# Проклятие

Андрей Белов

Как часто обыденное и житейское заслоняет от нас глубинный смысл поступков наших близких и родных. Жестокость, бездушие и расчет сосуществуют рядом в этой семье, встречаясь, каждый день в стенах маленькой квартиры. Можно ли назвать "Проклятием", то к чему привела жизнь наших героев, и могут ли ступать рядом Любовь и Проклятие? Судить тебе, уважаемый читатель.

Рано утром, как всегда, Марфа мышкой прошмыгнула в прихожую через маленький коридорчик, минуя кухню, и вышла из дома. Сноха хозяйничала на кухне и не заметила ее. Идти было всего километр, молодая была - за 15 минут добегала, но теперь ноги болели, и о возрасте все время напоминали. Только через час она вошла в ближайшую церковь.

Марфа подошла к иконе Святого Пантелеймона, перекрестилась, произнесла: "Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа", - прислонилась к образу сначала челом, затем губами, опустилась на колени, и истово стала молиться. Не за себя молилась, хоть и старость уже настала в ее жизни: десятый десяток заканчивался. Шутка ли - сто лет поле свое переходила и была уже у края этого поля, но не за себя душа болела - за сына. Отец Мефодий не спеша подошел к Марфе. За много лет он привык видеть ее в церкви каждый день. Женщина ходила в эту церковь, когда он еще не был в этом приходе; все ее знали и любили. Безотказная была - всегда поможет что надо: то воск с подсвечников соберет, то догоревшие свечки, то поможет немощному человеку с колен подняться, то подскажет прихожанке, где какая икона висит, и какой от чего надо молиться. Но сейчас вид ее был растерянный и беспомощный.

Мефодий подумал: "Ни пройти ли мимо и не мешать ей?" - но сердцем почувствовал - надо поговорить.

- Здравствуй, Марфа, - поздоровался он.

- Здравствуй, батюшка, здравствуй, - не вставая, поклонилась Марфа.

- Никогда не видел тебя около иконы Святого Пантелеймона, не заболела?

- Да, не за себя, батюшка, не за себя помолиться пришла.

- С кем же беда случилась?

- С сыном, батюшка, с сыном, - не поднимая на священника взгляд, сказала Марфа. - Пьет, батюшка, каждый божий день пьет - спасу нет.

- Помнится мне женат он, ты бы вместе с женой его образумила, - посоветовал Мефодий.

- Так жена вместе с ним и пьет, и тоже каждый божий день.

- А друзья?

- Так друзья остались у него такие же, что пьют. Да и те редко бывают. А те, что непьющие, так те уж давно перестали приходить к нему - о чем с ним говорить то? Какая водка дешевле или лучше? - грустно сказала Марфа. - Живу, батюшка, хоть и в собственной квартире, а как в келье: выйти из своей комнаты боюсь, сплошь за дверью мат, да ругань, да на кухню только по расписанию пускают. А еще, все требует сноха, чтобы я им комнату свою уступила, потому что она поболее будет, а то они, мол, совсем ютятся.

- Может, Марфа, оно так и правильно будет, ведь семья же какая-никакая.

- Так ведь и я так поначалу хотела поступить, а как узнала, что прежний ее муж спился, и квартира от него трехкомнатная осталась и, что, как расписалась она с сыном моим, Степаном, так и сдает она ее, и сюда на восемь метров к сыну переехала жить, так и задумалась. Добрый он у меня и слабохарактерный. А ведь до нее вообще водки в рот не брал. Придет с работы, а тут уж и закуска и бутылка, а закончится водка, сама, первое время, бегала, чтоб "добавить" ему. Теперь уж он к этой водке проклятущей, так привязался, что сам бегает в магазин, чтобы еще выпить, но первую бутылку - чтобы сразу с работы пришел и принял - она покупает, - Марфа перевела дыхание и продолжила: - Мне уж помирать скоро, и сына сноха водкой со света сживет - вот и квартира ее будет. Для того так она все и делает, да ведь только неймется ей - все быстрее хочется - вот и мат, и ругань в доме, и все на мой счет. Про меня, кроме как "эта стерва старая", и не говорит. А сын молчит, совсем спился и "под каблук" попал. Да родни то у меня нет совсем, а то бы завещала квартиру кому-нибудь, чтоб и ее не пропили.

- Грех так говорить, - произнес отец Мефодий, - сын же он тебе.

- Да... а только завещала бы, чтобы снохе не досталась. Тогда может и сына спаивать перестала бы - смысла не было бы, - тихо, но твердо, произнесла Марфа.

- Молись о душе матушка, о душе молись, мирское все с собой в Божье Царство не возьмешь, - только и сказал Мефодий и медленно отошел от Марфы. Он всегда попадал в тупик, выслушивая простые, казалось бы, житейские, проблемы. Сам Мефодий, в свое время поступил в семинарию, чтобы уйти от всего мирского, которое для него было запутанным, непонятным, и пугало его своей сермяжной, казалось бы, простотой.

"Грех... - зацепилось в голове Марфы слово, оброненное Мефодием. - Значит и справедливость может быть грехом?" Этого ей понять было не под силу.

Один только грех она помнила за собой, и мысли вернули ее в воспоминания:

"Война застала ее в Белоруссии: не успели эвакуироваться. Из-за нее, войны этой проклятой, и возраст, как говорится "на выданье", прошел. Мужиков много поубивало на войне и те, что вернулись, были нарасхват, даже и без руки или ноги. Да только они все гоголем ходили, и выбирали не спеша, да помоложе. Да и не красавицей Марфа была - обычная русская работящая баба, коими так богата матушка-Русь. Вот и родила сына от проезжего молоденького офицера, с которым на танцах в клубе завертелось у них. Офицер тот на следующий день отбыл к себе на Кубань, а Марфа все ждала - будет в срок или нет - и все в церковь ходила - молилась. К вере то ее никто не приучал: и отец и мать были неверующие - сама в церковь пошла, больше просить было не у кого. А уж как стало ясно, что беременна, тут и вера пришла, да на всю жизнь. Вдвоем с матерью поднимали сына: отец с войны не вернулся. В шестидесятых годах, когда уж мамы не стало, перебралась из деревни в город. Так и жила, в сыне души не чаяла. Как матери одиночке, завод квартиру выделил, как раз около этой церкви. Пришло время, и на вторую работу, по совместительству, устроилась, а все же подняла сына - институт окончил. И такой добрый и ласковый Степа рос, что ни худого слова, ни упрека какого, Марфа от него ни разу не слышала".

"Все изменилось, как женился он, - с тоской вспоминала Марфа. - Женился поздно - детей уж быть не могло. Детей снохе и не надо было - дочь у нее. Дочь под стать мамаше: легла под одинокого да малахольного мужика с квартирой, поженились, а как родила, сразу и развелась - так и с квартирой осталась. Сдает теперь ее, а сама уж то ли с третьим, то ли с пятым мужем живет".

Все не нравилось Марфе в матери и дочери, и то ведь сказано же в Евангелии у Матфея: "Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Итак, по плодам их узнаете их".

Летом легче Марфе было - уезжала за город на свои шесть соток: тянулась душа к земле, вспоминая свои крестьянские корни. Пусть сарайчик маленький и крыша протекает, - лет двадцать уже просила сына подправить - а душой отдыхала она, работая на огороде и вспоминая: отца, мать, да речку их, куда с детства с девчонками купаться бегала. Да и поговорить было с кем: соседка тоже одна на огороде мыкалась. Вместе решали они, что и как посадить в этом году, цветами обменивались, а частенько и ужинали вместе, а уж как у кого, что заболит, так вместе рылись в аптечке, решая, что принять. Да и забор то между их огородами никогда не стоял: не было лишних денег ни у той, ни у другой.

Вот уж и руки на себя наложила бы Марфа, не будь этой отдушины - этого родного кусочка земли, этого малюсенького, но столь близкого сердцу кусочка Родины.

"А ведь и его пропьют, окаянные", - горько думала Марфа.


Похоронили Марфу вскоре после Светлого Христова Воскресения. Тихо отошла. И не болела вовсе - слегла, несколько дней полежала молча, и отошла. Как жила тихо, так и померла, никого ни о чем, не прося, и никого ни в чем не упрекая. Сноха пыталась впихнуть ей ложку каши со словами: - Ешь, старая, ну что упираешься? Но Марфа, сжав губы, так и не приняла от нее ничего до самого конца.


Тихая пригородная станция на майские огласилась шумной разноголосицей: начинался дачный сезон. Степан плелся за женой, кряхтя под тяжестью сумок.

- А водку здесь возьмем, не тащить же ее из города, - деловито сказала жена.

- Слышь, Маш, а ничего, что и сорока дней еще не прошло, может рано мы поехали? - раздался сзади неуверенный голос Степана.

- Ничего, ничего, что ж дача простаивать будет, да и под шашлычок, на природе, оно лучше, чем в душном городе, - уверено, и даже весело, сказала жена. - И посмотреть надо, что к чему - почем ее продать можно? Я горбатиться в земле не собираюсь!

За полчаса дошли до дачного поселка. С трудом, по номеру на угловом столбике, разыскали участок Марфы. Вошли, деловито оглянулись, заприметили кучу веток, жена Степана стала прикидывать, хватит ли их на костер, покачала головой:

- Да, в лес надо сходить за дровами, - сказала она Степану.

- Ну, так я пошел, - ответил Степан, привыкший беспрекословно слушаться жену, и направился к краю леса.

Не сразу Мария обратила внимание на старушку вскапывающую грядку поблизости. По угловым столбикам выходило, что старушка возится на ее участке.

- Ты что, старая, совсем глаза потеряла? Иди, копай на своей земле! Совсем народ обнаглел! - возмутилась Мария. Впрочем, возмутилась деланно: "Подумаешь, поставить старуху на место".

- Вы, наверное, Маша, сноха Марфы? - спросила старушка.

- Была, Марфы, а теперь сама по себе, - огрызнулась Мария.

- Сейчас, подождите меня немного, - сказала соседка и ушла в домик.

Домик, как и у Марфы, скорее напоминал сарайчик, где разве что можно было переночевать и то, только в теплую и сухую погоду. Из домика соседка вышла, неся в руках конверт, и дала его Марии.

Мария достала из конверта сложенную вчетверо бумагу, и сразу поняла, что бумага казенная - официальная бумага. Дрожащими руками развернула она вчетверо свернутый лист, и стала читать. Прочитав, Мария уставилась на соседку невидящим взглядом. Лицо у нее: то краснело, то бледнело, и, наконец, приобрело серо-зеленый цвет. Она не могла поверить своим глазам - это была дарственная на дачу на имя соседки!

Мария в сердцах зло разорвала в мелкие клочья документ.

- Это заверенная копия, специально для вас делала, - тихо произнесла соседка.

- Что случилось, - спросил подошедший Степан, неся охапку хвороста.

- Брось все, пойдем, по дороге объясню, - сказала Мария. - Спасибо твоей мамаше - шашлык будем на сковородке жарить.


Степан зашел в комнату матери - здесь еще ничего не передвинули, не перевесили; он стоял посреди комнаты, молча оглядываясь, как будто что-то родное хотел вспомнить и почувствовать. По стенам было развешено много фотографий: вот он маленький на трехколесном велосипеде, в матроске и в бескозырке; вот они с мамой в обнимку и чему-то смеются; а вот он с букетом цветов идет в первый класс. На противоположной стене он уже старше: школа, институт, стройотряд... - вся их жизнь до его женитьбы. А после женитьбы - ни одной фотографии - ничего!

Он задержал взгляд на святом углу комнаты. Степан много раз видел эти иконы, но почему на самом видном месте стояли: Икона Божией Матери "Неупиваемая чаша", Образ Святого Вонифатия и Облик Преподобного Моисея Мурина? Не знал. Сердцем чувствовал: что-то объединяет все эти образа, то, что связано именно с ним, и понимал, что мать постоянно думала о нем и молилась. В этих иконах была боль ее души - боль за него. Он решил сейчас же сходить в церковь и выяснить все об иконах. В душе вновь просыпалось родное чувство к матери: то, что было, когда-то в детстве. Он стоял в оцепенении и вдруг голос жены с кухни:

- Ты идешь наконец-то жрать, водка стынет, и шашлык я уже поджарила на сковородке? - кричала жена.

Что-то близкое и родное, уже почти коснувшееся его души, вдруг отодвинулось и рассеялось.

"Ладно, успею еще в церковь сходить - завтра схожу", - подумал Степан и крикнул:

- Наливай - иду.