# Попутчик

Андрей Викторович Белов

Любовь - это реальность или иллюзия? Ведь мы всегда идеализируем того, кого любим, подчас понимая, что на самом деле он совсем не такой, каким мы его представляем. А впрочем, какая разница, если даже неразделенная любовь может сделать человека счастливым!

Поезд дальнего следования тянулся по российской глубинке не спеша, возвращая меня к родному городу и к морю. Я лежал на верхней полке плацкартного вагона. Люблю смотреть вперед, по ходу поезда наблюдая, как извивается состав между сопок и лесов на просторах сибирской земли, пересекая бесчисленные реки и речушки, проезжая полустанки, у которых приютились одинокие избы или небольшие поселки. Путь был неблизкий, и в вагоне мне предстояло провести почти трое суток. Именно в плацкартном вагоне чувствуешь, как жизнь кипит вокруг, слышишь, о чем говорят или спорят в соседних купе. Случайный билет в случайное купе и на случайное место объединяет всех едущих вместе; теперь они просто попутчики.

Где, как не в поезде дальнего следования, отоспаться, почитать, поговорить с пассажирами, услышать удивительные и такие не похожие истории о судьбах людей. Так позже и рождаются рассказы и повести - из самой гущи жизни. Три дня без городской суеты с ее осенней слякотью и не просыхающими ботинками. Поздняя осень!

На нижних полках две старушки наперебой то расхваливали своих внуков, то жаловались на высокие цены, а то и про политику говорили. Полка напротив меня была свободна. Ноябрь, пассажиров мало, и полвагона пустовало.

Наконец на очередной станции в каком-то небольшом городке в купе вошел мужчина лет тридцати шести-тридцати семи. Щупленький, рано полысевший, борода отпущена и не ухожена, впрочем, он был весь неухоженный: сразу видно, что либо давно уже не женат, либо никогда женатым и не был; одет так, как будто только что из дальнего странствия по святым местам. Затем достал билет, стал смотреть номера мест. Я поздоровался, он что-то невнятно ответил и занял верхнюю полку напротив меня.

Какое-то время он лежал с задумчивым выражением лица и неотрывно смотрел в окно, но только смотрел он вслед убегающим назад сопкам. Казалось, он весь был в прошлом и только о нем и думал. Будто он ехал из прошлого в прошлое, которое замкнулось в его голове и крутилось там непрерывно.

- Вам далеко ехать? - неожиданно спросил он меня.

Я назвал город, и он грустно покачал головой:

- Вот и я туда же. К морю. Возвращаюсь. Полгода не был дома, а ведь я там родился и всю жизнь прожил. Обстоятельства сложились так, что в свое время решил уехать оттуда, попытался все забыть, да нет, не забывается и тянет обратно к морю.

- Сейчас у многих финансовые трудности, уезжают из родных мест в поисках работы, - попробовал угадать я.

- Нет, деньги тут ни при чем, - тихо и внятно произнес он. И мы оба надолго замолчали.

Через некоторое время я решил, что разговор наш прервался чересчур неожиданно и представился, назвав себя, и кем работаю.

- Василий, - тоже представился он. - Отец так решил назвать в память о своем отце - моем деде. Отца звали Трофим - вот и получилось Василий Трофимович, - подытожил он. - А вы, значит, пишите? Много ездите по стране, много людей повидали, много общались, много о судьбах людских слышали? - спросил Василий.

- Работа такая, да и меня всегда люди привлекали, их жизнь беды и радости, одним словом, судьба, - ответил я.

Снова разговор наш оборвался; Василий вроде как обдумывал мои слова.

Я уже решил, что разговор наш на этом совсем закончился, а тут он неожиданно спросил меня:

- Вы в мистику верите?

- В мистику, не в мистику, а что бывают вещи совершенно необъяснимые - верю, - ответил я. - Вот только необъяснимое не надо путать со случайным. А то навещал я как-то знакомого в больнице, у них в палату привезли мужчину, упавшего с девятого этажа строящегося дома - упал и живой остался. Так это не чудо, а случайность: внизу коробки картонные были, сложенные в несколько рядов.

- Но ведь кто-то положил их на то место, где мужик и упал? - тихо, вроде как размышляя про себя, сказал Василий и надолго замолчал.

Я возражать не стал.

Очнувшись от задумчивости, попутчик мой сказал вдруг:

- Нет, я не про то! А хотите, расскажу?

Я согласился, и он, немного помолчав, начал рассказывать. Историю попутчика я хорошо запомнил.


Наконец-то закончилась еще одна рабочая неделя, ничем, впрочем, не отличающаяся для Василия Трофимовича от многих других. И на два дня - целых два дня! - можно было забыть об обязательном в конторе галстуке и необязательных, но так необходимых нарукавниках. Расставшись еще засветло с сослуживцами около кафе, он медленно пошел в сторону порта подышать прохладным морским воздухом и посмотреть на заход солнца. Улицы были пусты, город притих, готовясь вот-вот окунуться в ночное пятничное гулянье.

Дойдя до порта, сел на опрокинутую кем-то бочку и стал наблюдать за водной гладью. В порту никогда не было тихо: кто-то грузился, кто-то разгружался, слышались крики крановщиков и портовых рабочих. Весь этот шум, знакомый с детства, не мешал ему спокойно думать о своей жизни и вспоминать.

Когда-то в детстве, вот так же сидя на бочке или ящике на причале, тогда еще маленький Вася мечтал стать моряком. Больше всего он любил смотреть на море, когда оно бушевало, когда необузданный ветер срывал пенистые гребешки, дико веселящиеся на верхушках волн, но сегодня море было спокойно, уверенно в себе и навевало тихую грусть. Солнце не спеша уходило за горизонт, а к берегу от горизонта ползла серая мгла облаков, суливших затяжные дожди.

Здоровье не позволило ему осуществить свою детскую, а затем и юношескую мечту, и он был вынужден сидеть в конторе и давно уже не мечтал о морских путешествиях и приключениях, об экзотических странах и знойных креолках.

Его жизнь была скучна, однообразна, одинока и, в общем-то, предопределена. Он завидовал кораблям, стоящим на внешнем рейде: кто-то войдет завтра в порт, кто-то отправится в открытое море к далеким берегам, где их кто-нибудь ждет. Самого его никто и нигде не ждал, и судьба его не сулит ни-че-го...

"Умирают не от болезней и старости - умирают от одиночества и тоски в душе" - пришла ему в голову мысль.

Когда солнце полностью нырнуло в море, и стали надвигаться сумерки, Василий Трофимович встал, еще раз взглянул вдаль и не спеша пошел по направлению к дому. Как и всегда вид моря успокоил его, и он медленно брел по улицам, на которых уже начали все чаще попадаться прохожие, идущие парами или семьями, начиналось традиционное вечернее гулянье горожан. Он всегда уходил домой, чтобы не видеть этот "праздник жизни"; по своей натуре он был замкнут и любил быть один.

Василий Трофимович брел, не замечая начавшегося моросящего дождя; серость вокруг сливалась с его настроением. На мгновение ему показалось, что кто-то наблюдает за ним. Оглянувшись и не заметив никого, кто на него бы смотрел, он пошел дальше.

Только дома он заметил, что промок весь до нитки и почувствовал, что его сильно знобит. Раздевшись, лег в кровать, и, чтобы согреться, укрылся одеялом с головой.

Ему снилось бушующее море и корабли тщетно пытавшиеся прибиться к берегу.

Василий Трофимович проснулся глубокой ночью и продолжал лежать с закрытыми глазами, как вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него. Штора на окне была задернута - свет уличных фонарей и реклам магазинов, расположенных на другой стороне улицы, не мог проникнуть внутрь. Он весь напрягся, осторожно протянул руку к ночнику и включил его. Слабый свет чуть осветил комнату. Оглядевшись справа от себя, и ничего необычного не заметив, он повернул голову налево и чуть не вскрикнул: слева от него на кровати лежала женщина и смотрела, не мигая, прямо ему глаза.

Лоб и спина у Василия Трофимовича мгновенно покрылись испариной, он не мог выговорить ни слова: взгляд женщины парализовал его, заставляя смотреть и смотреть неотрывно в ее глаза.

Казалось, прошла вечность пока он начал понемногу овладевать собой. Зажмурив и открыв глаза, он снова увидел ее, выключил и включил ночник - снова она перед ним.

С трудом шевеля губами, шепотом спросил:

- Ты... то есть вы... вы кто?

Молчание.

- Вы... как... почему... здесь?

"Так..." - послышалось ему, хотя губы женщины оставались неподвижны. Василий Трофимович, так и не поняв, сказала она что-то или нет, стал оглядывать ее. Она вся была накрыта одеялом, кроме головы, нога ее была согнута в колене, и в этом месте одеяло было чуть приподнято, возможно, немного приоткрывая ее тело, но в сумерках ничего было не разглядеть. Он слегка дотронулся до женщины ладонью: нет, все было наяву! Неожиданно одеяло сползло с ее колени, и стала видна нога в черном чулке.

Он смотрел и смотрел в ее глаза, боясь отвернуться, оставив ее у себя за спиной. "Больше всего в жизни бойся собак и женщин. Никогда не знаешь, что от них ждать, и не поймешь, укусит или нет", - вспомнились ему слова матери.

На мгновение он сел на кровати спиной к женщине и тут же быстро обернулся и снова увидел туже картину: нога в черном чулке, и взгляд, внимательно смотревший на него. Одеяло было тонкое, и, еще раз проведя взглядом вдоль нее, он не мог не отметить, что по изгибам тела фигура женщины была красивой и необычайно привлекательной.

Он встал, походил по комнате, не отворачивая головы; ее глаза неотрывно следили за ним, но голова оставалась неподвижной, и ни одного движения ее тела он так и не увидел.

"Какой взгляд!" - подумал он, стоя посредине комнаты, и машинально пригладил свои редкие волосы.

Наконец он произнес:

- Сейчас сварю кофе. - И по-прежнему не смог даже шелохнуться.

Неожиданно на кухне загремела посуда, и он метнулся туда в надежде, что, может быть, именно сейчас все разъяснится. Там он увидел кота, гонявшего пустую миску по полу. "Проголодался, - подумал Василий Трофимович, - хотя такого еще не было, чтобы кот просил кушать среди ночи".

Быстро сварив кофе, и почти бегом, чуть не споткнувшись о порог кухни, но все-таки удержав равновесие, вбежал в комнату с кофейником и двумя чашками. Пора было решительно разобраться в сложившейся ситуации. Но... в комнате никого не было, хотя вся двуспальная кровать была смята, а одеяло лежало на полу.

Василий вернулся на кухню, налил себе кофе и стал вспоминать вчерашний вечер: "Ничего особенного вчера не было: посидели в кафе с сослуживцами, как и каждую пятницу, попили кофе, съели по паре пирожных и разошлись. Никакого алкоголя, никаких женщин. Затем сидел в порту. Путь до дома не помню, хотя тоже вроде без каких-либо событий. Дома лег спать - и все!"

"Померещится же такое! Ну как наяву! А женщина красивая, - подумал он. - И вроде я уже видел эти глаза".

Он стал вспоминать всех своих знакомых женщин: с кем работал, учился, командировки, поездки в отпуск, но никого похожего не было. "Может, галлюцинации? Надо выбросить все это из головы и больше об этом не думать, а то действительно свихнешься", - подумал он и на этом успокоился, отметив про себя, что шерсть на коте стояла дыбом, и что мяукал тот как-то уж очень недружелюбно, да и скорее кот не играл с миской, а раздраженно швырял ее по кухне.

Опять вспомнилось детство, мама. Отца он не помнил.

Когда в роддоме сообщили, что мальчик родился с отклонениями, и, скорее всего, они будут прогрессировать и дальше, отец стал убеждать маму оставить ребенка в роддоме. Мама наотрез отказалась расстаться с новорожденным сыном, и отец ушел из семьи. Позже, через несколько лет, когда он, так и оставшись одиноким, начал пить, он хотел вернуться в семью, но мать даже слушать его не захотела. Она считала его уход предательством и простить этого не смогла. Опасения врачей оказались чересчур пессимистичными, и мальчик вырос вполне нормальным человеком, хотя и не без странностей. "А у кого их нет?" - думала мать. Он был чудаковат, доверчив и прост. Ни разу не был женат: отношения с женщинами как-то не складывались, все искал какого-то идеала - идеала не внешности, а души, - может, от того, что всех он сравнивал с мамой, которая была для него идеалом, а никто не был даже близко похож на нее.

Наконец, немного придя в себя, помыл чашки и кофейник, в комнате отодвинул штору на окне, чтобы не было очень темно, лег в кровать и снова уснул.

Рассвело. Солнце заглянуло в окно комнаты, и Василий Трофимович проснулся. Оглядевшись по сторонам и ничего особенного не заметив, обнюхал кровать и вторую подушку: никакого запаха косметики и женского тела не почувствовал. Решил, что все-таки это действительно был только сон, а не какие-то галлюцинации, и ничего мистического этой ночью не было, да и не могло быть.

Уже полностью успокоившись, он заправил кровать, умылся, выпил чашку кофе и сначала решил подмести и вымыть пол. На сегодня у него еще были запланированы стирка и поход в магазин за продуктами на неделю. Он уже давно привык все делать по дому сам и не испытывал неудобств от отсутствия женщины в доме.

Каково же было его удивление, когда он вымел из-под кровати... клипсу. Поднял и, сев на кровать, долго смотрел на нее.

Наконец решительно сказал себе: "Сон! Все! Проехали! Надо делами заниматься". - И положил клипсу в один из ящиков комода.

Следующая неделя прошла без каких-либо событий; о ночном случае он ни разу не вспомнил.

В пятницу, идя как обычно из порта домой, он в какой-то момент почувствовал, что за ним наблюдают. Посмотрел по сторонам, оглянулся назад: нет, никто на него не смотрел. По улице шла компания из трех мужчин, и они были увлечены разговором и торопливо удалялись в противоположную сторону.

Пройдя еще немного вперед, он почувствовал, что ощущение наблюдения за ним исчезло. Он вернулся назад и снова понял, что за ним следит чей-то взгляд. Паника охватила его и, добежав до перекрестка и свернув за угол дома, он немного постоял, затем резко выглянул на улицу: никого. Так он проделал несколько раз и с тем же результатом. Наконец, сказав себе: "Да это же сумасшествие какое-то! Возьми себя в руки!", вышел из своего укрытия и снова пошел по улице к своему дому, разглядывая по сторонам витрины магазинов.

И вдруг... их взгляды встретились - той ночной гостьи и его. Он стоял около магазина женской одежды, и на него смотрела... женщина-манекен - смотрела нежно и удивленно. Брюнетка, фигура идеальная, одета не броско, но элегантно, одна нога у нее стояла на подставке и была согнута в колене. Черные чулки! В какой-то момент взгляд ее стал теплым и влюбленным. В правом ухе у нее была клипса, в левом - ничего! Он сломя голову побежал домой, с трудом разыскал в комоде найденную под кроватью клипсу и быстро вернулся к магазину. Войдя в магазин, сделал вид, что разглядывает продаваемый товар, даже не заметив, что мужской одежды в магазине нет. Дождавшись, когда на него перестанут обращать внимание, подошел к манекену. Он слишком долго завозился около манекена: клипса никак не хотела прикрепляться на прежнее место. Наконец девушка-консультант подошла к нему:

- Мужчина, что вы делаете с манекеном? - удивленно и недружелюбно спросила она.

- Да вот смотрю: на полу лежит. Решил обратно на манекен повесить. - И он показал клипсу.

- Спасибо, не надо, я сама повешу, - сказала консультант.

Он шел домой в отличном настроении и что-то еле слышно напевал.

Всю ночь он не ложился спать: все ждал, не появится ли она опять, как неделю назад. Она не появилась.

В ту ночь в его жизни появился смысл, и он подумал, что даже безответная любовь может сделать человека счастливым!

Он уснул только под утро и спал полдня, улыбаясь и что-то иногда говоря во сне. Ему снилось ночное море в лунном свете и он - он с ней, с любимой, в маленьком утлом суденышке, которое только чуть касалось гребешков волн; волны нежно передавали лодку одна другой, уводя все дальше и дальше от берега к горизонту, помогая двум влюбленным догнать зашедшее солнце, чтобы эта ночь любви никогда не кончалась, чтобы время остановило стрелки часов на этом мгновении, и мгновение превратилось в вечность - вечность любви.

- Ты только мой? - спросила она.

- Да! Только тво... - Не успел договорить он и проснулся.

Одевшись, счастливый, он побежал к магазину. Все было по-прежнему, как и всегда. Он ясно видел, что она чуть улыбнулась ему, и тихо сказал: "Доброе утро, любимая". Клипса видна была только одна: ту, что он нашел и принес, закрывали волосы.

С этого дня для него началась новая жизнь: с утра он, проходя мимо нее, говорил ей: "Доброе утро", а вечером подолгу стоял напротив магазина на противоположной стороне улицы и смотрел на нее, про себя беседуя с ней, так, ни о чем, как умеют говорить только влюбленные.

Он по-прежнему ходил по пятницам к морю и представлял, что они, вдвоем, обнявшись, смотрят на горизонт. Теперь он радовался не только бушующему, но и спокойному морю. Буря? Буря чувств была у него в душе!

- Мы когда-нибудь уплывем далеко-далеко? - спрашивала она.

- Да, любимая, обязательно! - отвечал он.

Так продолжалось почти полгода, когда в один из серых ненастных дней он увидел на витринном стекле магазина надпись "Ремонт", на витрине ничего не было, а внутри магазина суетились рабочие.

Он зашел внутрь и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

- Надолго ремонт?

- Месяц, может, два, - ответили ему: - вот только магазин будет не одежды - другой, а какой, не знаем.

Он на какое-то время остолбенел и, только придя в себя, спросил:

- Переехал?

- Нет, ликвидирован, - ответили ему.

- Как же так? А где все: прилавки, шкафы и другое? На свалку вывезли?

- Нет еще. На заднем дворе пока свалили.

Он оббежал дом и сразу увидел ее, лежавшую рядом с кучей столов, стульев и другого имущества бывшего магазина. На ней не было ничего - только чулки и клипсы; не было даже парика; накрашенные глаза растеклись по лицу. Он прикрыл ее раздвинутые ноги какой-то тряпкой и посмотрел ей в глаза: взгляд был не бездонный, как раньше, в котором его душа могла утонуть и раствориться вся без остатка, а пустой и бессмысленный.

Он встал на колени рядом с ней, прикрывая ее от дождя своим пиджаком, прижал ее голову к своей груди и немного покачивался, как убаюкивают ребенка. Он укачивал свою судьбу, стараясь заглушить тоску.

Прохожие с удивлением смотрели на плачущего мужчину, прижимающего и целующего голову манекена. Не замечая никого вокруг, он чувствовал только одно: стремительно надвигающееся одиночество, быстро и неотвратимо опустошающее душу.

Смеркалось. Моросящий дождь насквозь промочил его. Он снял на память клипсы и, сгорбившись, старческой походкой, побрел домой.

Ночью его лихорадило, поднялась высокая температура, он бредил и метался по кровати. Проболев почти два месяца, он уехал из города.


- Вот и скажите, уважаемый попутчик, мог ли я не уехать, хотя бы на время, из этого города, и не мистика ли это? - спросил мой попутчик.

- Да, история! - удивленно сказал я, не зная, что ему ответить.

- Я могу показать клипсы, - сказал он.

- Не надо. Я вам и так верю.

- Я все-таки покажу, тем более что я сам, как снял их и завернул в платок, больше их и не видел, - настаивал он.

Он долго рылся в чемодане, наконец, достал платок, завязанный уголками, как когда-то делали наши бабушки, положил на столик и развернул.

Мы оба стояли и удивленно смотрели на клипсы.

Клипсы были разные...