Аннотация: Неожиданный поворот событий?!! Неоконченные, не отредактированные первые главы романа.
Утопленница
Вторую неделю я обитал дикарем в своей узенькой щели, высоко над Черным морем, среди сосен, обжаренных пожарами. С берега мою площадку вместе с палаткой совсем не видно, так что был я дикарем вдвойне, хотя и не вполне. Не вполне, потому что второй день в соседней щели, - метрах в двухстах от моей, - стояли местные из какой-то станицы на слуху. Я, форменный Робинзон, слушал их дальний пиратский, пиратский для меня смех и барски ужинал. При свечах и в порывах симфонической музыки из приемничка, работавшего под крутым берегом на слабую "троечку". Барски, потому что прошлой ночью на резинку попалась кефаль - первый раз за многие годы диких стоянок! Не пара-тройка приевшихся морских ершей, охочих посмертно вырубить на полдня твою палаческую руку ядом плавников, ни синец, при любом виде приготовления напоминавший слежавшуюся муку, чуть склеенную рыбьим клеем - роскошная кефаль на полкило! Ее-то я и ел, поджаренную фри костром и кроваво-красным закатом. Неплохо у них получилось! Тем более, утром ходил в Архипку пивка попить с чебуреками и за вином, попалось, кстати, на удивление отменное. Пусть красное, не к рыбному блюду, но это условности.
После второго куска рыбы (если честно, она представляла собой вовсе не кефаль, начисто отловленную Костей-рыбаком из известной песни Бернеса, но пиленгаса, ее близкого родственника, завезенного из дальневосточных морей) я закурил, тут волна с симфонией ушла, но в соседней щели мужской смех сменился многоголосо девичьим. Они визжали в море от полноты жизни, варившей их блеском стоявших на берегу черных джипов, углями мангалов мерцавших оранжевым, крепостью сладкого вина! Они смеялись, барахтались в теплой южной ночи, криками привлекая к себе мужчин, говоривших о пустом или деле за раскладным столом, заставленным горделивыми бутылками и всяческой снедью. Конечно, я завидовал их... их самцам, пусть матершинным, потому и выпил под этот смех полную кружку, выпил, чтоб не думать о женщине, уже как уже месяц назад лишь на ночь разорвавшей мое одиночество на две половинки. Через пару часов соседний праздник жизни обвалом выпал в осадок, меня потянуло окунуться. Конечно же, я поплыл в сторону растаявшего в звездной ночи смеха, наверное, чтоб понежиться воришкой в чужой постели, то есть в воде, только что ласкавшей отзывчивые девичьи тела. В щели никого уж не было - уехали соседи на джипах - и звука не слышал. Не скажу, что я расстроился, оставшись один, но было немного, оттого и вспомнил свою бутылочку, ждавшую меня наедине со свечей, едва удерживавшей тщедушным фитильком свою жар-птицу, свой огонек, растанцевавшийся в ночном бризе.
Поплыл я к этой бутылочке небыстро, боясь напороться на собственную закидушку с тридцатью крючками, и скоро увидел ее в лунном свете, до дна морского достававшем. Нагая, она парила в призрачной толще, взявшей ее жизнь, парила в бессмысленно жадной толще, готовой переварить в слизь ее стройное, не рожавшее еще тело. Сообразив, что нарвался на утопленницу, - вот почему смылись соседи в минуту! - взвинтился, со всех сил потянул ее к берегу, за волосы потянул, - русые, длинные, - уложил там на песок ничком и головой к морю - из легких полилась вода, - пощупал сонную артерию. Пульса не было. Перевернул на спину, - глаза ее, кажется, голубые, уставились в небо, - зажал нос пальцами, прильнул губами к губкам, когда-то алым, теперь синим, стал вдыхать воздух. Как полагается, двенадцать раз в минуту. Вдыхаю раз за разом, а губы у нее такие живо-тонкие, целовать такие в натуре - небесное наслаждение, если, конечно с взаимностью целовать.
Минут тридцать я дышал в нее, как проклятый, одновременно сдавливая грудину - не задышала, как ни старался, как не представлял ее живой, как не видел воочию ее улыбку, ее, с женской благодарностью смотрящую на меня, на своего спасителя, несомненно, посланного Богом.
Решив, несчастная умерла, сел перед ней, перед трупом ее сел, стал смотреть...
Она лежала под луной в шелесте сонного прибоя. Широкий таз, узкая талия, лебединая шея, осевшие полные груди - все живое, готовое к жизни, радости, любви. Мне казалось, что жизнь девушки еще витает над потерявшим ее телом, над моим телом витает, надо мной, как и она, утратившим душу, если не всю, то большую толику.
...Давным-давно, загорая у бурной южной реки, я увидел, как вынесло из заводи на дикую стремнину мальчика лет девяти, увидел, бросился к берегу, желая вытащить его, но замер, поняв, что реку с ее добычей никак не догнать. Брат мальчика, рыдая: - Вытащи его, вытащи!!! - толкнул меня в воду, я поплыл со всех сил, лишь с гребня очередной волны видя свою цель, уже отдавшуюся воле течения. Когда до водосбросной плотины, - преодолеть ее живым было невозможно - осталось метров двести, чувство самосохранения устремило мой взор к берегу, тут же раздался крик, рвавший слух в клочья: - Вытащи меня, вытащи!!! - несомненно, это кричала витавшая надо мной жизнь только что утонувшего мальчика. Управляемый этой освобожденной от должности жизнью, я бешено погреб к маленькой Ниагаре, углядел маленькое обмякшее тело в воде метрах в тридцати от нее, вынес на берег, отдал набежавшим людям, и скрылся с их глаз, стыдясь дрожи, охватившей все тело...
И снова это! Снова я чувствовал, что жизнь девушки витает над потерявшим ее телом, витает над моим телом. Витает, касаясь фибрами, витает, алча проникнуть в меня, в мою жизнь, чтобы подвигнуть на что-то опасное.
Ей удалось это, она ворвалась в меня сквозь неотрывно смотревшие на нее глаза, по нервам и нейронам проникла до самого таза - самой его середке сладостно заныло. От этого ноя мой оголодавший член вздыбился, взял власть над обмершим мозгом. Почувствовав себя конченным, вконец конченным, почувствовав себя на пороге другой жизни, нечеловеческой жизни, я взял ее.
Это было нечто. Это было упоительно! Я вовсе не чувствовал себя некрофилом, я чувствовал себя человеком, пытающимся обратить чужую смерть в существование! Я бил своим телом ее тело, я доставал его до сердца, я кричал ночи и ей:
- Живи, живи, живи!!!
Лишь только я кончил, все стало на страшные свои места.
Я изнасиловал мертвую душу, изнасиловал утопленницу. В ее влагалище - моя сперма.
Это конец! Что делать?!!
Опустошенный, я не смог ответить на этот вопрос. Решив, что ответит утро, пошел к себе, в щель, выпил прикупленную к вину водку, ушел в последний свой обыденно-человеческий сон.
...Обычно водка в количестве 0,5 отключает меня часов до шести утра, но не в тот раз. Я не отключился, я видел воочию мрачную зону в Пермском крае или Мордовии, видел зеков, насилующих меня, омертвевшего, видел ее, лежащую на берегу, на холодном ночном песке. Видел, как она поднялась, посидела, припоминая жизнь. Видел, как обернулась, услышав оживший вдруг приемник, увидела свечу, горевшую ровно, как в склепе, потому что бриз замер, как испугавшийся свидетель. Она долго смотрела на нее, так долго, что пламя затряслось от панического страха. Поднялась, пошла к щели на неверных ногах.
Взобралась по крутизне, по которой я днем-то понимаюсь, чертыхаясь.
Встала на площадке рядом с прахом костра - тот вспыхнул от испуга.
Подошла, к палатке, походя опрокинув бутылку недопитого вина, оно радостно забулькало, выливаясь на землю, из которой вышло.
Расстегнула медленно палаточную молнию, посмотрела пристально невидными глазами. На меня посмотрела, существовавшего по ту сторону сознания. Я увидел в ней ведьму из "Вия", ведьму, утащившую Хому Брута в вечный сумрак, увидел и сжался чуть ли не в человеческий зародыш. Прочитав мои мысли, она протянула ко мне вымоченные свои серые руки, отдававшие холодом. Я сжался еще. Ей было мало. Она проникла нерезкой тенью в палатку, пронизанную луной, нависла сверху, когда я вовсе остекленел, прижалась холодным телом к тому, что было моим телом. Я начал медленно, клетка за клеткой, умирать. Благодарно умирать, ведь она, своим посмертным приведением, освобождала меня от тюрьмы, от унижений и липкой вины за нечеловеческий свой поступок.
Разбудил меня шорох гальки - кто-то шел по берегу. Солнце уже проникло в щель, пронзило палатку дневным жаром. Голова болела - опять намешал, бедолага, красного с белой. Посмотрев наружу, "во двор", увидел опрокинутую бутыль с вином. Вяло порадовался: грамм триста осталось лежать на боку. Дотянулся, выпил, еще холодное. Полежав недвижно, задремал, чтобы тут же увидеть ее, нависшую над сжавшимся от страха телом. Моим телом. Вспомнив все, выскочил из сна, как из проруби. Куда она делась?! Осталась на берегу? Нет! Все утро по нему взад-вперед ходят культурно отдыхающие из Архипки и дикие, вроде меня. Они бы подняли шум, поднялись ко мне с вопросами типа:
- Это не ваше там на берегу лежит?
...Значит, ночью ничего не было. Приснилось-привиделось после литра вина и бутылки водки. Или... или ожила?! Нет! Не может этого быть! Я ж час над ней бился, потом изнасиловал! Нет! Это все мне приснилось! Приснилось? А почему тогда в паху не ноет голодно, как вчера?
Тут я вспомнил, как много лет назад местный рыбак рассказывал, что, перед войной аккурат напортив этой щели утопла девушка редкостной красоты, и с тех пор шастает, преимущественно в темное время суток и в воде вокруг сетей рыбу пугает. Я не поверил ему тогда, смеялся в усы. Думал, опасается мужик, что по ночам улов красть стану, и решил спровадить, куда подальше. Переварив этот исторический факт, я успокоился. За изнасилование приведений статьи в УК РФ нет. А с утопленницей мы разберемся на базе материализма и безо всякой мистики.
В крайне оптимистичном настроении я сварил ячневую кашку с парой бульонных кубиков - обожаю ячневую кашку, - принялся есть прямо из кастрюльки, предвкушая, как ночью полезу в воду, как найду ее и возьму на гальке при лунном свете. Тут сверху скатился камень, да так удачно, что выбил кастрюльку из рук.
- Начинается, - подумал я. - По такому обрыву может шастать только приведение. Небось, есть хочет или влюбилась в мои данные и страдает, чтоб в толщину от каши питательной не раздался.
Скатился второй камень. Чуть не снес палатку. Доев, что осталось в кастрюльке, я сходил на берег, принес сеть, выброшенную бурей. Приладил ее к соснам, росшим со стороны обрыва, подумал, что ее прорвет лишь глыба килограмм в пятьдесят, а то и сто, сел пить чай - его я кипячу и завариваю в литровой банке из-под "Балтики" (к чему таскать чайник в рюкзаке?).
Хм... В банке из-под "Балтики"... Вы наверняка подумали, что я бич, то есть "бывший интеллигентный человек" и живу на среднюю зарплату. Это не так, не совсем не так, хотя бы потому, что Новогодние вакации я провел в Южной Америке, в туре за 11 000 баксов, а предстоящие собираюсь разменять на впечатления в круизе Австралия - Новая Зеландия - Тасмания. Деньги у меня водятся, честно заработанные деньги, но больше этих Бразилий и Тасманий, мне по душе дикие стоянки среди своих сограждан, которых я с удовольствием изумляю инсталляциями из берегового мусора.
...День прошел заметно, зримо. Купался, ходил за водой к роднику, заменил заржавевшие крючки на закидушке. Пообедал печеной картошкой со шпротами, и вот вам сумерки. Наживив снасть, занес ее в море, сел ждать клева. Первым, конечно, попался ерш. Когда возился с ним, со стороны Архипки появился человек с фонариком. В белых плавках. Приблизившись, остановился, стал светить в глаза. Я хотел сказать, что-то грубое, но смолчал - парень был не промах, гибкий, явно спортсмен каких-то единоборств.
- Послушай, мужик, - сказал он, усевшись рядом на песок. - Ты здорово попал.
- Куда? - спросил я, по возможности невозмутимо.
- Не финти. Я по глазам твоим вижу, что ты в курсах.
- В курсах чего?
- Хорошо, объясню по буквам. Вчера, поздно вечером, вон там, утонула девушка, моя... - запнулся, - моя хорошая знакомая. Ее должно было вынести именно сюда.
- Искренне сочувствую. Вчера там люди гуляли, спросил бы у них - лесник наверняка их номера записал. А я никого не видел.
- Людей тех я нашел и, - усмехнулся, - расспросил. Они сказали, что девушка действительно была, но не их, а с твоей стороны. И, посидев с ними, уплыла сюда и не возвращалась. И что криков о помощи не было.
- Действительно не было. А те люди слиняли в две минуты, и ночью слиняли. Тебе это не кажется странным?
- Нет, - продырявил мои смятенные глаза своими змеиными.
- А мне кажется. Тем более, я никаких утопленниц не видел.
- Врешь! Я нутром чувствую, видел ты ее! И пахнет от тебя ею, пахнет!
- Ты намекаешь, что я спрятал труп в скалах и сегодня утром им завтракал?
Он влепил мне пощечину. Я бросился на него. Он неуловим ударом послал меня в нокаут. Последнее, что я услышал, было досадливое: - Твою мать!..
Я открыл глаза. Увидел луну, светившую со всех сил. Голова болела невыносимо. И со стороны удара, и с другой - ею я, слетев с ног, трахнулся об камень. Полежал, глядя на совершенно беззаботные лунные моря и континенты. Поднялся на ноги, потянув за собой закидушку - один из крючков, вот собака! впился в плавки. Стало обидно до слез. Побежден, побит, вырублен, а тут еще он! Освободившись с трудом, увидел на галечнике гадюку. Прямо под собой. Голова размозжена камнем. Вспомнил досадливое: - Твою мать!.. - опустился, ошарашенный, на землю. Мистика! Что получается? Мужика долбанули сзади камнем по черепушке, и смерть превратила его в змею?
Нет, в это невозможно поверить. Но что тогда было? Так... Положим, кто-то, выручая меня, вырубил парня. Очнувшись раньше меня, тот не смог ничего вспомнить и ушел, куда глаза глядят. Шутки ради, мой спаситель или спасители оставили вместо него змею, которых в этом году уродилась тьма (недаром следующая к Иналу щель называется Змеиной. А может, это моя утопленница спасла меня от пыток?!!
Тут чуть в стороне от змеи я увидел что-то белое. Это были плавки моего обидчика. Змеиный хвост был в них.