыполнимыми посулами. В своей злобе от того, что не имея бессмертной души и от того, что не будет им вечного спасения, они губят людей. Ты должна крепко усвоить то, что мы не можем, не должны общаться с такими проклятыми существами, как то: гномами, дворфами, эльфами и магами. О прочей иной нечисти я уже и не говорю.
   Ника молчала, опустив голову, но душа ее протестовала от услышанного. Никто и никогда не убедит ее в том, что, например, Борг бездушное существо, а потому, не сдержавшись, возразила:
   -- Но имея твердую веру, разве мы не можем пойти в своем милосердии дальше и не попытаться спасти этих падших?
   У стены шевельнулась сестра Режина, сделав быстрое, неуловимое движение и вновь застыв на месте. А мать Петра внимательно посмотрела на Нику:
   -- Ни мы, ни они не готовы к этому. Наше милосердие полагается ими за слабость и глупость, -- она горестно покачала головой. -- Если бы ты знала, сколько моих духовных сестер и дочерей, едва выйдя за стены обители, погибали, помогая подобным созданиям.
   Все время их разговора, колебавшаяся до этого Ника, вдруг решилась, понимая, что сильно рискует своим дальнейшим пребыванием в обители.
   -- Но ведь и я... Вот... -- она откинула с висков волосы, открывая свои островерхие эльфийские уши.
   Настоятельница посмотрела на сестру Режин.
   -- Твоя честность и открытость только укрепляет наше решение принять тебя в обитель. Вижу мои слова удивляют тебя -- сказала настоятельница, отвечая на непонимающий взгляд Ники -- Когда мы вытащили тебя из воды, то подумали, что ты эльф. К тому же тебя окружала сильная магия и это, отчасти объяснило то, как ты смогла преодолеть опасные речные пороги, не разбившись и не изломавшись о камни. Магия уберегла тебя, но это была не твоя магия. Мы ни о чем тебя не спрашиваем. У нас не в привычке выпытывать и дознаваться у тех, кто нашел приют в нашей обители, причины их бегства от мира. Мы верим - приспеет время и сестра наша доверит свою сокровенную тайну, исповедавшись и тем облегчит свою душу. Если же этого не случиться, то ее тайна будет похоронена вместе с нею. Твоего греха нет, что ты доверилась падшим, лукавым существам, славящимся своей изворотливой ложью. Сестра Режина развеяла все наши сомнения, уверив нас в том, что ты принадлежишь человеческому роду, хоть и имеешь прельстительный вид проклятого существа. Сестра Режина чувствует подобные вещи. Ее невозможно обмануть. Я благословляю тебя на послушание. Пойди сейчас к сестре Текле: она даст тебе рясу, в которую ты облачишься. До осени будешь, пока, жить с сестрой Терезией в ее летней хижине.
   Ника поклонилась, подошла под благословение настоятельницы и вышла из кельи. Сестра кастелянша выдала ей рясу и апостольник, который Ника называла чепцом, пояс из льна, тунику, плащ, две нижние рубашки, рукавицы для зимы, деревянные сандалии, пару чулок, манто из овчины, и, как ни странно, штаны. Все это добро, помеченное особым образом, осталось в ларе у кастелянши, туда же была сложена, прежняя, мужская одежда новой сестры и амулет Бюшанса. Одевшись, здесь же, в кастелянской в свои новые одежды, Ника поспешила к сестре Терезии, объявить о том, что она пополнила ряды сестер обители и отныне будет жить с ней, до дальнейшего распоряжения настоятельницы. Сестра Терезия тихо порадовалась этому известию, глядя на Нику сияющими глазами и с этого дня Ника обосновалась в летней лачуге с ее убогой обстановкой, где кроме лавок вдоль стен, да небольшого столика у единственного окна, больше ничего не было. Посреди лачуги, на присыпанной соломой земляном полу, был вырыт очаг, выложенный изнутри камнем. Над ним висел прокопченный котел в котором варили, упаривали и томили различные настойки и снадобья. На столе, уставленном мисками с семенами, горохом и бобами, каким-то образом отвоевал себе место и прочно обосновался, гладкий плоский камень, на котором стоял тяжелый, широкий пестик для растирания трав и измельчения семян в порошок. Лавки укрывали меховые полости и потому холодными ночами ранней осени, обитательницы, этой небольшой хижины, не мерзли. А густой плющ сплошь покрывавший ее стены, защищал от дождей и не пропускал задувающего ветра. А перед сном шелест его листьев успокаивал и усыплял.
   Нисколько не тяготил, вновь подвизавшуюся монахиню, и строгий монастырский уклад, когда нужно было подниматься в пять утра на раннюю молитву. Потом они с сестрой Терезией направлялись в лазарет, сменяя дежуривших до этого сестер, где занимались больными: осматривали раны, меняли повязки, кормили, выслушивая бесконечные жалобы и сетования на судьбу. Но мало было выслушать страдальца, нужно было еще приободрить его, дав надежду на, хоть и не скорое, но исцеление. После они шли на утреннюю службу, если все было благополучно, если же нет, то кто-нибудь оставался в лазарете, чаще, конечно, это была Терезия. Нике нравился даже скудный рацион их трапез всегда состоящий из бобовой похлебки и ключевой воды, подслащенной медом. Хлеб с сыром, или намазанный на него мед, считался лакомством. До обеда Ника с сестрой Терезией вертелись в лазарете и, как правило, на обед приходили ни какие. Правда, шедший после обеда час отдыха, восстанавливал силы, но в большинстве случаев, они проводили его на ногах. Ника старалась на это время заменить Терезию, чтобы дать ей отдохнуть. Она заметила, что та любит копаться на грядках, словно отдает земле свою усталость и немощь. Ника же, наоборот, терпеть не могла возиться в земле, зато ей нравилось растирать травы для мазей, примочек и микстур и готовить настойки под руководством опытной сестры. Она внимательно слушала рассказы Терезии о свойстве каждой травы и при каких болезнях их используют. Теперь она, девчонка выросшая в городе, могла запросто узнать нужную траву и с толком применить ее. После вечерней службы следовал ужин и тогда уже все расходились по своим кельям, готовясь ко сну. Вот в эти-то, вечерние часы и сказывалось преимущество их житья в лачуге, в которой сестры могли чувствовать себя относительно свободно. Накормив своих подопечных ужином и микстурами, отдав последние распоряжения, заступившим на дежурство сестрам, Ника и Терезия добравшись до нее, разжигали огонь в очаге, поджаривали на нем оставшийся от ужина хлеб и съедали его с повидлом, за которым Ника забегала в трапезную. Его, после уваривания на огне виноградного сусла из которого делали вино, получалось особенно много и добродушная сестра кухарка охотно делилась им со всеми сестрами, и Ника с Терезией, сидя вечерами перед огнем, частенько им лакомились. После затхлости больничного корпуса, где царствовал стойкий запах нездорового пота, немытых тел и мочи, в хижине, приятно пахло душистыми травами, успокаивающе потрескивал огонь в очаге и неспешно текла их беседа. Дождливыми вечерами, они закладывали оконце деревянной ставней и слушали шум дождя, барабанящего по крыше, стук капель в закрытую ставню, его шорох в густой листве плюща. В такие минуты говорить не хотелось и каждая думала о своем. Иногда Ника нарушала молчание вопросом и всегда, пусть и не сразу, получала ответ. Как-то Ника спросила:
   -- Как можно понять силу своей веры?
   По своему обыкновению, Терезия долго молчала и только когда они укладывались спать, залив огонь водой и укутываясь на своих лавках в меховой полог, ответила:
   -- Постоянством своей любви.
   Утром, идя на службу, они срывали с грядок мокрые от росы листья салата и щавеля, выдергивали из земли, показавшуюся репку или крепкий капустный кочан и проходя мимо трапезной, оставляли их у порога в корзине.
   Как-то утро, после службы, мать Петра объявила о том, что с этого дня сестрам следует подумать о сборе урожая, как в монастырском саду, так и в их лесном угодье. Сестры заметно оживились. Терезия не могла оставить лазарет и снарядила на сборы Нику, дав ей большую корзину и необходимые указания. Торопливо кивая ее словам, Ника подхватила корзину и стараясь не бежать, поспешила к воротам, где собиралась группка монахинь, отряженных в лес, взбудораженных, возбужденных и немного испуганных, как будто они отправлялись к неведомым, далеким землям. Наконец, сестра привратница открыла калитку в воротах и благословила избранниц, пожелав им вернуться с хорошим урожаем. Для Ники местность за оградой монастыря на самом деле была таинственной землей и она с любопытством, молча, осматривалась, пока одна из сестер, неожиданно не отделилась от их небольшой группы, уже входившую под тенистые своды леса, и не продолжила свой путь по дороге.
   -- Куда это она? - спросила Ника у молоденькой монахини, шедшей впереди нее.
   Монахиня хорошо знала Нику, так как часто дежурила вместе с ней в лазарете, а потому охотно ответила, покачав головой:
   -- Бедняжке придется целый день собирать подаяние в деревне.
   -- Здесь есть деревня?
   -- Да совсем рядом, но сестры всегда возвращаются оттуда с пустыми кружками.
   -- Деревня так бедна?
   -- Нет, напротив. Благодаря милости Вседержителя, она процветает, из-за того, что там держат гостиницу, чтобы тем, кто приехал просить милосердного Асклепия о помощи, было где остановиться. И добрые люди не скупясь, подают сестрам... - монахиня запнулась и умолкла и Ника закончила за нее:
   -- Однако в обитель они возвращаются без подаяния. Так?
   Монахиня печально кивнула. Они шли по лесной тропе щедро усыпанной хвоей и шишками, пахло сосновой смолой.
   -- Поверить не могу, - прошептала Ника, -- что сестер грабят. Орки?
   -- Если я тебе расскажу это будет похоже на то, что я жалуюсь, -- обернувшись к ней, тоже шепнула монашка и Ника поторопилась поравняться с ней. Сначала девушка испуганно огляделась, но поняла, что вроде никто не собирается возражать против такого вопиющего нарушения устава и тихонько продолжала:
   -- Матушка повелела нам принимать все, что бы ни происходило, как испытание и уповать на милость Вседержителя и святого Асклепия. Тебя возмутило то, что ты услышала от меня сейчас, значит я ранила тебя своими словами. Не спрашивай же меня больше об этом. Мои слова только попусту возмутят твою душу и займут ум праздными мыслями. Молись Вседержителю, что бы матушка не наложила и на тебя это послушание, потому как оно чистое наказание.
   Тропинка вывела их к ячменному полю на котором трудились жнецы. Меж ячменных колосьев синели васильки. Поле было поделено на равные наделы, границы которых обозначали "соломенные факелы" - клочком соломы, прикрученный к палке и воткнутой в землю. Пройдя по тропинке, ведущей вдоль поля, с опущенными долу лицами, монахини снова углубились в лес. Тропинка привела их под дубы, где одна из сестер осталась, чтобы собрать желуди для свиней. Постепенно, от того, что монахини разбредались кто куда, их группка таяла: кто собирал плоды букового дерева, кто орехи. Одна из сестер набивала мешок из рогожи сухими листьями и мхом для подстилки скоту. Нике выпало собирать дикий хмель. И, конечно же, никто из них не смог удержаться, чтобы не набрать грибов, черники и терновых ягод. Повезло и Нике -- она набрела на рябину арию, срезав от нее черенок. Сестре Терезии давно хотелось высадить ее в монастырском саду. Еще она нашла грибное место под елями, где стоял запах сырости. Она начала собирать грибы и увлекшись залезла в какие-то заросли, но протянув руку к очередному грибу, манившего ее крупной коричневой шляпкой с приставшим к нему сухим листом, она тут же брезгливо отдернула ее, едва не угодив пальцами в липкие тенета паутины.
   Ее память тут же вывернулась из-под гнета запрета наложенного на нее и перед внутренним взором Ники тотчас предстал образ Доргана. Она опустилась на траву. Думать о нем было слишком больно. Ника боролась со своим сердцем, стоя перед выбором остаться и разыскать мужа или дойти до конца пути который начала, чтобы узнать, есть ли для нее хоть какя-то возможность попасть домой. Осуществимо ли это вообще и есть ли у нее шанс. Она должна это знать. Все это время она сознательно взваливала на себя любую работу, хваталась за все, лишь бы не думать о Доргане.
   Корзины были полны, но никто из монахинь не торопился возвращаться в обитель, слишком хорошо было в лесу. Самая старшая из них, с умилением оглядываясь, заметила, что стоят последние погожие денечки.
   А поздним вечером, на плуночной службе, Нику вдруг оставило мужество и она горько разрыдалась. Чтобы никто из сестер не слышал ее горьких рыданий, она склонилась к подножию статуи Асклепия, касаясь лбом его холодного камня и зажимая рот ладонями. Как же она тосковала по нему. Хоть бы разочек взглянуть на него, обнять
   День спустя, вечером, Ника и Терезия сидя за столом в своей хижине, занимались тем, что выжимали сок из капустных листьев, который добавляли в купорос, для того, чтобы чернила приобрели пурпурный цвет. Заказ поступил к ним из скриптория через мать Петру, попросившую их об этом. Ника потянулась к ступке, что стояла на полке. В ней тяжелым пестиком она должна была разбить, а потом размельчить чернильный орех. Достав ступку, она машинально поймала, скатившийся из-за нее свиток. Поставив ступку на стол, Ника развернула его и прочитала первое, что попало ей на глаза:
   -- "Бузина черная и красная -- тепла и суха. Символизирует усердие. Масло из ее зерен полезно от подагры. Омела с бузины, растущей по соседству с ивой -- помогает от эпилепсии. Цветы исцеляют рожу и ожоги. Зерна -- потогонны. Кора полезна от водянки. Маленький прутик, сорванный незадолго до октябрьского новолуния и разломанный на девять кусков -- помогает от водянки. Вода из листьев убивает мух" Надо бы сказать об этом сестре в трапезной. Она измучилась выгонять их от туда.
   -- Ты, умеешь читать? - оторвавшись от своего занятия, взглянула на нее Терезия.
   -- Да
   -- Что там еще написано?
   -- "Каштан. -- начала читать Ника -- При ревматизме в руке или ноге, как можно чаще брать в руки три каштана, перебирая их пальцами. Когда боль утихнет, положить каштаны в карман. При ревматизме ноги класть каштаны в чулки. Полезно так же положить под тюфяк две старые подковы: одну в ногах, другую -- под изголовье". По-видимому, очень действенное средство.
   -- Не знаю, -- отозвалась Терезия. -- Я его не пробовала, а этот свиток принадлежал сестре Умбрии, что жила здесь до меня. Она умела читать и писать, -- и помолчав немного, спросила: -- Ты тоже умеешь писать?
   -- Умею
   -- В скриптории хранятся книги в которых описаны старинные рецепты. Сможешь ли ты переписать некоторые из них для меня?
   -- Смогу
   -- Тогда я, испрошу дозволение у настоятельницы, чтобы ты могла читать и писать с тех книг. Мы тогда сможем изготовить новые настойки и мази, которые может быть будут сильнее и действеннее чем те, что готовим сейчас.
   Подниматься по утрам становилось все труднее. Ника высовывала нос из-под теплого меха и нюхала холодный, пропахший, схваченный первыми заморозками листьями, воздух. Это были самые трудные, почти невыносимые минуты стылых предрассветных сумерек. Но это не было аскезой, умерщвлением плоти, как думала вначале Ника: просто монахини предпочитали работать при дневном свете, сберегая свечи, да и просто опасаясь пожара. Зато в эти самые часы в мире царило совершенное спокойствие и та светлая гармония, что еще была не потревожена человеческими заботами, страстями и суетой, та особая тишина о которой она и не подозревала раньше. И Ника любила слушать, как тихие слова молитвы вплетались в нее.
   Этим утром, по окончании службы к ней подошла сестра Изабелла, высокая, худая монахиня, возраст которой трудно было определить. Она обладала чистым, высоким голосом и руководила хором. Жестом, сестра Изабелла попросила Нику остаться, тогда как остальные монахини покидали храм, следуя в трапезную.
   -- Что вы думаете, сестра, о сегодняшнем пении? - спросила она, глядя на Нику.
   -- Пусть мои слова не обидят вас, но сестры немного торопились и глотали слова.
   -- А я постоянно порицаю подобную поспешность, приучая петь неторопливо, четко выговаривая каждый слог. Но, я хотела бы послушать вас. В мою обязанность входит прослушивать каждую, вновь поступающую к нам сестру.
   Ника кивнула и вслед за ней поднялась на хоры - площадку балкона перед органом. Сестра Изабелла, взяв на нем несколько нот, пропела первую строчку "Славы Асклепию", попросив Нику повторить ее настолько громко, насколько та была способна. Ника послушно пропела их, взяв высокую ноту, но не удержалась и подойдя к перилам балкона, допела, посылая звуки вниз, в просторный зал храма, где отражаясь от стен, они дошли до Ники усиленные вдвойне.
   -- Отличная слышимость, -- восхитилась она, поворачиваясь к сестре Изабелле.
   Та смотрела на нее счастливыми глазами.
   -- Я буду говорить о вас с матушкой, -- сдержанно проговорила она. -- Вам должны разрешить петь в хоре.
   Уже после вечерней молитвы, когда Ника стараясь успеть до ужина, пропалывала грядки, собирая с них остатки урожая, к ней подошла, появившаяся из-за хижины, маленькая и широкая сестра Текла, что выдавала ей одежду. Аккуратно ступая меж грядок, придирчиво оглядывая их, сестра кастелянша подошла к Нике. Сказав дежурное приветствие, она поинтересовалась где сестра Терезия. Не отрываясь от своих сорняков, Ника сказала, что она в больничном корпусе, делает кровопускание больному.
   -- Мать Петра просит тебя прийти к ней до ужина -- проговорила Текла. -- Так, что оставь свои дела и следуй за мной.
   Стряхнув с ладоней землю и отряхнув рясу, Ника послушно последовала за ней. Монастырские правила не допускали не подчинение старшим и были очень строги на этот счет.
   -- Право, не знаю как мне быть, -- благословив Нику, сказала настоятельница. -- С одной стороны, сестра Терезия просит о том, чтобы я дала разрешение допустить тебя в скрипторий, где ты могла читать и выписывать из старых манускриптов рецепты целителей. С другой стороны, сестра Изабелла настаивает на твоем обязательном пении в хоре, уверяя, что у тебя чуткий слух и разработанный голос. Не будут ли для тебя все эти обязанности, выполняемые разом, непосильным послушанием? Обитель испытывает одинаковую нужду, как в певцах, так и в знающих лекарях, не говоря уже о переписчиках книг. Писать и читать здесь умеют, кроме тебя, только сестра Текла, я, да сестра Режина.
   -- Я справлюсь, -- поспешно заверила ее Ника, так что мать Петра внимательно взглянула на нее.
   -- Не взяла ли ты на себя тайную аскезу? Если это так, знай -- я не благословлю тебя на это.
   -- Нет, матушка
   -- Ступай. Сестра Режина предупреждена о тебе. Ты будешь приходить в скрипторий после вечерней службы.
   Ника зашла в больничный корпус и сообщила Терезии, что отныне ей разрешено посещение скриптория в часы, после вечерней службы и чтобы сестра не теряла ее, по возвращению в летнюю хижину. Терезия была довольна. Она попросила посмотреть и выписать рецепты о снятии сердечной боли и останавливание кровотечения. Спеша к хижине, Ника зашла в трапезную, получила горшочек с повидлом, занесла его в хижину, вымыла руки в бочке с дождевой водой и через кладбище, направилась к скрипторию. Ей было любопытно.
   Скрипторий представлял собой, квадратную башенку в один этаж с высокими, арочными окнами со свинцовым переплетом и толстыми зеленоватыми стеклами, вставленными в них. Третья, "глухая" стена -- зады скриптория, выходила к ограде, а четвертая, обращенная к кладбищу, имела каменное крыльцо с низкой полукруглой дверью. Ника поднялась на него и огляделась. Эта часть монастыря была безлюдна. Сюда редко кто заходил. За оградой виднелась темная неровная стена леса, над нею багровым шаром горело предзакатное осеннее солнце. Воздух пах палыми яблоками, сырой землей и холодом подступавших сумерек. Стукнув тяжелым стальным кольцом в дверь, утопающей в толще стены, Ника вошла в скрипторий, с любопытством оглядывая светлую, сухую комнату с высоким, сводчатым потолком. Здесь стоял особый запах, свойственный всем библиотекам: запах пергамента и пыли. В скриптории никого не было и Ника стояла у порога, ожидая когда ее заметят и пригласят. В глубоких нишах каждого окна, что располагались по два, с каждой стороны, напротив друг друга, были устроены кабинеты, с деревянными пюпитрами и скамьями, боком примыкавших к окну. Они были довольно уютны, а высокие окна с избытком давали необходимое освещение. Стену, между ними, занимали громоздкие шкафы забитые книгами и свитками. В углу находилась низкая дверь, видимо ведущая в келью сестры Режины. Вот из нее-то и вышла она к Нике, встретившей ее поклоном. И получила, в ответ, такой же молчаливый поклон. Лицо сестры Режины было по прежнему скрыто капюшоном, так, что оставались видны только губы. Она сделала знак, чтобы Ника подошла к ней и указала на книжные шкафы, видимо разрешая доступ к ним. Потом, взмахом руки в широком рукаве, она показала на ближайший кабинет у окна, после чего повернулась и ушла к себе. Как только за ней захлопнулась низкая дверь, Ника вздохнув свободнее, взяла резную скамеечку и пристроив ее к шкафу, дотянулась до самого верхнего фолианта на корешке которого было вытеснено какое-то кустистое растение взятое в овал медальона. Подхватив его, она осторожно сошла со скамеечки, подошла к пюпитру, положила на него книгу, развязала узел толстой пеньковой веревки и откинула деревяшку, служившую книге обложкой. Устроившись на войлочной подушке, брошенной на скамье, Ника начала бережно переворачивать жесткие листы, выделанные из телячьей кожи. Они были сплошь заполнены мелким, округлым бисерным почерком, но уже через несколько страниц почерк поменялся на крупный угловатый с характерным наклоном. Ника не ошиблась в своем выборе -- вся книга была посвящена травам, скрупулезно описывая не только их свойства, но и признаки, по которым можно было узнать нужное растение и места, где оно обычно произрастало. А вскоре, Ника наткнулась и на рецепты о которых просила ее Терезия и, с непривычки, неловко орудуя стилом, карябая им по шероховатому пергаменту, попыталась их записать. Трудно отучиться думать, что держишь в руках не гелевую ручку, которой можно писать на бросовой бумаге, а стило. Стерев пемзой небрежно написанное, Ника принялась выводить чуть ли не каждую букву, словно первоклашка, от усердия склонив голову набок и высунув язык.
   Солнце бросило последние багровые лучи и скрылось за горизонт. Ника, заложив нужную страницу сухим цветком, который когда-то давно положил меж страниц переписчик, возможно даже тот, что писал круглым, бисерным почерком и закрыв книгу отнесла ее на место. Она не сразу поняла, что в скриптории не одна. В сгущавшихся сумерках темнела неясным силуэтом неподвижная фигура, сидящая за одним из пюпитров. От неожиданности у Ники душа ушла в пятки. Она так увлеклась переписыванием, что не заметила, как молчаливая Режина прошла мимо нее, потому что та сейчас сидела в кабинете, позади Никиного, через проход.
   -- Благодарю вас, сестра, -- проговорила Ника. -- Да будет с вами благодать Вседержителя.
   Монахиня ничего не ответила, продолжая сидеть молча, не шевелясь.
   Этим же вечером, читая у очага, пергамент с выписанными рецептами, Ника, после того как все они были одобрены Терзией, спросила:
   -- Кто такая, эта сестра Режина?
   -- Тебе лучше не знаться с ней - против обыкновения поспешила ответить та.
   На следующий день, после утренней службы, Нику призвала на хоры сестра Изабелла. Проведя с ней распевку, она, отпуская ее, заявила, что отныне, Ника должна будет каждую службу проводить на хорах. День прошел в больнице и в сборе позднего урожая яблок и груш. После, в назначенное время, Ника вновь отправилась в скрипторий. Проходя под вековыми вязами кладбища, она думала, почему сестру Режину освобождали от всего и вся, и Ника не смогла бы даже с уверенностью сказать, что видела ее на службах. Ни дежурства в больнице, ни сбор урожая, ничто это, словно бы, не касалось сестры Режины. Постучавшись в дверь скриптория, Ника вошла. Зал, освещенный с двух сторон, сочным предзакатным солнцем, был пуст. На всякий случай громко поздоровавшись, Ника направилась к книжному шкафу, чувствуя, как приятно ноют, натруженные за день мышцы, продолжая думать о Режине. В конце конц