Она смирилась. С тем, что родителей больше нет. С тем, что все ее прошлое вместе с памятью осталось в том тифозном бараке. С тем, что тело только инструмент. "Наше тело -- наш инструмент", -- учила "прекрасная Амалия". "Всего лишь инструмент", -- добавляла она, когда Елена слетала с лошади, обжигалась в бешеной пляске по горящим углям, расплачивалась за ночлег, еду и безопасность. Амалия была циркачкой. Ее настоящее имя никто не знал. Да и Амалия не знала. Все они были циркачи. Елена тоже. С тех самых пор, как ее подобрала бродячая труппа. За гостеприимство нужно было платить. Первые два месяца никто ничего не требовал. Потом Елена поняла, что не может есть даром чужой хлеб.
Странно, но тело помнило больше, чем разум. По-крайней мере, с верховой ездой проблем не было. И обрывки памяти подсказали, что ее происхождение не таково, чтобы быть предметом гордости. Елена сделал все, чтобы забыть прошлое и принять настоящее. Она вертелась на шесте над землей, кидала в мишень тяжелые ножи, всаживала пулю в пулю из случайного нагана, носилась верхом. Немудрящие трюки, тем более для публики, умевшей делать все это не хуже юной циркачки. Однако то, что подобные штуки проделывает не дюжий мужик, а хрупкая девушка, притягивало взгляды и делало сборы. Больше средств, однако, они получали от других талантов Елены. Девушка могла безошибочно опознать спрятанное, угадать будущее и заставить человека, к примеру, играть на скрипке. Якоб Фрицевич, директор труппы, бывало, с сожалением покачивал головой, сетуя на природу, не наделившую Елену цыганской внешностью при таких явных талантах. Нечаянные покровители были к Елене странно щедры. В восемнадцать она поняла, что имеет власть над мужчинами, после минутной грубости, делавшимися тихими и покорными. Они рыдали ей в колени, делились сокровенными и страшными тайнами, говорили, что не могли поступить иначе. В двадцать Елена знала почти все о тех, чьи портреты украшали улицы во время праздничных демонстраций. Она презрительно швыряла Амалии золотые украшения. На всех этих предметах была кровь. Елена не хотела иметь с этим ничего общего. Амалия умерла от туберкулеза. Бросив в могилу горсть земли, Елена решила, что с циркачами пора расставаться. Сдохнуть среди дороги в тридцать пять, нет -- это было не для нее.
-- Что я могу для тебя сделать? -- она не стала разыгрывать недотрогу перед замнаркома одной из южных республик.
-- Я хочу, чтобы ты устроил меня на рабфак.
Мужчина рассмеялся.
-- Зачем это тебе? Хочешь, возьму секретаршей, как куколку одену, все у тебя будет, знай с утра до вечера трещи на машинке... а с вечера....
Елена молчала. Замнаркому неожиданно сделалось холодно.
-- Хочешь, я скажу тебе, что тебя ждет? -- холодный прозрачный взгляд обжигал, будто ледяная вода, и замнаркома вдруг испугался, нет, он испытал ужас -- как тогда, когда провалился с лошадью в полынью. Лошадь не хотела. Он заставил. И чуть не погиб. "Эта" тоже -- не хотела.
-- Ну, что меня может ждать? Да и не верю я в эти ваши штучки... Эх, -- он выругался, -- умеете же вы, бабы, настроение испортить!
-- Тебя расстреляют, -- спокойно произнесла она и вышла из кабинета. Замнаркома остался сидеть в кресле.
На улице ее догнал порученец с пакетом. В пакете было направление в столицу.
На рабфаке, в противовес прошлой жизни, было весело и беззаботно. С точки зрения Елены. С точки зрения окружающих -- она была "двинутой" на учебе. Девчонки крутили романы, она посылала парней матом. Один незадачливый ухажер после удара в челюсть хотел было обсудить нетоварищеский поступок "товарища Елены" на комсомольском собрании, но передумал. А спустя месяц и вовсе, напившись, прыгнул на спор с моста в реку и свернул себе шею. Только раз Елена показала что-то похожее на чувство. Когда метнула нож, перебивший веревку. Веревка была свернута в петлю, а в петлю сунула себе голову Варька. Самая красивая девка на рабфаке.
-- Зачем, зачем? -- рыдала она, жалуясь то ли на перебитую веревку, то ли на пару оплеух, то ли еще на что-то. "Что-то" было крупной неприятность, которая грозила сделаться заметной месяца через три. -- Не буду жить! Все равно руки на себя наложу, -- упрямо твердила Варька, склоняясь над тазиком в очередном приступе.
"Ох, хоть бы у Варьки все это прекратилось", -- подумала как-то Елена, подустав от стенаний соседки. Ночью Елене приснился кошмар. Хорошо, что Варька ее разбудила. Рубашка соседки намокла от крови. Неотложка отвезла Варьку с кровотечением в больницу. Непутевая девица вернулась через неделю, бледная и исхудавшая. Положила на койку Елены узелок. Десяток яиц и шелковый платок. А потом упала на кровать и разрыдалась. Потом Варька исчезла. То ли спятила, то ли в монастырь ушла. Для рабфаковцев это было одно и то же.
-- Ведьма, -- шептались комендантша и кастелянша, перетаскивая Елене новый матрас и примус. А истопник, грохнув лишнюю вязанку дров, по привычке поднес было пальцы ко лбу, да только плюнул.
-- Суеверие, -- шипела Елена.
Однако сама почему-то не верила своим словам. А примус отдала -- пожара ей не хотелось, да и чинить капризный агрегат было некому.
Как-то раз, прямо перед праздником Октября, ее вызвали к директору. Человек, ожидавший в кабинете, пожелал узнать о ее планах. Хмыкнул, услышав трогательный рассказ о будущности красного инженера. Выложил на стол фотографию молодой женщины с гладкими волосами.
-- Что вы скажете о ней? -- Елена впилась взглядом в фото, и резкая боль пронзила ее голову. "Если эта женщина будет жить -- я умру", -- подумалось ей. Впрочем, тело только инструмент, привычно смиренно решила она. Гость смотрел внимательно:
-- Вы так хотите умереть? Если эта женщина умрет, вы будете жить. А ваша жизнь, товарищ Елена, намного дороже для нашей партии, чем ее. Подумайте об этом.
Елена задумалась. А ночью ей приснился сон, будто она берет в руки "Вальтер"... Потом голову пронзила боль и наступила темнота. Или у нее разорвалось сердце? Елена проснулась в слезах от собственного крика.
Гость пришел на следующий день. Сообщил, что будет ее "учителем", сказал, что у нее будет другая жизнь и другие поручения. После окончания рабфака бывшую циркачку определили на исторический факультет -- курс археологии. Учеба... вся учеба давалась Елене легко. Жизнь археологов была вольной против других студентов. "Учитель", не тот, а другой, взявшийся опекать ее, был всесилен. Елена, наконец, начала жить обычной жизнью. Почти обычной... Потому что она расписалась в документе, сулившем самые жесточайшие кары за разглашение тайны. Елена только пожала плечами. На ее взгляд, она уже знала столько тайн, что ее следовало бы без затей шлепнуть.