# История одного сердца

Андрей Викторович Белов

Мы радуемся, страдаем и теряем все в этой жизни из-за тех, кого любим, и ради которых живем.

Степан Семенович приоткрыл дверь своей комнаты, выглянул на кухню и, убедившись, что три конфорки свободны, а на четвертой греется чайник соседки, стал варить себе кофе. Квартира была коммунальная, ему принадлежала только одна комната, и частенько приходилось дожидаться, пока кухня освободится, чтобы лишний раз не встречаться с соседями. Слишком уж разного круга были все жильцы квартиры, чтобы найти общие темы для разговоров.


Лысоватый, в очках, среднего роста, слегка полноватый, он выглядел, как говорят, типичным интеллигентом. Тем не менее характер, манеры его и внешность вполне допускали называть его без отчества: просто Степаном, и он на такое обращение не обижался. Кроме него в трехкомнатной квартире одну комнату занимала старая женщина, бывшая раньше учителем начальных классов в школе, Наталья Валерьевна, жившая на пенсию и на помощь внука. Работа сильно сказалась на ее характере и манерах общения: разговаривать она умела только командным тоном, причем сразу переходила на крик, когда ей пытались возражать. В третьей комнате проживали муж с женой и мальчиком лет тринадцати. Родители мальчика работали по торговой части и общались даже между собой соответствующим образом. Отношение родителей мальчика к двум другим жильцам было не то что неуважительным, а просто хамским. Удивительно было, что, хотя и говорят в народе, мол, яблоко от яблони недалеко падает, сын их был очень добрым и любил слушать, когда что-нибудь рассказывал Степан Семенович, и всегда прибегал на кухню, если Наталья Валерьевна затевала пирожки с капустой, и, сидя на стуле, терпеливо ждал их готовности. При этом никогда не забывал сказать спасибо.


Дом их на современном жаргоне назывался "хрущевка" и должен был пойти на снос, срок которого никому не был известен, что не радовало обитателей квартиры. "Хрущевка? Жаргон, причем унизительного значения. А ведь когда-то именно за счет таких вот хрущевок выселили людей из бараков и таким образом сняли в городе напряженность жилищной проблемы! Но! Недолговечна человеческая память!" - так считал Степан.


Кофе - единственный напиток, который Степан любил, очень привыкнув к нему после покупки в офис, в котором он раньше работал, кофемашины, и варил его дома часто, пил по пять-семь чашек в день, несмотря на строгий запрет врачей. Стоя у плиты и с грустью оглядывая коммунальную обстановку кухни, он - в какой уж раз - подумал: "Удивительная штука жизнь! Прожив большую часть жизни в отдельной квартире с семьей, я оказался на кухне этой коммуналки. Вот уж действительно ни от чего на Руси зарекаться нельзя". И еще, улыбнувшись, он вспомнил поговорку, услышанную в свое время где-то на востоке: "Все будет так, как должно быть, даже если будет по-другому!" Никак он не мог осознать до конца смысл этих слов и каждый раз в своих размышлениях приходил к тому, что они связаны с понятием судьба, угадать которую невозможно.


У него было двое детей: сын Володя и дочь Мария, и у каждого была своя семья, оба имели по двое детей и жили отдельно от отца. В душе ворчал на них Степан за то, что навещали они его редко. Зато звонили частенько, справлялись о его здоровье, приглашали к себе в гости. Жили они в этом же городе. Степан, всегда думая о них, оправдывал детей: "У них своих семейных забот хватает. А все-таки не избежали они, как и многие из поколения, идущего за нами, потери чувства родной земли: оба в свое время хотели (да и сейчас хотят) за границу уехать, мол, там и образование, и жизнь лучше, да денег у них нет на это, а то бы... Да и само понятие Родина стало сейчас каким-то мутным, расплывчатым. Родина предполагает взаимную любовь государства и людей, которые в нем живут, а вот в этом-то многое под вопросом. Ладно, уехали - не уехали, все равно надеяться приходиться только на их помощь, когда совсем состарюсь или заболею: больше не на кого!"


Пока он рассуждал, кофе, конечно же, убежал, и, не раздумывая долго, Степан Семенович, налил кипяток из закипевшего чайника соседки прямо в чашку с молотым кофе, накрыл ее блюдцем и понес в свою комнату.


Затем он гулял по улицам города, идя, куда глаза глядят. Ходить каждый день - это была рекомендация кардиолога. К вечеру он снова оказался у своего дома. Стоял безветренный зимний вечер, и Степан Семенович сел в сквере на скамейку с видом на свой обшарпанный пятиэтажный дом, и ему вспомнилось недавнее прошлое.


То летнее утро несколько лет назад не предвещало ничего неожиданного. Рассвело, и Степан Семенович, открыв глаза, стал смотреть в открытое окно на верхушки деревьев, которые ему были видны прямо из постели. В этом году лето выдалось жарким, окно не закрывалось на ночь, и слышался слабый шелест листьев. Они вроде как тихо разговаривали между собой, делясь увиденным с высоты и услышанным от гуляющего по свету ветра. Тот клочок неба, который он мог видеть в проеме окна, весь был затянут серой пеленой, обещавшей затяжной дождь. Сильно парило. Простынь, которой он был накрыт, была вся мокрая от пота. "Наверное, как и три последние недели, опять будет жарко, душно, а к этому еще и прибавится затяжной дождь, - подумал Степан Семенович. - Тяжело дышится". Был он человеком хотя и не толстым, но достаточно полным, чтобы с трудом переносить такую погоду. На работе в офисе его тоже ждал не рай: кондиционеры в жару не включали, так как уже на следующий день после искусственной прохлады половина сотрудников не выходила на работу из-за простуды.


К шелесту листьев постепенно прибавлялся шум проезжающих машин: одной, третьей, пятой, проехал первый автобус, а за ним - с веселым звоном - и первый трамвай, стуча колесами о расположенные на перекрестках дороги рельсовые стрелки. Город быстро просыпался, и пора было вставать и собираться на работу.


Неожиданно для такого времени позвонил сын узнать, как в эту погоду чувствует себя отец; он знал, что при перемене погоды отец, как правило, ощущал себя неважно. Немного поговорили, и Володя, услышав, что голос у отца бодрый, сообщил тому, что давно уволился со своей работы и занимается сейчас бизнесом по продаже подержанных машин.


- Надоело работать менеджером по продажам чего попало, да и бесперспективно.


В разговоре упомянул о том, что сестра разводится. Для Степана Семеновича это было крайне неожиданно, так как дочь никогда не говорила о каких-либо проблемах в ее отношениях с мужем. Наверное, не рассказывала об этом из-за того, что не хотела, чтобы отец переживал. "Совсем взрослыми стали", - подумал Степан Семенович.


Он решительно откинул одеяло, поставил на огонь чайник, умылся, побрился, быстро перекусил бутербродом с ветчиной, запил его чашкой растворимого кофе, который он не любил, называя его химией, (но нехватка времени по утрам приучила его и к нему) и, быстро одевшись, вышел на улицу. Хотя было раннее утро, всего-то начало седьмого, духота стояла неимоверная, в воздухе ощущалась влажность, а о ветерке здесь - внизу, на улице - и речи быть не могло. Дойдя до автобусной остановки, он уже изрядно вспотел и все не мог отдышаться. "Одышка! Раньше не было. Надо срочно худеть!" - с тревогой подумал он, вспомнив утренний бутерброд с ветчиной и кофе с тремя кусочками сахара. Впрочем, мысль о том, что надо срочно худеть, последнее время стала появляться у него все чаще и чаще. Надо упомянуть, что она так и оставалась мыслью, и только.


Пока шел по улице, позвонила дочь и тоже расспрашивала о его самочувствии. О своих проблемах с мужем не промолвила ни слова. Отец возьми да спроси у нее о делах брата. То, что он услышал, поразило его, и вновь, как и при разговоре с Володей, сильно кольнуло слева в груди. Оказалось, что сын весь в долгах и от него уже, жестко угрожая, требуют выплатить кредит. Как раз он пришел к остановке, и разговор пришлось прекратить. "Совсем взрослыми стали", - снова подумал Степан Семенович, но уже с грустью.


Минут через десять к остановке подошел автобус, как раз следовавший по нужному ему маршруту. Но как только он решительно двинулся в толпу, скопившуюся около раздвижных дверей, грудь сжало как обручем, и он застыл на полпути.


- Что, так и будем стоять? - раздался раздраженный женский голос сзади него. - Вы едете или нет? Если нет, то отойдите в сторону, не мешайте людям садиться в автобус.


Степан Семенович хотел что-то ответить, но язык не повиновался ему, и он, медленно пробираясь сквозь толпу обратно к остановке, наконец-то дошел до нее и сел на скамейку под крышей этого сооружения. Так и не отдышавшись, но немного придя в себя, он встал и с большим трудом - начавшийся мелкий освежающий дождик немного помог ему - добрался обратно до двери своей квартиры, но попасть ключом в замочную скважину у него никак не получалось: руки дрожали.


- Вам помочь? - услышал он девичий голос.


- Да, если вам нетрудно, - шепелявя, почти не двигая губами, с трудом прошептал он.


Девушка, жившая двумя этажами выше, быстро открыла дверь и после того, как Степан Семенович вошел в квартиру, предложила:


- Может, скорую помощь вызвать?


- Нет, - ответил он. - Спасибо! Отлежусь сейчас: простудился.


Войдя в квартиру, он сразу же направился к кровати и, не сняв костюма, буквально упал на нее. "Наверное, на самом деле сильно простудился. Вчера, пока никого не было в офисе, он не выдержал духоты и включил кондиционер, чтобы хоть чуть-чуть освежиться. Услышав шаги приближающихся сотрудников, быстро выключил аппарат и вышел на улицу покурить. Лежа на кровати, он вспомнил, что с тех пор, как началась жара, особенно последнюю неделю, чувствовал себя слабым и даже значительно постаревшим. "Неужели старость? В мои-то годы? - подумал он. - А может, это нервное: приступ из-за острейшего чувства тоски и одиночества, которые продолжали только усиливаться со смертью жены, ведь прошло всего два месяца, как ее не стало".


Жили они с супругой душа в душу все годы. Она была моложе него, ее уход стал сильным ударом для Степана Семеновича. Нет-нет, да и звал он ее вслух по имени или набирал ее номер телефона, желая что-то сказать жене. И тут же вспомнив, что ее больше нет, он присаживался на что-нибудь, и к горлу подступал ком. "А еще у детей, оказывается, серьезные проблемы". Эти грустные воспоминания еще больше ухудшили его самочувствие. Степан Семенович позвонил на работу и, сославшись на простуду, предупредил, что дня два-три отлежится дома. Однако прошло два дня, а ему не становилось лучше.


На третий день Степан Семенович почувствовал, что грудь сдавило еще сильнее. Он наконец-то вызвал врача на дом по телефону, сказав в регистратуре, что чувствует слабость и ему трудно дышать.


- Температура повышенная? - спросили его.


- Нет, - ответил он.


- Тогда ожидайте врача в течение дня.


Положив на всякий случай градусник на стул рядом с кроватью, он стал лежа ждать врача. И хотя звонил он в поликлинику утром, врач пришла только к вечеру.


- Здравствуйте. Рассказывайте, что у вас случилось? - спросила она, даже не представившись и не сменив мокрую обувь на предложенные ей тапочки.


Выслушав жалобы больного и спросив о возрасте, тут же стала звонить по телефону:


- Маш, ты уже закончила работать? Домой собираешься? Задержись немного, сейчас пациент придет, надо кардиограмму сделать. Договорились? Фамилия Каширин. Да говорю тебе, что, может быть инфаркт. Через пятнадцать минут уйдешь? Успеет.


- Быстро одевайтесь и бегите на кардиограмму, вас ждут, - приказным тоном произнесла терапевт.


- Мне тяжело идти, за пятнадцать минут не успею.


- Подождет, раз обещала, - сказала врач. - Идите быстрее, поликлиника совсем рядом: всего-то через дорогу перейти.


Увидев, что больной согласен, она тут же ушла. Степан Семенович по натуре своей был человеком доверчивым, чем пользовались все его друзья и сослуживцы, и никогда в жизни ничем серьезным не болел, потому и опасности инфаркта себе не представлял. Поскольку он уже был одет, машинально взяв сумку через плечо, с которой ходил на работу, подошел к двери квартиры и тут только заметил рядом с полкой для обуви трость, оставшуюся от супруги, и решил взять ее с собой, о чем позже не пожалел, вспоминая не раз жену добрым словом. Задыхаясь, он старался идти как можно быстрее. Впрочем, если бы он мог наблюдать себя со стороны, то увидел бы, что плетется старческой походкой, опираясь на ту самую трость. Оказалось, что без нее он не прошел бы и десяти шагов: так его шатало.


Поликлиника была уже рядом. Он уже дошел до подземного перехода. Надо было только перейти по нему улицу и пройти еще метров двести. Асфальт был мокрый и скользкий от непрерывно моросящего дождика. Неожиданно сдавило голову и сильно застучало в висках, ноги стали подкашиваться. В глазах вдруг все поплыло, и Степан Семенович, зашатавшись, упал прямо на мокрый асфальт, так и не войдя в переход. Прохожие помогли ему встать. Кто-то предложил ему валокордин, кто-то - нитроглицерин. Придя немного в себя, он попытался спуститься в переход с помощью трости. Не получилось: он понял, что непременно упадет и покатится по лестнице. Растерявшись, остановился, оглядываясь по сторонам. Он не знал, что делать дальше, и его охватила такая тоска, что на глазах появились слезы. Он стоял, стараясь не расплакаться у всех на виду.


И вдруг два проходивших мимо подростка подбежали к нему, и один из них спросил:


- Вам плохо?


- Да, ребята, очень плохо, - прошептал он. - Мне в поликлинику надо, сердце проверить. Вон она, рядом, через дорогу только перейти, а там пройти метров двести. Видите?


- Видим, сейчас поможем, - сказал один из ребят.


И они, учащиеся, наверное, класса шестого, медленно помогли Степану Семеновичу преодолеть подземный переход. Наконец добрались до заветного здания, все вместе вошли в него и оказались как раз напротив регистратуры. Пока они шли, он несколько раз падал на колени, а один раз ребята не удержали его, и он завалился на бок. Войдя в поликлинику, мальчишки усадили Степана на ближайший стул и сказали медсестре, сидящей за высокой стойкой:


- У мужчины сердце болит.


Обратив внимания на часы, висевшие на стене, один из мальчиков крикнул другу:


- Через пять минут тренировка начнется, бежим!


И они, быстро подхватив свои рюкзачки, убежали.


Сознание у Степана снова помутилось, и он ничего выговорить не смог. Голову вдруг опять сильно сжало в висках, и в полуобморочном состоянии он увидел себя сидящим на улице в луже, даже не пытавшимся подняться на ноги. И некто с гадливым лицом и такой же улыбкой, выглянув из-за угла соседнего дома и улыбаясь, проговорил со смешком:


- Хе-хе! Все в луже сидишь? Ну, ну. Хе-хе! Встретимся еще.


Степан мысленно перекрестился. Сквозь это странное видение он услышал.


- Кто это? - раздался женский голос.


Он сидел молча, потому что думал в это время про себя: "Тьфу ты, хорошо, что трость с собой взял, спасибо Верочке, жене! Даже сейчас, когда ее уже нет, она мне помогает".


- Не знаю, - ответила медсестра, сидевшая в регистратуре. - Мальчишки его привели, сказали, что у него сердце болит.


Оказалось, на его счастье, как раз в это время мимо проходила кардиолог: первый вопрос был именно ее.


- Вы, Каширин? - спросила кардиолог.


Степан от бессилия не смог выговорить "да" и только утвердительно мотнул головой.


- Так срочно надо сделать кардиограмму, это на третьем этаже, - сказала она неизвестно кому, с равнодушным видом смотря куда-то в другую сторону. - А почему по телефону скорую не вызвали?


Собрав все силы, Степан решил обязательно ответить на столь неожиданный и в то же время простой вопрос и, задыхаясь, прошептал:


- Я не знал, что надо в таких случаях вызывать скорую: никогда сердце раньше не болело, и вызвал врача на дом из этой поликлиники, именно из этой. Ваш терапевт-то мне и сказала: "Быстро бежать в поликлинику, делать кардиограмму!"


Он специально попытался сделать ударение на словах: "именно из этой" и "Ваш терапевт", но так сам и не понял, получилось у него или нет, да и одышка помешала сказать ему что-то еще. В голове опять помутилось, и он замолчал, так и не договорив всего того, что хотел высказать в упрек врачам.


Кардиолог, выслушав, повернулась и молча ушла. Больной полусидел на стуле уже минут двадцать. Наконец-то начали искать тех, кто мог бы помочь подняться больному на третий этаж. Нашли только гардеробщика и дворника и еле уговорили их помочь. Взяв его под мышки и за ноги, они донесли Степана до кабинета, где делают кардиограммы.


- Ну сколько же можно ждать? Обещали, что вы придете через минут пятнадцать, а прошел уже целый час, - грубым голосом сказала с раздражением молоденькая медсестра с взглядом стервы. - Ложитесь быстрее, что стоите?


И махнула рукой в сторону кушетки, покрытой только пеленкой, без простыни. Степан, ничего не говоря, лег на указанное ему место и уже начал думать о том, что, помри он от инфаркта, и ничто не изменится, все здесь будет продолжаться так же: равнодушие к людям и полное отсутствие понимания того, что работают все эти сотрудники с живыми людьми, да еще и больными, а не с механизмами какими-то бесчувственными.


Но как только из аппарата пошла лента с кардиограммой, тон девушки сразу резко изменился, и он услышал вежливый и озабоченный девичий голосок:


- Тихо лежите, не двигайтесь. Измерила давление, сделала ему какой-то укол и, схватив кардиограмму, побежала из кабинета, бросив на ходу: "Я к кардиологу".


Так лежал он, пока не приехала скорая помощь. Его осторожно перегрузили на носилки и очень аккуратно понесли в машину скорой помощи.


- Куда его? - спросила сестра.


- В самую ближайшую кардиологию, где места есть, нужна срочная коронарография, а времени по вашей милости упущено много, - раздраженно ответила врач скорой.


Невидимый обруч продолжал больно сжимать грудь, но как только Степан Семенович оказался в машине скорой помощи, настроение у него выровнялось, и он с грустью подумал: "Умирают из-за тех, ради кого живут и которых любят всей душой. Так устроен мир!" Лежа в машине скорой помощи, он обрел надежду, и даже уверенность, что все будет хорошо. И у него вырвались тихие слова:


- А все-таки я вырвался из этой поликлиники живой!


В отделении реанимации больницы его сначала раздели догола, отобрали все личные вещи, а затем предложили подписать некую бумагу. Прочитать он ее не мог, так как в глазах стояла пелена, и он спросил:


- А что это?


- Согласие на коронарографию и, если понадобится, на установку стентов, - ответил хирург.


- Но я ничего не могу разобрать, что здесь написано, - слабо возмутился Степан.


- Поверьте, нам нужно сделать обследование, а затем, может, и операцию по установке стентов в коронарные сосуды сердца; время дорого, а без вашего согласия мы можем это делать, только если вы находитесь без сознания - подписывайте срочно!


Нехотя пациент все-таки подписал документ.


После установки стентов Степан Семенович почувствовал такое облегчение, что хоть сейчас домой иди. Зашел заведующий реанимацией, Исаак Иосифович, здоровенный такой мужчина с очень добрым лицом и волосатыми руками, поинтересовался самочувствием и с пафосом сказал:


- Запомните сегодняшнее число. В будущем вы, Степан Семенович Каширин, можете праздновать второй день рождения. Еще немного, и могли не успеть спасти вас: в двух коронарных артериях были такие сужения, что кровь к сердцу поступала в столь малом количестве, что мог образоваться разрыв мышцы миокарда, а это или инфаркт, или летальный исход. Произошел ли разрыв, я пока не знаю, надо проводить дополнительные исследования, такие как эхо сердца. Ну да это потом.


- Спасибо! - только и смог от волнения выговорить больной.


В реанимации его положили в отдельную палату, а точнее в отгороженный шторками кусочек пространства, где у противоположной стены располагалась еще одна свободная кровать, и только успокоенный пациент начал засыпать, сладко улыбаясь при этом, как пришли две женщины из камеры хранения и стали все его вещи вплоть до расчески и трусов записывать в специальный бланк и складывать в отдельный мешок. Когда все носильные вещи, снятые с него при поступлении в больницу, были таким образом упакованы, дело дошло до его наплечной сумки, которая тоже лежала рядом с койкой. Из его сумки все стали перекладывать в меньший мешочек и также вносить в список.


Степан Семенович лежал в полудреме и только боковым зрением видел то, что делалось вокруг. Чувствовал он себя прекрасно и размышлял о том, сколько времени его продержат в реанимации, и о том, что теперь без телефона он не может ни с кем пообщаться. Пока ехали в скорой помощи, он, не обращая внимания на ворчание врача, достал из сумки телефон и успел позвонить сыну, сказать, что у него инфаркт и его везут в такую-то больницу (слышал телефонные переговоры врача скорой помощи). Сразу после телефонного разговора у него забрали телефон и положили в его сумку, а сумку поставили в другой конец салона машины. Несмотря на то, что грудь по-прежнему давило, в машине Степан Семенович почувствовал себя спокойнее. "И все-таки я жив!" - радостно подумал он и улыбнулся.


И вдруг краем глаза он заметил, что одна из кладовщиц достала из его сумки внушительную пачку денег внушительных размеров, состоящую из крупных купюр. Накануне болезни он ездил на предприятие, которое являлось компаньоном их фирмы, и взял у них большую сумму денег. Они-то и лежали в наплечной сумке в то злополучное утро, когда у него сдавило грудь. Из-за приступа он совсем забыл о деньгах. Ничего странного в этом не было, так как, не смотря на законы, фирмы имеют дело с наличными деньгами и по сей день. "А в девяностых годах, - вспомнилось Степану Семеновичу, - бывало, перевозили их даже в общественном транспорте и в хозяйственных сумках, и даже в полиэтиленовых пакетах с ручками. Странно только, что за три дня болезни никто с моей работы не упомянул о них. Наверное, решили, что раз простуда, то через пару дней, мол, я сам привезу их".


Он мгновенно выхватил деньги у кладовщицы и подсунул их под себя.


- Деньги не отдам ни за что! - решительно сказал он. - Мне за них потом за всю жизнь не расплатиться!


- Не положено в реанимации держать посторонние предметы, - возмутилась кладовщица. - Да и все вещи, что мы у вас взяли, вы сверите со списком, распишитесь, мы их упакуем, опечатаем и уберем в специальную комнату: считайте, в сейф. Получить их можете или вы, или тот, кому вы дадите доверенность. Беспокоиться не о чем!


Он и слушать не хотел кладовщиц, но отвернуться от них он не мог: деньги лежали под спиной.


На шум пришел заведующий реанимацией, который и делал операцию (к Исааку Иосифовичу почему-то он сразу проникся доверием). Ему Степан Семенович поверил сразу. Так и уговорили его отдать деньги. Он вытащил пачку из-под себя и отдал кладовщице.


- А зубную щетку с тюбиком пасты (он всегда на всякий случай брал их с собой)? - без какой-либо надежды спросил он.


Заведующий только отрицательно покачал головой.


- Вам все равно вставать нельзя!


На том разговор и закончился. Потом, подойдя ближе к пациенту, тихо прошептал, приложив палец к губам:


- Зато я принесу вам какую-нибудь книгу почитать, что тоже запрещено здесь. Вы какую литературу предпочитаете?


- Классику. Современных авторов не читаю. Сейчас, сами знаете, прилавки завалины книгами таких жанров, как детективы, фантастика, фэнтези, мистика и прочее, а я люблю настоящую чистую русскую речь без сленгов, жаргонов и мата. Так что, если можно, принесите что-нибудь серьезное.


- Достоевский подойдет?


- Да! Перечитал всего его вплоть до дневников и воспоминаний современников о нем, но с большим удовольствием почитаю еще раз!


- И еще. Видите провода, идущие от вены на сгибе локтя к приборам, расположенным над вами? Так это для круглосуточного контроля вашего состояния. Не трогайте их.


Пациент утвердительно кивнул.


- Так вот, приборы выдают необычные результаты: то они показывают, что инфаркт был, а то - не было. Так что в реанимации придется задержаться дня на четыре, пока я не разберусь в этом, - добавил Исаак Иосифович. - Потерпите уж.


Степан Семенович опять утвердительно кивнул и обессилено уронил голову на подушку, но не спал: все думал о детях и вспоминал супругу. Снотворное специально не просил.


За окном темно: ночь, а в реанимации горели все лампочки, и было светло как днем. "Круглосуточно свет не выключают", - догадался он. Степан лежал в одиночестве за ширмами уже второй день и читал книгу.


У входной двери в отделение стала слышна какая-то возня, тяжелые шаги (будто что-то несли) и тихое вполголоса переругивание. Штора в его палату раздвинулась, и на руках четыре врача внесли и положили на свободную кровать мужчину без признаков жизни. Сразу же стал ощущаться сильный запах алкоголя. Через секунду вошел сам заведующий отделением.


Около часа кардиологи пытались запустить сердце несчастного. Один раз Степан услышал слова: "Вроде, слабо прослушивается". Затем: "Нет! Не бьется!". Так повторилось еще раз, и наконец он услышал: "Все! Уже ничего сделать невозможно: умер". Он обратил внимание, что почти всю работу сделал сам Исаак Иосифович. Последние слова были именно его. Врачи с удрученными лицами накрыли умершего человека простынею и сразу же вышли из палаты, наверное, покурить и успокоиться самим. "Не все на свете равнодушные и черствые", - подумал Степан.


Степан впервые вот так воочию увидел смерть и лежал в тишине, не в силах оторвать взгляд от изгибов простыни, повторяющих контур лежащего под ней человека, не мог даже ничего подумать или выговорить, настолько все было неожиданно и страшно, и в то же время обыденно. Минут через десять-пятнадцать, которые показались ему вечностью, несчастного унесли. Степан еще долго молча лежал, даже не шевелясь, и смотрел в потолок: закрыть глаза он боялся. Заснул только под утро.


Палата его располагалась около входных дверей реанимации, и он в течение дня не раз видел через неплотно задернутую штору палаты небольшие группы людей человека по два-три, проходивших далее внутрь отделения, и вскоре раздавались еле сдерживаемые вскрики, стоны и плач...


Кровать Степана стояла недалеко от окна, и солнце - окна выходили на южную сторону корпуса - припекало изрядно, но из-за проводов дотянуться до шторы, чтобы задвинуть ее, он не мог. Духота и жара нестерпимо допекали его, а система кондиционирования не работала: проходила плановый ремонт. "Только у нас в стране может быть такое: летом, в аномальную жару запланировать ремонт кондиционеров", - думал он и со злостью смотрел на недосягаемую штору.


"Итак, надо что-то предпринять!" И он начал действовать. Нажимал кнопку экстренного вызова, расположенную тут же рядом с койкой, затем кинул пустую утку в коридор, и каждый раз приходил кто-то из медперсонала, спрашивал, не случилось ли что-нибудь, ставил утку опять рядом с кроватью и уходил, не обращая никакого внимания на просьбы больного задернуть штору. Наконец Степан Семенович разозлился настолько, что был готов выдернуть провода из руки, встать и пойти самому задвинуть штору. Весь мокрый от пота и сильно злой он стал прикидывать, сколько секунд это займет.


Оглядываясь вокруг, он зацепился взглядом за приборы стоящие на полке над его головой. Какая-то догадка еще не ясно, но уже завертелось в его голове.


- Есть! - громко вскрикнул он.


И он вспомнил слова заведующего, что контролируют состояние пациентов круглосуточно.


Степан Семенович осторожно вынул из руки один из проводков, и тут же прибежал медбрат, спросил:


- У вас что-то случилось? Как вы себя чувствуете?


- У меня-то все отлично, а плохо у вас: люди с инфарктом дышат как рыбы, вытащенные из воды. Простынь от пота самому выжимать, или вы поможете? А может, просто штору на окне задернуть, чтобы не так сильно пекло?


Медбрат, глядя на больного как на сумасшедшего, ушел молча.


Выждав несколько минут, Степан Семенович снова отсоединил один из проводков от руки. Где-то в дальнем углу отделения сразу же раздался противный и прерывистый сигнал. Услышав шаги, быстро приближающиеся к тому месту, где он лежал, вставил проводок обратно. Приняв равнодушный вид, он, взяв книгу в руки, изобразил, что очень заинтересован ею, поэтому на вопрос вбежавшей медсестры, которая до того торопилась, что тяжело дышала, и с трудом выговорила:


- Вам плохо?


Сначала пациент ничего не ответил и только с третьего раза выговорил:


- У меня все в порядке. Только жарко очень. Если не трудно, закройте штору, а то чувствую себя, как на экваторе.


Сестра, успокоившись, что ничего плохого не случилось, повернулась и ушла, ничего не сказав.


"Ладно", - подумал Степан. - Продолжим.


Как только ее шаги стихли, где-то в глубинах отделения, он опять вынул один из проводков, но уже другой. Все повторилось снова, но прибежала не сестра, а молоденький медбрат - кругленький такой миловидный парень и также ушел, не обратив внимания на просьбу пациента. Так продолжалось несколько раз. На четвертый и последующие разы Степан уже отвернулся, не отвечая на вопросы, и только в конце задавал свой - все повторялось, как и в первый раз: его не слышали.


Как-то раз приходили сразу три медработника, принесли какой-то прибор и заменили один из тех, что стоял на полке. В очередной раз в его палату, если можно было назвать тот закуток, который очень напоминал ему описание комнаты Раскольникова из романа Достоевского "Преступление и наказание" (именно эту книгу дал ему почитать заведующий отделением), вошел уже немолодой мужчина - может быть, старший из тех, кто в настоящий момент дежурил в отделении.


- Кнопка экстренного вызова не работает? - спросил он.


- Работает исправно, как часы, - ответил Степан. - Вот только жарко очень, штору бы задернуть.


Пройдя мимо пациента, ничего не спросив больше, он задернул штору и спросил:


- Сердце как?


- Хорошо! Я его и не чувствую.


Мужчина подошел к кнопке экстренного вызова, нажал на нее, и не прошло пяти секунд, как медсестра стояла перед ним, спросив старшего:


- Что-то опять с приборами случилось?


- Идите за мной! - ответил тот.


И они ушли, скорее всего, туда, откуда прибегали все эти мальчики и девочки. Как только шаги стихли, раздалась приглушенная отборная брань, которую в переводе на нормальный русский язык можно пересказать так:


- Все собрались? - начал приходивший последним мужчина. - Так вот, не приборы мы чиним, а людей лечим, и сначала не на стрелки аппаратов надо смотреть, а выслушать, что пациенты вам говорят! Ведь вы довели больного до того, что он приборы отключать стал. Для чего? Всего-навсего для того, чтобы вы его от жары избавили, и штору на окне задернули...


Молодежь переглянулась, и каждый подумал о Степане что-то очень-очень плохое. Будучи человеком отходчивым, в дальнейшем он быстро установил дружеские отношения с медперсоналом, а вспоминая те случаи, когда молодежь до пота набегалась по коридорам, даже вместе смеялись.


"Равнодушие и черствость, а то и грубость к больным, в городских больницах дело обычное. Хорошие, да еще и квалифицированные врачи почти все ушли в платные фирмы, а на их место пришла молодежь из провинции без опыта и с соответствующим воспитанием. Младший персонал приезжает дежурить вахтовым методом: договариваются между собой. Не ездить же на работу каждый день по двести-триста километров", - вспомнил Степан один из разговоров с медсестрой. "Намекнул бы врачу скорой помощи о деньгах, может быть, в лучшую больницу отвезли бы?" - подумал Степан, но тут же выбросил эту мысль из головы: не то воспитание, чтобы взятки предлагать.


На четвертый день, как раз перед завтраком, к Степану в палату вошел сам заведующий, Исаак Иосифович, с группой студентов медицинского института. Заведующий отделением, оказывается, был еще и профессором медицинского института.


- Встаньте так, чтобы вам были видны показания приборов над пациентом, - сказал Исаак Иосифович. - Потеснитесь-потеснитесь, и полная тишина. Смотрите на приборы: явные признаки недавнего инфаркта! А теперь подождем, пока пациент поест.


Степан съел свою кашу и услышал:


- Видите? - сказал Исаак Иосифович студентам. - Показания приборов меняются: вроде и не было инфаркта. Я в этом так за четыре дня и не разобрался. А показал я вам этого пациента, чтобы вы были готовы ко всяким неожиданностям в нашей профессии и понимали, что организм каждого пациента имеет свою специфику. Пойдемте дальше.


Все это время Степан чувствовал себя героем дня и потом еще долго гордился, что он отличается от других пациентов.


Между тем на выходе из палаты заведующий сказал ему, что сегодня его переведут из реанимации в общую палату, где он пролежит еще недели три.


Степан сразу же вспомнил о сигаретах, лежащих в его сумке, и повеселел. Действительно, на коляске - вставать ему не разрешалось - медбрат перевез его в общую палату, находящуюся на этом же этаже, но только в другом конце коридора. Пока его везли, он смотрел по сторонам и запоминал, где находятся туалет с ванной комнатой, пост дежурной сестры по этажу и, главное, запасная лестница на этаже - так называемая пожарная, где наиболее вероятно можно будет покурить. Палата его находилась в самом конце коридора, довольно далеко от дежурного поста и напротив туалета, ванной комнаты и запасной лестницы, куда, как он успел уже заметить, нет-нет да и, стараясь быть незамеченными, ходили пациенты кардиологического отделения, что его очень порадовало. Тут же пришла санитарка, застелила свободную кровать и предупредила, что вставать ему еще нельзя, и, поставив под кровать утку, так ненавистную Степану, удалилась, обещав принести ему тапочки (про пижаму она скромно умолчала, будто и не услышав заданный пациентом вопрос).


Действительность сразу же преподнесла ему сюрприз: оказалось, что ему нельзя сходить за своей сумкой и вещами (кладовая находилась на другом этаже), потому что вставать, как он уже знал, ему пока нельзя. К тому же он не мог никому позвонить, чтобы навестили его в больнице и принесли его вещи: телефон, как и зубная щетка, и паста, да и трусы лежали в той же сумке. Таким образом, на данный момент он имел при себе только утку и простынь, даже тапочек у него не было. И хотя санитарка обещала принести ему тапочки, но обстоятельства тянули его в туалет, а санитарка так и не приходила.


В конце концов он, взглянув с ненавистью на утку (такой же он пользовался лежа в реанимации четыре дня), обернувшись простынею и очень похожий на римлянина, шлепая босиком, отправился в туалет. Идти было недалеко - всего-то пересечь коридор, но проделать все это незаметно не получилось: перед самым входом в заветное помещение, к нему с криком подбежала дежурная медсестра:


- Вы что себе позволяете? Лечащий врач вам вставать еще не разрешал! Вы же всего-то час как из реанимации!


Но на подходе к тому месту, о котором он мечтал несколько суток, Степана Семеновича не могло уже ничего заставить отказаться от своего решения. Сестра, видя, что пациент никак не реагирует на ее слова, демонстративно встала около унитаза, всем своим видом показывая, что она уходить не собирается. Тогда Степан, подумав: "Она же все-таки женщина", - решительно снял с себя простынь и остался, как говорят, в чем мать родила. Взвизгнув, сестра сразу же убежала, обещав все доложить лечащему врачу. Счастливый вернулся Степан к своей койке. Осторожный и тихий смешок остальных семи больных раздался в палате. Через несколько минут пришла врач и стала выговаривать ему, что, мол, он должен пользоваться уткой и не вставать с кровати.


- Не умею, и учиться это делать не собираюсь: специально, находясь в реанимации четверо суток, ничего не ел и не пил, - нагло сказал он.


- Я вас выпишу досрочно за несоблюдение режима! - в свою очередь парировала врач.


- А я вот только хотел просить вас об этом. Ничего не болит, чувствую себя прекрасно, хожу уверенно, не качает, голова не кружится! Что зря здесь валяться на кровати? - сказал с гонором он, отвечая на ее слова.


- И без больничного листа! - добавила она.


- Можно и без него, обойдусь как-нибудь, - рискнув, ответил неугомонный пациент.


Кардиолог, махнув рукой, ушла, а через час Степан, опять обернувшись простынею и снова босиком, пошел по кафельному полу, чтобы принять душ: за четыре дня в реанимации он пропах как бомж. Он придал себе серьезный вид и выглядел как патриций, идущий в баню. Все повторилось: бегущие шаги, визг, крик. Только он залез в ванную, как прибежали на этот раз уже две сестры и одна из них закричала:


- Вы что сумасшедший? Ванна-то эмалированная скользкая.


- Да? А я и не знал, - спокойно сказал Степан и опять, сняв с себя простынь, повернулся к ним лицом. Снова сработало! Медсестры мгновенно убежали из ванной комнаты.


- Вы бы хоть какое-нибудь полотенце и тапочки принесли, - крикнул он им вслед.


Когда он вернулся в палату, там раздавался уже не тихий смешок, а громкий хохот.


Сын уже ждал отца, сидя на его кровати, обнялись. Володя сходил в кладовую, принес сумку и одежду. Посмотрев на одежду, Степан ужаснулся, до какой степени она была грязная и мятая, зато он знал, что в сумке лежит пачка с сигаретами и зажигалка, что сразу же подняло ему настроение. Однако в пачке была всего одна сигарета.


- Володя, принеси мне завтра чистую одежду, тапочки, полотенце и блок, нет, два блока сигарет, - попросил отец.


- Пап, а тебе курить-то можно? - спросил сын.


- Заведующий отделением реанимации, пока его никто не слышал, сказал, что уж если вы курите много лет - с самого детства - то он бы не рекомендовал бросать. Так что купи самых легких сигарет, какие найдешь.


- И еще, пап, звонили с твоей работы. И, зная твой характер, сказали, что если по каким-либо причинам больничный не получишь, то не переживай: оформят отпуск за свой счет.


На всякий случай подписанный отцом бланк заявления на отпуск от соответствующего числа сын забрал с собой.


"Хорошо работать в частной фирме, все-таки есть какая-то свобода действий", - подумал отец.


Тапочки и пижаму ему должны были выдать в больнице, но, как заявила санитарка, ничего этого у нее просто нет в наличии, мол, уже разобрали. "Вот жизнь!" - подумал Степан.


Сын ушел, обещая завтра прийти в это же время, а Степан Семенович, надев грязные и мятые брюки, а сверху пиджак (находящийся в таком же состоянии, что и брюки) на голое тело, снова вышел из палаты и отправился на пожарную лестницу покурить. Никто уже не побежал к нему и не кричал на него. Сестры собрались около столика дежурной сестры и провожали его взглядами, с открытыми ртами.


Степан курил много, и одной выкуренной сигареты ему не хватило и на час. Он стал обходить палаты, спрашивая закурить и обещая завтра же вернуть долг. Глядя на его вид (интеллигентно одет, но во все грязное и мятое), ему почти нигде не отказывали и даже отказывались считать это долгом. Через два дня Степан посетил заведующего реанимацией в час его приема пациентов. Отдал книгу Достоевского, поблагодарив его, и спросил, был все-таки инфаркт или не было, ведь после стентов Степан сразу почувствовал себя совершенно здоровым: грудь отпустило, слева никаких болезненных ощущений не было, ходил уверенно, голова не кружилась.


- Понимаете, Степан Семенович, хотя и продержал вас у себя в отделении четверо суток, я так и не уверен насчет инфаркта. Похоже, что мы успели вам сделать операцию до того, как образовался разрыв мышцы миокарда. Это все, что я могу вам сказать. Остальное, может быть, покажет эхо сердца.


Когда же врач, проводивший эхо сердца, сказал, что никакого шрама на мышце миокарда он не видит, Степан Семенович стал просить дать ему выписку из истории болезни и без листа нетрудоспособности отпустить домой. Лечащий врач категорически отказалась, сказав, что после реанимации больной должен быть под наблюдением кардиолога три недели.


Надевая чистую одежду и понимая, что ничего другого кардиолог и не может сказать, Степан Семенович уверенно заявил:


- Выписку из истории болезни вы обязаны дать в любом случае! И вы ее дадите, я приду через два дня за ней!


Одевшись, он пошел к выходу из корпуса кардиологии. Около выхода его встречали сын и дочь.


- Ребята, пройдемся немного пешком? Хочется выдохнуть из себя весь этот больничный воздух?


- Конечно, пап, пойдем! Только не торопись, иди спокойно и, если что, скажи сразу.


Они шли счастливые от того, что все трое снова вместе. Степан Семенович как ребенок радовался птицам, зеленым листьям, людской суете на улице, снующим машинам - радовался просто жизни. И вдруг твердым голосом сказал:


- Так, ребята! Продаем нашу трехкомнатную квартиру, я покупаю себе комнату в коммуналке. Остальные деньги вы поделите между собой, чтобы и детей Марии было на что растить, и тебе, Володя, свои долги погасить. Я так решил, и это не обсуждается!