Аннотация: История постепенно подходит к концу. В этих двух главах смешалось все: коррупция, разведка, пресса, низость и самопожертвование.
Джеймс Д. Хоран
"Нужный образ"
КНИГА ПЯТАЯ
ЧЕРНАЯ СТРАНИЦА
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
КОНЕЦ СЛАДКИХ ШОКОЛАДОК
В эту неделю, казалось, не было времени для еды, отдыха и сна. После катастрофы в Лоуренсе мы постоянно работали над слушаниями. В течение часа после нашего возвращения в город на обед был подан Барни Маллади. Я получил удовольствие, войдя в его спальню, шлепнув листком повестки по его руке, и сообщив ему, что он более чем обычно напоминает жабу.
В эти мрачные недели невозможно было включить телевизор или радиоприемник и не услышать либо Келли, либо кого-либо, говорящего о нем. Его Белая Книга о Лоуренсе, Американском Городе-Бомбе, была выпущена на следующее утро после разрушения города, и описывать ее как национальную сенсацию было бы преуменьшением.
Джош позаботился, чтобы в каждой копии были выдержки из речи Келли в Палате Представителей, где он предсказывал взрыв в Лоуренсе, если ничего не будет сделано для улучшения условий жизни. Многие известные газеты поместили эту мрачную цитату, иногда шириной во всю полосу.
"ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, СТАВШЕЕ РЕАЛЬНОСТЬЮ В КРОВИ И ОГНЕ", -- таким был заголовок в одной из газет Среднего Запада.
Доклад был разделен на несколько глав. Некоторые вызвали сильную реакцию, как "за", так и "против".
Например, в одной главе говорилось о нестабильности негритянских семей в Лоуренсе, что делало трудным для отца-негра -- если он, конечно, был -- или для его сыновей и дочерей справляться с разочарованиями, которые на них постоянно сыпались. В одном из пунктов доклада говорилось, что в негритянских семьях слишком много детей. Если бы негритянская семья в Лоуренсе сократилась до размеров белой семьи, у многих автоматически улучшилось бы экономическое положение. Чем больше семья, тем меньше шансов достичь благосостояния, таков был аргумент, и доклад настоятельно рекомендовал, чтоб информация и средства контроля над рождаемостью были доступны бедным в Лоуренсе. Это, конечно, вызвало фурор, и некоторые лидеры церкви, к которой принадлежал Келли, выступили против него.
В заключении была дана великолепная глава о Лоуренсе, который, как указывали некоторые комментаторы, мог оказаться любым другим американским городом в миниатюре. Трагедия Лоуренса заключалась не в финальной кровавой ночи, а в том неоспоримом факте, что негры поселились в этом когда-то деловом промышленном городе среднего класса в тот момент, когда община была жестко организована, когда ассимиляция прекратилась после того, как по окончании Первой мировой войны были абсорбированы поляки, итальянцы, немцы и ирландцы. В Лоуренсе существовали барьеры, которые негры никогда не могли преодолеть. Они были не просто бедными, отчаявшимися людьми без надежды. Они были бедными и отчаявшимися, они лишились надежды в период наибольшей мощи Америки.
Лоуренс -- Город Бомба взорвался, когда его жители-негры осознали правду.
Последняя страница отчета предупреждала правительство, что другие американские гетто будут продолжать взрываться каждое долгое жаркое лето, и что когда-нибудь восстания перестанут быть изолированными, и станут частью цепной реакции насилия и кровопролития по всей стране, если спотыкающиеся федеральные и местные программы не будут радикально реорганизованы.
"Нью-Йорк таймс" мудро начала свой отчет -- Джош позаботился, чтоб его друг в их вашингтонском бюро получил копию доклада на несколько часов раньше, чем он был официально обнародован -- на первой странице, убрав внутрь большую часть текста. Вашингтонские газеты дали впечатляющий обзор, а "Лос-Анджелес таймс" привела весь доклад со страницей фотографий из их собственного Уоттса. Белый Дом молчал, но заправилы различных программ по борьбе с бедностью разразились пресс-релизами, изображавшими в самых восторженных тонах, что они уже сделали, и что ждет впереди в розовом будущем. Но никто не был обманут. Никто. Раны Лоуренса заживут нескоро.
Он Лоуренса мало что осталось. Два дня над всей округой висела завеса дыма. Фабрика по производству пластмассы была уничтожена до основания. От района трущоб остались только груды обугленных развалин и фундаменты из красного кирпича. После того, как толпа спалила фабрику, их гнев, ненависть и сила, казалось, стали спадать, а толпа рассыпалась на отдельные группы. Полагаю, этому способствовали штыки Национальной гвардии. Трое мужчин, пытавшиеся разрушить заграждение гвардейцев на автомобиле, а потом вытащившие ружья, были заколоты. Крепкие молодые национальные гвардейцы и их энергичный полковник, казалось, были только рады получить такую реалистичную тренировку. Перед тем, как толпа рассеялась, произошел последний акт насилия. Толпа штурмовала Сити-Холл Лоуренса и полицейский участок. Она бы спалила их, если бы пожарные не разогнали людей струями воды. Но все же некоторые бунтовщики проникли в полицейский участок и оставили его разгромленным, поколотив лейтенанта и сержанта и заперев их в камерах.
-- Им бы следовало спалить все дотла, -- коротко заметил Келли.
-- Это новый Келли, Джош, -- сообщил я, но он только кивнул. После нашего возвращения из Лоуренса, Джош был странно молчалив.
Это была еще и очень печальная неделя. Мы похоронила Бенни и Молли на тихом еврейском кладбище на красивом холме недалеко от Вексфорд-Холле. Семья Шеннонов, Джош и я были единственными скорбящими.
На следующий день мы были в огромном соборе Милости Господней в Гарлеме, слушая негритянского священника, который был вместе с Келли в Лоуренсе, проводившего службу по Джину перед огромной аудиторией, которая с плачем повторяла "Амен" и "Аллилуйя". Надгробная речь была произнесена Келли: трогательная, красноречивая дань памяти. Потом мы последовали за гробом в процессии, которая состояла из нескольких тысяч человек. Приехали негры ото всех общин штата, а также из Филадельфии, Уоттса и Чикаго.
На этих похоронах не проливали слез. Было только чувство тлеющего гнева. И хотя Келли никак не выражал это, гнев можно было почувствовать и в нем.
Между этими событиями приходили известия об охоте на Вилли. В то утро, уже после того, как Вилли выбрался из зоны Грэнд-Сентрал, врач, живущий недалеко от Ратерфорда в Нью-Джерси, сообщил, что какой-то мужчина под угрозой оружия заставил его вытащить у него из тела две пули. Это человек, как рассказывал врач, потерял много крови, но, похоже, нервы у него были железные. Врач мог применить только местную анестезию, но мужчина, по рассказу врача, даже не поморщился, когда он зондировал раны в поисках пуль, и не позволил пистолету в руке дрожать. "Дейли ньюс" поместила на первой странице фотографию врача, державшего пули в ладони, и фотографию Вилли, которого он опознал. Врач сообщил, что Вилли вооружен револьвером с глушителем и ружьем с оптическим прицелом.
Сообщение вызвало суматоху. На дорогах вновь установили посты, и зона была оцеплена на несколько часов, пока полицейские прочесывали каждый дом, но Вилли вновь исчез.
В пятницу были обнародованы новые удивительные новости. Ассошиэйтед Пресс сообщила, что Сондерс прибыл в Буэнос-Айрес. Был приведен отрывок из его выступления, объясняющего, что он приехал на отдых, но было очевидно, что Сондерс удрал. Наш следователь, пришедший задать Ремингтону вопросы, обнаружил его мертвецки пьяным. Было ясно, что у нас не будет трудностей с мистером Ремингтоном, когда он предстанет перед комитетом.
Судья превратился в трясущегося старика, который ушел в "отпуск", как он это называл.
Ремингтон, главный судья Федерального апелляционного суда, Барни Маллади, один из наиболее крупный и могущественных политиков в Соединенных Штатах, а также шеф полиции, местный политический босс и пара прочих мошенников из Лоуренса, включая мадам, чей публичный дом всего один раз за десять лет был свидетелем рейда полиции... Замечательные слушания. В этот раз у нас не будет никаких сложностей с рейтингом.
***
Последняя серия слушаний должна была проводиться в двух местах: в Нью-Йорке и в Лоуренсе. В Нью-Йорке должны были выступить Ремингтон, судья и различные свидетели, но самое большое шоу должно было развернуться в Лоуренсе. Джоунс, понимая, что смотреть за слушаниями будет вся страна, старался добиться согласия Келли на проведения обеих частей слушаний в роскошном зале в здании нью-йоркской коллегии адвокатов, но Келли попросту не обратил на него внимания.
Нью-Йоркские слушания пройдут в том же помещении, где давал показания Бенни Джелло, заявил он, остальные в Лоуренсе.
-- Слушания в Лоуренсе пройдут на третьем этаже паршивого, старого Сити-Холла, -- объявил Келли. -- Они будут проведены в зале заседаний, где, по словам Джина, голос имели только воры...
Он хмуро улыбнулся.
-- Помните, как Паттон заставил немцев в Дахау носить тела к открытым могилам?
Я недоумевал, как Джошу удастся объяснить действия Вилли. В заявлении он охарактеризовал его как шизофреника, который передавал комитету информацию, а потом, очевидно, решил перебить всех свидетелей, когда его самого не вызвали в комитет. Объяснение были приняты, особенно в Вашингтоне, где каждые публичные слушания осаждаются множеством сумасшедших, некоторые из которых до того ненормальны, что их надо гнать метлой. Келли, оцепеневший после событий в Лоуренсе, не задавал вопросов, а те из нас, кто знали, в чем дело, предпочитали обходить вопрос стороной.
Я только гадал, что случится, если Вилли поймают, и он решит все рассказать.
Джош лишь пожал плечами, когда я поднял эту проблему.
-- Просто я подержу свечу, когда они пристрелят этого сумасшедшего ублюдка, -- вот и все, что он ответил.
Ночью в воскресенье накануне слушаний Лейси и я сидели в Вексфорде у края бассейна. Ночь была тихой и спокойной, со звездами, сверкающими как бриллианты, по всему небу.
Лютер, Люк, Фрэнк Шиа, Джош и сенатор сидели в доме, рассматривая последние свидетельства, которые мы собрали в Лоуренсе. По иронии судьбы большая их часть, во всяком случае, лучшая, поступила к нам от следователей Вилли. Люк и остальные делали перерывы для кофе или отрывали пару минут, чтобы еще что-нибудь выпить, но только не Джош и Келли. Они начали работать задолго до рассвета, и так и не прекращали.
Когда вы изучали ужасающее впечатление, которое производил материал, вы начинали осознавать, в каких страшных условиях жили или, скорее, выживали, люди в Лоуренсе. Это был классический пример того, что может случиться с американским городом, если контроль над ним захватят воры и коррумпированные политики. Мы нашли мошенников в каждом департаменте -- в полиции, жилищном отделе, отделах здравоохранения, санитарии и строительства -- везде, где можно было получить грязные деньги.
Барни был орудием, с помощью которого мы бы достигли всеобщего потрясения. Он все еще не подозревал, что его выдал молодой Абернети, чье подписанное и заверенное заявление мы имели. Очевидно Барни знал, что у нас есть нечто -- его секретарша с лицом, как топор, которой Джин передавал портфель с деньгами, и шофер Барни, который забирал портфель, обоим была выслана повестка. Наши следователи имели их предварительные показания, в которых они признавали существование портфеля, но, бесспорно, они предупредили Барни.
Я никогда не видел Келли таким сосредоточенным. Он настоял, чтобы мы тщательно изучили заявление Абернети, строка за строкой. Наши следователи без устали работали над получением дополнительных доказательств, чтобы подтвердить обвинения Абернети. Иногда мне даже становилось жаль Барни. К концу недели он будет уничтожен, разбитая политическая машина на пути в тюрьму.
-- Келли закусил удила, -- тихо произнес Джош. -- И я не мешаю ему. Следующим шагом будет страсть к победе. Он еще не знает, но она уже близка и крепче день ото дня.
Теперь в стороне от лужайки мы с Лейси сидели у тихого бассейна. Я думал, что раньше и не подозревал, до чего усталым было мое старое тело. Впервые у меня вощникла мысль, что, возможно, это последний имидж, который я помогаю создавать Джошу. Откинувшись назад, я бессознательно вздохнул.
-- Устали, Финн? -- спросила Лейси.
-- Черти выдоили весь мозг из моих костей.
Она засмеялась. Это был первый смех, который я услышал за последнюю неделю.
-- Вы всегда жили в Вест-Сайде, Финн?
-- Пока не отправился в Вашингтон в мой первый комитет. Мы расследовали деятельность программ по общественным работам. Мы поймали многих боссов на том, что они вставляют в платежные ведомости мертвые души.
-- И вы так и не женились?
-- Никогда. Девушки от этого были только счастливее.
Она наклонилась и сжала мою руку.
-- Я думаю, они были просто дурочками.
-- Джош всегда пугает меня, что привезет мне молоденькую девчонку из резервации.
-- Он рассказывал мне о ранчо пару недель назад. Я сидела здесь, а потом вошел он. Он рассказывал мне очень долго.
-- Не говорите ему, что я передал вам, но он как-то признал, что вы единственная женщина, которую он приведет туда.
Ее рука нашла мою.
-- Финн, он просил моей руки.
-- Он очень любит вас, Лейси.
-- И я люблю его, Финн, -- ответила она. -- По-настоящему люблю, но я боюсь...
-- Боитесь? Чего?
-- Его одержимости и старания усадить Келли в Белом Доме. Я не думаю, что вы, я ... кто-нибудь или что-нибудь значат для него так много.
Я догадался, как она улыбнулась в темноте.
-- Полагаю, маленькая девочка, которая по-прежнему сидит внутри меня, всегда мечтала о Камелоте и ждала незапятнанного рыцаря.
-- Ваш первый муж был таким?
-- Он был самым нежным мужчиной, которого я когда-либо встречала, но нам не следовало вступать в брак. Во многом он был таким же, как и Джош, но только вместо голосов и кандидатов у него были раскопки и индейские захоронения. Однажды, когда я решила, что беременна -- слава Богу, это было не так -- я так и не рассказала ему...
-- Почему? Разве он не любил детей?
-- Да нет, он любил детей, но это был неудачный вечер. Я вышла на площадку, где они копали, и нашла его счастливым до сумасшествия. Они откопали поселение Зуни-пуэбло, которое имело какое-то отношение к происхождению танца дождя. Он говорил до рассвета, не думаю, чтобы он расслышал хотя бы одно мое слово.
-- Надеюсь, вы не будете мечтать о безгрешном человеке, Лейси.
-- Конечно, нет. Но само собой я мечтала о человеке, который обладает человеческим состраданием...
-- Разве у Джоша нет сострадания? Бросьте, Лейси...
-- Я не верю, что преданность политике является предпосылкой спасения, -- сухо ответила она.
-- Джоша не интересуют средства, Лейси, только цель.
-- А я просто не могу поверить, что наша цель столь значима.
-- А я верю.
-- Тогда я содрогаюсь, думая об ответственности Келли.
-- Я бы не тревожился о Келли, Лейси. В первый же день, как я познакомился с ним, я почувствовал, что он отличается от нас. Если хотите, называйте это романтизмом старика, но я верю: наша встреча была предначертана свыше.
-- Полагаю, я никогда не пойму, что имел в виду Джош, когда говорил, что надо не просто хотеть высшего поста, а испытывать к этому страсть.
-- Всему есть своя цена, Лейси. В конце вам придется сравнить цену и цель.
Я наклонился и взял ее за руку. Она была тонкой, но сильной.
-- Берите его таким, как он есть, Лейси. Вы никогда не переделаете его, а если вам это удастся, вы не будете счастливы.
-- Но не таким, как сейчас. Я не могу.
-- Джош не из тех людей, что встанут на колени и положат голову вам на колени. В его мире осталось не так много времени для выполнения его работы. Он помогает кандидату выработать лучшую форму на будущее, Лейси.
-- Я не хочу вечно жить будущим! -- страстно сказала она. -- Я хочу, чтоб он любил меня так же, как и я его. Больше, чем политику, высокие посты, слушания или конвенты. Или даже больше, чем моего брата!
-- Вы так его любите, Лейси?
Она встала высокая и стройная, глядя на звезды.
-- Вы знаете, что люблю.
-- Тогда берите его, -- сказал я.
-- Я не знаю, что делать, -- ответила она. -- Всю эту неделю я боялась. Боялась за всех нас.
-- На Келли будет смотреть вся страна, -- заметил я.
Ее голос был полон смирения.
-- Да, полагаю, это важно.
***
Клерк называл имена, и это был вызов осужденных. Ремингтон был первым. Он был полон нахальства, но вскоре присмирел, от его лица отлила кровь, а адамово яблоко прыгало туда-сюда, как насос.
Келли начал медленно, почти торжественно и серьезно. Он позволил Ремингтону зачитать заявление, описать свое образование, успехи, степени и, наконец, награды, развешенные по стенам его кабинета, все в качестве дани его политическому влиянию.
Потом Келли наклонился вперед и начал задавать вопросы, начиная с того первого вечера, когда Бенни Джелло договорился с ним уладить дело с лицензионным агентством. Сначала ответы были непринужденными, потом неуверенными, наконец, испуганными. Если на вопрос не было ответа, Келли повторял вопрос вновь.
К полудню графин с водой рядом с Ремингтоном наполнялся уже трижды. Он становился все более нервным. Келли теперь забрасывал его вопросами. Джоунс говорил мало. Как и все в этом тихом, переполненном зале, он чувствовал, что это было очень личным.
В. Вы говорите, что никогда не встречали Джелло?
О. Я сказал, что не помню.
В. Позвольте освежить вашу память. В 10:20 утра вы ответили на мой вопрос: "Я уверен, что никогда не встречался с ним". Где же правда?
О. Я не уверен.
В. Вот чек за ланч. Он подписан вашим именем. Это ваша подпись?
Ремингтон тщательно изучил чек, как будто никогда раньше не видел свою подпись.
О. Полагаю, моя.
В. Вы уверены?
О. Полагаю...
В. Никаких "полагаю", мистер Ремингтон. Я показал вам эту подпись. Это ваша?
О. Полагаю... да, моя.
Ремингтона отпустили, и был вызван обслуживавший их официант. Его свидетельские показания были короткими. Он просто опознал Ремингтона и фотографии Сондерса и Джелло, как людей, которых он обслуживал. Потом вновь был вызван Ремингтон.
В. Официант сказал, что обслуживал вас, Сондерса и Джелло. Что вы на это скажете?
О. Я не помню.
В. Он лжет? Готовы ли вы предстать перед большим жюри и повторить это?
О. (Крича) Не знаю! Я не уверен!
Келли был безжалостен. Он вызвал на свидетельское место Кеннета Биринга, главу торгового отдела "Делафилд Моторс", и подверг его жесточайшему перекрестному допросу. К тому моменту, когда он кончил, Биринг превратился в заикающегося, испуганного человека, который знал, что подходит к грани обвинения в лжесвидетельстве. Менее чем через полчаса после того, как он стал давать показания, репортер АП прислал Келли записку, цитируя сообщения своего бюро, что "Делафилд Компани" уволила Биринга. Келли медленно и отчетливо зачитал сообщение перед телезрителями.
Перерыва не было. На следующий день вновь был вызван официант, потом Ремингтон, его секретарша, водитель такси, который отвез Джелло в офис Ремингтона, и, наконец, Нудлз, которого нашли-таки после того, как Келли совершенно недвусмысленно объявил ФБР, что желает обнаружения этого преступника.
Он был именно таким, как Бенни его описал: высокий мужчина с густыми старомодными бакенбардами, подчеркивающими худобу лица. Он был профессиональным вором и не собирался отдуваться за других. Он рассказывал все просто и откровенно: он пришел к Джелло, чтобы уладить дело Сингеров. Бенни сказал, что это можно сделать за определенную плату. Он пошел к семье, собрал деньги и привез их к Бенни в портфеле, после чего они вместе пересчитали их. Потом они взяли такси ("Луи, парень с плоским носом, всегда возивший Бенни") до офиса Ремингтона, где портфель с деньгами был передан Ремингтону.
-- Я дал Бенни деньги, он уладил мне дело, -- таким был его ответ, сопровождаемый замысловатым пожатием плеч.
В. Вы видели, как Ремингтон брал портфель?
О. Конечно. Мы пришли в его офис, и Бенни передал ему портфель.
В. Что он сделал?
О. Вошел в свой кабинет, Бенни говорил, что он очень подозрительный парень и, возможно, захочет пересчитать деньги.
В. Потом он вышел?
О. Он вышел, и мы пожали друг другу руки.
В. Вы рассматривали это как взятку?
О. А как же иначе? Ребята позвонили и сообщили, что их выпустили.
В тот же день Келли вновь вызвал Ремингтона. Он задавал ему только три вопроса, пока адвокат не сломался и не поклялся, что говорит правду, и что действительно он и Сондерс уладили много дел. Они подкупали судей, продавали контракты. Он что-то лепетал, полностью разбитый человек. Но Келли продолжал давить, требуя новых свидетельств, имен, дат. Когда Ремингтон покинул свое место, он с трудом мог говорить и был на грани обморока. Были вызваны еще несколько свидетелей. Потом, прямо перед объявлением перерыва, Келли, мрачно улыбаясь, зачитал сообщение из канцелярии нью-йоркской окружной прокуратуры, что Ремингтон согласился подписать отказ от иммунитета свидетеля Конгресса и предстать перед большим жюри.
Это был первый большой прорыв. Замешательство от того, что могло последовать за показаниями Ремингтона, было потрясающим.
В этот день было еще несколько розочек на торте. Джентайл выпустил заявление, в котором сообщалось, что Сондерс прислал телеграмму с просьбой об отставке и заявил, что не намерен покидать страну, традиционно являющуюся пристанищем для беглецов от правосудия Соединенных Штатов.
Тем временем парад свидетелей продолжался. Городские чиновники, заключавшие контракты, управленцы из "Делафилд Компани", которые признавали, что манипулировали городскими контрактами с помощью взяток и роскошных вечеринок, мировые судьи, которые подползали к свидетельскому месту, чтобы признать, что они, возможно, делали ошибки в судебных решениях, когда раздавали условные приговоры гангстерам.
Это был большой парад. Как сказал Фрэнк Шиа, во всей стране не было ни одного телевизора, который не был бы включен.
Федеральный судья Таккер был жалкой фигурой. Когда он занимал место, то дрожал так сильно, что с трудом мог поднять стакан с водой. В течение двух дней он бессвязно и нечетко, заикаясь на каждом слове, излагал свои объяснения относительно Трансконтинентальной торговой корпорации, дрожащими руками надевал очки, чтобы прочитать свои собственные судебные решения, пока, наконец, не сел с опущенной головой, шепча, что ничего не помнит.
В конце второго дня Келли зачитал для занесения в протокол письмо судьи. Судья подавал в отставку, было собрано федеральное большое жюри, Бюро налогов начало перепроверять его доходы. Это были обычные действия гончих, преследующих удирающих общественных деятелей.
В среду мы прибыли в Лоуренс. Как я заметил, Келли теперь не нуждался в репетиторах. Казалось, он знал все нужные вопросы и все ответы.
Слушания в Лоуренсе начались с шефа полиции, того самого тупого моллюска, которого Келли и я встретили в ночь пожара на фабрике пластмассы. Его глупая улыбка вскоре исчезла под напором вопросами Келли.
В. Вы знаете о существовании публичных домов в вашем городе?
О. Да, мне рассказывали детективы. Но я не нашел ни одного.
В. Вы старались?
О. Да, я лет десять проводил расследования относительно одного подозрительного места.
В. Сколько раз вы проводили рейды?
О. Один раз. (Смех)
В. Вы производили аресты?
О. Нет.
В. Почему, нет?
О. Мы позвонили в дверь, но нам не открыли.
Раздался взрыв хохота. Келли швырнул шефу полиции подшивку узких листов бумаги -- выписок с его банковского счета.
В. Эти выписки со счета показывают, что в банке Лоуренса у вас хранятся 8500 долларов и 5000 долларов в банке Олбани. Ваше жалованье составляет 5500 долларов. У вас есть какие-нибудь объяснения?
О. Я скопил их.
А потом к нашему полному удивлению, он выболтал, что у него есть еще пятнадцать тысяч, спрятанные в спальне жены в туалетном столике.
В. Почему вы держите их в таком месте?
О. Последнее время так много грабежей. Понимаете, наркоманы...
В. Почему вы не положили их в банк?
О. Наверное, мне не хотелось, чтоб об этом было известно.
В. И вы, конечно, никогда не подавали декларацию на эти деньги.
О. Возможно. Наверно, я забыл.
В. Откуда у вас эти деньги?
О. Я же говорил, я сэкономил. Доллар здесь, доллар там...
В. И эти деньги в туалетном столике вашей жены?
О. Вот именно. В коробочке.
В. Я могу назвать это традицией, не так ли, шеф?
Тот бросил на Келли пустой взгляд.
Келли постепенно перешел к вопросам о количестве арестованных негров по сравнению с белыми, а шеф полиции продолжал тупо утверждать, что причина в том, что негры заняты рэкетом. Келли показал, что в пятнадцати арестах, проведенных за три месяца до этого во время сидячей демонстрации, все арестованные были обвинены в нарушении законов о лотерее. Шеф полиции продолжал тупо пялиться.
Келли также представил отчет из больницы, который показывал, что десять демонстрантов, белых и негров, были госпитализированы после демонстрации, а шеф полиции тупо доказывал, что все они коммунисты, которых следовало бы выслать.
Келли спокойным серьезным тоном повел его по пути бессмысленного невежества, пока не почувствовал к нему жалость и не велел вернуться, когда его вызовут.
Задавая вопросы капитану, а позднее лейтенанту, Келли тщательно анатомировал полицию Лоуренса, раскрывая ужасающее невежество, фанатизм и классовую ненависть. Задавая вопросы, он показал, что все это было продуктом политической машины, которая продавала им работу и создавала условия жизни, которые заставляли человека содрогаться. Лейтенант упорно твердил комитету, будто уверен, что 90 процентов всех негритянских демонстрантов коммунисты или входят в организации, симпатизирующие коммунистам, и он считал, что "лучшее решение всех наших проблем -- выслать негритянских лидеров в Африку".
Полагаю, этот человек был искренним, когда свидетельствовал, что не считал себя лжесвидетелем. Он гордо заявил, что среди его подчиненных были негры, и Келли согласился. Он представил документ на трех негритянских уборщиков, которые убирали участок, цветную матрону и старого сторожа. Но лейтенант упорно отказывался признать, что "инциденты" последних нескольких месяцев могли иметь расовый характер, но гордо сообщил, что полиция предпринимала все шаги для предотвращения серьезных неприятностей. Нет, они не назначали офицеров-негров в это место. Они купили несколько немецких овчарок и наняли проводника! После этого Келли занес в протокол все то, что, как мы знали, было одной из причин волнений, он разложил все по полочкам и распял полицейского лейтенанта, капитана и полицейского комиссара на кресте их собственной коррупции.
Заявления из местной ссудной компании показывали, как рекруты платили в рассрочку за свою работу. Три полицейских, которые раньше были ворами и грабителями, после назначения в полицию начали свой собственный отчет. По их данным, им пришлось заплатить за работу 15000 долларов! Отчет одного из полицейских также свидетельствовал, что когда-то он управлял публичным домом. Были представлены и занесены в протокол выписки с их банковских счетов. В конце концов, они остались сидеть безгласными и свирепыми, пока Келли с отвращением не отпустил их.
К двум часам они были уволены комиссарами графства, и местный окружной прокурор собрал большое жюри. Но что более важное, агенты Бюро налогов из Олбани уехали после дневного перерыва с нашими материалами, а канцелярия губернатора отправила своего представителя за полной стенограммой наших слушаний.
Полдень следующего дня и последующий день были посвящены политике в Лоуренсе, самой коррумпированной политике, которую я когда-либо видел. Городские контракты отдавались компаниям, принадлежавшим в основном городским чиновникам, программы по борьбе с бедностью шокировали, парочка дядей Томов* использовалась как прикрытие, а высокооплачиваемая работа передавалась друзьям и родственникам политиков, детская программа проводилась в грязном, сыром подвале под гаражом с таким сильным запахом машинного масла и бензина, что некоторых детей, приходивших туда, тошнило. Жилищные условия в Лоуренсе были непередаваемыми. Один свидетель за другим давали показания, что в их домах не было тепла, не было горячей воды -- только крысы и тараканы. В одном доме пять или семь семей делили одну ванну, а в туалет бегали во двор.
* Так называли негров-подхалимов, продававших интересы негров. От имени главного героя "Хижины дяди Тома" Х.Бичер-Стоу, что является редким примером нелогичности и несправедливости.
Человеческая статистика была печальной: за один год в Лоуренсе двенадцать новорожденных отравились свинцом, съев кусочки осыпавшейся краски и штукатурки. Власти штата сообщили, что из-за этого отравления несколько детей находились в заведениях для умственно отсталых.
Глава жилищного отдела подал в отставку до того, как мог быть вызвал в комитет, а появившись там, по совету адвоката мудро сослался на Пятую поправку. Келли отказался отпустить его, но зачитал данные о его банковских счетах и велел передать их Бюро налогов. Большинство чеков поступало от корпораций, которые владели сгнившими трущобами Лоуренса.
Теперь никто не смеялся. Люди, заполнившие небольшой зал слушаний и окружившие Сити-Холл, в горьком молчании слушали эти потрясающие показания. Только когда были вызваны два чиновника из большой кампании недвижимости, контролирующей большинство домов в трущобной зоне Лоуренса, слушания чуть не вышли из-под контроля. Когда эти двое вышли из здания, толпа хлынула вперед, и потребовались все необходимые усилия от полиции штата, чтобы удержать граждан города за заграждениями.
Последний день перед появлением Барни был посвящен свидетелям из трущоб; некоторые были забавными, другие пассивными, третьи воинственными или озлобленными. Их свидетельства живо показывали, что экономический статус негров в Лоуренсе резко ухудшился за последние десять лет по сравнению с белыми. И в результате нагромождение этих ужасных страданий в кошмарном гетто вылилось, как сказал Келли в тот вечер, в человеческое насилие.
Я не хочу пересказывать все свидетельские показания, но я должен рассказать об одной пожилой женщине, которая вразвалку подошла к месту свидетеля.
-- Каждый день я мою полы, -- говорила она. -- Потом прихожу домой и снимаю башмаки. Но я должна отдавать другим мои деньги. Я устала отдавать свои деньги. Я устала ходить по этому городу. До смерти устала. Устала, что со мной обращаются, как с собакой. Устала сражаться с крысами. Устала быть никем в Лоуренсе. Устала ходить с опущенной головой, когда ее следовало бы поднять к Господу.
Потом она остановилась и закончила пронзительной фразой, которая запомнилась мне до сего дня:
-- Может быть, мистер конгрессмен, наши головы были опущены с рождения.
И тогда Келли спокойно произнес:
-- Больше этого не будет, мэм. Мы пришли сюда, чтобы вы подняли головы.
Фразу подхватили, и ни Джош, ни я, ни Фрэнк или Лютер не приложили к этому ни малейшего усилия. Эту фразу слышали на улицах, в автобусах, на фабриках...
-- Выше голову, парень! Конгрессмен сказал, выше голову!
"Выше голову!" Эти слова разошлись по штату. Их напечатали журналы "Тайм" и "Ньюсвик", а "Лайф" отправила в Лоуренс своих лучших авторов, чтобы подготовить статью о Келли и слушаниях.
***
Фрэнк Шиа теперь был готов держать пари, что по всей стране лишь два телевизора из десяти не включены на слушаниях. Когда перед комитетом предстал Барни Маллади, я не сомневался, что это правда. В течении трех дней и вечеров слушаний Келли тщательно готовил почву для его появления. Он показал Лоуренс как один из наиболее омерзительных городов Америки, как Город-Бомбу, которая взорвалась. И он всей стране сообщил причины взрыва -- не только коррупция официальных лиц, но также невежество, бедность и цинизм, в которые было даже трудно поверить.
То, что происходило в Лоуренсе, имело отрезвляющий эффект в Вашингтоне. Мы с Джошем слышали от друзей, что некоторые федеральные программы были спешно реорганизованы. ФБР послало своих агентов, желающих выяснить, что случилось с федеральными фондами, а ведь было много людей, которые утверждали, что знаменитая программа по борьбе с бедностью привела к потрясающему успеху.
Теперь появилась еще одна серьезная причина: политическая машина, управляемая безжалостным человеком, который пришел к власти, используя бедных, никогда, как уверял Барни, не испытывавших благодарности.
Барни не зря потратил неделю. Он использовал в Вашингтоне все возможные рычаги; постоянно раздавались призывы от влиятельных политиков, но Келли отказывался говорить с большинством их них. На Джоунса начали давить, но когда он сообщил Келли, что председатель полного комитета -- политик, никогда не интересовавшийся нашими делами раньше -- звонил, чтобы сообщить, что он приезжает с полным комитетом, Келли вежливо ответил ему, что прекратит слушания и выпустит заявление о том, что предпринимает подобные действия из-за партийного приказа, саботирующего слушания. Он также поклялся, что проведет кампанию против каждого члена полного комитета, даже если ему потребуется для этого путешествовать от Нью-Йорка до Вайоминга. Джоунс поспешно забил отбой, и комитет так и не приехал.
В среду Барни прибыл в Лоуренс. Он был по-прежнему приветливым, маленьким бочонком пива, и когда он увидел меня, то поспешил ко мне, протягивая руки.
-- Финн! Финн Маккул, великий человек из Вашингтона!
Я пожал ему руку и предупредил, что мой кошелек в ботинке.
Но это не смутило Барни. Он только сильно хлопнул меня по спине и рассказывал своим приспешникам, до чего же здорово я умею шутить.
Барни занял место свидетеля ровно в девять часов. Он был одет в консервативный серый костюм и выглядел как энергичный маленький банкир, готовый провести заседание правления. Он явился в сопровождении адвоката, бывшего губернатора, седовласова и очень известного. Первое, что он сделал, это заявил протест против присутствия телевидения. Требование было выполнено, камеры были закрыты. Но Джош прикрепил большую фотографию Маллади к двери комитета. Звук оставался.
Потом адвокат Барни попросил разрешения для клиента зачитать для протокола заявление. Это было разрешено. Барни надел очки в роговой оправе и начал читать нескончаемое заявление.
Начиналось оно так:
-- Как урожденный нью-йоркец, я всю жизнь играл активную роль на нью-йоркской и национальной политической арене. Мой отец до меня играл активную роль в организациях демократической партии, и он оставил мне в наследство преданность моей партии, которой я горжусь. Мне нет нужды напоминать комитету мою позицию во время последнего национального конвента и последующих президентских выборов.
Барни расчетливо напомнил партийным лидерам о своей позиции и силе. Потом он принялся пересказывать всю свою политическую карьеры, с того времени, как он впервые появился в атлетической комиссии штата, созданной губернатором, а потом стал секретарем и председателем в избирательном комитете Таммани-Холла. Он описал основание Таск-Клуба, само собой, опустив роль, сыгранную семьей Маккулов, и принялся описывать самого себя, как единственного человека, осознавшего тяжесть и трагичность положение меньшинства которые наводнили Вест-Сайд Манхэттена. Он зачитывал благодарственные письма, представил фотографии галантного молодого офицера негра, для которого он добился назначения в Вест-Пойнт, и который позднее погиб во Вьетнаме.
Потом он начал восхвалять Джина Абернети и других молодых негров, которые помогали меньшинствам в больших городах, и, конечно, он обвинял тех политиков, которые, в отличие от него, игнорировали бедных и беспомощных.
Это была блестящая речь, и если бы вы не знали Барни, полагаю, вы могли бы всему поверить.
Келли слушал, пока Барни не кончил. Потом он начал задавать вопросы, позволяя Маллади описывать шаг за шагом свою дружбу с Абернети.
В. Он был вашей доверенной правой рукой, не так ли?
О. Я ничего не мог без него сделать. Это был замечательный молодой человек с большим будущим, конгрессмен.
В. Вы говорите, что ничего не могли без него сделать. Так что именно он делал?
О. Миллион вещей. Он всегда был там, где я этого хотел.
В. Это не ответ на вопрос. Я хочу знать, что конкретно он делал.
О. Он управлялся с делами.
В. Например?
О. Ну, например, кто-нибудь приходил в клуб и говорил, что не может получить тепло в квартире. Тогда я давал Джину поручение заняться этим делом.
В. Что он делал?
О. Звонил в канцелярию комиссара и сообщал, что у женщины нет отопления.
В. Ага, комиссару?
О. Мы всегда работали с комиссаром, конгрессмен.
В. Другими словами, Абернети выполнял ваши политические поручения?
О. Никто не занимался политикой Барни Маллади, кроме самого Барни Маллади.
В. А как насчет нечестного бизнеса, мистер Маллади? Могли бы вы назвать мистера Абернети своим посредником с преступным миром?
Маллади был ошеломлен, но его адвокат вскочил на ноги, выкрикивая возражения.
Келли бросил на него мрачный взгляд и взял в руки заявление Абернети.
-- Здесь у меня имеется заявление, подписанное и заверенное Юджином Абернети, которое я сейчас зачитаю, -- сказал он.
Я читал и перечитывал заявление Абернети, оно было уничтожающим. Он в деталях описывал, как и когда его отправляли в Лоуренс для строительства их машины, долю Барни в каждом воровстве, совершенном в этом прогнившем городе. Абернети рассказывал о встречах, называл имена, даты, описывал убранства номеров отелей, мотелей и клубных помещений. Он также рассказывал, как каждый месяц он доставлял чемоданчик с деньгами в маленькую контору строительной кампании в Вест-Сайде Манхэттена.
Пока Келли читал, ярко-красная волна поднималась от воротничка Барни.
Его адвокат сначала слушал, не веря самому себе, потом вновь вскочил.
-- В свете вашего собственного заявления, конгрессмен, о том, что свидетель, выступающий перед вашим комитетом, не должен рассматриваться как обвиняемый, я настаиваю, чтобы заявление от мертвого человека, который уже не сможет стать объектом перекрестного допроса, не рассматривалось! -- выкрикнул он. -- Мой клиент один из наиболее известных людей в американской политике, и я считаю, что множество людей может быть объединено общей целью без необходимости подозревать их в чем-то дурном.
-- Предположим, мы рассматриваем сами факты, адвокат, -- произнес Келли. -- Если они покажут, что мистер Маллади не является вором и позором американской политики, я публично извинюсь перед ним.
-- Я напомню вам это, сэр.
В. Мистер Маллади, вы отрицаете, что встречались с этими людьми?
О. Отрицаю. Если Абернети вел с ними какие-либо дела, то я об этом не знал.
В. Иными словами, вы полагаете, что мистер Абернети действовал на свой страх и риск?
О. Мне очень не хочется говорить подобные вещи о погибшем молодом человеке, но по всему получается, что он... вор.
В. Вы никогда не получали денег от незаконных предприятий в Лоуренсе?
О. Нет, сэр.
В. И вы никогда не получали денег для компании, в которой у вас есть интерес?
О. Нет, сэр.
В. Вы никогда лично не звонили начальнику полиции штата и не просили его не наваливаться на букмекеров в Лоуренсе?