-- Привезла-привезла-привезла! -- молодка в белой рубахе и цветастой юбке -- на мне такая же, любуется обновкой -- коралловыми на конский волос низанными бусами.
Она кладет сухую теплую ладонь мне на живот и замирает.
-- Мальчик!
Звонкий голос разносится над Козьим, запутывается в кронах деревьев, отражается от холмов и возвращается ко мне.
-- Ма-а-альчиик!!!!
-- Наветуют на тебя, -- вполголоса обранивает молодка постарше и горестно вздыхает.
А я и знаю, что наветуют. Сжимаю рукой медный крестик. Дома свечки жгу каждый день, лампадка горит перед Семистрельной, молитвы утренние и вечерние читаются наизусть.
Они собираются вокруг -- все...
Та, что постарше, закусывает ткань платка.
-- Знак нам подай, только. Взглядом поведи, ножкой топни! ...крестик сними...от! Чай, сама чуешь -- не отказаться тебе от силы, наша ты, кровь от крови, плоть от плоти...
Молчат болотницы, ждут...
В любой момент человеку показаться могут -- не русалки, не лешаки, не полуденицы. Снегурки тож могут... да человеку силы нет рядом быть. Я болотниц лучше всех местных люблю. Тепло на болоте у них, хорошо, не топко. Плавает остров травяной над озером, а глубины его не измерить никому.
Алый закат над Девориным горит. Нету там нынче схимниц -- не к кому за защитой идти.
-- Не откажи... -- молит старшая... с Истошной горы. Голос ручейком журчит, успокаивает, веки межит. Да только не усыпить им меня.
-- Хозяйка!
Младшие в горелки играть задумали -- глупые девки. Молодые... косы только шлепают. Шикает на них старшая.
-- Всего-то и сделать тебе нужно чуток. Малость самою, -- уговаривает старшая. Молчу я. -- Все под рукой твоей будем, не откажи!
-- Все мы уже сделали, малость тебе осталось, Хозяюшка. Напои землю, прими ее под руку свою!
"Она" цепляется за корни и не может выползти. Трава обламывается под рукой, и она уходит под воду. Мостки сброшены, и две юные болотницы давят ей на плечи. В глазах плещется ужас, а девки хохочут.
-- Не мучай ее, Хозяйка!
Я накидываю на себя крест -- бесполезно. Не схимница, не монахиня -- себя только оберечь могу крестным знамением. Жаль, скит на Деворине извели.
Девки бегать перестали. Солнце к деревьям клонится. Алый закат по небу расплывается. Ножик достаю я.
Холодеет у болотниц кровь. Сядет солнце, кикиморы проснутся. Не люблю я их -- точь в точь зомбаки из ужастиков. Нудеть будут, пугать попробуют, не пнешь пока -- не успокоятся. Ага, мне только сейчас с моим пузом за ними гонять. Кровь, значит, вам невинная нужна, землю, значит, напоить?
Я снимаю крестик.
Я распахиваю себе запястье и начинаю шептать.
Быстро кровь у беременных свертывается. А мне ее отворить надобно.
Молодка в бусах падает мне в ноги и рыдает.
-- Хозяйка, не нужно...
Что значит "не нужно"?
Моя земля, и кровь моя, тоже.
Старшая смотрит сурово. Вольны родители в детях своих -- в жизни их и смерти. Травы встают гуще, деревья клонятся к земле. Молодая болотница плачет. Я останавливаю кровь.
-- Отпустите ее!
Болотницы исчезают, а я протягиваю "утопленнице" руку.
Она падает на мох и дрожит. Я жду. Солнце закатывается за кроны деревьев, но не темно пока еще.
-- Вон все!
Тишина вокруг. Будто и не на болоте среди леса мы, а в городском квартале.
-- У вас кровь, -- шепчет спасенная, указывая на руку.
-- А, осокой порезалась, -- машу я рукой...
-- Доченька! -- я открываю глаза и неяркое, уже предосеннее солнце скользит по лицу. Крестик находится под топчаном.
Мой сын появляется на свет под первый октябрьский снег. В час, когда начинаются роды, совершенно нелепо, в первой же на первом льду аварии, гибнет очень хороший человек. Тело, сплетенное с металлом в жуткую химеру...
Алое на белом.
... И даже плакать нельзя... Ничего нельзя!
Боль спасение -- я, наконец, имею право...
-- Что, что ты так кричишь? -- быстрый шёпот врача, ломают ампулы, кислород!
-- Просто боль...
.... Жаль, что так недолго, жаль -- не скажешь...
-- Да, я забыла, -- доктор обмякает, а после ругается, сообразив, что подносит руку ко лбу, не сняв перчатку...
Алое на белом...
Первое омовение младенца -- в крови...
Я не воркую над новорожденным, как мои соседки. Я отворачиваюсь к стене, прижимаю к себе сына и молчу.
...Не отпускать -- даже во сне...
На третью ночь я, наконец, поднимаюсь на Истошную гору, и наконец, опускаю ребенка в воду.
"Он" уходит, упокоенный.
На сороковины Отец Александр шепчет надо мной молитву, мажет маслом и отпускает грехи.
Я выздоравливаю долго... почти два года.
В Саранске мне дарят глиняную фигурку девушки в национальном костюме...