Старушонка с узлом заговорилась было, маяча кому-то в окно, но вдруг прыснула по-кошачьи в подворотню. Задернулась штора, и в дыре, пальцем проделанной в выцветшем ситце, появился любопытный зрачок, полный ужаса, отвращения и любопытства. По улице шел киевец.
Его угловатая, скошенная к затылку голова ритмично, в такт шагам, покачивалась на тощей шее. Зрачок за окном смаковал налитые кровью глаза, треугольные острые уши, вывернутые ноздри и уродливый синегубый рот.
Красные глаза киевца стрельнули по шторе, и зрачок пропал. Женщина за окном билась в припадке.
Шустрая бабка вынырнула из другой подворотни, оглянулась и шмыгнула в подъезд.
Шел третий час дня. Улица была пуста. Лишь изредка, держась середины, пробегали, озираясь, люди.
* * *
49-й жевал молча. Все его внимание было поглощено кусками еды на тарелке.
Лариса, казалось, сосредоточилась на вязании, но из-под ресниц следила за ним. Последние два года, когда 49-й стал совсем взрослым, ее не покидал страх. Раз за разом она невольно выхватывала взглядом его ослепительно белые под темными губами клыки - два сверху и два снизу. Строение зубов у 49-го почти такое же, как у людей, только клыки длиннее и смыкаются, заходя друг за друга.
49-й наелся, его потянуло в сон. Он подошел к дивану, неуклюже завалился на него и сунул уродливую голову на колени Ларисе. У нее ёкнуло что-то внутри, но она только выше подняла руки с вязанием.
49-го Лариса называла Лешенькой. Когда она рожала, было уже сорок восемь таких, как он, но она не знала, что родит сорок девятого. Впрочем, она не знала тогда и то, что он - сорок девятый.
Первого мальчика-мутанта мать встретила младенческим криком. Его смуглое тельце было нормальным, только лицо... У Ларисы помутилось в глазах, когда она увидела своего Лешеньку. Но она подавила крик и сделала все, что могла. По крайней мере, 49-й не уходит из дома туда, где живет большинство киевцев, как их здесь называют, и потому он почти не агрессивен. Правда, иногда Лариса его боится.
Первого мальчика-мутанта мать оставила в доме ребенка.
Рождались мутантами почему-то только мальчики, хотя ещё неизвестно, кто потом родится у этих девочек, что вроде такие, как все.
49-му идет двадцать первый год, значит, со дня этого кошмара прошло уже больше двадцати лет.
Лариса думает и вяжет, вяжет. Главное, не раздражать его, если их не раздражать, то на людей они не бросаются.
Когда стало ясно, что появление на свет Первого не случайность, рожать, конечно, запретили. Но больше года успело пройти. Время тогда было такое, что не любили выносить сор из избы.
Их города на карте нет. Если бы одна из здешних мамочек не родила в Киеве, протянули бы дольше. Конечно, знали многие, те, кого называют "кто надо". Потом вдруг стали знать все. И тех, кто родился, стали называть киевцами.
Лариса думала, что с Первыми поступили слишком жестоко, и, если бы не это, возможно, было бы лучше, и может, и не пришлось бы закрывать город.
Она была одной из немногих, решившихся взять своего ребенка домой.
Мутанты были агрессивны от природы, и в доме ребенка эти качества развивались быстрее, а без того слабое умственное развитие - затормаживалось. Через два-три года их стало невозможно содержать вместе с нормальными детьми.
Только опять слишком долго делали вид, что никакой проблемы нет.
Ничего нет. Ничего не было. Ничего.
Судорога стянула горло Ларисы. Она задыхалась, стараясь подавить рыдания. Крупные слезы стекали за белый, галстуком, ворот блузки.
Потом в их городе открыли интернат. И на долгие годы упоминания о детях-мутантах растворились в панегирическом вое прессы. Навидавшаяся журналистов, Лариса представляла их с лицами киевцев, недоверчивыми и озлобленными, ищущими подвох в каждой дрожи тела.
Какое им дело, любила она своего или нет?
Лариса знала, что ни одна капля не попала на 49-го, но он почему-то проснулся, посмотрел ей в лицо, и губы его дрогнули, обнажая клыки.
- Что ты, Лешенька, спи.
Красные глаза пристально вглядывались в её лицо.
- Да что с тобой сегодня? Тебя обидел кто-то? Что ты волнуешься? - усталым, глухим голосом произнесла Лариса, опуская руку на голову 49-го.
Ему всегда нравилась эта скупая ласка, почти единственная в их арсенале, и синие губы сомкнулись.
Лариса отложила вязание и начала ласкать уродливую голову, стараясь не смотреть на нее. За все годы, что они прожили вдвоем, она так и не смогла привыкнуть к тому, что видела, разве что научилась различать выражения лица-маски.
49-й потянулся пальцами к ее щеке. Руки у него почти, как у человека, только ногти не розовые, а синие.
Он потянулся, дотронулся до щеки, еще мокрой, и тут же отдернул руку.
Лариса улыбнулась ему.
49-й привстал, двумя-тремя неловкими движениями удобнее пристроил голову на Ларисиных коленях, но глаз не закрыл, а стал изучать узор от воды, украшающий потолок, словно причудливый рисунок.
Специнтернат открыли в их городе. И еще около десяти лет прошло так, как, вообще-то, и должны идти годы.
С женщин взяли подписку о неразглашении "государственной тайны".
У бабки Веры пачки газет, и в каждой - свои слухи. Эти страшные дети, вроде бы, больше не рождались, но они росли.
Лариса и 49-й прожили бок о бок больше двадцати лет, он был ее ребенком, и все же она не смогла подавить в себе страх. Она представляла, как могли чужие люди обращаться с чужими детьми. Да и вообще, много ли любви достается на долю детей из интерната?
Первым пропал 8-й. На следующий день его нашли - он еще не умел прятаться под городом, а на улице был, как на ладони. Взрослые шарахались, дети - бросали камни.
8-го с триумфом доставили в интернат. Но первый побег принес опыт и цель.
49-й встал.
- Приходи пораньше, я буду тебя ждать.
Остатки разума мутантов ушли на то, чтобы выжить под городом.
* * *
Выходить вечером не решался никто. Немногие оставшиеся в городе, в основном, старики и старухи, засветло запирали двери. Но днем нужно было как-то добираться до еще работающих магазинов, и те, кто способен был переменить место жительства, селились поближе друг к другу и к магазинам, как средству существования. Но когда годы уже обвели твой возраст в черную рамку, переселиться бывает слишком трудно, и люди ютились и по окраинам, почти в одиночку, в вымерших домах.
Когда солнце покраснело, из канализационного колодца, щурясь, вылез Ушан, а за ним - Ехидный и еще четверо. В том уютном местечке, где жили они теперь, раньше обитали люди с нечеловеческим именем - бичи. Последнего бича Лохматый поймал и съел три года назад. Может, и не последнего, и тот, кого съел Лохматый, был вовсе не бич, но в этих тонкостях здесь никто не разбирался. Все были голодны.
Чтобы киевцы не съели тех, кто еще оставался в городе, с вертолетов по ночам сбрасывали пищу. Подростки сознавали, что для пищи-с-неба еще не время, но голод гнал, и они двинулись на развалины центрального универмага, и улеглись там, напряженно вслушиваясь.
Бетон отдавал последнее солнечное тепло. Грязные тела в изодранной одежде жались к нему.
Наконец, в воздухе загудело, и синяя стрекоза вертолета выпустила из лап тяжелый сверток. Подростки тоскливо завыли: сверток упал на территории клана Лохматого.
Конечно, прозвище Лохматому дали не мутанты, из них лишь некоторые выговаривали отдельные слова. Прозвища когда-то придумали самым заметным из мутантов люди, но большинство - не имело ни имени, ни клички, ни номера.
Второй пакет упал ближе, и подростки бросились к нему. Они успели, никого постарше рядом не оказалось. Ушан, рыча, порвал пакет. Его клан, озираясь, набивал продуктами прорехи в одежде. Подростки были готовы удрать в любую минуту.
* * *
Лариса всегда ждала 49-го. Когда он уходил, ей казалось, что она его любит.
Один раз, два или три месяца назад, она чуть не погибла.
49-й всегда выходил из дома после заката, но через час-другой, обычно, возвращался. В тот раз его не было всю ночь.
Тогда вертолеты перестали вдруг сбрасывать пищу. Мутанты начали голодать. Лариса не знала, как они относятся к 49-му. Он не мог ей объяснить. И она боялась. Ведь он был чужаком для своих, жил не с ними, был сыт и чисто одет.
Всю ночь сознание рисовало ей страшные картины - голодные киевцы терзают труп ее Лёшеньки. Наконец, она не выдержала, вышла из квартиры, спустилась и распахнула дверь подъезда. Когда 49-й уходил, она запирала его так, как он был обучен открыть.
- Леша! Лешенька! - крикнула Лариса несколько раз в темноту. Подождала и крикнула еще.
И тут из-за угла, словно на ее крик, показалась стайка горящих красных глаз. Мутанты увидели женщину и на перегонки бросились к ней.
Как она успела запереть дверь подъезда и взбежать на третий этаж, Лариса не помнила.
После этого ей временами кажется, что ее квартира кишит киевцами. Тогда она звонит по телефону соседке из квартиры напротив - бабке Вере.
Бабка Вера живет с внучкой, 15-летней, тоже Веркой, Веркой-беспутной. Родных у Верки, кроме бабки, нет. Зато есть какой-то нехороший психиатрический диагноз, но девчонка она не такая уж плохая - так говорит про нее бабка. Сама бабка уже год как не встает на ноги, но по телефону говорить может долго.
Кроме бабки, в соседнем доме - спившаяся, но еще не старая баба, а через дом - старик со старухой. Верка-беспутная бегает от скуки по гостям, несмотря на истошные бабкины крики.
Лариса вдруг уснула, словно провалилась куда-то. Спицы выскользнули из тонких пальцев, голова упала. Или же ей всё это привиделось? Потому что очнулась она с телефонной трубкой в руках, дрожа и отбиваясь от черного, что надвигалось со всех сторон. Чернота была похожа на ничто. И это несло в себе весь ужас небытия.
Лариса инстинктивно вцепилась в телефонную трубку. Телефон всегда рядом на столике, только протяни руку. Откуда-то слышался скрипучий тонкий визг. Лариса дернула головой направо - в стену, влево - к окну - черной полоске между шторами. Сердце глухо забилось в горле, она, защищаясь, вздернула руку с трубкой к лицу и... услышала знакомый голос. Голос бабки Веры. Еще ничего не соображая, она прижала трубку к голове.
- Верка, Верка-беспутная! - орала в телефонную трубку бабка Вера. - Верки у тебя нет? Слышишь?
- Да слышу я, - полушепотом, словно потеряв вдруг от нервной усталости голос, выдохнула Лариса. - Слышу, - шипела она, пытаясь прорваться сквозь бабкины крики. - Слышу, - и опять через паузу, - слышу.
- Слышишь? - догадалась, наконец, бабка Вера.
"Слышу, - думала Лариса. - Ночь. Истерика. Слышу".
- Леши нет дома, - говорила она в телефонную трубку, и собственный тихий треснувший голос почему-то казался ей громче бабкиного крика.
Она говорила и говорила, отводя глаза от черной щели в неровно задернутой шторе.
"Истерика со мной, истерика, - било в ушах. - Или это ничего? Ничего же нет. Наш город называется никак - его нет на карте, сына зовут никак - у него нет имени, он - никто. Она тоже никто. И ничего вокруг нет. Ночь. Истерика. Ночь. Истерика. Ночь".
- А-а, - тихонько крикнула Лариса в такт своим мыслям. - А-а, - уже погромче. - А-а! - Крик приносил ей облегчение. - А-а!
* * *
Раздувшийся от пищи Ушан с трудом втянул круглое, неповоротливое тело, состоявшее, казалось, на три четверти из туго набитого живота, в трещину, куда уже успел забраться шустрый Шестипалый. Ушан в другое время укусил бы Шестипалого, но сегодня он был слишком сыт.
Ехидный, самый зоркий, оголил клыки и заверещал, как случалось с ним в приступах ярости. Ушан задрал голову и увидел темную фигуру, квадратную и страшную, но со знакомой головой.
Теперь уже весь клан визжал. Они были испуганы и удивлены, словно дикие обезьяны, увидевшие своего "цивилизованного", наряженного в одежду людей, собрата. Проходя мимо подростков, 49-й тоже оскалился, и оборванные, визжащие тени исчезли.
49-й, несмотря на все опасения Ларисы, по городу передвигался свободно. Ровесники узнавали его по запаху, а молодежь, рожденная неизвестно от кого и неизвестно, до или после закрытия города, боялась. Возможно, их матери жили когда-то с ними под землей, и их съели тогда, перед закрытием города, когда озверевшие ровесники 49-го ели всех без разбора, а эти, тогда еще слишком маленькие, чтобы есть, остались трусами навсегда.
49-й открыл дверь подъезда, но домой не пошел, а все той же бесшумной походкой двинулся вверх, в пустующие квартиры под крышей, куда его потянуло то ли предчувствие, то ли запах, хотя запахом, дразнящим и молодым, был пропитан весь подъезд. Но сегодня этот запах вдруг закрутил у него все внутри.
Не без труда одолев грязные, забитые мусором, лестницы, 49-й, наконец, установил точное направление запаха. Он осторожно толкнул одну из дверей и отпрыгнул, увидев, что оттуда пробивается свет. Он не ожидал света и испугался, но запах ударил струей...
49-й осторожно просунул голову в дверь. Испуг пропал. Он увидел знакомое - чистенькую, обставленную мебелью комнату и в углу - обладательницу запаха.
Верка-беспутная - это она, влекомая женским инстинктом, отбила себе угол у развалин, - обернулась, в беззвучном крике открыла рот, но тут же узнала 49-го и, хотя была недовольна его вторжением, спросила почти дружелюбно:
- Чё пришел?
49-й просунул голову глубже, Верка фыркнула, и он медленно протиснулся в дверь.
- Чего смотришь? Скучно мне, глупый. Я, может, жить хочу, а разве с вами, такими, можно? Иди сюда, что ли. Ух, и рожа у тебя противная! Ой, какая рожа!
***
К бабке Вере Лариса приходила чаще всего перечитать газеты.
Бабка хранила обширный архив. И Лариса читала еще и еще раз, хотя не только знала уже старые статьи наизусть, но и понимала - только так всё и могло происходить.
Первые год или полтора, пресса питалась слухами.
Потом - паника, шум, нарочно преувеличенный, чтобы эта тема поскорее набила оскомину. Лет через 15 - новый газетный взрыв. И трупы, трупы по утрам, если их не успевали убрать одни или сожрать другие.
И журналисты, караулившие её в подъезде.
Все это было зря. Все "меры" - зря. Они просто растягивали время.
Прошлое Лариса помнила очень смутно. Какими-то обрывками. И, лучше всего - цвет этих обрывков.
Странно белая, сияющая с утра палата, яркий свет. Белый халат сестры.
- У вас мальчик, только понимаете...
Грязный, залапанный стол, тараканы из щелей в полу, красные, как сырое мясо, пятна на лице алкоголика-соседа. Мутные глаза из черно-белого телевизора.
- Собственно, сам термин "эпидемия", мне кажется, не отвечает, так сказать, моменту дня. Конечно, невозможно отрицать наличие определенных фактов, но все сведения, которыми забиты газеты, это попросту преувеличения, основанные на слухах...
Черное.
- Наши медики в данный момент изыскивают методы...
Серый день.
- Вы не могли бы рассказать нам...
- Нет.
- А если...
- Нет.
- Но вы же даже не слушаете меня!
- Нет.
Красное и черное.
Агония. Мародеры. Погромы. Озверевшие от предчувствия смерти солдаты. Солдаты, охраняющие горожан, но ставшие первыми жертвами.
Днем, казалось, земля отдавала водкой, ночью, в свете костров, она уже пахла кровью.
Потом все стало бесполезным. Солдат вывели. Город закрыли. Кто мог - уехал.
Кто-то не мог.
Свет есть. Говорят, электростанцию охраняют, и рабочих возят туда на машинах. Каждый день. Может быть, там недалеко. Телевизор, правда, сломался. А радио работает.
Свежих газет бы... Почту, наверно, уже привезли, но идти за ней страшно.
Леша вчера пришел рано утром и принес большую пачку сухарей. Он раньше никогда ничего не приносил. Словно он что-то понял. И у нее сразу затеплилась надежда, что он все же понимает ее. Понимает, как страшно ей идти за продуктами. Но идти сегодня нужно. И Леша, даже если он поймет, пойти не сможет, его просто не впустят.
И она решилась.
Хорошо бы с Веркой, но Верки опять нет дома.
Лариса шла, прижимаясь к домам, заглядывая в подворотни. Говорят, не ходят они днем. Да мало ли, что говорят.
"Ничего. Я же знаю, чувствую, что со мной не может ничего случиться. Нужно только идти прямо. Сначала цель - вот до этого столба. Пока я иду к нему по прямой, со мной ничего не может случиться. Главное - не сходить с тротуара. И с прямой - ни шагу. И смотреть на столб. И по сторонам".
Наконец, показалось серое одноэтажное здание. Стеклянные братья этой старой кирпичной коробки все там, в кучах мусора и битого стекла.
Лариса постучала в окно.
- Лена, открой, это я.
Оглянулась по сторонам.
Одни двери, другие. Наконец, она в магазине. Прилавок - баррикада. За него так просто не попадешь. За прилавком неухоженная, испитая старуха - Леночка Ивлева. Она рада Ларисе до слез.
- Давно никого не было?
- Со вчера. Хлеб черствый. Да ты все равно бери, когда привезут еще. У меня печенье осталось. Дать? Ты постой маленько. Как ты? Леша как?
"Леша" продавщица произнесла с таким теплом, что Лариса не смогла не ответить. Она рассказала про сухари, про то, как страшно стало ей по ночам. Слезы сами вливались в голос, но после этих слез - много легче.
Наконец, она, озираясь, вышла. Тяжело нагруженной, ей казалось, что обратно идти еще страшнее.
Лариса почти дошла до дома, когда прямо из-под наваленных бетонных труб на нее выскочило что-то, пронеслось, было мимо, но остановилось, крикнуло и помахало рукой.
Старушонка. Старушонка в пестрой юбке с узлом в руках.
Лариса выдохнула. Страх вдруг ослаб, и она увереннее зашагала дальше.
* * *
Над бесформенной грудой кирпичей и железобетонных блоков, за которой прятались подростки, неожиданно показалась голова Лохматого, украшенная гривой волос, похожих на крашеную серебрянкой паклю.
Любопытный Рыжик первым заметил Лохматого и с писком покатился к убежищу. Шестипалый тоже кинулся бежать, но выскочивший из-за бетонной плиты взрослый киевец преградил ему дорогу. Шестипалый оглушительно завизжал, Ушан рявкнул на него и замер, перебирая в воздухе руками, словно стараясь прикрыть нежный, голый под изодранной одеждой, живот. "Чего визжать, - думал Ушан. - И так ясно, что они попались". А солнце было такое яркое...
Ушан продолжал так же беспомощно загребать руками, когда Лохматый спустился вниз. С ним было много других. Они вели себя не так, как если бы хотели съесть Ушана и его клан. Они вели себя по-другому. Они звали.
В развалинах церкви укрылось три клана. Самые смелые подростки вытащили из черного нутра здания тяжелый квадратный ящик со стеклянной стенкой, и бросили его на дорогу. Ящик весело загрохотал, но старшие обозлились вдруг и надавали затрещин. Подростки обиженно затаились, лишь изредка доносилось их повизгивание.
Наконец на дороге показалось что-то большое, черное, с белой полосой на боку. Оно пылило, воняло и двигалось. Подростки заволновались. Лохматый поднял бетонный обломок и швырнул навстречу чудовищу. И тогда все начали швырять камни.
Зверь заметался, закружился на месте. Тогда мутанты с ревом бросились на него, сжимая первое попавшееся оружие.
- Дим, смотри, очумели они, что ли?
- Жрать хотят. Разворачивайся.
- Смотри, оттуда тоже бегут. Сейчас дам газ, а ты стреляй!
Что-то загрохотало, как перед грозой, а потом затряслось быстро и страшно. Перепуганные подростки бросились врассыпную. Ушан дольше всех сопротивлялся страху. Он видел, как Шестипалого ударило в спину, кувыркнуло, и он, даже не успев вскрикнуть, ткнулся лицом в асфальт.
На шум и треск выскочило странное существо: фигуру высокого крепкого парня в ковбойке венчала уродливая голова киевца. Его глаза вспыхнули, он прыгнул вперед, но тут же опрокинулся, и черно-белое чудовище пронеслось по его телу, со свистом пожирая воздух.
* * *
Позвонила бабка Вера.
- Ты радиво включала? Говорят, выселять нас будут. Чиризвычайный комитет по городу заседает. Дальше, говорят, некуда. А не поеду я. Уже дожила. Верку что - заберёшь?
- И я не поеду. Леши опять нет. Куда я без него?
- Может и переживем. Бабы мы с тобой. Не реви. Кто знает, что будет, а мы переживем.
Леша не вернулся и на следующий день.
Утром, сидя у окна, Лариса услышала шум. Она распахнула окно: в воздухе висело гудение вертолета, и чей-то голос неразборчиво вещал в рупор.
Лариса догадалась включить радио, и, разобрав текст, бросилась к бабке Вере.
Дверь была отперта. Не успев удивиться этому, Лариса вбежала на кухню. Там громко орало радио, а бабка, держась одной рукой за подлокотник инвалидного кресла, другой - трепала за волосы Верку-беспутную.
Лариса взвыла с порога:
- Вера, что ты!
Бабка оттолкнула Верку и тяжело развернулась к Ларисе.
- Уезжать надо, слышишь? Всех вывозят, газом травить будут! - Она дико глянула на Верку. - А эта, пустоголовая, брюхатая от твоего Лешки! Дитё у нее будет, слышишь? Брюхатая она! Брюхатая! - орала бабка. И, склонившись перед белой полоской радио, навзрыд плакала Верка.
В окно почему-то постучали.
Лариса, тяжело опершись на подоконник, высунулась и поняла, что стучат не в их, а в самое нижнее окно. Стучит маленькая пестрая старушонка. Стучит и машет. А она, не замечая своих слез, все плачет и плачет.