Весело! На лыжах с кручи лечу -- берегись! Снег ледяным вихрем. Шапка вон! На лед ветлужский выскакиваю с крутогора. Удивляются вокруг -- маленькая такая, да лихая.
А я и не маленькая вовсе -- семь вот стукнуло уже. Лыжи мне здесь просмолили, а мазь я и сама выбирать уже умею, глянешь на градусник за окном и в коробку. Эта вот -- липкая и желтая -- до минус пяти. Эта -- синяя, тягучая -- до минус пятнадцати. А эта -- фиолетовая, твердая, любимая -- до "минус двадцать пять". Любимая, потому что мороз я сильнее любой другой погоды люблю. Снег звонкий, лыжня скорая, солнце в небе леденцом горит. Я и леденцы умею делать. Закипит сахарный сироп, пожелтеет, и на тарелку его промасленную бегом, на просвет потом как солнышко!
Хорошо здесь, в "Лесном курорте" на берегу Ветлуги. Февраль уже, середина. День длинный, погода ясная, мы с утра на лыжи и в лес!
Люблю еще я птичек кормить. Прилетает синичка, цепляет ладошку коготком, семечку склевывает и порх -- улетела! А вот снегири берегутся. На руку не садятся, с кормушек семечки берут. Еще другие птички есть -- может, зарянки, может, коноплянки, да я кроме синиц, снегирей, да свирестелей не знаю других.
Стихи Есенина читаю. Мама на день рожденья подарила.
"Озябли пташки малые, голодные, усталые и жмутся поплотней. А вьюга с ревом бешеным стучит по ставням свешенным и злится все сильней". Читаю и вздрагиваю, да за окно поглядываю. Нет метели за окном, а все равно зябко. Так что семечками все карманы у меня набиты -- и у штанов, и у шубки. Пусть хоть голодными не будут.
Снегурочку слепили для детей. Красками раскрасили. Мальчишки снежками в нее кидают. Мне обидно. Личико красивое было, а стало все в пупырях снежных. Рукавичкой попробовала стряхнуть -- не получается. Варежку сняла и стала ладошкой лицо выглаживать. Немеют пальцы, зябнут, но уж больно мне девочку жалко. Дожалелась. Потерялась у меня варежка. Вот только была- и нету. Да разве ее белую, пушистую в снегу отыщешь? Пошвырялась чуток, и оставила поиски. Вторую рукавичку- зачем непарная-то мне -- снегурочке на руку натянула.
А в другой день смотрю -- девочка новенькая появилась. В шубке беличьей, шапке беленькой пушистой. Вся такая нежная и воздушная. Я тоже белокурая, да голубоглазая, но не такая -- как грибочек-боровичечек крепенькая, и шубка с шапкой у меня цигейковые. Голос звонкий -- как льдинка звенит. Показала я новенькой, где синичек кормить, семечек насыпала в ладошку ей, она только головой покачала. Боится что ли? Ну, и ладно.
А варежка ее похожей мне показалась, да все варежки девчоночьи одинаковые -- беленькие, пушистые.
Смотрит девчонка, как я синичек кормлю, и вдруг засвистела тоненько так, красиво. Птички слетаются, над нами кружат. Ух, ты, сколько здесь, оказывается, разных птичек обитает. Я и не знаю таких вовсе. Кружат надо мной, семечки склевывают с руки. Даже те, что раньше близко не подлетали.
Ух, как умеет девочка. Я пробую -- не получается.
И тут на тебе -- синичка одна запела. И хорошо так присвистывает.
А девочка отчего-то загрустила вдруг.
Руку подставила. Не ту, в которую семечки я насыпала, левую. Села синичка на руку девочке и замерла разом. Как закоченела. А девочка ее другой рукой прикрыла. Пойдем!
Поняла я, что умерла синичка. Закопали мы ее в снегу под кустом, и появилась у нас тайна. Жалко мне было синичку, рассказала я маме. Мама погрустила со мной, да что уж тут поделаешь? Всем свой срок на земле приходит. А то, что похоронили синичку, то и ладно.
Так и стало у нас -- вместе птичек кормим. Девочка подманивает их, а я кормлю. И на лыжах мы гоняем, и на санках. Я на веточку подышу, она рукой взмахнет -- иголками снежными веточка покрывается... Красиво. Весело. Недели не прошло, а подружка моя уезжать собралась. Подарок мне принесла на дорогу -- рукавичку пушистую. Точь в точь -- моя. Как не надеть -- обновку-то? Отдарок от меня -- книжка. Со стихами есенинскими. Больше все про зиму там: "Заколдован невидимкой дремлет лес под сказку сна".
Уехала подружка моя, а мы дней еще через пяток засобирались. Не простая рукавичка оказалась -- волшебная. Проведешь рукой над лункой -- затянет ее льдом, не будет рыбакам-разбойникам улова.
А накануне как уезжать прилетел, ко мне снегирь и кружит и песенку поет, о том как устал он уже летать и отдохнуть хочет. И просит рукавичку ему подставить, ну ту, что на левой руке у меня надета. Испугалась я. Рукавичку с руки сбросила, от птиц отмахнулась и к маме. Дверь за собой захлопнула -- не достанет меня в доме снегирь. Радуюсь.
Бух что-то вдруг в стекло. Всполошилась мама, птица на стекло налетела -- не к добру. Вниз глядим, лежит снегирь на снегу, не поднимается.
Заплакала я тогда, хотела уж было выбросить рукавичку, да сдержалась. На самое дно чемодана запихала.
Ругались потом родные мои -- эк моду взяла с чужой нечистью дружбу водить. А тетя наставляет вполголоса, подарок мне не простой достался, да не по силе моей пока -- зимник вот, к примеру намостить, ледоход придержать, от ворогов лютых дорогу замести -- вот для чего сила дадена. Жалко рукавичку, а отдаю я ее. Грустит тетушка. Вроде бы и ладно снегурке человечью одежонку получить, сможет она тогда среди людей жить, замуж выйти как все, детишек нарожать. Да вот беда -- покинет ее суженый, зачахнет дева ледяная или бед натворит -- всю-то землю заморозит. И вроде как отвечаю я теперь за подружку мою случайную.
...спустя много лет...
Больная в гематологии...
...поговорить с бывшим мужем...
... пьет густой горький чай... курит... много курит...
...шлюхино отродье! Ноги не будет...
Он поднимается, слепо всовывает руки в рукава куртки. Хлопает дверью.
Мне не жаль.
Я рассказываю. Про умирающую женщину и ее ребенка...
...завывая, падает на пол...
Уходя, я случайно смахиваю чашку со стола.
-- Отец Александр! Ну, какой там отворот?! Там и отворачивать-то нечего было. Ну, так, чуток если!
-- ...А... все равно считается...
Я встречаю их в парке через год. Они лепят из снега снегурочку.