# Баня

Андрей Викторович Белов

Порой мы ходим в рестораны, театры, гуляем по набережным - живем, развлекаемся и не замечаем рядом с собой обездоленность, голод, невозможность прожить без нашей помощи тех, кому приходиться вести бездомный и дикий образ жизни. Мы спокойны, уверены в себе, ведем добропорядочный образ жизни и даже не задумываемся, что беды братьев наших меньших - порождение нашего общества, нашего безразличия и нашего попустительства. И тот, противоположный мир, возникший не без нашего участия, озлобляется против нас же, ненавидит нас, и все же он постоянно ждет от нас участия в своей судьбе и милосердия.

Рыжик лизнул в лицо еще раз, и Тимофей с трудом открыл глаза: сильнейшая простуда. Одно радовало: не дошло до воспаления легких. Хорошо, друг довез на машине до дома. "И это после бани! Далась она мне, эта баня, век ее не видать, - думал лежа Тимофей. - Но ведь хотелось прогуляться в выходной, да и приятное другу сделать, уж так тот гордился, что новая она у него, только что построенная". Рыжик вертелся по комнате, нетерпеливо повиливая хвостиком, и то и дело подбегал к окну и глядел на улицу. "Не было печали... Придется пока соседку просить выгуливать его". Хотя-я-я?.. - в этом был и определенный плюс: Люся давно нравилась Тимофею, но как-то все не было случая зайти к ней, поговорить. Она тоже жила одна: муж уже несколько лет как в экспедиции пропал - только клочья рюкзака и нашли через месяц, как исчез. То ли с медведем на тропе не разошелся, то ли еще что случилось с ним, а уж затем зверье растащило все по косточкам - кто ж теперь знает? В общем, пропал мужик неведомо как, а жаль: знал его Тимофей, и семья их ему нравилась: они душа в душу жили. Может, оттого и не решался заговорить с Люсей после того, как она овдовела?

Тимофей с трудом натянул халат, вышел на лестничную клетку и позвонил в соседнюю дверь. Люся открыла не сразу, слышно было, что сначала посмотрела в "глазок".

- Тимофей Алексеевич! Да на вас лица нет, заболели? - ахнула соседка.

Халатик на ней не был застегнут на две верхних и одну нижнюю пуговицы, и Тимофей сразу же обратил внимание на высокую красивую грудь и пухленькие стройные ножки.

- Да, приболел слегка, а тут собачкой обзавелся... - виновато произнес он.

- Да не волнуйтесь вы, схожу погуляю с ней, и вечером схожу, а вы мне списочек напишите, что купить да приготовить, а нет... так лежите, сама соображу и вечером после работы все сделаю, - скороговоркой выпалила Люся. Видно, соскучилась женская душа по мужскому вниманию.

Тимофей вернулся в свою квартиру, лег в кровать, закрыл глаза, и вновь в памяти стала возникать картина, как обессиленный стоял он на дороге один, около единственного фонаря, посреди какой-то заснеженной и заброшенной деревни; его тряс сильный озноб. В избах не светилось ни одного окна. Он стоял и смотрел на схему, которую дал ему его друг Максим.

"Здесь всего-то километров 6-7 от шоссе; из автобуса выйдешь, - и он назвал остановку, - и направо, прямо по дороге, ведущей в лес. Дорога будет накатана машинами - за час с небольшим дойдешь, только сворачивай точно, как на схеме, а то уйдешь невесть куда, а здесь полно заброшенных поселков и деревень. Ну а если что - звони", - сказал друг.

Собственно, приглашение было на завтра, на утро, но Тимофей сюрпризом решил прийти накануне вечером и поэтому не звонил до последнего, пока надежда дойти еще была у него. В свое время он много ездил по стране; не редко приходилось бывать в тайге, и он не сомневался, что найдет нужный поселок и дом, а потому самонадеянно поздно выехал из дома и даже не заволновался, когда, выйдя из электрички, заметил, что уже смеркается.

Ему уже давно стало понятно, что он заблудился: наверное, свернул где-то неправильно, не на ту дорогу, а поворотов было несколько, и уже решительно замерзал, проплутав полночи: не чувствовал ни рук, ни ног. Дорога была наезжена машинами, и только поэтому Тимофей свернул на нее. Ни одной машины не проехало мимо него с тех пор, как он начал путь от шоссе, и сейчас, глубокой ночью, не стоило и надеяться, что кто-то проедет мимо.

Как-то неожиданно, из-за печной трубы, стоявшей на крыше ближайшей избы, выглянула чуть не полная луна, и Тимофей смог разглядеть все вокруг. Деревня была небольшая - изб 10-12, не больше. Видно было, что когда-то дорога огибала всю деревню вдоль околицы. Позже за ненадобностью дорога выпрямила изгиб и напрямую уходила через поле. Собственно, к самой дороге примыкало только три избы, остальные оказались в стороне, и дойти до них по не топтаному снегу было трудно.

Мысли у Тимофея в голове путались: "В какую сторону идти дальше? Вперед? - но, сколько километров, и где сворачивать? назад? - но ночью, выйдя из этой деревни, найду ли среди леса те самые повороты, чтобы выйти на шоссе, или прежде замерзну совсем?"

Наконец-то он решил позвонить. Трясущимися в ознобе руками он достал из-за пазухи телефон и тупо, какое-то время, смотрел на него - связи не было. Он успокоил себя тем, что даже если бы связь и была, он не смог бы замерзшими пальцами набрать номер, а вот рукавицу он вряд ли бы снова натянул на руку.

"Надо что-то предпринимать. Неужели вот так просто можно погибнуть всего-то в нескольких километрах от шоссе, а еще обиднее - от новой бани, где пар прогревал бы сейчас не молодые, но еще и не старые его косточки, - подумал и грустно усмехнулся Тимофей. - И ведь искать не пойдут: ждут только завтра. Да, надо было выезжать раньше! Простая безалаберность, расчет на "авось" вот так просто могут привести к беде, будь ты в глухой тайге или где-то рядом с городом. Да еще оделся хотя и тепло, но не для зимней ночи на открытом месте".

Одинокий фонарь казался ему большой удачей: все-таки свет поддержал его психологически - пусть чуть-чуть, но тоска отпустила, и он, взяв себя в руки, стал размышлять: "Придется походить по заброшенным избам и поискать, где бы пристроиться до утра".

Однако холод и усталость брали свое. Тимофей прислонился спиной к фонарному столбу и стал оседать на снег: ноги уже не держали его, мысли уходили куда-то прочь, и все закрывалось пеленой. Он видел, как в детстве, маленький, он играет с котом и как тот смешно пытается поймать веревочку, как он ложится спать и мама поправляет на нем одеяло, чтобы он не замерз ночью и не простудился. А еще он увидел цветущее летнее поле; почувствовал в жарком воздухе пряный запах трав и цветов. Тимофей очнулся: показалось, что становится теплее, мелькнула мысль: "Замерзаю?..". Он попытался открыть глаза. Так и не понимая, открыл их или нет, он увидел звездное небо, оно красиво и торжественно было перечеркнуто млечным путем, как наградной лентой, повязанной через плечо.

От холода трясло все тело; хотелось свернуться "клубочком". "Точно, замерзаю. Вот под этим прекрасным небом, перечеркнутым млечным путем, и замерзаю. Красиво! Через день-два будет полнолуние. Как же хорошо жить!" - подумал Тимофей.


Неожиданно невдалеке раздался слабый и жалостливый собачий вой.

"Надо идти на вой, - встрепенулся Тимофей, - вдруг да и встречу людей". Он несколько раз пытался встать на ноги, но получалось лишь перекатиться с одного бока на другой. Наконец ему удалось сначала перевернуться на живот, затем подтянуть под себя ноги и, упершись руками, встать на четвереньки. Он понял, что это его предел: встать на ноги он не сможет. И он пошел на четвереньках туда, откуда раздавался вой.

Чем дальше Тимофей отползал на четвереньках от фонаря, тем вокруг становилось все темней: облака стали закрывать луну. В конце концов Тимофей уже с трудом различал все вокруг. У третьего от фонаря дома, в открытой калитке стояла рыженькая собачка. "Жучка", - первое, что почему-то пришло Тимофею в голову. Порода собачонки была самая обычная для бездомных собак - дворняга. Он только не мог понять: то ли она так промерзла и трясется, что кажется будто раздваивается, то ли двоилось оттого, что он сам дрожит так, что в глазах все двоится, то ли двоилось оттого, что трясутся оба. Иногда Жучка виделась четко, и Тимофей подумал: "В унисон дрожим, колебания совпали... Да что это я? Какой же бред в голову лезет". Изба оказалась, как и калитка, незапертой. В дальней комнате он заметил кучу тряпья, сваленную в углу. Тимофей лег на тряпки; до рассвета было еще часа четыре. "Может, дотяну?" - подумал он и зарылся поглубже в тряпье. Собачонка тут же зарылась рядом и прижалась к животу Тимофея. "Пусть, так теплее. Кто бы еще спину погрел..." - подумал он и закрыл глаза". Едва они чуть согрелись, собака подняла морду и взвыла на всю округу. "Спи", - вяло, в полудреме проворчал Тимофей и тут же заснул.

Снилось ему, как бежит он, смеясь, по тому самому полю с пряным запахом, а отец с мамой стараются поймать его, тоже смеясь. Ловят и не могут поймать. Все они счастливы: впереди целая жизнь, и им хорошо. Потом он видит отца, что-то пишущего за письменным столом. Доктор наук - шутка ли?! Таким и запомнился отец Тимофею на всю жизнь - за письменным столом. Затем он увидел себя, сидящего на кровати сначала сестры, а потом и мамы, и держащего их руки в своей руке до последнего их вздоха. А потом ничего не снилось, все было наполнено только чувством жуткой боли в сердце и непрерывно возвращающейся мыслью: "Вот я и остался один, и остается только смириться с болью всех утрат и пронести эту боль в своей душе через всю оставшуюся жизнь".

Проснулся он оттого, что кто-то лизнул его в лицо; было тепло и уютно, только жутко пахло псиной, и невозможно было пошевелить ни рукой, ни ногой. Он открыл глаза и увидел, что лежит в своре собак - штук 12-15; все они прижались к нему со всех сторон, а он - посередине, и вся стая смотрит в окно. Занимался рассвет. "Похоже, меня приняли в стаю! Что принесет нам новый день? Что ждет нас впереди? - думал Тимофей, тоже глядя в окно и уже не отделяя свою судьбу от собачьих судеб. - Тепло, уют и конец собачьей жизни, или еще - и не один - день лишений, заброшенности, голода, стужи и борьбы за выживание?"

Придя окончательно в себя, Тимофей сел на пол и гладил каждую собаку; они в свою очередь старались лизнуть его руки, в лицо; слезы неумолимо текли из глаз Тимофея, но он не успевал смахивать их рукой.

Когда окончательно рассвело, он встал, отряхнулся и пошел дальше искать деревню своего друга. Теперь, по свету, нужный ему дом отыскался быстро: в соседней деревне, что километрах в 2-х от места его ночевки. За ним семенила целая свора собак, весело повиливая хвостиками.

Здесь дорожки их судеб разошлись. Тимофея увели в теплую избу, а перед сворой калитку закрыли - огромный кобель на цепи тихо и угрожающе зарычал.

Собак снова ждал холод, бескормица и тряпье в углу одной из комнат заброшенной избы.

Свора повернула назад; не раздалось ни единого звука: они уже смирились с тем, что у них нет и не будет дома, и поняли, что хозяина и на этот раз не будет. Поначалу они шли медленно, постоянно оглядываясь назад, но вскоре вся свора побежала быстрее, больше не оглядываясь. Жизнь принималась такой, какая она есть... - сермяжной и суровой в своем безразличии к чужой судьбе.

Позже Максим, сидя на верхней полке парилки и выслушивая уж в который раз рассказ Тимофея о той ночи, рассказал: "Эту стаю боится вся округа, и никто не решается ходить через ту заброшенную деревню, разве что на машинах проезжают. В той деревне как-то заглох мотор у машины нашего председателя; выйти из машины, чтобы мотор посмотреть, он испугался: свора расселась вокруг машины, злобно рыча. Так он три часа в машине сидел, пока мужики с ружьями не подъехали. Хорошо, что лето было, а то замерз бы насмерть. Все эту стаю собак так и называют - Свора".

Тимофей лежал на нижней полке: на верхнюю ему было нельзя. Ему вообще баня была противопоказана: давление с некоторых пор начало шалить. А шел сюда, чтобы просто повидать друга. Не заметил как, задремал. Снилось ему, что он на четвереньках бредет со всей стаей собак куда-то по бесконечному заснеженному полю, куда глаза глядят, да и те мешает широко открыть леденящий и пронизывающий ветер навстречу, а впереди, кроме белого снега, - ни-ч-е-го, как ничего хорошего в их судьбе - никаких надежд...

"Так получается, что они тебе жизнь спасли? А я ведь их даже не покормил. А как покормишь? - потом ведь не уйдут, так и будут около калитки сидеть!" - задумчиво сказал Максим.

Тимофей очнулся, как только Максим умолк, посмотрел в маленькое окошко баньки - вечер, день клонился к ночи. "Наверное, начало холодать", - подумал он и задумчиво сказал:

Да!.. Собачья доля!..

На следующий день Тимофей сильно заболел после всех приключений, и баня не помогла. Максим решил отвезти его домой на своей машине. Ехали через ту самую - заброшенную - деревню. Тимофей попросил остановить машину. "Не выходи, ни за что не выходи", - закричал Максим. Но было поздно: Тимофей решительно открыл дверь, вышел и, шатаясь от болезни, стоял в трех шагах от машины. Свора неслась прямо на него - Максим, сидя за рулем, зажмурил глаза.

Но собаки встретили Тимофея, как старого знакомого: радостно виляли хвостами, прыгали на него, стараясь опять лизнуть в лицо. Он присел и со счастливым лицом гладил их всех по очереди, трепал за холку. Они вместе победили смерть и теперь были, как родные - они все были как одна свора! Максим, глядя на эту идиллию, тоже попытался приоткрыть дверь машины, но собаки злобно зарычали, и он быстро захлопнул дверь обратно.

- Поехали, пора, - прокричал он другу в приоткрытое окно.

- Сейчас, иду, - отозвался Тимофей.

Когда машина вновь тронулась с места, Тимофей, чувствуя слабость, лег на заднее сиденье и вдруг обнаружил под сиденьем ту самую рыжую собачонку!

"Ну что же, значит, судьба ей со мной быть - пусть так и будет! - подумал он. - А звать его буду Рыжик".


Через полчаса с улицы вернулась Люся с Рыжиком. Тимофей открыл дверь, они втроем вошли в квартиру, остановились в дверях и смотрели друг на друга... Вдруг Рыжик медленно повернулся и ушел в комнату, оставив в прихожей Тимофея с Люсей одних...

Но!.. - это уже другая - человеческая - судьба и другой рассказ...