# Старик и мышь

Андрей Викторович Белов

Не долюбил - нередко слышим мы от людей, далеко уже не молодых. А есть ли у любви предел; можно ли исчерпать запас любви и душевных сил, отпущенных человеку, и почему, прожив целую жизнь, некоторые так и остаются одинокими?

Старик оторвал взгляд от листа бумаги и взглянул в окно. Поздняя осень. Ветер срывал с деревьев последние листья, отяжелевшие от моросящего дождя; они не перекатывались по земле, а тяжело ложились на те, что упали ранее, слой за слоем, становясь прошлым, и памятью того, кто в этот миг, случайно, оказался рядом с ними в этом забытом уголке и обратил на них свой взгляд.

В его жизни тоже была осень - не поздняя, но уже и не золотая. И так же, как листья, уходили в прошлое года, оставляя лишь память о себе. "Сколько же раз я видел осень?" - подумал он и вспомнил, сколько ему лет, и то, что осень, его любимое время года. Он старался не думать о возрасте; день, когда он родился, старик уже давно перестал выделять из повседневности.

Он снова склонился над листом бумаги и продолжил писать письмо.

"... ты много раз просила меня написать тебе хоть одно письмо, а ведь тогда, до расставания, мы виделись почти каждый день. Я знал, что ты просила всех своих любовников писать тебе письма, чтобы когда-нибудь, потом, когда тебе уже некуда будет торопиться, перечитывать их, заполняя воспоминаниями одиночество и пустоту. Сейчас, спустя годы, я, наконец, пишу тебе это единственное письмо. Не обижайся, что пишу столь откровенно..."

Он отложил письмо и снова стал смотреть в окно, размышляя, - есть ли у любви предел; можно ли исчерпать запас любви, отпущенный человеку, и почему, прожив целую жизнь, он так и остался одинок, недолюбил, и так и не истратил душевные силы.

"Может потому, что для меня главным было, чтобы я любил, и не имело значения, любят ли меня?"

Старик склонил голову, перечитал написанное, затем скомкал лист и бросил его в корзину для бумаг, которая была уже полна такими же скомканными письмами.

"Нет, совсем не то пишу, и зачем я пишу это письмо? Эпистолярный жанр никогда не был моим", - подумал старик, вышел на улицу и вытряхнул мусор из корзины.

Он постоял еще немного на улице, наедине с осенью, наслаждаясь тишиной. В поселке стали зажигаться огни. Домов, где люди остались на зиму, было совсем мало. В основном народ перебрался в город. Засветились окна в одном доме, во втором, в третьем. И эти редкие огни отодвигали одиночество дальше и дальше, наполняя душу покоем. Все уже было готово к долгой зиме. Впереди были долгие-долгие размышления, новые рассказы и книги, книги, книги...

Стемнело. Он почувствовал, что продрог, и вернулся в дом, снова сел за стол, взял уже исписанный наполовину лист бумаги и продолжил писать рассказ, начатый с неделю назад.


Неожиданно мелькнула какая-то тень на кухонном столе в углу комнаты. "Может, показалось?" - подумал он и продолжил работать. Тень мелькнула еще раз, и еще. Старик замер. Через минуту маленькая серенькая мышка выглянула из-за стола, боязливо оглянулась и, не заметив ничего угрожающего, начала суетливо бегать по столу в поисках каких-нибудь крошек или других остатков еды. Старик не шевелился. Первое, о чем он подумал, была мышеловка. Мышеловкой снабдила его дочь, с которой он редко виделся из-за натянутых отношений с бывшей женой (был такой грех в его жизни). Для него, встреча с дочерью была праздником. Но, к его сожалению, этот праздник был только раз, два в году. Больше о нем никто не вспоминал, разве что звонили из редакции, чтобы сообщить, принят его очередной рассказ или надо, что-то отредактировать. Иногда, редко, он уезжал в город по делам, и каждый раз проговаривал про себя присказку, которой с детства научила его мать: "газ, свет, вода", чтобы не забыть, все выключить. Если была зима, то приезжая, приходилось заново протапливать его маленький домик.

Навещая его, дочь наставляла держать дом в чистоте и напоминала, что если увидит хоть одну мышь - ноги ее в этом доме не будет. Старик не обижался, и, отвернувшись так, чтобы она не увидела, ухмылялся, не веря угрозам дочери.

Тем временем, мышь продолжала бегать по столу. Он снова принялся за работу. Поначалу, с каждым его движением, она убегала и пряталась, но, вскоре, видя, что никто ей не угрожает, стала деловито осваивать свое новое хозяйство, и только тогда, когда он брал сигарету и закуривал, или вставал, чтобы налить воды в стакан, - снова пряталась.

"Пусть живет! Все не один. А так - живая душа, - подумал он. - Душа? - а есть ли вообще-то у них Душа?" Заинтересовался, стал просматривать книги. Получалось, что Душа то есть, но не такая, как у людей, и "уходит" она вместе с "уходом" из жизни самого животного. "Ладно, пусть живет. Когда еще дочь приедет? А весной они уходят из домов..."

"Хозяйка!" - вспомнил он, как говорят о мыши в избе. - Ну, пусть и у меня будет "Хозяйка"; глазки то у нее добрые".

Он заработался далеко за полночь, взглянул на часы - был уже третий час ночи. Сложил бумаги на столе и лег.

Перед сном он решил, как всегда, почитать из Евангелия. Нельзя сказать, что старик был набожным, но... возраст! - и его рука все чаще тянулась к этой Святой книге. Книга была еще и тем ему дорога, что подарена дочерью. Приобрела она ее в церкви. "Значит, освящена, книга то!" - не раз думал он.

Как всегда раскрыл на первой попавшейся странице, попалось - "от Луки", и углубился в чтение. Он так зачитался, что с усилием уже борол тягу ко сну. Вскоре услышал, как мышь, что-то отчаянно грызет на газовой плите. "Видать ничего не нашла на столе, вот и грызет что-то подгоревшее. Так ведь и не уснешь, - подумал он. - Что же для мыши купить, они вроде крупы едят, а у меня осталось только полпакета риса?" Продукты в доме заканчивались, и скоро надо было ехать в магазин на станцию железной дороги - ближе магазина не было.

Вдруг он услышал бумажный шорох. Быстро вскочил с кровати, бросился к ящику с продуктами, схватил пакет с остатками риса и заглянул внутрь. Белый рис был перемешан с черненькими следами присутствия мыши!

"Пропал рис! Завтра на станцию надо!" - мгновенно мелькнула мысль. В его планы это не входило - еще бы день, и тогда он поехал бы на станцию, чтобы отправить в редакцию заказное письмо с новым рассказом. Старик разозлился, схватил палку и стал высматривать мышь. Тут из-за стола выглянула мышь и удивленно спросила: "Дед, ты что?" Старик оторопело посмотрел на мышь, какое-то время так и смотрел на нее, не в силах сказать ни слова. Вдруг он почувствовал, что ноги его сильно мерзли и увидел, что стоит посередине избы босой с палкой в одной руке и с пакетом риса в другой. Заглянул в пакет - чисто. - Тьфу ты! Задремал-таки! - проворчал он. "Вот тебе и "Душа", и "Все не один", а чуть что - прибить готов был!" - подумал он и насыпал горстку риса на блюдечко.

Через день съездил на станцию, закупился продуктами - купил даже молока, коего он не употреблял.

Наступила зима. Так и жили они: днем старик занимался хозяйством, вечером садился за письменный стол. Под вечер он насыпал ей (днем мышь редко появлялась) какую-нибудь крупу, каждый раз, чередуя их между собой, и наливал в малюсенькое блюдечко молоко, хотя ни разу не видел, чтобы она его пила. Однажды старик даже положил на блюдечко вареную крупу - кашу, но мышь ее есть не стала, да и старик, не слыша ночью, как она грызет что-нибудь, никак не смог бы уснуть - привык ощущать ее присутствие. Когда мышь пропадала день-другой, он начинал волноваться. "Заболела или может вообще ушла в другую избу?" - думал он, ворочаясь по ночам. Работать за письменным столом в таких случаях он не мог - мысли путались и вообще были какие-то мрачные.

Лишь раз мышь проявила явное беспокойство и металась по всей комнате, недовольно попискивая и подергивая хвостиком.

Старик долго ломал голову: что не так? И ничего не смог придумать, кроме того, что накануне, когда он ездил на станцию, в магазине не оказалось его любимых сигарет, и он купил сигареты другой марки, которые никогда не курил прежде. Он съездил в дальний поселок, где тоже был магазин, и купил те, которые курил обычно. Приехав домой, первым делом проветрил избу и уж затем закурил.

Мышь, подождав пока изба, снова прогреется и наполнится новым запахом, выбежала на середину комнаты, повертела мордочкой, принюхалась и довольная разлеглась посередине комнаты лапками кверху, медленно вдыхая и выдыхая воздух. Старик успокоился, развалился на стуле и тихо курил одну сигарету за другой. "Угадал! Привыкла, значит, к этому дыму!" - думал он.

Были и ссоры, - в какой семье, да без них?

Однажды он заметил, что мышь залезла в сковородку и, разозлившись, вдруг, быстро накрыл сковороду стеклянной крышкой. Мышь в панике металась внутри около часа, пока дед ни выпустил ее. После этого случая мышь не показывалась несколько дней.

Старик очень скучал. "Сам виноват. Следить надо за своей посудой, а не наказывать неразумное дитя природы. Да, сам виноват!" - выговаривал он себе. Через некоторое время, когда лег спать, ворочаясь и не находя, как бы удобнее лечь, услышал звук, который сразу успокоил его: мышь что-то грызла на кухонном столе. Он улыбнулся, повернулся на бок и сразу же заснул, продолжая улыбаться во сне. Проснувшись, съездил на станцию и купил для мыши сыр, чтобы окончательно примириться.

Были и казусы. Как-то он нашел на табуретке рядом с кроватью обгрызенную таблетку снотворного и рядом лежащую мышь, которая, как казалось старику, даже посапывала. Он соорудил из тряпок кроватку, положил туда мышь и накрыл ее тряпочкой, как одеяльцем. Только через три дня та очнулась и быстро убежала под стол.

В другой раз он купил корм для котят (другого корма для животных в продаже в тот день не было, да и не знал старик, взрослая у него мышь или нет; решил, что "для котят" и взрослой не навредит); уж очень ему понравилась фраза, написанная на коробке: "Шерсть у ваших питомцев будет шелковистая и пушистая". А тут еще и продавщица агитировала, что, мол, "с запахом мышей". "То, что надо", - решил он. Гордый и довольный (сюрприз, мол) приехал домой, насыпал корм в блюдечко и стал ждать. Вскоре появилась и мышь. Да-а-а! - шерсть и впрямь стала пушистой, но только потому, что встала дыбом. Мышь в панике бросилась бежать; так и не успел старик понять, стала ли шерсть - шелковистой! Больше мышь к этому блюдцу не подходила, даже, когда старик его прокипятил. Позже, он так и не смог представить себе, как же выглядит мышь с шелковистой и пушистой шерстью.

Да мало ли что было - всего и не упомнишь.

Шло время. Раньше именно ночью он чувствовал себя старым и одиноким. Теперь же он спал днем, а работал по ночам; мышь на соседнем столе занималась своими делами. Настольная лампа освещала только небольшую часть письменного стола, оставляя комнату в полумраке.

В январе он попал в районную больницу - сердце; очень жалел, что не взял с собой Евангелие. Часто вспоминал и про мышь: "Как там она? Изба то промерзнет!"

Вернулся в поселок только в конце февраля. Он шел от трассы по проселочной дороге и с радостью вдыхал воздух пропахший лесом, чистым снегом и дымком от изб. Он слышал родные звуки: щебетание птиц, лай собак, где-то кололи дрова. По всему чувствовалось - скоро весна. Вошел в свой дом, огляделся. Тарелочка, куда он насыпал перед отъездом крупу, была пуста; по всей комнате были видны следы от мыши. "Все обшарила, Хозяюшка! - подумал старик. - Видно туго ей пришлось тут без меня!" Старик принялся за уборку, проклиная свою болезнь, а заодно и все болезни на свете.

Вечером (больница снова вернула его к дневному образу жизни), как и раньше, решил почитать из Евангелия, сунул руку под подушку и вытащил Святую книгу. Он оторопело смотрел на книгу несколько минут и не мог вымолвить ни слова, даже никакой мысли не появлялось в голове, только смешанное чувство удивления и... брезгливости, как будто, кто-то обокрал или унизил его: книга была обгрызена по краям! Сердце снова дало о себе знать; рука потянулась к лекарству. Он вспомнил, что стопка газет, лежащая в сарае с давних времен, тоже вся давно обгрызена.

"Ну что же, ведь мог бы и вспомнить, что в голодные для мышей зимы, те грызут все: мыло, свечи, клей, бумагу..." - рассуждал старик, но подавленность не оставляла его. Раздался звонок телефона - пришло сообщение: "Приеду завтра. Встречай. Дочь". Нитроглицерин выпал из руки на пол.

"Дочь! Евангелие!" - закрутилось у него в голове. Затем повернулся на бок и от бессилия тяжело заснул.

Проснувшись, он еще полежал немного с закрытыми глазами, затем решительно встал с кровати, нашел в шкафу мышеловку. Мышеловка была большая: раз в пять больше мышки. Он взвел мышеловку, положил в нее кусочек хлеба и пошел к столу - он хорошо знал основную дорожку, по которой бегала мышка. Но только он подошел к столу, чтобы установить мышеловку, как та вылезла на стол и встала на задние лапки. Так они стояли друг напротив друга и смотрели глаза в глаза. Слов им было не надо, они все понимали. Казалось, оба осознавали безвыходность сложившейся ситуации и думали о судьбе, о несправедливости и об одиночестве, без которого никак не может существовать этот мир.

Вдруг старик почувствовал, как что-то обожгло его пальцы. Мгновение, и он понял, что захлопнулась мышеловка, которую он держал в опущенной вниз левой руке и сжал неосторожно. Он продолжал неподвижно стоять, преодолевая боль. Из глаз его текли слезы, и он не мог понять от чего: от боли, от жалости к мыши или к самому себе. Он готов был поклясться, что видел, как и у мыши тоже потекли слезы. Старик освободил пальцы из мышеловки и со злостью швырнул ее в сторону.

Они еще постояли в тишине друг напротив друга некоторое время. Старик, вспоминая позже, уверял, что они мысленно перебросились парой слов:

- Ты за книгу то прости. А что, скоро приезжает?

- Завтра!

Мышь медленно повернулась и уползла за стол, на прощание еще раз обернувшись.

"Может хоть осенью, как похолодает, вернется?" - грустно подумал старик.


Когда на следующий день дочь вошла в дом, то сразу заметила на столе тарелку с горкой риса.

- Что, рис перебираешь?

- Да-нет, мышей подкармливаю, - ответил старик.

- Шутник, - рассмеялась дочь.

- Пап, ты не обижайся, я проездом, всего на одну ночь: путевка у нас с мамой на курорт, - вдруг выпалила скороговоркой дочь - видать долго думала, как отцу это сообщить. - Ты не обидишься?

- Ну что ты, дочка, конечно, езжай; я и сам в свое время много по стране поездил - дело хорошее, - сказал убежденно старик, а с левого боку то защемило, ой, как защемило!


Весело и беззаботно отзвенела весна птичьими свадьбами; степенно и с достоинством отшумело лето разнотравьем; созрел и был убран урожай всего, что рожать могло, снова настало межсезонье: нет-нет, да и затянет морось на весь день, а то вдруг набежит промозглый ветерок, норовя залезть под одежду. Снова с грустью смотришь на последние падающие листья - поздняя осень. И думаешь, что вот прошел еще один год!

Серое небо. Старик стоял у крыльца. А вдруг раздастся столь родной писк и мелькнет знакомый, серенький комочек?..