# Дети солнца

Андрей Викторович Белов

Мы очень редко видим их на наших улицах и обязательно с кем-то из взрослых. Да! В одиночестве они находиться не могут: потеряются среди шумного, безразличного города и не найдут дорогу домой. От большинства из них отказываются еще в родильных домах. Внешне многим кажется, что они ничего не понимают в этом мире. Но это не так: они многое понимают и воспринимают правильно, но только если рядом с ними постоянно находится любящий их человек. И они тоже люди - другие, но... люди! И у них тоже есть душа! Будьте милосердны к "детям солнца"!

Этот мир был чужой для нас, или мы для него, мы этого не знали. Почти все дети здесь были отказные. Врачи еще в роддоме старались уговорить мам сдать таких детей в детдом. Многие из нас вполне обучаемы и даже могли бы стать музыкантами или писать стихи, но это адский и ежедневный труд для родителей (иначе - деградация), к тому же они должны быть обеспеченными людьми: наше развитие стоит очень дорого.

И тем не менее мы радовались каждому распустившемуся цветку, пролетевшим мимо жучку или божьей коровке, мы радовались каждому лучику солнца, вдруг блеснувшему из-за тучи. Мы были ничьими, родителей своих не помнили, а многие и не знали никогда и даже не подозревали об их существовании; мы знали только, что от нас отказались; кто отказался и почему, мы понятия не имели. Мы жили в своем мире, где не надо было разговаривать: все было понятно без слов. Это просто, если ты сам хорошо относишься к другим. Многие из нас останавливались в развитии в очень раннем возрасте, но мы не были бездумными существами - мы все-таки были люди, но... другие. Мы очень жалели кого-то, кого мы даже не знали, перенесшего такое горе, как отказ от маленького и беспомощного человечка, и по ночам часто плакали.

Все были равны друг с другом: и те, кому было пять лет, и семь лет, и даже восемнадцать лет - возраст для нас ничего не значил; к тому же редко кто жил дольше, и время нашего знакомства было достаточно коротко. А ведь нас еще и разлучали: в четырехлетнем возрасте ребенка передавали из Дома Ребенка в интернат для детей-инвалидов. В интернате разные корпуса для разных по развитию детей: детей, умеющих ходить и разговаривать, детей-колясочников (они лежали или сидели, многие плохо говорили) и детей, которые умеют только ползать и не умеют разговаривать и сидеть. Если ребенок доживал до восемнадцати лет (что бывает очень редко), его переводили во взрослый интернат для инвалидов; все эти учреждения закрытого типа: нас никому не хотели показывать, как будто нас и вообще не существует.

Кстати, о том, как я появился на этот свет. Где-то глубоко в памяти иногда появлялись смутные видения: это был небольшой стеклянный ящичек с множеством проводов и трубочек, а посередине лежал очень маленький я - я дышал через трубочку. Какие-то люди во всем белом иногда приходили смотреть, дышу ли я и жив ли я еще. Я слышал голоса: "Да, он родился дауном, и родители от него отказались". Люди не понимают, что если жизнь у нас короткая, то мозг начинает запоминать с первых дней появления на свет, даже еще не понимая, что он видит и слышит. Я тогда еще не понимал слов и вспомнил их много позже, когда научился говорить.

Вот тогда-то я и услышал в первый раз это слово: "даун" - что это значило, я и тогда, и сейчас понять не могу, да и не имеет это никакого значения, но мне это слово понравилось, я даже заулыбался. Важно, что я существовал, дышал, двигался, пусть еще и совсем неуверенно, даже кушал пусть и через трубочки. Мне было хорошо, и это было для меня главное.

Тогда мне часто снилось, как от меня отказываются: кто-то отходит от меня все дальше и дальше, а я тяну ручки к ним и все хочу сказать: "Не отказывайтесь, я хороший, у меня больше никого нет, кроме вас", - но говорить я тогда еще не умел. А некто плачущий все дальше и дальше от меня и в конце концов исчезает навсегда.

Мы не были серой безликой массой: все мы были разные, у каждого был свой характер, своя индивидуальность, каждый думал, а главное, каждый решал что-то для себя по-своему; все мы были разные и по возрасту, что ничего не меняло. Иногда нас называли "Дети солнца" из-за того, что мы ко всем хорошо относились, всегда улыбались, но я думаю, что еще и из-за того, что жизнь наша очень коротка и мы, появившись и блеснув как лучик света, угасали и уходили в никуда, так и не понятыми.

Надо сказать, что в физическом развитии у нас действительно были отклонения, в сравнении с другими детьми. Внешне мы были похожи: маленькая голова, сзади - плоская, лицо тоже плоское, переносица приплюснутая, мелкие подбородок, рот и уши; косой разрез глаз, рот, как правило, приоткрыт; шея, пальцы, конечности короткие. У всех было слабое здоровье: слабый иммунитет, сердце имело врожденные пороки.

Но мы считали, что все у нас хорошо, и были добродушны, и радовались жизни и всем, кто нас окружал.

Нас всех объединяло то, что мы были тоже люди. Может быть, странные, чудные, но - люди. То, что нас не могли зачастую понять и считали неполноценными или что у нас в голове чего-то не хватает и уже никогда не будет хватать, это были не наши проблемы, а проблемы других людей - людей в белых халатах, которые смотрят в трубки со стеклышками, изучая какие-то хромосомы.

Дети солнца? Да! Нам хватало того, что солнце светит и мы это постоянно чувствуем, в отличие от других людей, вечно одиноких и, по сути, ненужных никому, кроме самих себя, и порой с множеством надуманных проблем, заслоняющих солнце, луну, небо, закат, восход. Там, где чаще всего можно было обойтись всего лишь улыбкой или добрым взглядом, они использовали много слов, ничего не объясняющих ни другим, ни им самим. Они использовали очень много медицинских терминов, ничего не значащих, за которыми прятали свое незнание.

Надо сказать, что люди были довольно практичны: так, слова "Дети с синдромом Дауна" (даун), не говоря фактически ни о чем, объединяли нас в одну группу людей с умственными и физическими отклонениями, причем объединяли на всю нашу и так не очень длинную жизнь, а нас нельзя никак объединять ни в какие группы: мы разные. Среди нас не было и двух одинаковых детей, и надо было бы каждого из нас называть по-разному, ведь каждый из нас - это целый мир, не похожий на мир кого-либо еще.

Мне, например, нравилось, как Маша одним пальцем играла на детском пианино, и, когда включали радио, я не мог понять, зачем нужно так много звуков для выражения простых человеческих эмоций: дружбы, обиды, удовольствия? А у кого-то любимая игрушка сегодня досталась другому? Но ведь всегда можно играть с этой игрушкой вместе.

Мы были разные миры, никогда не сталкивающиеся друг с другом, а только мягко соприкасающиеся.

Некоторые из нас знали, что у нас есть родители: кто-то помнил, как от них отказывались, кому-то это рассказали позже такие же дауны. Нам иногда снились бессвязные отрывки ласкающих слов, что-то сжималось внутри и текли слезы, но в целом мы не познали материнской любви, и эти случайные, неизвестно откуда появляющиеся куски воспоминаний не убивали нас, а вынуждали потом долго лежать - лежать неподвижно и думать, думать, - скорее, пытаться думать о том, что же это было? Память или галлюцинации. Понятие "родители" для нас практически ничего не значило, и когда приходили - редко, но такое бывало - дяди и тети, сидели в сторонке, наблюдая за нами, и плакали, мы не могли понять, чем мы их обидели.

Недавно мужчина и женщина забрали одного из нас к себе домой и, как это обычно и бывало, через несколько дней возвратили его обратно. Он рассказывал удивительные вещи: об иконах, которые висели везде по дому, и об Иисусе Христе, но то ли мальчик не воспринял Иисуса, то ли Иисус мальчика, но его вернули опять к нам. Поверить, что Иисус не воспринял мальчика, было не то что трудно - невозможно. Ведь путь Божий открыт для всех, так рассказывал нам священник, который иногда приходил к нам и вел беседы: "Этот путь открыт и для здоровых, и для больных, и для убогих", и просто для "других", не таких как все. А мы и были просто другие. Но мы не знали, где этот путь, об этом священник не говорил.

Да! Мы были из других миров - просто из других. Но врачи не умели общаться с теми, кто из других миров, им всегда казалось, что в голове у нас многого не хватает, может, оно, так и было, но то, чего не хватало у одного, было у другого, третьего, пятого. Может быть, с нами надо было общаться как не с одним мозгом, а как с коллективным разумом?

Мы не знали, что такое ласка, любовь и может быть поэтому душа наша не болела и не страдала от непонимания нас другими детьми. Нас ругали за то, что мы не могли надеть носки, держать ложку в руке и еще много за что. К нам относились как к живым механизмам. Ну кто будет переживать за бездомную дикую кошку или собаку, тем более забредшую в чужой двор - чужой мир?

С нами мало разговаривали. Вываливали из мешка игрушки, и на этом наше общение с взрослыми заканчивалось. Внутреннее свое "Я" у нас было, пусть и не в гармонии с нашим телом, значит, была и душа. А уж то, что душа не уживается с телом - так было у всех людей. Разницей было лишь то, что они страдали от этого, а мы нет.


Каждый из даунов имел свой собственный мир.

Сколько себя помню, как только меня накрывали одеяльцем или просто переставали обращать на меня внимание, я уходил в свой мир. Мой мир представлял из себя запутанный лабиринт с множеством поворотов и разветвлений. Мне трудно его описать и объяснить, что он собой представлял.

Наверное, это был туннель. Если дотронуться до одной из стен, то кажется, что стена немного изгибается и выгнута наружу. Если расставить руки врозь, то ширина его оказывалась шире размаха моих рук. Мне также неизвестна его высота: сколько бы я ни пробовал прыгать, мне еще ни разу не удавалось дотронуться до потолка. Стены были шершавыми и чуть влажными. Свет хоть и тускло, но откуда-то светился. По полу струился небольшой ручей. В общем, жизнь здесь была тихой и размеренной. Сколько ни смотри вдаль, конца туннелю не было видно. Мне еще ни разу не удавалось дойти до его конца. Я жил здесь с тех пор, как понял, что есть куда спрятаться и сбежать из того непонимающего меня мира. Мне здесь очень нравилось: здесь не надо было говорить, отвечать, спрашивать, здесь можно было только идти или сидеть и думать.

Развилки и повороты могли быть входами в другие миры.

Иногда я встречал таких же, как я; мы называли друг друга даунами, улыбались и расходились в разные стороны, а если разговаривали, то только на одним нам понятном языке.

Мы понимали, что лучше жить здесь, чем стать подопытными - об этом очень страшно мне рассказал встретившийся как-то другой даун, который был намного старше меня, хотя ростом он был такой же, как и я, и так же не мог допрыгнуть до потолка туннеля. Если возникала какая-либо надобность во мне (обед или занятия), то я тут же открывал глаза и был уже не в туннеле.

У каждого был свой потаенный мир, но о других мирах мне ничего не известно.

Чтобы развиваться для этого мира, а не для вымышленного, нам обязательно нужно как можно больше общения с людьми из этого мира или, как они говорят, "общения с нормальными людьми", а этого-то у нас и не было.

Недавно приходил мальчик с мамой к своему братику - мальчик, который живет в семье - он тоже даун. И как только братик этого мальчика увидел их, он вскрикнул: "Мама!" - и кинулся к ней в объятия.

И этот крик "Мама" пронзил нас всех до того, что мы все окружили их, обнимающихся, и все как один заплакали. Плакали и медсестры, и нянечки, и даже дежурные врачи.

Долго еще после того, как мама с мальчиком ушли, мы стояли кружком смотрели друг на друга и плакали - плакали "Дети солнца"...