Аннотация: Другая версия рассказа вывешена тут: http://zhurnal.lib.ru/a/aardvark/talius-1.shtml
...Кап, кап. Раструб старого, с прозеленью, крана сочится водой, как сочится кровью её тело.
Семена руты, экстрактом которых наполнена ванна, прилипли к белой коже.У неё красивая грудь. Восково-круглые половинки большого яблока плавают на поверхности темной воды. Черенки сосков твердеют. Вода остывает.
Её воля слабеет. Я знаю, о чем она думает - о боли... Я проворачиваю остро заточенный прут руты в ее груди, осторожно продвигая его на несколько миллиметров ближе к сердцу. Черная от нечистой крови вода в ванне всколыхивается, ладное девичье тело выгибается луком, тихий стон срывается с наливающихся синевой губ. Легкий оскал открывает невозможно-сахарные клыки, ятаганами искривляющиеся внутрь.
- Ты сможешь, правда? Ты расскажешь... - Я снова вращаю стилет руты. Густая, словно мазут, кровь обрамляет траурной каймой рану выше соска, вязкой струйкой соединяясь с теменью воды.
Тонкая трехпалая кисть мраморной белизны, змеиным движением перетекшая за край ванны, неожиданно хватает меня за руку. Боль - словно от раскаленного тавра... Ожог тут же сменяется ледяным холодом. Рубец появился мгновенно. Я знаю, что через несколько дней рубец покроется коростой, которая спустя неделю-другую превратится в небольшую аккуратную друзу рубинов. Друза будет расти, увеличиваться в размерах до тех пор, пока вся рука не станет ею - а затем и все тело... Крестоносцы называли это рубиновой проказой. Мидасова жадность губила многих. Выросшие на человеческом мясе рубины-лалы отличались такой чистотой и ценились так дорого, что глупцы предпочитали умереть от страшной и неведомой болезни, постепенно превращаясь в драгоценные камни, чем пожертвовать частью тела. Редкие смельчаки-бессребренники рубили себе руки и вырезали куски кожи, чтобы уцелеть. Зря. Некоторое время спустя на ране вновь росли рубины...
Тамплиеры первыми вступили в контакт со спирмонами. Каким образом рыцарям удалось заключить сделку с василисками, никто не знает... Рыцари поставили дело на широкую ногу, заражая тысячи пленников, собирая затем обильную, страшную жатву...
Мне наплевать на рубиновую проказу. Я не успею обрасти лалами.
- Ты же умная, правда? У меня нет выбора, понимаешь? Скажи, как тебе удается контролировать... Взгляд? - Жало руты медленно продвигается к сердцу.
- Сколько вас осталось? Где остальные? Как мне их разыскать? Скажи, и боль уйдет...
Красная диадема на голове спирмона бледнеет.
Её голос почти не слышен.
- ...нись...
- Громче, говори громче! - Я попускаю рутовый стилет.
- Наклонись... Ниже... - Руки охватывают мою шею, я инстинктивно выпрямляюсь, и гибкий, сильный хвост обвивает меня. Мокрые волосы опутывают мое лицо. Стилет из руты, шипя, обугливается в мгновение...
Потом происходит невероятное.
Она распадается, рассыпается на сотни, тысячи частей. Сонмы небольших юрких теней.
Тени скользят по мне, заползают под одежду, входят внутрь меня сквозь уши, нос, глаза... Горло щекочет их настойчивое, властное проникновение. Глаза застилает черная пелена, волосы встают дыбом, я последовательно теряю зрение, слух, обоняние... Тени липнут к коже, наслаиваются. Их невероятно много, они похожи друг на друга, как две капли.
Я начинаю понимать их предназначение.
Пустота выедает мозг. Так лучше. Проще. Удобнее.
Умиротворение. Ожидаемое умиротворение. Я этого хотел, я этого ждал...
...Расплывчатый силуэт посреди полутемной ванной периодически подергивается зыбью, как некачественное изображение, как лицо на полотне модерниста. Бледно-восковая кожа местами вкраплена в сукно одежды... идеальной красоты женский глаз вдруг пробивается сквозь кожу высокого мужского лба... хвост с гарпуном-наконечником свирепо хлещет по спине, покрытой не то чешуей, не то перьями... сапог на одной ноге конвульсивно подергивается, а другая нога... нет, лапа... царапает кафель огромной петушиной шпорой.
Тени, тени, тени скользят-наезжают-наслаиваются-перебегают по гротескной фигуре. Хриплое дыхание переходит в протяжный вой, силуэт начинает вращаться в воздухе, всё быстрее и быстрее. Вращение достигает такой скорости, что неровные края силуэта скрадываются - он походит теперь на кокон, огромное черное веретено.
Еще несколько мгновений - и силуэт исчезает.
Сотни, тысячи тонких, как бумага теней пестрят на полу.
Меня нет.
- Все тихо. Вот здесь... - Прокуренный до желтизны ноготь тычет в самопальную схему-карту, намалеванную химическим карандашом на куске бязи. - Здесь два гранатчика, здесь в мансарде - "Максим", здесь, похоже еще гнездо, но не уверен... а здесь и здесь - двое на часах постоянно, и у них хреновины такие... вроде как сидоры заплечные, но от них не то провода, не то шланги тонкие идут, а на конце тех проводов - раструбы. Никогда не видал такого... Круговая охрана, толково расставлено. Всего их с полсотни. Не юнкера, точно. Трудно будет...
Скрипнула кожа черной куртки. Чекист поднялся с табуретки, подошел к оконцу и пристально посмотрел поверх цветастой занавески на особняк напротив.
- Без тебя знаю, что не юнкера... - Он обернулся к разведчику. - Эти хреновины, Лаврентьев, юнкерам не доверяют. Огнеметы это, понял? И морока с ними будет еще та, особливо если эти гады их умеючи пользуют.
Чекист вернулся к столу. Некоторое время он глядел на схему, задумчиво покусывая ус.
- Нам их врасплох надо застать, так, чтобы девку живьем взять... А еще офицерика того, что ты видел при ней. Он нам и споет о том, почему вся шобла там засела, и что это за фрукт, дамочка эта... До остальных в доме нам дела нет. После того, как девку споймаем, оставшуюся в живых контру... - Глаза чекиста хищно сузились. - Понял?
- Точно так, тарищ Стеклов, понято... - Лаврентьев готовно закивал головой.
- Иди, покемарь. Кто за особняком приглядывает? Самсонов? Лады...
Лишь только пластун ушел, неслышно ступая мягкими черкесскими чувяками, Стеклов опустился на стул и тяжело задумался.
Центр послал его на операцию в Одессу потому, что он вырос и получил партийную закалку здесь, у моря. А еще потому, что Василий Стеклов никогда не давал осечки.
Но сейчас он сомневался. Впервые после десятка проведенных с блеском операций, впервые после двух лет напряженной, на износ, работы по искоренению белой гидры, впервые после окончания спец-школы ВЧК в Ростове.
Сердце ныло. Что-то не состыковывалось в куцых ориентировках Москвы и сведениях, собранных им по месту операции. А времени у него не было.
Оборванцы-галичане генерала Сокиры-Яхонтова, грабившие Одессу второй день, долго здесь не задержатся. Остатки Добрармии грузились на суда, роняя скарб с набитых до отказа пароходов в холодную февральскую воду Черного моря. Красные отряды подходили к Одессе. День-другой, и советская власть установится в городе.
Ждать дольше? Его разведка видела - белые, похоже, пытают девку... Лаврентьев сказал, что ее держат в ванной, и один из гадов, молодой-холеный, висит над ней часами, все добивается чего-то. А вдруг она гигнется, пыток не выдержит?
Ждать прихода регулярной Красной армии тоже не в жилу. Если белые в особняке поймут, что им нет отхода, они могут дамочку порешить.
Почему она важна Москве и Реденсу? Чем она так ценна Май-Маевскому - настолько, что офицерьё вот уже который день торчит с ней в особняке на Преображенке и в порт не торопится?
Захват некоей Марии Головлевой было приказано осуществить с максимальной осторожностью. " Запрещено причинять задерживаемой телесный вред... Запрещено дотрагиваться до открытых участков кожи... При захвате пользоваться прилагаемой к кофру накидкой из спец-ткани, в которую следует обернуть задерживаемую..." Стеклов крякнул от негодования. Ну да, как же... а следом в предписании говорится о том, что Головлеву нужно "по поимке немедленно" упрятать в кофр и безотлагательно доставить в Москву... Он покосился на огромный, странного вида чемодан с небольшим зарешеченным окошком в крышке, стоявший в углу комнаты. Стенки чемодана были покрыты затейливой вязью на незнакомом языке, более походившей на сплетение гибких веток - не то жимолости, не то ивы.
Такого задания его группе выполнять еще не доводилось, хотя мужики все подобрались бывалые: и с поляками бились, и с басмачами, и Антанте прикурить давали будь здоров. Тот же Лаврентьев - прирожденный пластун, часами может наблюдение вести, не шевелясь...
Стук сапог в подъезде. Злость, вскипевшая в мозгу чекиста - "Ну, суки, я же приказывал: мышью!" - быстро утихомирилась после того, как вошедший в комнату суховатый, властный военный в сером мундире, переделанном из корниловского полевого френча, ткнул Стеклову под нос внушительного вида мандат.
Некоторое время Василий механически отвечал на вопросы военного. Его мозг, приученный функционировать по принципу "Не доверяй никому", в это время напряженно работал, просчитывая варианты...
На смену злости пришла подозрительность, а затем уверенность.
Сомнений у него больше не было.
Отряд ротмистра Введенского обнаружил слежку еще на переходе из Татарбунар в Беляевку, но уполномоченный оперативного отдела Дунайской групировки штабс-капитан Калинин, который присоединился к отряду в Измаиле, высказался на летучке однозначно: в бой не вступать, красных заманить с собой в Одессу.
Удивленные взгляды офицеров - "Кто он такой, этот сопляк, чтобы тебе указывать?!" - Введенский демонстративно оставил без внимания.
В секретном предписании оперотдела говорилось о том, что отряд Введенского в количестве сорока трех сабель негласно переподчиняется штабс-капитану Калинину. Формально командиром подразделения остается Введенский. Отряду предписывается скрытно совершить марш-бросок в Одессу, сопровождая уполномоченного. Расквартировавшись в Одессе, Калинин передаст ротмистру дальнейшие распоряжения оперотдела касательно отряда Введенского.
Высокий, худощавый, с орлиным носом и пронзительным взглядом черных как уголь глаз, штабс-капитан Калинин во время отдыха между переходами обычно молча сидел у костра, подолгу глядя на огонь, или записывал что-то в планшетке, с которой никогда не расставался. В разговоры не вступал, сторонясь не только казаков, но и офицеров. Поэтому его неожиданно резкая тирада, близкая к ультиматуму, повергла офицеров в негодование и замешательство. Пассивная реакция Введенского еще более усилила ореол таинственности вокруг персоны Калинина.
Калинин вез с собой необычный груз - длинный, узкий ящик наподобие винтовочного, который суеверные казаки-терцы сразу окрестили гробом... Но ящик был пуст. Вдобавок он оказался разрисованным странными аляповатыми узорами, делавшими его похожим более на цирковой, чем на кладбищенский, атрибут. Неладный ящик не давал покоя казакам, но дисциплина в отряде была образцовой, и бородачи только кряхтели, неодобрительно наблюдая, как пару раз по вечерам Калинин доставал странный предмет из просторного чехла черного бархата и разглядывал рисунки на его боках.
Красные аккуратно шли по пятам отряда Введенского, не предпринимая активных мер. Уверенное и спокойное поведение врага показывало ротмистру, что за ними идут не рязанские лапотники, но опытные бойцы, и это не давало ему покоя. Введенскому с самого начала казалось, что красные начали следить за его отрядом именно из-за появления в нем Калинина, то есть еще от Измаила.
...Промозглым ранним утром отряд тихо вошел в спящую Одессу. Кони едва слышно переступали обмотанными портянками подковами по мостовой Преображенки. Калинин, остановившись, указал ротмистру нагайкой на каменный особняк с высоким крыльцом: "Сюда, Павел Николаевич..."
Пустующий двухэтажный дом был внутри куда более просторным, чем казался снаружи. Похоже, его покинули недавно, впрочем, для Одессы тех дней это было нормой. Власти в городе менялись с периодичностью в месяц, а то и короче, и каждая новая сила считала своим долгом в очередной раз выпотрошить несчастных горожан. Жителей в Одессе осталось не так много.
Калинин вел себя так, словно бывал здесь раньше. Он легко ориентировался в громадном особняке и сразу же занял угловую комнату на первом этаже, причем сделал это так, что ни у Введенского, ни у других офицеров не возникло и грана сомнения в его главенстве. Что-то неуловимо изменилось в молодом штабс-капитане. Остальные офицеры разместились попарно в примыкающих комнатах первого этажа, а Введенский расположился в большой библиотеке наверху. Казаки, уставшие от холодных ночевок под открытым небом, с радостью заняли цокольный этаж.
В первую же ночь Калинин неожиданно исчез, словно испарился... Он объявился лишь в сумерках следующего вечера. Введенский злился: в его функции, согласно распоряжения оперотдела, входило лишь сопроводить Калинина до города, но предписание оставляло последнее слово за штабс-капитаном, а его и след простыл... Казаки, несшие охрану - Введенский приказал не подавать признаков жизни в особняке, не растапливать печей, не выходить наружу - в темноте едва не придушили самовольца, но вовремя остановились, с содроганием признав "гроб", притороченный к грузовому седлу калининского рысака. Штабс-капитан, похоже, едва волочил ноги от усталости. Тихим голосом он велел казакам занести ящик в его комнату...
С этого момента в особняке начались странные события.
Калинин прекратил показываться на люди. Дверь его комнаты была постоянно заперта, из-за нее временами раздавались холодящие душу всхлипы, стоны и вой, перемежающиеся приглушенными распевными речитативами, а то и петушиным клекотом... Комната имела собственную отдельную ванную с небольшим окном, и звуки, похоже, доносились оттуда. Света в городе не было уже который год... и тем не менее офицеры говорили Введенскому, что в темноте ночи из-под двери пробивались неяркие сполохи, и мерзко пахло горелыми перьями.
Но даже не это было самым удивительным.
Никого больше не тревожил факт того, что отряд надолго обосновался в доме на Преображенке. Глухой ропот среди офицеров о том, что их задание выполнено и что торчать в особняке - все равно что таскать госпожу-удачу за усы, постепенно сошел на нет. Казаки и младшие офицеры исправно несли караул, не задавая лишних вопросов Введенскому, который и сам уже перестал нервничать по поводу неопределенности ситуации. Не казалось также странным и то, что из дому незаметно исчезли все зеркала, что смена дня и ночи словно бы остановилась, и сутки теперь отмечались лишь по календарю в столовой, а за окнами постоянно царили унылые серые полусумерки. Еда в столовой теперь всегда была в достатке, равно как и положенное количество вина и водки - и опять же, никого не интересовало то, откуда берется продовольствие, почему хлеб всегда горяч, а мясо свежо...
Когда дверь комнаты Калинина распахнулась и штабс-капитан, еще более похудевший, с неожиданно пробившейся сединой в волосах, вышел к офицерам, которые ужинали в столовой, Введенский не моргнул глазом. Все было логично. Калинин вышел из затворничества? Что ж, прекрасно, пора в путь...
Калинин обвел разом умолкнувших офицеров диким взглядом бездонно-черных глаз и сказал:
- Господа офицеры! Время бездействия подошло к концу. Персонально выражаю вам благодарность командования за терпение и армейскую выдержку. В силу особой секретности данной операции я не могу сообщить вам всех ее деталей, но скажу лишь, что она является важной частью будущего Добровольческой Армии... определяет годы, если не десятилетия, активной борьбы с большевизмом... - Офицеры переглянулись. Таинственность сказанного возбуждала. По необъяснимым причинам дурман равнодушия и инертности прошел. Проникновенный голос и значительный вид штабс-капитана, казалось, наэлектризовывали пространство вокруг него.
Закат за окнами полыхал багровым. Никто не удивился тому, что серость вне дома рассеялась.
Штабс-капитан сделал небольшую паузу, потом продолжил:
- Настал час для ратных дел. Завтра на рассвете нас атакуют...
Введенский пристально смотрел на правую руку Калинина, которой тот оперся о стол.
На ней не доставало двух пальцев.
Стеклов расстелил карту-самоделку на столе перед Финкелем, придавив уголок распечатанной пачкой махры. Он был спокоен. Все выстроилось в его голове, все было увязано как надо.
Согласно мандату, подписанному начальником секретного отдела Одесского ГЧСК тов. Сергеем Восточным, особый уполномоченый отдела тов. Григорий Финкель назначался руководителем операции по захвату агента Добрармии Головлевой. Тов. Стеклову и его отряду предписывалось перейти в полное подчинение тов. Финкелю.
Штука была в том, что Стеклов лично знал Восточного. Знал давно, еще по Ростову. Именно там, в школе ВЧК, их обучили простому, но надежному трюку: если из тебя вытягивают жилы на катушку, требуя подписать компромат или другие важные бумаги, покорячься для виду, а потом все же сдайся и подпиши... но с характерным дополнительным завитком в конце.
Завиток в подписи Восточного на мандате и дал Стеклову неожиданный резон для того, чтобы успокоиться.
Тов. Григорий Финкель, холодно расспрашивающий теперь Стеклова о деталях операции, был врагом.
Лозунг "Будем вешать и расстреливать всех, кто посмеет задержать дорогу буйному потоку революции", который висел в красном уголке военной секции Совдепа Одессы, запал Стеклову в душу еще тогда, в восемнадцатом. Василий мстительно представлял, как после окончания захвата он самолично будет допрашивать белую гниду-Финкеля. В том, что предатель-особист был подослан белыми для провала операции, Стеклов не сомневался.
Но сейчас ему нужно сыграть все, как он задумал.
- Враг серьёзный, товарищ Финкель... в составе отряда - примерно сорок сабель, кадровые офицеры-кавалеристы, терские казаки. Вооружены отменно, есть пулемет... может, даже два. На вахте постоянно пара гранатчиков, прикрывают черный ход с балконов, здесь... и здесь. - Стеклов уверенно давал вводную особисту, для убедительности показывая ключевые точки на схеме. - "Максим" стоит в мансарде над центральным входом, другая точка, скорее всего - здесь, на крыше. Считаю, что правильнее будет начать захват завтра, как только светать начнет... но позиции занять заранее, чтобы меньше движения было до начала атаки. Ваш взвод предлагаю поставить здесь, со стороны Ипатьевского переулка. Это наиболее уязвимое место обороны белогвардейцев... - Стеклов поднял глаза. Ему нужно было выдержать взгляд Финкеля, во что бы то ни стало. Момент был переломным.
Узкие зрачки особиста, казалось, пробрали Стеклова до пят. После нескончаемо долгой паузы Финкель уставился на схему.
Проглотил, облегченно подумал Стеклов.
Бумажная копия лаврентьевского плана, которую он показывал сейчас особисту, не имела пометок об огнеметах, которые легко могли бы накрыть Ипатьевский переулок в обоих направлениях.
Взвод ходей-китайцев, которые пришли с Финкелем, был тем самым легендарным китайским взводом ОГЧСК, который ненавидели все воры и налетчики Одессы... который также сгубил и сотни невинных одесситов. Но Стеклову было наплевать, пусть даже если белые пожгут карателей-китайцев в пепел. Главное - без ходей Финкелю не сдюжить... а там разберемся. Василий на мгновение прикрыл глаза.
- Ваши действия, товарищ Стеклов? - особист оторвался от схемы.
- Мы атакуем гадов отсюда, сквозь проходной двор... замок с ворот уже снят. Уберем гранатчиков втихую, а потом рванем бомбу с угла, что к сараюшке ближе... здесь... в окно вкинем. - Стеклов увидел протестующий жест особиста и быстро пояснил: - Нет, Головлеву они держат в другом крыле, там, где раньше кабинет докторский был... Словом, мы после бомбы врываемся в дом с черного хода и рассекаем особняк на две части. Казачков в подвале зажмем, ясное дело. Вы с вашими бойцами начинаете атаку с переулка... - Взгляд Стеклова был честен и открыт. Он замялся немного: - Вот еще что... В предписании сказано...
- Я осведомлен, товарищ Стеклов, - сухо оборвал его особист. - Захват шпионки Головлевой по-прежнему остается вашей персональной задачей. После того, как она будет нейтрализована... - он сделал ударение на последнем слове, - я лично займусь доставкой шпионки в Москву. У вас ко мне вопросы есть? - Финкель, похоже, закруглялся.
- Зачем... - Стеклов замялся. - Кто она такая, Головлева? Людьми рискуем из-за бабы, значит, ценная она? Зачем осторожности эти - не дотрагиваться, накидка какая-то специальная... немедленно в чемодан упрятать...
Финкель откинулся на стуле. Лицо его ушло в тень - света керосинки явно не хватало для того, чтобы Стеклов видел глаза собеседника.
- Достояние республики зависит от этой "бабы", товарищ Стеклов... - раздельно произнес особист. Он полез в карман френча и положил на стол небольшой предмет, нечто вроде кожаного кисета. Когда Финкель вытряхнул его содержимое на стол, перед обомлевшим Василием засверкали строгими гранями кроваво-красные камни.
- Цена этого кисета такая, что хватит на арт-батарею, и не одну... - Финкель неуловимым движением спрятал груду драгоценных камней. - Мария Головлева сумеет обеспечивать республику рубинами самой высшей пробы, товарищ Стеклов. Обеспечивать бесперебойно... Поэтому мы должны себя не жалеть, а ее у белых отбить, и отбить живой...
"Теперь понятно, зачем ты здесь, сволочь белая!" - подумал Стеклов. - "Республику приплел, гнида? Ну ладно, поживи пока... до завтрева..."
Тишина утреннего часа назойливо звенела в ушах Стеклова. Он нервно передернул плечами - морозный воздух пробрался под кожанку и гимнастерку, зазмеился по позвоночнику. Ноги затекли от неудобной позы, но терпеть осталось недолго: до начала штурма оставались минуты. Всё вокруг выглядело неестественно таинственным, малоузнаваемым в пудре расползающегося предрассветного тумана. Он покосился на вещмешок с накидкой, которой нужно было опутать Головлеву. Из мешка сильно пахло пряностями, как на туркестанском базаре.
- Тарищ Стеклов...
Он вздрогнул. Лаврентьев, чертила...
- Чего тебе?
- Дело не мое, конечно... да и поздно уже... но китайцы, ежели первыми начнут - гаплык им, точно. Почему особист оттуда решил начать, под огнеметы своих подставить? Или мы сначала отсель нажмем, а уж потом они...
- Лаврентьев, слушай сюда... - Василий быстро оглянулся по сторонам. - Финкель этот - засланный, никакой он не особист, а белый гад!
Разведчик, широко раскрыв глаза, смотрел на чекиста:
- А что ж ты раньше молчал, тарищ Стеклов?
Василий нетерпеливо дернул головой:
- Никак нельзя было... Вдруг кто услыхал бы... Но я точно тебе говорю... И китаёзов он на убой привел с умыслом, чтобы нас всех порешить тут, и операцию сорвать. Она, бабёнка, камни драгоценные добывать может... Огромное число... Пролетариям такое знаешь как нужно? А он, сволочь, всё хочет себе загресть... И мандат у него липовый...
Он притянул Лаврентьева к себе за лацканы шинели:
- Семён, мы с тобой... мы с тобой столько... я тебе Лениным клянусь - вражина он, веришь?
- Вот и лады. Дуй назад... Как ворота проскочите, снимайте постового, что у сарая... И сразу - бомбу в окно. Пока они очухаются, ломайте черные двери, отсекайте казаков в подвале. У офицерья руки пока ходями будут повязаны, в Ипатьевском. А я - в ванную... За девкой. Как только услышишь мой свист, сразу тащите чемодан, не менжуйтесь. Не знаю, какая она там... опасная, что к ней притрагиваться нельзя, но я уж сподоблюсь... по месту. Ну, давай!
С позиции Стеклова Ипатьевский переулок просматривался очень хорошо. После нескольких томительно тянущихся минут в особняке наконец громко бухнула бомба, вылетели стекла первого этажа. Как и всегда в такие моменты, Стеклов успокоился. Операция началась, назад пути нет.
В особняке сухо затрещали выстрелы, рванула лимонка... Китайцы Финкеля серыми мышами побежали по переулку. Их было куда больше взвода, по оценке Стеклова.
В тот момент, когда первые ходи почти уже добежали до особняка, раздался легкий хлопок и сразу же вслед за ним - протяжный звук, нечто вроде "ауфффххх". Стеклов знал, как работает огнемет... Вопли горящих китайцев перекрыли размеренное стрекотание "Максима" из мансарды. Те из ходей, кто еще не успел изжариться в страшном желто-красном, с копотью по краю, занавесе огня с крыши особняка, были аккуратно добиты пулеметным огнем.
Стеклов не стал дожидаться второй волны атаки - если у Финкеля для неё ещё оставались резервы... - и кошачьими шагами подобрался к окну ванной, в которой держали Головлеву. В два счета обмотавшись вонючей накидкой, предназначенной для поимки шпионки, он легко оттолкнулся от высокого приступа подвала, подпрыгнул и спиной вышиб окно.
Полутьма. Резкий, неприятный запах, парко, словно в бане.
Она стояла в глубине ванной. Неестественно белая кожа будто светилась во мраке, черные распущенные волосы завесили лицо... Одежды на ней не было. Руки прикрывали срам, голова смиренно опущена долу. Стеклов на некоторое время застыл на полу, не пытаясь выпутаться из накидки и завороженно глядя на небывалую красоту.
Треск взламываемой двери вывел Василия из столбняка. Он поднялся на ноги, затем снова упал, запутавшись в длинном куске материи...
Сквозь пролом в двери в ванную лезли китаёзы. "Да сколько же их?!" - машинально подумал Стеклов и тут же увидел Финкеля; "особист", похоже, не купился на его подставу...
И вдруг...
Плавным, царским по красоте движением она повела головой, раздвигая волосы на лице, потом присела на манер циркового борца и развела руки на уровне головы ладонями кверху. Веселое петушиное "кукареку!" на мгновение смутило ходей, они приостановились у порога ванной. Стеклов отстраненно наблюдал, как девка совершала ногами некие циркульные выкрутасы, легко предвигаясь по комнате. "Ведьмачка", подумал чекист. Внезапно из глаз её ударили снопы невероятно яркого зеленого света. Лучи жадно охватывали нападавших, те словно купались в струях света из девкиных глазниц.
Никто из нападавших не смог сделать и шагу дальше. Начиная с ног, их тела постепенно теряли подвижность, замирали, словно разбитые параличем... некоторое время туловища, руки и головы еще совершали конвульсивные движения, но вскорости все ходи полностью застыли. Кисти рук, кожа на лицах посерела, вздулась безобразными струпьями. Маски вместо лиц. Страшные маски смерти... Статуи китайцев сгрудились у сломанной двери. Оскал окаменевшего Финкеля был настолько страшен, что волосы у Стеклова встали дыбом.
Тем временем девка свела руки над головой и встала на носки, словно сложилась веретеном, и затем начала все быстрее и быстрее кружиться в центре страшной сцены. Низкий, протяжный вой усиливался, становился громче по мере того, как ускорялось ее вращение. Статуи разваливались на куски, рассыпались в порошок, в пыль... Вихрь, который создала бешено крутящаяся ведьмачка, стал постепенно втягивать пыль, ускоряясь с каждой секундой. Пыль темнела, чернела на глазах, сливаясь в клочки, небольшие подвижные тени, и тени эти, как пиявки, извивались в потоке воющего воздуха.
Стеклов едва смог оторваться от дикого зрелища; ускользающая мысль о том, зачем он здесь находится, заставила чекиста встряхнуться.
Сдирая на ходу накидку, Василий бросился к вихрю.
Широким замахом, будто рыбацкую сеть, он набросил вдруг ставшую огромной ткань на бесноватую девку... Произошло невероятное - ярко-зеленый свет немедленно угас, и вихрь замер как по волшебству, лишь пиявки теней с сухим шуршанием стекали на пол. Стеклов сгреб в охапку запутавшуюся в накидке шпионку... но ткань накидки вдруг треснула, и трехпалая лапа полоснула Стеклова по шее.
Жар... Холод... Озноб... Гадина, похоже, зацепила-таки артерию, обреченно подумал Стеклов. Остатками воздуха в слабеющих легких он засвистел...
Краем слабеющего зрения Василий видел, как в ванную повалили его бойцы, как Лаврентьев оттаскивал от него девку, всё плотнее запеленывая её в накидку... Стеклову стало легко; он хрипел, кровь весело пузырилась на холодеющих губах...
Вагон тряхнуло на стрелке.
Стеклов скривился от пульсирующей боли в шее. Артерия не задета, но сдаться эскулапам по приезду в Москву ему, похоже, придётся- шут его знает, а вдруг столбняк от её когтей подцепил?
То, что произошло вчера на Преображенке, осталось позади. Мозг оперативника привык пользоваться рациональными понятиями, и то, что выпадало из сферы рационального понятия, не задерживалось надолго в его голове.
Василий отхлебнул чаю, вытер усы и покосился на кофр, в котором была заперта Головлева. Из кофра раздавались невнятные причитания, смахивающие на петушиный клекот... пахло паленым, и по чудноватому рисунку на стенках иногда проскакивали неяркие искорки.
Возня в чемодане стихла. Негромкий стон. В оконце на крышке показался влажный черный глаз, потом исчез.
Молочная белизна нежной груди, аккуратная пуговка соска мелькнули в зарешеченном оконце на крышке и скрылись. Губы... Блестящие черные волосы... Огромный глаз вновь пристально уставился на Стеклова. Василий не мог оторваться от него, глаз пронизывал насквозь, выжигал ему мозг.
Необычно приятное ощущение... Словно кто-то щекочет его живот изнутри... Сладко-сладко...
Деревянно прошагав ко входу в купе, Стеклов тщательно запер дверь.
Щелкнули замки кофра. Медленно поднялась крышка.
Змеиным движением выскользнул гибкий, сильный хвост...