# Старик и море

Андрей Викторович Белов

В детстве одиночество привело нашего героя на берег моря. Он влюбился в море и посвятил ему всю свою жизнь и даже... смерть.

"М-о-о-ре", - каждый раз думал Себастьян, глядя на лежащую до самого горизонта водную гладь, задумчиво растягивая это слово.

Одного этого слова ему хватило бы, чтобы сказать обо всей своей жизни. Море всегда было рядом с ним, оно всегда присутствовало в его судьбе, и не только присутствовало, но и, как понимал сам Себастьян, определяло его судьбу, много раз испытывая его нервы своим непокорным нравом: шторма сменялись штилями, попутный ветер - встречным, голубое небо - черным. Себастьян боготворил море и считал себя неразделимым с ним.

Он уже не мечтал о далеких странах, о смуглых красавицах, об экзотических напитках и фруктах - обо всем том, что в мечтах обычного человека представлялось раем, пусть призрачным, но раем.

На стоянках в портах он редко сходил на берег, он не скучал по земле, и, немного пройдясь по новому незнакомому городу, довольно скоро возвращался на свою шхуну, становился у противоположного берегу борта и смотрел в море. Себастьян помнил ту жажду приключений, которую он испытывал, когда был молодым, те незабываемые встречи с женщинами, любовь которых, казалось, сжигала его душу и сердце дотла. Тогда он еще смотрел на мир широко открытыми и удивленными глазами. Но прошло время, и все это давно потеряло для него интерес, и только море оставалось вечно нестареющей любовью и загадкой.

Он был среднего роста, крепко скроенный, широкий в плечах; лицо обветренное на просторах многих морей и все покрытое мелкими морщинами, взгляд упрямый, с сильным прищуром, таким, что даже встретиться взглядом с ним было невозможно; голову его покрывали полностью седые нечесаные волосы, и ни один из них не выдавал тайну, какого цвета они были раньше. Рыжими, они были рыжими, но об этом знал только сам старик. Ноги по старой морской привычке были расставлены широко, и, несмотря на прожитые годы, он еще был полон сил, твердо ходил по палубе, даже когда штормило, и надеялся проплавать еще долго. Таким мы застаем его на борту шхуны "Карибы", принадлежащей семейной кампании "Родригес и сыновья", расположенной на побережье Гондураса в Пуэрто-Кортес с тихой и уютной для кораблей лагуной де Альварадо. Время беспощадно не только к беднякам. Глава кампании, Родригес, тоже состарился и перед тем как передать дело сыновьям, задумал обновить свой небольшой флот, состоящий из четырех малотоннажных судов, причем чтобы сыновья не делили наследство, а вместе вели дело, стараясь расширить его, он решил продать все суда и приобрести один большой корабль.


Шхуна возвращалась из своего последнего дальнего плавания и направлялась в порт приписки.

Мелкая рябь набегала на левый борт и, мягко ударяя в него, откатывала обратно в море, серебрясь отражениями звезд. Луна освещала все вокруг своим белым безжизненным светом. Себастьян смотрел вперед по курсу поверх штурвала: была его очередь нести вахту. Старик посмотрел на барометр и, уверившись, что он не предвещает плохую погоду, тихо, но решительно сказал:

- Пора!

Он отпустил штурвал, убедился, что тот лишь подрагивает из стороны в сторону, но все же закрепил его по нужному курсу, постоял немного, прислушался. Было тихо: в этот предрассветный час, когда звезды уже начинали бледнеть, но до появления линии горизонта было еще далеко, команда крепко спала. До смены вахты оставалось еще полтора часа.

"Пора! Успею", - снова подумал он и направился к шлюпке - к той, что была по правому борту шхуны. Больше месяца он понемногу доставал продукты и складывал их в шлюпку, тщательно укрывая брезентом. Запас пресной воды доставил ему больше хлопот. Но и в этом случае никто не заметил, как он взял на камбузе пустую канистру и осторожно с помощью личной фляги постепенно наполнил ее. Чтобы проделать все это, Себастьян помимо собственных вахт напрашивался на внеочередные вахты, ссылаясь на бессонницу, что в его возрасте было вполне естественным.

Подойдя к шлюпке, он начал медленно спускать ее за борт. В полной тишине предательски заскрипели веревки, и он на мгновение замер. Вдруг снизу раздались шаги: кто-то поднимался на палубу. Обернувшись, Себастьян напряженно ждал. Человек поднялся на палубу и остановился, прислонясь к рубке рядом с корабельным колоколом. Корабельный фонарь светил из-за его спины в лицо Себастьяну и не давал разглядеть, кто это. Некоторое время оба смотрели друг на друга.

- Себастьян, это ты? - раздался голос.

- Да, капитан Мартин, я, - ответил старый матрос.

Через некоторое время капитан подошел к Себастьяну, молча постоял рядом и тихо сказал:

- Почему ты бросил штурвал, оставив судно неуправляемым, пусть даже сейчас штиль? Ты же бывалый моряк и сам знаешь, что за это полагается! Я вынужден буду написать рапорт в пароходстве, когда мы доплывем до порта.

- Вот именно, капитан Мартин, я старый моряк и, к сожалению, слишком старый... - начал говорить Себастьян.

- Это меня не касается: все когда-нибудь стареют, - перебил его капитан, сплюнув за борт, и заметил полуспущенную шлюпку.

- И зачем ты спускаешь шлюпку за борт?

Мартин, пятясь, снова оказался у рубки, протянул руку к корабельному колоколу и добавил:

- Ты сам знаешь, что с тобой сделает команда, стоит мне только ударить в колокол. Ведь ты пытаешься украсть средство спасения, на случай если мы будем тонуть.

- Подождите, капитан, не надо будить команду, дайте мне сказать.

- Говори, я готов выслушать тебя, но помни, что если я тебе не поверю, то ударю в колокол уже без предупреждения, - коротко ответил Мартин. - Но сначала убери из-за спины нож; я же знаю, что ты держишь его там, в правой руке. Куда уж тебе драться со мной, ты же совсем старик. Опомнись!

Себастьян вытащил руку из-за спины так, чтобы капитан видел ее, сложил нож, который он выхватил машинально только от неожиданности, убрал его в карман штанов и начал говорить:

- Как-то месяца два назад я случайно услышал ваш разговор с боцманом и узнал, что это последнее плавание шхуны. Хозяин продает все свои старые суда, он увольняет также всю команду, пока не приобретет другое судно. Я уже старый, и мне не приходится надеяться, что меня хозяин возьмет в новую команду. По этой же причине не наняться мне и ни на какое другое судно. И я не хочу окончить свою жизнь бездомным попрошайкой, спиваясь в портовых трактирах. А штурвал я закрепил, хотя и стоит полный штиль.

- Тебя никто не ждет на берегу, Себастьян? - спросил капитан.

- Никто.

- А есть ли у тебя дом?

- Нет.

- Что же ты собирался делать в открытом море? - спросил капитан. - Куда намерен был плыть?

- Я никуда не собирался плыть, я даже весел не хочу брать с собой. Мой дом море, и всю свою жизнь я провел на кораблях. Пусть море и решит мою судьбу, - сказал старик, в уголках его глаз блестели слезы. - Последние несколько лет я ходил в плавания с вами, Мартин, и вам не в чем меня упрекнуть. Я прошу только одного: дайте мне уйти туда, где мой настоящий дом - в море.

- Но если ты, Себастьян, решил умереть, то почему бы тебе просто не кинуться за борт? - спросил Мартин.

- Я не говорил, что хочу умереть, капитан, - ответил старик. - Я только хочу, чтобы море решило мою судьбу. К тому же, как христианину мне нельзя уйти из жизни добровольно: самоубийство большой грех.

"Да, это так", - подумал капитан и надолго замолчал. На своем веку он повидал много и всегда старался понять душу моряка. Вот и сейчас он мысленно поставил себя на место Себастьяна: нищета, голод, болезни и... одиночество.

- Старик, ты когда-нибудь смотрел смерти в лицо? - спросил капитан.

- Да, много раз. А вы, капитан, когда-нибудь смотрели одиночеству в глаза? - спросил старик.

Взгляды их встретились, и они стояли друг напротив друга и молчали. За эти мгновения капитан представил себе всю жизнь старика. Первым очнулся Мартин:

- Я понял тебя, старик, но шлюпку я не отдам, а вот лодку, которую мы используем в штиль для ловли рыбы, возьмешь. К тому же сейчас я принесу карту, Себастьян, и я вижу, что ты выложил из шлюпки весла, а это и есть настоящее самоубийство, - сказал Мартин. - Так вот, весла от лодки ты тоже обязательно возьмешь с собой.

- Мне не нужны ни карта, ни весла, я ведь хочу быть только вдвоем с морем, а оно вот, под нами и вокруг нас, - ответил Себастьян. - К тому же я боюсь, что в последний момент струшу и эти вещи вынудят меня бороться за свою жизнь и мучиться еще дольше, пока не наступит мой смертный час. Я же хочу встретить свой конец спокойно и с достоинством: только я и море!

Капитан снова задумался и через некоторое время решительно сказал:

- Без весел и карты я тебя не отпущу, я не хочу брать грех на душу, а там... как море рассудит. То, что ты задумал, является настоящим самоубийством, и я не буду в этом участвовать. Или соглашайся, или иди спать, я за тебя достою вахту, и никто из команды ничего не узнает. Я ссажу тебя в любом порту, где ты захочешь.

Старик не стал дальше спорить с капитаном и покорно сказал:

- Давайте карту, капитан, весла тоже беру.

- Перекладывай продукты из шлюпки в лодку, а я пока схожу за картой, - приказал капитан. - Но, надеюсь, ты понимаешь, что лодка старая и неизвестно, сколько она сможет продержаться на плаву?

- Когда уже жизнь прожита, это не имеет никакого значения.

- Пусть так, Себастьян, выбор ты сделал сам, - сказал Мартин, повернулся и, не оборачиваясь, медленно пошел за картой.

Старик быстро переложил все в лодку. Капитан, появившись снова у рубки, подозвал Себастьяна и в свете фонаря объяснил ему, где они сейчас находятся и куда плыть, чтобы достичь ближайших островов:

- Вот посмотри, Себастьян, если плыть все время на юго-восток, то можно доплыть вот до этих островов, - и он ткнул пальцем в карту. - Далековато конечно, но больше отсюда на лодке никуда не добраться. Светает! Бери карту и быстро залезай в лодку, я спущу тебя вниз.

Когда лодка уже была на воде, Старик оттолкнулся руками от шхуны, и расстояние между судами немного увеличилось. Себастьян видел капитана, который смотрел вниз, облокотившись на борт шхуны, и махал Себастьяну рукой, чтобы тот как можно быстрее отплывал подальше. Вдруг рядом с головой капитана показалась еще одна голова и раздался громкий поток замысловатой и безобразной брани.

- Боцман! - узнал Себастьян. - Так ругаться умеет только он.

На каком бы корабле старик ни служил, везде не уставал удивляться способностям боцманов выражаться так витиевато и столь безобразно. Голова боцмана исчезла, и через мгновение раздался звон корабельного колокола.

- Все! Конец! Не удалось! - с отчаянием подумал старик.

Вскоре над бортом шхуны он разглядел уже с десяток голов. Все кричали, страшно ругались, проклиная беглеца. Наконец стала спускаться та самая шлюпка, которую собирался вначале взять старый матрос. Казалось, гибель Себастьяна была уже неизбежна и близка. Старик встал на колени, закрыл глаза и стал покорно ждать, молясь про себя.

Но м-о-о-ре... - море было на его стороне, он ощутил первый порыв ветра - ветра надежды. Затем ветер стал дуть постоянно, и шхуна, заскрипев мачтами и такелажем, как бы нехотя, но все быстрее и быстрее стала удаляться, приближаясь к спасительной для Себастьяна темноте. Спускаемая моряками шлюпка стала биться о борт шхуны, что вынудило их как можно скорее поднять ее обратно на судно. Взрыв брани матросов прогремел еще громче: даже если бы удалось спустить шлюпку на воду, никто не хотел оказаться ночью в открытом неспокойном море. Раздались выстрелы, и старик слышал, как пули пузырили воду то справа, то слева от лодки.

Затем ночная мгла поглотила и шхуну, и голоса вместе с ней, все стихло.

Себастьян наконец-то остался наедине с морем. Он еще долго стоял на коленях и смотрел в сторону уплывшей шхуны - смотрел спокойно, без страха перед неизвестностью. Он подумал, что надо бы произнести какую-нибудь молитву, но он не знал ни одной подходящей этому случаю. И перекрестившись, только и произнес:

- Святая Мария, дай силы мне с мужеством взглянуть в глаза своей судьбе и умереть достойно прожитой жизни.

Положив весла и карту на воду рядом с лодкой, он оттолкнул их и почувствовал, как удаляется от него мир людей - тот мир, из которого он так стремился уйти.

Когда весла и карта стали неразличимы, он проверил, надежно ли закреплены продукты и канистра с водой под сиденьем на корме, лег на дно лодки и стал смотреть на небо, на исчезающие одна за другой звезды. Успокоившись после пережитого, старик наконец уснул. Лицо его было безмятежно, он улыбался во сне.

Проснулся он оттого, что почувствовал под собой воду. "Может быть, лодку пробила пуля, когда ночью стреляли со шхуны?" - подумал он и внимательно осмотрел все. Пробоин не было, одна из пуль действительно попала в лодку, но лишь зацепила ее борт, отщепив небольшой кусок дерева. Да и воды натекло столь мало, что вычерпать ее было невозможно. "Если это даже и течь, то лодка продержится на воде еще очень долго", - подумал Себастьян. Понятие "долго" для него было все то, что дольше недели. Неделя казалась ему бесконечностью, поскольку за это время море могло показать свой неукротимый нрав не один раз, и думать о том, что будет потом, было бессмысленно.

Солнце стояло уже высоко. Старик допил остатки воды из фляги и занялся подсчетом продуктов. Он поделил их на десять равных частей, из которых три части отдельно завернул в кусок брезента, назвав это про себя неприкосновенным запасом: привычка, выработанная годами. Затем он подсчитал, сколько воды он может выпивать в день, на этом необходимые дела его закончились, и старик стал смотреть на море.

Так прошли несколько дней.

Когда было светло, он продолжал смотреть на море, взгляд его блуждал по гладкой и спокойной поверхности воды возле лодки и постепенно переходил к горизонту. Он не переставал восхищаться этим безмолвным, синим величием, независимым, непокорным и живым.

По ночам Себастьян смотрел на звездное небо. Его завораживал фантастический мир вокруг: звезды и море без горизонта в свете неполной луны; мозг его был в сладком плену этого нереального зрелища. Где-то там, у невидимого горизонта, звездное небо ныряло в море, и замыкался мир старика: созвездия были и сверху, и снизу.

Ночами Себастьян вспоминал свою жизнь, иногда разговаривая, а иногда и советуясь с морем и звездами. Он и сам не смог бы уверенно сказать, было ли это наяву или во сне. Для воспоминаний в этом не было различия, потому что они были прошлым, а прошлое и находится где-то за гранью яви, постоянно заставляя человека спрашивать, было оно именно такое или нет. Каждому его собственная жизнь представляется такой, какой он ее помнит. Но лишь потери, лишения, несбывшиеся мечты, несостоявшаяся любовь и отец с матерью оставляют в памяти человека неизгладимую правду самой жизни - именно они делают воспоминания правдоподобными.

Себастьян вспоминал отца, приходившего вечером всегда пьяным и постоянно ругавшегося с матерью. Отец был тоже моряк и в те дни, когда он был на берегу, тратил все деньги в портовых кабаках, а приходя домой, жестоко избивал мальчика, считая, что учит его жизни. Себастьян убегал к морю, плакал навзрыд и проклинал свою судьбу. Иногда он оставался на берегу на всю ночь. Никто не искал его, лишь мать, увидев его утром, возвращающегося домой каждый раз держалась за сердце.

Мать надрывалась, бралась за любую подвернувшуюся работу, чтобы прокормить их. Она рано постарела и в свои тридцать лет выглядела на пятьдесят.

Отец, когда был трезв, много рассказывал маленькому Себастьяну о море, и у мальчика сложилось твердое убеждение, что море - это именно то, ради чего стоит жить.

В школьных тетрадях Себастьяна на каждой странице в каком-нибудь углу было нарисовано море. Мать со слезами выслушивала школьного учителя, который говорил о том, что мальчик не способен к учебе и лучше бы его отдать учиться какому-нибудь ремеслу: так он не потеряет бесполезно годы и вскоре будет помощником в семье. И на следующее утро... снова отправляла Себастьяна в школу. Она по себе знала, насколько тяжела жизнь, и жалела его. Не получив сама образование, мечтала, чтобы оно было у единственного сына. "Может быть, тогда он не будет всю жизнь тянуть лямку нужды и выбьется в люди", - думала она.

Но как только Себастьян оставался без внимания с ее стороны, он тут же бросал уроки и убегал на берег, где мог часами смотреть на волны, равномерно набегавшие на прибрежный песок, разглядывать камушки и ракушки, выброшенные морем на берег, и постоянно обращать свой взгляд на горизонт, надолго замерев и размышляя о том, что там, за горизонтом. Там для него был весь мир. "Но какой он?" - волновало мальчика. Его мечтой было заглянуть за все горизонты, ведь за этим будет следующий горизонт - так он представлял себе бесконечность и непрерывность мира.

Жизнь воспитала Себастьяна замкнутым и нелюдимым: свой дом с его постоянной нищетой и руганью он не любил, ходить в школу ненавидел, настоящих друзей у него не было.

Заразившись рассказами отца, он сделал море своим единственным другом и постоянно разговаривал с ним, беззвучно шевеля губами и поверяя ему свои маленькие, еще пока детские тайны. Тогда-то и появилось в его голове это загадочное слово "м-о-о-ре", замкнувшее в себе для мальчика понимание всего мира.

Когда отца приковала к кровати больная печень и он уже не мог передвигаться самостоятельно, мальчику было четырнадцать лет, и в один из серых дней, обернувшись в последний раз на свою маленькую комнату, больше похожую на конуру, на рассвете через окно он покинул родной дом и больше в него никогда не возвращался и никогда не пожалел об этом.

Себастьян все лето прожил в трущобах порта, пока наконец ему не удалось уговорить одного из капитанов взять его на судно юнгой.

"Так началась моя настоящая жизнь", - вспоминал старик. Другой жизни у него не было. По мере того как он рос и приобретал опыт, прошел путь от юнги до старшего матроса.

Он хорошо помнил все названия кораблей, на которых служил, портовых городов, имена капитанов и боцманов тех судов. Его судьба была обычной судьбой мальчишек, родившихся в прибрежных городах Карибского моря. Правда, когда он был еще мальчишкой, там, в родном городе, была в его жизни еще Изабелл - смуглая разбитная сорокалетняя женщина, вдова, лишившая его девственности. Но Себастьян, еще не проснувшись как мужчина, относился к ней больше как к матери, нежели как к любовнице. Он сразу понял всю манящую прелесть женских ласк, от которых трудно было добровольно отказаться, но и они не заслонили от него любовь к морю, ведь у него не было любви к Изабелл, а только страсть первого поцелуя, первого женского запаха и первого обладания женским телом. В минуты близости с Изабелл Себастьян закрывал глаза и уносился куда-то высоко-высоко. Но и оттуда он не переставал видеть море.

Как-то солнечным утром его из-за болезни оставили в больнице одного портового города. С большим удивлением команда обнаружила его спрятавшегося в трюме корабля на третий день плавания.


Себастьян находился в открытом море уже почти неделю. Вода, что была на дне лодки, полностью высыхала днем. Ничто не нарушало тишину и его покой. По небу плыли редкие причудливой формы белые облака. Они непрерывно менялись и давали полную волю фантазиям и воспоминаниям старика. Иногда из воды выпрыгивали летучие рыбы и, пролетев небольшое расстояние, они вновь ныряли в море, иногда они перелетали через лодку и даже падали в нее. Старик каждый раз выпускал их обратно в воду. Невольно он старался высмотреть птиц, что говорило бы о близости земли, но... тщетно: земля была далеко. Впрочем, старик и не стремился к земле и не расстраивался, не видя птиц. Несколько раз он видел дельфинов, резвящихся неподалеку. Только один раз он вздрогнул, и холодок пробежал по спине. Это произошло, когда он однажды увидел акульи плавники, которые кружились вокруг лодки. Хотя на опасное близкое расстояние акулы так и не подошли. Как-то раз мимо проплыла китовая семья, выпуская фонтаны брызг; они даже не обратили внимания на маленькое суденышко. Резко нырнув, киты обдали старика водой, это немного развеселило нашего странника.

Вдруг лодка резко дернулась вбок и снова замерла, затем через несколько мгновений все повторилось. Старик почувствовал едва уловимую прохладу. Он обернулся. На западе от горизонта плыли мелкие перистые облака, подкрашенные алым светом заходящего солнца. Цвет облаков на глазах становился зловеще багряным, и мелкая рябь уже не шла по ветру, а стала накатывать на лодку с другого борта. Старый моряк знал, как начинаются шторма, и только тихо произнес:

- Ну что ж, значит, предстоит пройти еще и через это, - и крепко схватился за борта лодки.

Он безотрывно смотрел на запад, в сторону горизонта, и хладнокровно отмечал про себя, как рябь становится волнами, поднимающимися все круче, и как гребешки волн начинают образовывать пенистые буруны. Затем ветер стал срывать пену с верхушек волн. Старик ждал появления черной полосы вдоль горизонта.

И вот она появилась. Сначала тоненькая и, казалось, безобидная полоса стала разрастаться и вскоре устрашающе закрыла треть неба. Себастьян знал, что времени приготовиться к встрече со стихией у него мало. Еще раз проверил, как закреплены продукты, крепко ли держится веревка вдоль бортов лодки, и намотал на руку свободный конец. Время на все это хватило только-только: все вокруг почернело, очередная волна поставила вдруг лодку вертикально носом вниз. Уцепившись за веревки, идущие по обоим бортам, старик какое-то мгновение смотрел вниз, ожидая, нырнет ли судно вглубь. Он машинально набрал сколь смог воздуха в легкие и затаил дыхание. Но следующая волна резко ударила судно сбоку, швырнув его в сторону, и оно оказалась на воде днищем вниз. Старик успел только вдохнуть снова воздуха, как очередная волна закрутила суденышко вдоль оси от носа до кормы. Себастьян закрутился вместе с лодкой. Он уже не мог понять, где верх, а где низ. Вертясь в этом бешеном круговороте, он каким-то образом успевал вдохнуть свежего воздуха, набирая в то же время в рот и постоянно глотая горько-соленую воду моря. Краем глаза он увидел прямо над собой огромную нависающую массу воды, и в следующий миг она обрушилась на него. Какое-то время он, очевидно, был без сознания, а когда пришел в себя, увидел беснующиеся волны; лодки нигде не было видно. В свете молний старый моряк, держась всеми силами на плаву, искал ее и... не находил.

Хотя он понимал, что это маленькое суденышко не могло его спасти от шторма, но все же за леера, веревки по бортам, можно было держаться, чтобы не утонуть. Стараться плыть в какую либо сторону было бессмысленно, и старик вертелся вокруг себя постоянно накрываемый волнами, кидавшими его в разные стороны, надеясь увидеть спасительное суденышко. В темноте он выкидывал руки то вправо, то влево, надеясь, что вот-вот коснется судна, но... его не было. Силы покидали его, и старик, уже совсем было смирившись с судьбой, произнес про себя: "Святой Христофор!", прекращая бессмысленное сопротивление, как вдруг рука его коснулась веревки. Старик вцепился в нее, и никто не смог бы заставить его разжать кулак, изогнулся что было сил и схватился за веревку второй рукой. Двумя руками он с трудом подтянулся к лодке. Та была до краев наполнена водой, но держалась на плаву.

Только старик облегченно вздохнул и поблагодарил Святого Христофора, покровителя всех моряков, очередной волной лодку перевернуло, и та накрыла старика, больно ударив его своим днищем по голове. Старик от неожиданности выпустил весь воздух, который он только что вздохнул, и проглотил всю воду, что оказалась у него во рту. У него были считанные мгновения на то, чтобы что-то предпринять. И видно, прав был капитан Мартин: чего только не сделаешь, когда захочешь жить. Старик рванул за веревку, обвязанную по борту лодки, и вмиг вынырнул рядом с суденышком, да еще и залез на днище, уцепившись мертвой хваткой за веревки по левому и правому борту, и распластался на скользкой деревянной поверхности. "Ни одна в мире сила не сможет оторвать меня от нее", - только и думал старик и все сильнее и сильнее сжимал веревки. Так его мотало еще несколько часов. Наконец силы стали покидать старика: он почувствовал, как пальцы его разжимаются, а между телом и днищем, под животом, пробивается вода. "Все!" - подумал Себастьян, и пальцы его, последний раз судорожно сжав веревки, стали медленно и неотвратимо разжиматься. Старик, лишившись сил, терял сознание, смутно различая волны вокруг себя и светлеющее небо...

Когда старик очнулся, была ночь. Он не видел ничего поблизости, но понял, что шторм прошел, и чувствовал, как море плавно качает лодку.

Он снова открыл глаза, когда солнце уже всходило. Себастьян осмотрелся: синее небо, гладкое мирное море. Он решил не шевелиться, экономя силы, и лишь когда заметил вдалеке акульи плавники, поджал под себя руки и ноги, хотя понимал, что это его не спасло бы.

К полудню солнце стало припекать. Скрыться от этой жары было невозможно, и старик лишь поворачивал голову, подставляя безжалостному солнцу то одну, то другую сторону лица. Себастьян понял, что еще несколько дней - и солнце изжарит его тело, превратив в скелет, обтянутый кожей. Он попробовал слезть в воду и тем самым охладиться, но вновь вдалеке показались плавники, и он как мог быстрее снова влез на лодку. Еще через несколько дней старик понял, что без воды он быстро иссыхает и начинает временами терять сознание. Целыми днями он смотрел на воду моря. Ему виделись то ручейки и реки, то городские фонтаны, то продавщица, торгующая бутылками с содовой и пивом... Он грезил и постепенно лишался рассудка. Он даже попробовал пить морскую воду, набрав ее во флягу, которая уцелела в шторм только благодаря тому, что была привязана к ремню брюк. Его тут же вырвало, и он понял, что это не выход.

Наконец старик вспомнил о канистре с пресной водой. "Почему я решил, что ее сорвало и унесло в море в шторм? А вдруг она и сейчас там, в корме лодки, под задним сидением? - мелькнула мысль у старого моряка.

Косясь на акульи плавники, Себастьян медленно спустился в воду и, поднырнув, нащупал под задним сидением канистру и стал развязывать узлы. Та столь надежно была привязана, что старику пришлось несколько раз выныривать и набирать воздуха, чтобы наконец-то справиться с этой работой. Он выплыл на поверхность счастливый, но втащить канистру на днище лодки не получалось: она была тяжела для старика. Тем не менее акулы сужали круг. Вдруг одна из них развернулась и с разинутой пастью резко бросилась на Себастьяна. Тот, машинально защищаясь, в последний момент, выставил канистру перед собой. Челюсть акулы захлопнулась, и ее зубы застряли в металлических стенках емкости. Акула, отчаянно мотая головой, стала пятиться назад, таща вместе с канистрой и Себастьяна. Он в полной решимости изо всех сил вцепился одной рукой в канистру, другой - в обвязку судна. Борьба продолжалась недолго. Себастьяну достаточно было встретиться взглядом со злыми, холодными и беспощадными глазами акулы, как он тут же отпустил канистру и в панике вскарабкался на днище лодки.

Уставший до предела, потеряв всякую надежду, с трясущейся от нервного напряжения головой, он лег и закрыл глаза; из уголков его глаз текли слезы - слезы бессилия и отчаяния.

"Тебе, Святой Христофор, вручаю судьбу свою", - сказал старик и потерял сознание.


Лодка мягко уткнулась кормой в прибрежный песок и остановилась. Дети из ближайшей деревни, собиравшие по берегу то, что выбросило море, еще издалека увидели перевернутую лодку и лежащего на ней человека. Они подбежали к ней и стали трясти старика, выкрикивая что-то на своем языке. Тот с трудом облокотился рукой о днище, приподнял голову и, глядя на спокойное море, сказал: "М-о-о-ре", - показывая вдаль от берега, после чего силы вновь покинули его, и он опять впал в беспамятство. Затем взрослые отнесли его в деревню. Через несколько дней он уже мог ходить.

Объясняясь жестами с местными жителями, старик понял, что находится на острове и что они никогда не видели, чтобы мимо проплывал хоть один корабль. Поняв, к чему привела его судьба (к одиночеству среди чужих ему аборигенов, вдали от морских путей), он с радостью подумал: "Наконец-то я достиг своей мечты". Где-то он слышал, что самое большое одиночество человек может испытать только среди других людей". Себастьян нарочно не старался учить местный язык, чтобы никто не мешал ему встретить свои последние дни так, как и прожил всю свою жизнь: в одиночестве среди людей. Местные жители тоже не научились его языку и звали его "М-о-о-ре".

Старик постоянно сидел на большом прогретом солнцем камне на берегу и смотрел вдаль. Раз в день к вечеру маленькая девочка, он назвал ее про себя "Изабелл", приносила ему еду. Затем они подолгу сидели рядом и молча смотрели вдаль.

Как-то вечером, уже на заходе солнца, девочка подергала старика за рукав куртки и, когда тот посмотрел на нее, сказала, показывая на море:

- М-о-о-ре.

Слезы навернулись на глаза старика, и он задумчиво повторил:

- М-о-о-ре...