Боевой-Чебуратор: другие произведения.

Гарный хлопец Иванко и опыряки

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
Оценка: 5.94*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Скачать аудиоверсию рассказа (32.91 MB, 35:56 мин.).
    Опубликовано: 1) в сборнике "Проект Facultet", 2009; 2) в сборнике "Фэнтези-2008", ЭКСМО; 3) в журнале "Порог", #12 2005.
    Победитель конкурса "Facultet. Новая литература нового поколения 2008".
    2-е место на конкурсе в честь юбилея барона Мюнхгаузена. До первого не хватило самую малость.

    Смех сквозь слезы. Жизнь и смерть, забвение или не-жизнь. Философия в трагикомической маске. Смейтесь, плачьте, думайте...

 
  
  
Артем Белоглазов
Гарный хлопец Иванко и опыряки



- Расскажи байку, деда. Расскажи! - Внук вертелся на коленях, теребил косматую дедову бороду. - Страх они у тебя занятные!
- То не байки, внуче, то сущая правда.
- С тобой приключилось? - В мальчишечьих глазах вскипал жадный интерес.
- А и со мной, - щурился дед. Усмехался в усы, подбородок оглаживал.
- Расскажи, - ныл внук.
Старик усаживался поудобнее; начинал издалека, неторопливо:
- Давно это было, дело-то. Ну, слухай...

* * *

- Вылазь, а? - с отчаянием в голосе уговаривал опыряку Иванко. - Ну чего тебе? Всё равно мертвый. Из самострела пальну - не почуешь даже. Новый самострел-то, страсть как опробовать хочется.
- Не, - упирался покойник. - Не вылезу. День сейчас, днем не положено. Солнце поди в зените самом. Знаешь, как жжется? Не-ет, ты не знаешь.
На заброшенном кладбище было тихо и вовсе не страшно. Птички чирикали, басовито гудели жирные зеленые мухи, шептала трава под ветром - не ветром даже, так, дуновением легким. Солнце в вышине огарком свечным плавилось, на камень-янтарь похожее в драгоценной оправе окоёма; облака - парафином стёкшим. За полдень далеко. Покосившиеся ветхие оградки напоминали о бренности да о муках адских или, наоборот, блаженством райским манили. Оплывающие холмики земли, напротив, пугали: а ну высунется из разверстой могилы когтистая лапа? Даром, что день. Кресты еще повыдерганные валялись - и друг на дружке, и порознь: ни одного стоячего.
Иванко сидел рядом со свежим холмиком, ну, может, и несвежим, однако видно: почва разворошенная, рыхлая. Знать, жилец есть. Жевал губами, обижался. Пальцы приклад оружия теребили. Курок взведен, тетива натянута, кол осиновый в ложбинке таится. За спиной котомка висела, два отделения в ней: в первом - колья острые, во втором - снедь немудреная. Хлеб, пара луковиц, шматок сала.
Была на Иванко праздничная белая рубаха, искусно по вороту вышитая, картуз матерчатый с козырьком, шаровары кумачовые, в сапоги заправленные. Ладные сапоги, глянцевые, дегтем смазанные. В толстой подметке шляпки гвоздиков блестящих: искорками. Крепкая подметка, на века излажена. И сам Иванко крепкий. Гарный хлопец, дюжий. Широкоплечий. Кудряшки льняные на голове вьются. Брови густые - колосками пшеничными, серьга в ухе медная. Глаза - сапфирами драгоценными. Синей неба ясного, луга василькового ярче. Сохнут по Иванко девки, ночей не спят, очи повыплакали совсем, на слезы горючие извели. А парню лишь одна средь них мила, ей и сердце отдано. Ради любимой здесь и кукует, с опыром ровно с человеком лясы точит.
Кожа сапог приятно поскрипывала - справная обувка, на ярмарке в апреле-месяце купленная. Поскрипывала вокруг могилки оградка изношенная, и ворочался под землей в гробу, червями изъеденном, дохлый мертвяк.
- Нет солнца, - врал Иванко. - Тучи. Небо хмарью затянуто.
- А всё одинаково - день, - упорствовал опыряка. - Ультрафиолет, он и сквозь тучи...
- Ультра... чего? - переспрашивал парень.
- Чего-чего. Излучение такое, для нечисти смертельное.
- А-а. Не вылезешь, значит?
- Значит, не вылезу. Гормоны это в тебе играют, - объяснял покойник. - Весна потому что. Иди-ка лучше домой, Иванко. Бабу возьми какую покрасивше да на печку с ней и завались. Понял?
- Тьфу! - серчал хлопец. - Из-за бабы и пришел.
- Ну-ну, - насмешничал упырь. - Ужель наша девка тебе полюбилась?
- Да не ваша! Окстись. Придумаешь тоже.
- Домой, домой вертайся, Иванко, - повторял опыряка. - Спать хочу.
- Смеяться будут, дома-то, - парубок чуть не плакал. - Брат, Михась, посмеется, сестрица Аленка. А особливо Оксана - невеста моя чернобровая. Скажут, что ж ты, Иванко? Днем - и опыра не споймал?
- И не споймаешь, - сердился мертвец. - От дурная голова! Ночью приходи. - Голос дрожал ухмылкой - гнилозубой, червивой. - Мы тебя ждать станем.
- Нельзя ночью, - хлопчик страдальчески морщился. - Никак нельзя!
- Боишься? - довольно хрюкал упырь. Ворочался в домовине; проседал грунт на могильном холмике.
- Боюсь, - не спорил Иванко. - Эвон вас сколько. Вмиг загрызете.
- Загрызем, - соглашался опыр. - Махом.
- А в другом дело-то, - радовался человек. - Не в боязни.
- Ну? - любопытствовал живой труп. - В чем же?
- Сватался я к Оксанке моей, прелестнице, - вздыхал парубок. - Одёжу самую лучшую справил - год копил, два! - и пошел. А отец ее, Лесько, колдун чертов, да каждый знает - колдун! условие поставил. Не по душе я Леську, отвадить меня хочет - правдами и неправдами. Поэтому сказал, подлец клятый: заключим уговор. Выполнишь - твоя Ксанка, не сможешь - от ворот поворот, и вспоминать не смей, забудь. Опыряка ему понадобился, для опытов чаклунских. И чтоб непременно до захода солнца - был. Самострел вот дал. Колья. Заговору научил против отвода глаз, чтоб дорога с под ног не убегала, и сюда направил. Путь обсказал, приметы верные назвал. Обучил, что да как.
- Эге, - хмыкали из могилы. - До захода то есть. Хитрый ведьмак, ловко тебя обдурил. Не получится до захода: природа, брат, не позволяет.
- А если... если я копать щас начну? - обмирая от ужаса, произносил Иванко. Жалобно так. Аж самому стыдно делалось.
- Лопату захватил? - осведомлялись из-под земли.
- Захватил...
- Ну копай, - опыр гнусно хихикал.
- А... чево? - недоумевал человек. - Почва мягкая.
Упырь откровенно ржал. "Ой, мамочки, ой, не могу! Держите меня!"
- Мягкая, - подтверждал. - Давай рой. Я в другую могилку переползу.
- Наподобие червяка? - сникал Иванко.
- Ага.
Молчали. Лес вкруг погоста осуждающе взирал на неумеху-человека. Вековой лес, темный, дремучий. С преобладанием осин среди прочих деревьев. Осины качали длинными ветвями, словно подзывая к себе; манили. "Иди-ка, хлопец. Сюда иди, к нам. Ломай сучья, теши снаряды. В штабеля складывай. Приходи после - ночью, да оборону держи. Постреляем мертвяков-то".
- А я... я знамение крестное сотворю, - догадывался парень. - И "Отче наш" прочту, - добавлял с угрозой, - не смотри, что комсомолец. Припечатаю тебя, пригвозжу к месту этому. Выкопаю затем, кол в грудину загоню и на Оксанке - женюсь.
- Экий ты, брат, жестокий, - веселился опыр. - Крестное знамение днем силы надо мной не имеет. И я - не имею. Силы, - уточнял. - Днем. Уразумел?
Промелькнуло время за разговорами - хорьком юрким, пронеслось-умчалось; вечер настал.
Иванко чесал в затылке, плевался - не выходит опыряка, хоть тресни. Крыл того последними словами, по матушке. На солнышко поглядывал: клонилось оно к западу, ныряло в лес, как ловец жемчуга в море-окиян ныряет. Зеленели хвоей сосны, трепетали осины: кронами, дубы-великаны кряжистые - в три обхвата, а то и в четыре - стенами неприступными глыбились. Звенела в вечернем воздухе мошкара, покусывала. Полынью пахло, чабрецом. Цветы полевые вниз пригибались, смыкали венчики-веки - точь-в-точь дети сонные. Порскали в сумрачном небе стрижи, духота наваливалась: знать, к дождю. К ливню грозовому, майскому. Первому.
- Опыр, а опыр, - хлопец снимал картуз, обмахивался: жарко, комаров заодно отгонял, - ты в дождь смирно лежишь али вылазишь?
- Ежели надо - вылезу, - ответствовал мертвяк. - Приставучий ты, Иванко, - ужас. Домой иди, пора наша скоро наступит, тогда уж не обессудь.
- Нельзя домой, - кручинился парубок. - С пустыми руками-то. - Светлел вдруг лицом. - Опыр, а опыр, придумал я.
- Чего? - мрачно откликался упырь.
- Подожду чуток, скроется светило, полезешь ты наверх, а я - хлоп! - колышек тебе в сердце. И домой - с трофеем. Шибко припущу, не догоните. Леську навру: до захода убил. А на пути обратном заплутал, вот и поздно.
- Подлый ты человек, - шипел покойник, - ох, подлый. Ан возьму - и не вылезу.
- Да куда денешься? - хорохорился парень. - Или другого кого подстрелю, мне без разницы.
Солнце уж совершенно запропало; взблеснуло напоследок лучом остатним, прощальным, в пучину зеленую кануло. Пали на плечи сумерки, материей плотной, черной, разлились чернилами фиолетовыми. И звезд не видно - тучами набежавшими затянуло, и месяца нет - новолуние выпало. Темно, жутко. Страх по хребтине мурашками крадется, щекочет ледяным касанием.
Тут ка-ак взвыло! как заскрипело! зашебуршало! - под боком, возле, поодаль. Везде. Всхлипнула земля, полезли из чрева ее, утробы могильной, опыряки. Ай! ой! много-то! Не десятки - сотня полная. Попятился Иванко, заорал благим матом да к опушке припустил. Лихо припустил, собственное дыхание обгоняя, едва оружье с котомкой не потерял. Залез на первое попавшееся дерево - его счастье, осина оказалась, - пристроился на самой макушке, самострел вниз направил. Сидит - дрожит, темень - глаз выколи. Светятся во тьме точки багряные - углями из пожарища, к дереву направляются.
Собралась толпа, пучится тестом дрожжевым. Когти скрежещут: бессильно, злобно; зубищи клацают - вонзиться бы им в горло беззащитное, испить кровушки. Бродят мертвяки, топочут, на осину не лезут: опасаются. Пахнет осина мерзко, жжется. Сучья корявые так и норовят в тело впиться. Амба тогда, конец верный, вторые похороны.
- А слезай-ка, - предлагали опыряки Иванко. - Потолкуем накоротке.
- Мне и здесь хорошо. - Волосы у парня дыбом вставали. Покрепче к дереву прижимался.
- А упадешь, - не отставали упыри. - Заснешь и свалишься.
- Не дождетесь! - бледнел хлопец.
- Ну-ну, - похохатывали мертвяки. - Посмотрим. Не твоя ль лопата? Не могилку ли себе копать думал? - глумились.
- Лопату не трожь, - угрюмо бросал Иванко. - Васыля-хромого лопата. Он за нее прибьет.
- Мы раньше прибьем, - успокаивали опыряки. - Слазь, что ли.
- Не слезу. Шиш вам. С маком.
- У-у, какой, - тянули покойники. - А днем-то храбрился, грозил. Кольями пужал, гонор тешил.
- Может... замиримся? - с придыхание вопрошал Иванко. - Я вам ничего плохого...
Тук, тук - колотилось сердечко. Шурх-шурх - ударяли по листьям дождевые капли: небо, беременное тучами, разродилось-таки непогодой. Вдалеке громыхало, и молнии змеились. Гроза шла стороной, зацепив погост краешком.
- Не, - возражали упыри. - Мы тебя тово - задерем. В показательных, значит, целях. Чтоб неповадно.
Бродили недалече. Караулили.
Да грохнуло вдруг с левой стороны погоста - вспышка слепящая, трескучая. Завизжали опыряки поросями резаными, рожи поганые от света закрыли. Объявился на поле ведьмак Лесько. Глянул на Иванко, ругнулся:
- Экий хлопец догадливый, не помер еще. А ну, - приказал опырякам, - давайте кого для опытов. Не то сожгу к чертям собачьим.
Взревели упыри, на чаклуна бросились, а тот словно в коконе пламенном - не достать. И трех мертвяков - спалил.
Досадно Иванко сделалось, понял: на смерть лютую его отправили. Нарочно. Такая обида разобрала - волком вой, направил он самострел на Леська и пальнул. Не соображая. Лопнул кокон, угасло свечение. Оскалились мертвяки: радостно. Долго хруст да чавканье в тишине слышались.
Пришли потом к осине: гуртом. Извинялись. Дружиться предлагали. Сетовали: достал, мол, ведьмак-сволочина, печенку проел. Кажную неделю являлся, лисом в курятник. Кого возьмет, кого так убьет - ради куража. Спускайся, говорили, домой иди, не тронем.
- Спасибо, конечно, - отнекивался парень. - Утра дождусь.
Посветлу, едва горизонт малиновым окрасился, и пошел. И лопату, хотя страшился, прихватить не забыл. Васыля лопата, обозлится Васыль, по горбу накостыляет. Запросто.

Пусть колдун гадкий, но отец, размышлял Иванко. Негоже человеку без родичей оставаться. Мамки нет у дивчины, и батьки не стало. Что скажу я Оксанке моей, ясоньке? Не оттолкнет ли, когда узнает?
Дорога путалась под ногами, петляла, изворачивая стёжки навроде ополоумевшего зайца. Тропинкой притворялась, прогалиной меж стволов вековых. Таяло, блёкло за спиной стеклистое марево - кладбище упырячье.
Марево-мара. Призрак. Сон, сгинувший с петушиным криком.
Шептала трава-мурава, стелясь ковром бархатистым, сверкала бриллиантами росными. Утренними. Кувыркался в голубизне вешней под куполом небесным жаворонок, славил зарю-аврору трелью заливчатой. Шаркали по земле подошвы, колыхались на деревьях листочки, на елях да соснах - иголочки, шелестели кусты вдоль обочины. И шептала-шептала трава:
- ...Не тронем, Иванко, ни тебя, ни хуторских. Слово мое в том - тверже железа...

* * *

Под землей было тесно и уютно. Темно, сыро. Хорошо, в общем.
- Деда, деда! - прыгал на коленях внучок. - Женился тот хлопец на Оксанке?
- А то, - отвечал пожилой опыр. - Конечно. Знатную свадьбу сыграли. И я гулял - ночью, горилку пил - ведрами.
Шаги. Сверху. Тяжелые, шаркающие. Кряхтение.
Рыхлые комья земли. Сыпятся, падают на трухлявую домовину. Шуршат.
- Иди к мамке, - отослал дед внучка. - Неча.
Тот шустрым ужиком уполз в черную дыру тайного хода. Понятливый пацан растет, умненький.
Снова шаги. Ш-шурх - стукает о гроб земляная крошка.
- Здрав будь, опыр. - Голос. Сверху. Глуховатый, негромкий. Знакомый голос.
- И тебе поздорову, Иванко. Давненько не заглядывал. Как жизнь-то?
- Да плохо, опыр, плохо. Стар стал, ноги уж не держат. Руки трясутся. Память дырявая: делаю что - спустя пять минут забываю. В туалет по ночам сходить забываю, прямо в постель... Жить не хочется.
- И мне - не хочется, - хмыкнул мертвяк. - Домовина сгнила вовсе, - пожаловался. Бросили нас, оставили. Раньше хоть подношения какие случались: задабривали люди-то. А нынче... эх.
Посмеялись невесело.
- Деньги вот областная администрация выделила, - поспешил выложить новость Иванко. - К празднику Победы. Триста рублёв. Открытка еще. Слова вроде правильные, но тусклые, бездушные. На кампутере отпечатанные - машинке хитроумной, с кнопочками.
- А мне не выделили, - опечалился упырь. - Запамятовали, может?
- Может, - вздохнул дед. - Помнишь, фрицев окаянных по лесам гоняли? Мы днем, вы - ночью.
- Ну, - приободрился опыр. - Как есть помню. Знатно немцы драпали, скарб бросали награбленный, оружие, - хихикнул. - Очи, очи-то у них прям вылазили, когда расстреливали наших, а те вновь подымались.
- Да, было дело, - подтвердил старик. - Партизанский отряд "Кровники". Имени Остапенко Игнатия, боевого командира Красной Армии.
- Жидкая кровь у басурман, - продолжил мертвяк. - Холодная, рыбья. Невкусная. Одно слово - чужаки, пришлые. Веришь? - через силу пили, для пользы общественной.
- Верю, опыр, верю. Ты извини, что тогда, по молодости, с лопатой да самострелом пришел. Тревожил.
- И ты не серчай, что на осину загнали. Цельную ночь отсиживаться вынудили.
- Всё чаклун-сквернавец, трясця его матери, - пробурчал Иванко. - Он сподобил.
- Угу. Как мы его, а?
- Да-а...
Росшая на погосте сорная трава - до пояса - скрывала под собой очертания могильных ям. Проваливалась земля-то. Вглубь. Кресты и оградки деревянные давно трухой рассыпались. И не скажешь, что кладбище - поле будто. Окрест - чащоба лесная: по-прежнему.
Тени прошлые, тени нынешние - смешались-спутались. Давно ль гарный хлопец ходил на опыряков охотиться?
Солнце падает за горизонт: вечер. Небо пламенеет - закатное, багровое. И - не страшное. Просто красивое. Облачка курчавые пухом лебяжьим ложатся. Укутывают. За вершины сосен цепляются. Как в Новый год бывало - нарядишь елочку, да вату на ветки бросишь: сугроб снежный. А на макушку - звездочку рубиновую, властью советской даденную...
Тают на облаках отсветы розовые, солнечные. Сверкают на груди Иванко планки наградные, ордена и медали. Четыре года воевал Иванко, с фашистами бился. Берлин брал. А теперь и не нужен никому. Выделили к празднику триста рублёв - гуляй, ветеран! Невзрачный он, Иванко, - маленький, согбенный. Добрый молодец, развалиной в старости обернувшийся. Волосы - мочалом бледным, трепаным, во рту гнилые пеньки зубов. Глаза только синие, упрямые, но выцветшие: лет-то сколь прошло, лет, у любого - выцветут.
Пиджак на Иванко древний, молью траченный, штаны никудышные, сапоги каши просят. Тяжело, видать, живется фронтовику бывшему. Забыло о них государство. Забило. Изыскало раз в год премию копеешную - гордится-чванится: а как же? заботимся!
- Укуси меня, опыр, - просит дед. - Мочи нет. Устал. Костлявую ждать, дня завтрашнего робеть. И Оксанку укуси. И Митрича, соседа мово, политрука нашего, отрядного.
- Думаешь? - спрашивает упырь. Серьезно так спрашивает. Шутка ли? - из жизни в не-жизнь переметнуться. Добровольно...
- Думаю, - старик отвечает. Серьезно так, сосредоточенно. Морщины по лицу бегут - сеточкой, в уголках глаз прячутся. Куда уж серьезней. - Три годика, опыр, думаю. Никак решиться не могу.
- Я клятву давал.
- А я ее обратно возьму.
- Ладно, - соглашается мертвый товарищ-партизан. - Эх, - грустит, - хороший ты мужик, Иванко. Думаешь, лучше будет? Легче?! Свободней?!
Дед не отвечает. Пальцы, узловатые, мозолистые, крестное знамение творят: лоб, живот, правое плечо, левое... Прав ли я, Боже? Не ошибаюсь ли, Всемогущий?
В густой траве цвиркают кузнечики; прохладный воздух бодрит, придает ясность мыслям.
Господь молчит. Знамений нет: ни молнии ветвистой, в землю ударившей, ни зарева, небо объявшего, ни иного-прочего.
- Прости слабость мою, - шепчут сухие губы. - Не могу более...
Старик встает, бредет средь волнующейся травы, опираясь на палку.
Каждый шаг вдвое тяжелее предыдущего. Тяжелее...
- Жди, - летит вослед. - Придем ночью-то. Обещаю... брат.

* * *

Много лет с той поры минуло, и случилось - заметку в местной газетёнке опубликовали. Прозывалась газета "Сельская новь"; писали в ней шрифтом мелким, незаметным, в рубрике "Невероятно - но факт" следующее:
Будто бы на заброшенном, вымершем в одночасье годков пять назад хуторе Малаховка поселился кто. Люди странные, таинственные. Днем не ходят никуда, прячутся. А за полночь - работают: огород там копают, коров пасут на выгонах, топорами стучат - ладят что-то. Да только домишки как стояли кривобокие, на ладан дышащие, так и стоят. Землица на участках взрытая, мягкая, а не растет ничего. Коровы опять же необычные: траву не едят, топчут лишь, и следы от копыт - неправильные.
Находились очевидцы, страшное про буренок рассказывали: мол, коровы те сплошь клыкастые. Волков по лесу гоняют - дай бог, и путниками запоздалыми не брезгуют. Еле ноги унесли, жаловались очевидцы. Пастух помог, спасибо ему. Ездит пастух на гнедом коне, тож, заметно, не простом. Буркалы у коня красные, фыркает он злобно, скалится, зубы - аж в три ряда. Не зубы - кинжалы. "Цыть! - прикрикивает на буренок пастух. - Машка! Зорька! Кому сказал?! Не трожь человечка!"
Пиджачок на нем кургузый, заплатанный. На груди медальки побрякивают, сапоги дырявые напрочь, на голове же - картуз с козырьком изломанным. А лицо у мужичка морщинистое, доброе. Люлька во рту с черенком изогнутым. Пыхтит мужик трубочкой, курит, дым колечками пускает. Крепкий табак у пастуха, знатный - за версту в нос шибает. Затягивается пастух, тлеет в чубуке крошка табачная, вспыхивает, красит глаза алым цветом. Синие глаза, как обои в районном доме культуры.
Много еще брехали очевидцы. Про кур зубастых, что филинов да лис подчистую изводят; про огни на погосте брошенном; про парады майские, когда будто бы мертвяки, с автоматами, в форме солдатской, по деревне маршируют, да песни поют военные...
Свидетелям волю дай - такого наплетут. Потому брешки те, про парады особенно, совсем уж малым шрифтом в газете тиснули. Кому надо - заметит, зарубку на носу сделает. Кому не надо - внимания не обратит.
А с хутором тем точно не чисто. Посылали комиссию - не вернулась комиссия. Посылали вторую, третью, четвертую - что в прорву. Оттого администрация здешняя на хутор ездить опасается. Зато к празднику каждому, даже самому махонькому, завалящему, исправно гостинцы отгружают. Доставляет их "Газель" или "Уазик"-буханка, непременно под вечер, в сумерки. Останавливается близ околицы. Ждёт. Выходит навстречу мужичок, вполне себе: пожилой, статный. Улыбается приветливо, но рта не открывает и руки за спиной прячет.
- Привезли, значит, - шумно сглатывая, отчитывается шофер. Прыгает в машину, газует. Оседают на дорогу клубы рыжей пыли.
Смеется мужичок, за бока держится:
- Заботится государство родное. При жизни заботилось - триста рублёв давало, а сейчас - того пуще.
Да кричит потом:
- Гей, хлопцы, айда гостинцы разбирать.
И шуршит земля, скрипят крышки дубовые - спешат жители деревенские, торопятся. И возмущается уже кто-то:
- Митрич, хрен старый, почто лишний батончик гематогена зажилил? Поровну надо...

05 - 06.05.05
©  Артем Белоглазов aka bjorn
  
  
 

Оценка: 5.94*7  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Успенская "Хроники Перекрестка.Невеста в бегах" А.Ардова "Мое проклятие" В.Коротин "Флоту-побеждать!" В.Медная "Принцесса в академии.Суженый" И.Шенгальц "Охотник" В.Коулл "Черный код" М.Лазарева "Фрейлина немедленного реагирования" М.Эльденберт "Заклятые любовники" С.Вайнштейн "Недостаточно хороша" Е.Ершова "Царство медное" И.Масленков "Проклятие иеремитов" М.Андреева "Факультет менталистики" М.Боталова "Огонь Изначальный" К.Измайлова, А.Орлова "Оборотень по особым поручениям" Г.Гончарова "Полудемон.Счастье короля" А.Ирмата "Лорды гор.Да здравствует король!"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"