Аннотация: Попадалово. Наш - там. КОММЕНТАРИИ МОЖНО ОСТАВИТЬ В ПРОДЕ
НА БИС
Попадалово. Наш - там.
Пролог
Взрыв был громким и сопровождался оглушительным треском. Стеновые панели фасадной части здания вывалились наружу, оголив толстую арматуру, а плиты перекрытия лопнули. Они опасно накренились и вот-вот были готовы рухнуть вниз.
В одном из номеров отеля, на восьмом этаже, седой мужчина, присев в углу и накрыв голову руками, со страхом и удивлением глядел сквозь закопченный провал исчезнувших стен, на огромный диск проснувшегося солнца и удивительно красивую гладь лазурного моря.
Непримиримым исламистам было глубоко наплевать на всю эту красоту, и по Европе неслась очередная волна террористических актов.
* * *
Евгений Акимович Каширский, пенсионер шестидесяти четырех лет, прожил жизнь интересную и насыщенную событиями. Вырос в семье без отца, который будучи летчиком, когда-то погиб во Вьетнаме, но в школе безалаберным не был, учился хорошо и с детства был приучен к труду. Даже обучаясь в институте по специальности 'Технология машиностроения', умудрился устроиться на полставки лаборантом на кафедру станков и инструментов, где успешно проработал до самой защиты диплома. И не просто проработал, а досконально изучил все металлорежущее оборудование, мог настроить гитару зубчатых колес любого станка, знал, как изготовить и заточить любой инструмент, как термически обработать ту или иную деталь. А копию дедова нагана, в двух экземплярах, изготовил лично, от заготовки до действующего образца. Правда, поковки делали вдвоем с Колькой, лаборантом 'кузнецов'.
Были предложения остаться на кафедре и поступить в аспирантуру, но научная деятельность его не привлекала, ему хотелось живой работы, поэтому, он распределился мастером механического цеха на один из химкомбинатов, где до призыва в армию, успел проработать почти целый год.
В институте военной кафедры не было, и пошел Женя Каширский на все полтора года рядовым бойцом мотострелкового подразделения. Но, вскоре комбат разобрался, что к чему, и задвинул его в мех-мастерскую, где тот стал фактическим ее хозяином.
Вместо дембеля, в звании старшины отправился на три месяца в спецшколу подготовки офицеров запаса из числа военнослужащих срочной службы, имеющих высшее образование. Но и отсюда домой не попал, вспомнил, что род его, из деда-прадеда сплошь военный, и захотелось повоевать.
С каждым годом Афган перемалывал наших ребят все больше и больше. И лейтенанта Каширского пуштунская пуля тоже не миновала. Пардон, американская, точно такая же, как и та, которая когда-то убила его отца. За два месяца в госпитале излечили полностью, но комиссовали подчистую. И отправился он домой, на радость разволновавшейся мамы, а на своем родном химкомбинате его встретили с распростертыми объятиями.
Евгений Акимович дураком не был, уже через девять лет стал главным механиком этого крупного предприятия, но в период очередного передела Советского наследства, воевать не стал, взял долю маленькую, плюнул на жадное руководство и свалил. С бандитами обыкновенными еще можно было договариваться, но с новой формацией государственного рекета - накладно. И правильно сделал, ибо вскоре половина старой команды пошли под нож. В прямом смысле этого слова.
Сколотил бывший главный механик небольшую бригаду и отправился в Польшу, по приглашению одного из обосновавшихся там школьных друзей, на заработки, где подрядился смонтировать голландскую мини-электростанцию. Заказчикам из Нидерландов работа понравилось, и те предложили совместный бизнес. С тех пор пошло-поехало, он с небольшой своей фирмой объездил полмира. Был в Ливии и Эмиратах, Центральной и Южной Африке, в Бразилии и Чили.
Евгений Акимович - человек гибкого ума, но весьма консервативных взглядов. Первое - с детства заставило развиваться натуре деятельной, что позволило достичь неплохих результатов в бизнесе, а также определенного положения в обществе. Второе - это родовая черта характера: если уж сложилось в голове какое-то положительное или отрицательное мнение, по какому либо вопросу, то убедить его в обратном, было непросто. Отсюда и привязанности: ну, не желал он менять своих привычек.
Был он человеком одиноким. Прожив в браке восемнадцать лет, развелся с супругой по причине, в которой виновным себя не считал и все последующие двадцать два года больше не женился, привык жить один. Дети стали взрослыми, он передал им свой бизнес, связи и отошел от дел. То есть, передал дочери, так как сына к делам его строительной фирмы совершенно не тянуло, он вместе с друзьями создал совместную с американцами компанию, что-то там связанное с программным обеспечением, и жизнью был вполне доволен.
Женщины, конечно, скрашивали одиночество Евгения Акимовича, и он их тоже любил. Много и часто, вплоть до сегодняшнего дня. Но, все же, единственной отрадой для души, были внуки и Лиз, которая очень хорошо к нему относилась и называла не иначе, как папА Жан.
Еще за пять лет до официального выхода на пенсию, а так же четыре года после, ему понравилось отдыхать на курорте этого маленького испанского городка. Точно так же, как много лет подряд ежегодно ездил на отдых в середине января в Карпаты, в один и тот же санаторий. Точно так же в начале августа он летал и сюда.
С парижанкой Мари и ее дочерью Лиз, он познакомился девять лет назад. Имя Евгений, по-французски звучит совсем иначе, но что он мог поделать, представившись Женей, отныне стал Жаном на всю оставшуюся жизнь. Вот и встречались они в таком составе три раза в год: один раз здесь, один раз в Киеве и один - в Париже.
* * *
Евгений Акимович только что вернулся с привычной утренней пробежки по берегу моря, принял душ, на голое тело одел банный халат и начал бриться. Звук взрыва больно ударил по ушам, высокое зеркало, перед которым стоял, от деформации стены лопнуло и разлетелось мелкими осколками. Спасло то обстоятельство, что все годы, начиная с детства, он вел здоровый образ жизни, долго занимался тайским боксом и, несмотря на возраст, был в хорошей физической форме. Кроме того, когда-то друзья затащили его на спецкурс по поведению VIP-лиц во время покушений, а так же по их защите. Некоторые упражнения он с завидным постоянством частенько повторял.
Прошли годы но, несмотря на возраст, навыки и вбитая в подсознание моторика никуда не пропали. Как только брызнули кусочки стекла, он резко присел, нырнул в дверной проем и выкатился в угол спальни. Там, где он только что стоял, уже лежали большие куски стеновой перегородки, вскрывшей новый выход в коридор.
Евгений Акимович приподнялся, смахнул грязной ладонью порезанное осколками зеркала лицо от капель крови и осмотрелся. Из коридора валил дым, видно начался пожар. Собирать вещи некогда, поэтому, захватив с комода мобильный телефон и портмоне с документами, кредитками и наличными деньгами, устремился к выходу. Надо успеть вытащить Мари.
Их номера были смежными, с возможностью посещения друг друга, но этот переход был заблокирован обвалом, и ему пришлось выбегать в коридор к парадному. Их дверь после взрыва была перекошена и разлетелась от одного удара ногой. Сквозь плотную пыльную завесу, краем глаза удалось зафиксировать какое-то движение... Ужас, из-под бетонной плиты торчали подрагивающие в последних конвульсиях ноги Мари. Этот педикюр она делала вчера вечером. Все. Ей не поможешь.
- Прости, Мари... Лиз! Лиз! Где ты!? - закричал он. Из ванной комнаты раздался стон.
Четырнадцатилетняя девочка, одетая в трусики и топик, лежала без сознания на кафельном полу в луже воды, фонтаном бьющейся из лопнувшей трубы и в окружении битого щебня, с неестественно вывернутой ногой. Захватив валявшийся тут же халат, аккуратно завернул ее и взял на руки.
- Прощай, Мари, - сказал, смахнул скупую мужскую слезу и больше не оглядываясь, поспешил на выход.
У двери заметил и подобрал сумочку, в которой Мари хранила документы, мобильники и всякую мелочь, затем, выглянул в коридор и ринулся направо, к ближайшему выходу. Добежав к повороту, на секунду остановился, здесь картина не радовала. Эпицентр взрыва был где-то в этом крыле, но на пару этажей ниже. Огонь бушевал не только под разрушенным лестничным маршем, он охватил всю правую часть здания, с шестого по девятый этаж. Ниже седьмого этажа спуститься было невозможно, нужно было перебираться на левое крыло.
Евгений Акимович еще издали увидел, что взрыв был и на этом крыле, но лестничная клетка выглядела не разрушенной и по ней, толкаясь, бежали и громко кричали люди. С облегчением вздохнув, крепче прижав к груди Лиз, очнувшуюся от боли в поломанной ноге, поспешил дальше. Пришлось перебираться через куски бетона, кирпича и груды мусора.
- ПапА, папА, мне бооольно. ПапА, где маман?
- Сейчас, сейчас, золотко, мы выберемся, и все будет хорошо.
Неожиданно, метра за три от входа на лестничную площадку, его нога попала в какую-то щель и пол, вроде бы как, провалился, он споткнулся и упал. Падая, девочку подтянул левой рукой на себя и провернул корпус правее, чтобы принять ее на грудь и не уронить на камни.
Боль пришла ужасная. На краю сознания, наклонился и посмотрел на ногу: произошел сдвиг упавших плит, и она была зажата и придавлена. Закон подлости - все, без посторонней помощи он управиться не сможет. Осознано оглядевшись вокруг, ужаснулся еще больше - плита перекрытия осталась без левой опоры и висела над головой, удерживаясь самым краешком, непонятно какой силой.
Что-то Лиз в нем такое увидела, что лежа на груди, перестала плакать и причитать, ее глаза на вымазанной слезами и пылью рожице, расширились от страха.
- Сеньоры! Сеньоры! - хрипло закричал он по-испански бегущим вниз по лестнице людям, - Помогите!
Некоторые посматривали в его сторону, но большинство даже внимания не обращали. Евгений Акимович подумал, что здесь, в отеле, проживают иностранцы, которые местный язык не понимают, поэтому и не слышат. Он стал просить и кричать на других, известных ему языках: нидерландском, английском, французском, португальском, даже на африкаанс, который тоже знал неплохо, в свое время пять лет довелось поработать в ЮАР. Но народ по-прежнему катился потоком вниз, даже не пытаясь остановиться.
- Ползи, девочка туда, - громко зашептал он. Вытащил из кармана халата свой портмоне и телефон, переложил в дамскую сумочку, нацепил Лиз на шею через плечо и подтянул ремешок подмышку, что бы случайно не свалилась, - Запомни, пароль доступа к синей с золотом кредитке, это дата рождения твоей мамы, только набирается в обратной последовательности. Ясно?
- Да.
- Все, ползи. Ручками тянись.
- Нет! ПапА! Не пойду без тебя.
- Иди!!! Твою мать, - перешел на русский, увидев, что та потеряла сознание, заорал во всю глотку и долго ругался матом, затем, обессилено прохрипел, - Суки, ребенка заберите... Господи!!! Не за себя прошу!!! Я уже пожил! Всегда куда-то бежал, на три жизни хватит! Господи!!! Спаси это дитя невинное...
Вдруг, на лестничной площадке движение людского потока приостановилось, и в коридор выдавило двух молодых людей с небольшими сумками на плечах, одетыми в шорты и футболки с символикой 'Спартак', девушку и парня.
- Дед, не кричи, - сказал парень, - Все нормалек, сейчас поможем сойти вниз и тебе, и девчонке.
- Благодарю вас, ребята, но я уже пришел, - Евгений Акимович похлопал по сдавившей ногу плите, - Вы ее с места не сдвинете. Девочку зовут Лиз, заберите ее и бегите. Не задерживайтесь, - плита опасно нависла и могла рухнуть в любой момент. Он кивнул на потолок и прошептал, - С Богом, дети.
Молодые люди тоже подняли вверх головы, затем, синхронно подхватили Лиз, закинули ее руки себе на плечи и потащились на выход, а он, опираясь на локоть, глядел им в след.
- Господи, не должно быть места на Земле скотам, творящим сие, - сказал и откинулся на спину; услышав треск над головой, увидел отделившуюся и устремившуюся вниз плиту. Особо набожным он никогда не был, но глядя смерти в лицо, подумал: 'К сожалению, Бога мы вспоминаем только тогда, когда больше некуда бежать' и за миг до небытия успел наложить на себя Крестное Знамение.
* * *
В пространстве абсолютной тьмы светилась маленькая искорка Сознания. Кто оставил ее здесь? Кто имеет власть над временем и бытием?
Шли годы, десятилетия, века. Искорка с течением лет росла в размерах, в конце концов, превратилась в огромную звезду и ярко вспыхнула, поглотив окончательно тьму пространства.
- ИДИ! - впервые за столетия светило Сознания услышало громогласный Голос, - ЗДЕСЬ ТА ЖЕ РЕКА, ТОТ ЖЕ БЕРЕГ, ТОЛЬКО ВЫШЕ ПО ТЕЧЕНИЮ. ДЕЛАЙ, ЧТО ДОЛЖЕН!
Часть первая
Здравствуй, новое время!
Глава 1
- Микаэль, ты жив? Лежишь лицом в песке и не шевелишься, - я лежал на животе, уткнувшись лицом во что-то мягкое и горячее, словно действительно валяюсь в песке на пляже, а какой-то испанец трясет за плечи.
Боже мой! Неужели я жив?! Почему же лежу здесь до сих пор? Почему не забирают в машину неотложной помощи? А они мне освободили ногу?
Попробовал подтянуть левую ногу, - она нормально шевелилась и совершенно не болела.
- О! Вижу, жив. Но в воде держался хорошо, молодец.
Башка разламывается, сильно пекут плечи, по которым меня больно хлопает этот испанец. Наверное, получил ожог во время пожара? Не помню. И о какой воде он говорит? Ах, река! Но как меня из взорванного и горящего отеля могло выбросить к какой-то реке. По-моему, здесь нет никаких рек, только море. И этот Голос... да, Голос с большой буквы, эхо которого звучит в сознании до сих пор. И почему мне кажется, что ожидал его бесконечно долго, словно не приходил в сознание много столетий? Но, это ведь невозможно?
- Вставай, Микаэль. Если поторопимся, к вечеру будем в Малаге.
- Меня зовут Жан, - сказал, и удивился: мой голос звучал незнакомо и это испугало. С трудом разлепил веки и тяжело приподнялся на локтях. Взгляд сфокусировался и перед глазами увидел свисающий с шеи на толстой суровой нити серебряный православный крестик. Странно, был у меня крестик - золотой, и цепочка золотая. Неужели, пока лежал в отключке, кто-то подменил?
- У тебя есть второе имя? Хорошо. Считай, мы уже дома, поэтому, не буду скрывать и своего полного имени. Кабальеро Серхио-Луис де-Торрес, к Вашим услугам, сеньор. Да, а твое произношение, Жан-Микаэль, сейчас звучит почти правильно.
Заколебал меня этот испанец с его никому непотребными аристократическими замашками. Учитель словесности нашелся!
Повернул к нему голову и увидел наголо остриженного оборванца-бомжа, парень лет семнадцати, не старше. У него на поясе висел вложенный в кожаные ножны неслабый тесак, клинок - сантиметров тридцать. И где это он такой кухонный ножичек надыбал? Вот тебе и кабальеро! Видно, болен на голову, из дурдома сбежал, нашел уши травмированного человека и мелет, что попало. Но не это меня особо обеспокоило. Оказывается, мы развалились на песке у приметной скалы, которая находилась справа от входа в отель. Только никакого отеля в округе не наблюдалось! И курортного городка не наблюдалось! Горы вдали возвышались прежние, и пляж был. И мыс, у которого любили купаться с Мари и Лиз. Только выглядел он для светлого дня как-то странно, словно после прилива. Не понятно.
Резко подхватился, сел и, не поверив собственным глазам, еще раз осмотрелся: берег узнаваем, но совершенно пустынен. Что за ерунда такая?! Опустил голову и осмотрел себя. Мои глаза, глаза пожилого человека увидели на себе такие же лохмотья, словно обрывки усмирительной рубашки, мозолистые руки, израненные царапинами коленки, сбитые ноги и некрупное тело мальчишки. Да, физически крепкое и прокаченное тело, не ребенка, конечно, но... совсем молодого пацана. Что же это такое?! Или я сам сбежал из дурки?!
Сердце гулко и часто застучало, а в ушах зазвенело, в голове что-то щелкнуло и я, опять потеряв сознание, свалился на горячий песок.
Отступление
Михайло Каширский, молодой воин пятнадцати лет, ехал спереди ватаги о правую руку отца родного, в седле своей мышастой Чайки, четырехлетней кобылы благородных арабских кровей.
Брони давно сняли, и одет он сейчас был в перепоясанный долгополый зеленый, отделанный золотом жупан, желтую кучомку на голове и желтые же сапоги. На поясе висела отличная индийская сабелька из дамасской стали, снятая в этом походе с мурзы, в бою зарубленным лично, а два великолепных иберийских пистоля, добытые в этом же бою и подаренные будущим тестем паном Чернышевским, торчали в седельных кобурах. А за плечами закинут облегченный немецкий мушкет, который на сто шагов бил очень точно.
Восседал Михайло гордо, подбородок держал выше, чем положено по этикету и старался не обращать внимания на снисходительные взгляды и шутки отца - Якима Михайловича, полкового писаря (начальника штаба) Гнежинского казачьего полка, и есаула того же полка Войска Его Царского Величества Запорожского, - отца покойной мамы, деда Опанаса.
Это был его второй поход. Первый - в позапрошлом году, но тогда его особо в бой не пускали, воспитатель - дядька Свирид, хватал за шаровары и придерживал в тылу. Правда, и боев серьезных не было. Так, погоняли слегка копченых, два раза татарский полон отбили, но прибытка большого не случилось. Впрочем, каждый рядовой казак по одному холопу и одной холопке на своих землях поселил. Семейству же Каширских тогда досталось, вместе с долей деда Опанаса, который последние годы жил бобылем, двадцать четыре холопских семьи, добровольно (злым языкам, которые говорят - добровольно-принудительно, верить не надо), согласившиеся поселиться в селах у городка Каширы.
Сейчас же, в отместку за нападение в новогоднюю ночь турецко-татарского войска на Сечь, пан кошевой атаман Сечи Запорожской Иван Серко, водил сводное войско на разор Бахчисарая.
Гнежинский полк официально не участвовал в войне, но под предводительством Якима Каширского собралось под три сотни охочих, в том числе и молодой казак полка - Михайло (с разрешения отца, конечно). Он даже искупался по уши, при переходе через Сиваш, но заслужил уважительный кивок от старого, заслуженного казарлюги, пана Степана Вырвиоко.
Вот здесь повеселились, да! Одних рабов освободили до ста тысяч, многие из которых пожелали осесть на землях освободителей, в том числе и на землях у Кашир. Около трети домов Бахчисарая были греческие и когда казаки в них врывались, то очень часто забывали обратить внимание на православные молитвы хозяев. Если живешь в мире с нашими врагами, значит, и сам заслуживаешь их участи.
Несмотря на то, что Михайло получил два разрыва кольчужки, а так же стрелу, влетевшую на излете в ягодицу с левой стороны и резанную, но хвала Богу, неглубокую рану правого бедра, он был счастлив. И добычу взяли знатную, старшИна не один день делила. Отец даже отправил пана Андрея Собакевича, родного брата своей нынешней супруги, вперед на целых семь дней раньше со всеми вызволенными из татарского рабства холопами, пожелавшими закрепиться на землях Каширских, и дюжиной возов добра и военных трофеев. Пусть там жена распорядится, и встречает хозяина. А здесь придется подождать окончательного расчета среди верхней старшИны.
И вот, разборки закончились, серебро распределено по седельным сумкам, и ставка кошевого атамана - городок на острове Чертомлык, давно остался позади.
Пошли родные места, и казачьи обозы по пути следования, друг за другом сворачивали в свои поместья и хутора и, наконец, свернул последний, сосед пан Чернышевский. Остался лишь десяток ближних казаков, сопровождающих пана полкового писаря в родовое гнездо.
Шли налегке, с заводными лошадьми, да половиной дюжины вьючных. Через версту будет река Каменка и лесок, это уже начнутся их фамильные земли.
Да, Михайло в походе неплохо прибарахлился. Не то, что бы он из дома выехал оборванцем, нет, он и тогда выглядел богато и достойно, все же боярич древнего княжеского рода. Но такого жупана и оружья, которое стоит целой деревни вместе с холопами, у него еще не было. Главное, глядя на него, всем понятно, что перед ними удачливый казак, а все это добро взято в бою лично. Ибо, нельзя красоваться в добытом чужими руками, иначе будет урон чести и загнобят собственные братья-товарищи.
Михайло улыбнулся про себя, вспоминая, как проезжал через Черкассы и Гнежин, а встречные молоденькие казачки показывали пальцем и громко шушукались:
- Глянь, глянь, какой молодой Каширенко казак гарный, - ясно, что все женщины удачливых любят.
Душа Михайлы от подобных слов и женского внимания переполнялась радостными чувствами. Ему хотелось выхватить сабельку, дать Чайке шенкелей, и опять устремиться рубить головы копченым. А женский пол он полюбить успел, не единожды и неоднократно. Но, жениться совершенно не хотелось, и Любка Чернышевская ему не очень нравилась - слишком малая, конопатая и худая. Да куда денешься, если родители - закадычные друзья, просватали их с ее рождением. Но ничего, дворовые девки его давно обучили: кому, куда, как и сколько надо, что бы приятно было обоим, - Любка, как попадет ему в руки, так после этого быстренько округлится. Ну и свадьба только через год, ей как раз исполнится четырнадцать с половиной, Михайло все-таки надеется, что к этому времени она немного похорошеет.
Вот и лесок на берегу быстрой и глубокой Каменки и, командовавший казаками дед Опанас, завернул караван в подлесок к месту обычной стоянки. Сегодня придется переночевать здесь, а завтра выйдут с рассветом, и глядишь, к обеду будут дома.
Вдруг, раздался раскат грома. Неведомая сила ударила Михайла в спину, вынесла из седла и зашвырнула в кустарник. Больно приложившись головой о землю он, потеряв сознание, скатился вниз, к берегу, под широкие листья лопухов и папоротника.
Очнулся со связанными руками и ногами и торчащей во рту тряпкой. Сверху был прикидан ветками и листьями.
- Эй! Кто будет рыться во вьюках и седельных сумках, руки отрублю, - услышал он знакомый голос, - Серебра вам пан отсыпал достаточно, да и все, что в кошелях - ваше. Боярича так и не нашли?
- Нет, пан Вацек. Да мы все видели: после выстрела он в реку свалился и утоп. Течение его давно к Припяти утащило.
- Там и жупан знатный, - раздался чей-то новый голос.
- Какой жупан?! Не доставало, что бы где-то выплыл чей-то жупан. А ну, быстро всю одежду в костер! Трупы - в Каменку, а дальше - как пан сказал: ты Мыкола, вместе с Яцеком везете все оружье на Литву, кому продать - знаешь.
- Знаю, пан Вацек.
- А ты, Федька, берешь троих своих посипак, и гонишь всех строевых лошадей на Московию. Сдашь нашему лошаднику. И смотрите мне, зажилите хоть один талер, хоть одну деньгу или сбежите, - пеняйте на себя, ваши семьи пойдут в рабство и, как наш пан говорит, мир невелик, все друг друга знают, и мы с вами обязательно встретимся.
- Да шо вы, пан Вацек, да как можно, пан Вацек, - зашумели голоса.
'Это точно, - подумал Михайло, - Рано или поздно выпутаюсь, и обязательно встретимся. Кишки выпущу всем, а братца моей мачехи повешу. Нет, посажу на кол... Нет, разопну на воротах'.
Через некоторое время стук множества копыт стал удаляться, все затихло, вечер превратился в ночь и он уснул.
Тело занемело, голова болела, поэтому, проснулся Михайло уже привязанным, лежа на крупе чужого коня. Так и путешествовали через перелески и овраги и, обойдя Черкассы стороной, через трое суток вышли к переправе через Днепр.
Кушать не давали, только пить, зато он узнал, что жизни своей обязан висевшему на спине мушкету, который остановил пулю, а так же своей дамасской сабельке и обшитому золотом жупану. Сколько за жупан можно выручить, они не знали, но кровянить его не хотели, а вот за сабельку были уверены - любой торговец серебро по весу отсыплет. А когда увидели бессознательного, но живого казака, то вспомнили, что даже смерд два талера стоит. С учетом того, что пан уже выплатил каждому по пять монет за выполненную работу, подлецы очень даже надеялись на дополнительный гешефт.
Продали его Ток-мирзе, предводителю банды людоловов, которые прятались в оврагах у Большой Балки, за три монеты без права на выкуп. Сабелька потянула почти на три фунта серебра, но сторговались всего на половину - двадцать две монеты, а за жупан заплатили восемь. 'Продешевили, это жупан по весу серебра продавать надо, а за сабельку - и злато не грех заплатить, - злорадно подумал Михайло и вспомнил, что пропадали, бывало, молодые, красивые холопки и здоровые, крепкие селяне, - Так вот, куда они могли пропасть! Ладно, доберусь до вас, собаки Собакевича, и будете жрать собственные потроха'.
Михайло к пятнадцати годам получил не только хорошее военное образование, но также по приглашению отца, его обучали квалифицированные учителя математике, алхимии и словесности. Наряду с обязательными - русским, белорусским и украинским диалектами славянского языка, а так же, польским, шведским и турецким языками, которые изучал с пяти лет и коими владел в совершенстве, неплохо знал и крымско-татарское тюркское наречие. Поэтому, все, о чем копченые говорили, понимал прекрасно.
К вечеру на стоянку притащили еще одного казака, который был в дупель пьян, и приковали к общей цепи, на которой уже сидело восемнадцать человек. Это был последний пленник. Еще до рассвета их загнали на плот и переправили через Днепр.
Первые два дня все пленники без исключения отведали нагаек, татары гнали их вперед, чтобы отойти как можно подальше в степь от возможного преследования.
Все прочие дни тянулись монотонно и уныло, народ, звеня цепями, шагал по пыльной, подгоревшей на августовском солнце степи, все дальше и дальше. Банды, подобные этой, не ходили в военные походы. Это были шакалы и отщепенцы, которых не любили даже собственные родичи. Но, Ток-мирза держал людей в строгости, поэтому, в дороге девок никто не насильничал, и пленников голодом не морили - баландой кормили не сытно, но нормально.
Михайло и второй казак, которого звали пан Иван Заремба, были обуты в добротные сапоги, поэтому, дорога физически их не тяготила, в отличие от селян, шагавших по присохшей полыни, многие из которых были босыми.
Пан Иван, как выяснилось, был вдовцом. Пару лет назад удачно выдал двух своих дочерей замуж и с тех пор жил, как 'перекатиполе' - то в Сечевом курене, то в шинке.
- Дядько Иван, а куда нас ведут?
- Известно куда, в Кафу.
- Так нас что, сразу продадут?
- Холопов продадут сразу всех, девок будут продавать поштучно, а нас нет, не продадут.
- А чего нас продавать не будут?
- Да где ты видел глупого торговца, который казака за пять-шесть монет в рабство отдаст, когда за него можно взять выкуп все двадцать, а то и сто талеров?
- А если не привезут выкупа?
- Того не может быть, чтобы общество своего доброго брата-товарища казака не выручило. Ты не смотри, что меня выпившим копченые поймали, с каждым случиться может, и я не пропойца какой-нибудь. И грошей у меня есть достаточно, в куренную общину положены, так что все добре будет, - пан Иван немного помолчал и продолжил, - Разве что казака какого тати продали, без права на выкуп, тогда да. Здесь все повязаны, и ни один купец рушить цепочку работорговли не будет. Ждет такого бедолагу вечная каторга.
- То и меня ждет, - молвил Михайло угрюмо, и поведал свою историю.
- Говоришь, Собакевич? Не думал, что он тварь такая, - задумчиво сказал пан Иван, - Не переживай Каширенко, сгинешь ты на каторге, а может быть, сбежишь, но слух о тебе пущу везде, где только можно. А если, даст Бог, вернусь, всем расскажу. Прищучить его, конечно, не удастся, - его слово против моего, но общество пусть знает.
Михайло шел и вспоминал свой большой родовой дом, возвышающийся посреди утопающего в садах поместья в городке, укрытом валами и невысокой крепостной стеной. Вспоминал свою старую няню-кормилицу, младшую родную сестричку-сиротинушку Таньку и Юрку, трехлетнего братика от мачехи. Так сердце защемило, так захотелось всех увидеть! Даже за дворней заскучал, и за конюхом Фомкой, и за своими веселыми горничными - Глашкой и Марфушей.
- Не, дядько Иван, сбегу. Мне нельзя в рабстве, больше некому отомстить.
- Старые казаки говорят, что если попадешь на галеру или рудник, то сбежать никак не можно и живут там недолго. Но, если попадешь в услужение или..., - он окинул Михайла взглядом снизу вверх, - Для забавы, то шанс есть.
- Как это, для забавы?
- Ну, казак ты гарный, таких очень даже любят старые богатые матроны. И пидорасы.
- Нехай Господь отведет от меня, - Михайло перекрестился, - Сразу убьюсь.
- Ты не понял, те, о которых ты подумал, любят пухленьких вьюношей, ты же - воин. Так что, если случится такая удача, то хватайся за нее зубами, и не вздумай брать на душу грех самоубийства. Поплевывай в потолок, да пользуй в свое удовольствие хоть тетку, хоть пидораса. Вот так можно выждать удобную годину, да и сбежать домой.
- Нет, себя убивать не стану. Но, если не будет выхода, кинусь на басурман и скольких смогу, стольких с собой на тот свет и захвачу.
- Верно. На то ты и есть казак, пан Каширский, - Иван склонил голову и долго шел молча, затем, тихонько пробубнил под нос, но Михайло расслышал, - Да кто знает, из каких дальних далей придется добираться, и придется ли? И доберешься ли? Да, все в руках Господа.
- Все в руках Господа, - повторил Михайло, и они вместе размашисто перекрестились.
В Кафу, или как сами турки называли его Кючюк-Истанбул, то есть, Маленький Стамбул, пришли на двадцать четвертый день.
Этот турецкий город, выстроенный из камня, похожего на мрамор, был вдвое больше, чем тот же Бахчисарай. Огражден каменной стеной, высотой около шести саженей, раза в два выше, чем стена их домашней крепостицы. И множество высоченных прямоугольных башен, пока шли, Михайло насчитал штук двадцать пять, и это были не все. Дядько Иван говорит, что внутри города есть еще одна огражденная крепость, и там тоже есть до десятка башен. Как это ни странно, но кроме минаретов, над стеной возвышались и кресты православных церквей.
Ток-мирза привел свой маленький караван к причалу кораблей, заставил раздеться и всех загнал в море.
Море! Как сильно понравилась Михайле эта впервые увиденная бескрайняя, слегка волнующаяся водная гладь, с каким наслаждением он плескался, даже забыв на миг о своей рабской доле. Лишь немного раздражало жжение в потертостях тела от соли, но вскоре на осликах подвезли бурдюки с пресной водой и несколько деревянных бадеек. Попили все вдоволь, правда, вода оказалась с солоноватым привкусом, но на это уже никто внимания не обращал, и многие тут же, обессилено попадали на песок. Михайло же с дядькой Иваном аккуратно смыли с себя соль, а в бадейке, двумя сменами воды, прополоскали подштанники, сорочки и портянки. Влажную одежду тут же натянули на себя, испытывая блаженство. Так, на общей цепи, в общей куче людей, они и поухаживали друг за другом.
Отдыхали недолго. Вокруг них уже суетились хозяева рабских загонов и осаждали Ток-мирзу. Михайло обратил внимание, что тот показывает на него пальцем, что-то говорит какому-то толстяку и отрицательно качает головой. Он не слышал, о чем говорят, но мог только догадываться.
Не успела одежда просохнуть, как пришлось прощаться. Дядьку Ивана и всех девок сняли с цепи, и повели за стену, а Михайлу вместе с прочими селянами отправили в клетки портового рынка. Все. Выйдут они отсюда только под руку нового хозяина.
Все дни совместного перехода, холопы вели себя безразлично (тянут куда-то, да и ладно) и держались от казаков на расстоянии, даже не пытаясь лишнего слова сказать, словно находились дома, в Украине. Сейчас же, сидя ввосьмером в тесной клетке, двое из них посматривали свысока и ухмылялись, радуясь, что боярича тоже опустили до их уровня.
С молоком матери Михайло впитал в себя убеждение, что раб не тот, кто сидит в клетке, а тот, кто имеет душу раба и рабскую сущность. Поэтому, передвинувшись ближе к свежему воздуху, на противоположный угол от отверстия параши, он на них не обращал никакого внимания, прекрасно понимая, что в случае надобности, любого из них, невзирая на габариты и возраст, может не просто убить голыми руками, но и порвать на куски.
В первый день особого торга не было. Из их клетки торговец из Армении купил двух рабов, и все. Хозяин пытался в первую очередь втюхать Михайла, но торговец, взглянув рабу в глаза, отказался.
Утром второго дня стало известно, что с Анатолии пришли две галеры для закупки рабов на медный рудник. Михайло слышал, как торгаши сговариваются об уровне цен, и понял, что сегодня решится его судьба, так или иначе. Вспомнив, о наставлениях дядька Ивана, что с рудников сбежать невозможно, он загрустил.
Прошло совсем недолго, и на рынке полным ходом пошел торг. Действительно, клетки освобождались почти полностью, скоро очередь дойдет и до них. Вдруг он заметил укрытое паранджой невысокое округлое создание, в сопровождении двух мордатых охранников, в которых за поясом торчали по ятагану и кинжалу. Первый нес в левой руке многохвостую нагайку с сыромятного ремня, а второй тащил на плече тяжелую торбу.
Точно также эта компания бродила между клеток вчера, видно, выглядывали нужный товар. Неведомая сила подняла Михайла на ноги, и он вышел из-за спин прочих рабов. Почему-то подумал, что это его шанс.
- Госпожа, - негромко позвал он и расправил плечи.
Компания резко остановилась, с минуту стояли молча, затем, из-под паранджи что-то тихо прозвучало, и один охранник направился к клетке, а 'паранджа' с другим - посеменила дальше. Тут же подбежал и хозяин, расхваливая достоинства раба.
- Скажи, пусть гяур снимет шаровары и высунет в решетку член, - сказал мордатый по-турецки.
- Раб, знимай шальвари, - тот перевел, и Михайло не чинясь, немедленно развязал кушак, - Подойди ближе и член залупи.
Мордатый наклонился, внимательно рассмотрел, даже понюхал. Потом начался торг и когда средними между тридцатью и пятью талерами, получились двенадцать, клетку открыли и его выпустили. Покупатель вытащил из сумки ошейник и аршинную цепь с прикованным к концу ядром. Ошейник замкнули на колодку, а ключ охранник спрятал под клапан поясного ремня.
Следуя указаниям и удерживая ядро в руках, Михайла завели в помещение бани, где цирюльник обрил голову, подмышки и пах, что бы исключить появление вшей. Долго мыться не дали, и вскоре отправились к пирсу к какому-то двухмачтовому судну. У входа на трап его заставили снять обувку. Здесь и цепь сняли с шеи, но перецепили на ногу и отправили в кормовой трюм. Взяв в одну руку ядро, в другую сапоги он с помощью поджопника охранника слетел вниз и вселился в какой-то совершенно темный чулан.
- Ничего, еще не вечер, морда, - про себя бубнил Михайло, став босой ногой на что-то мягкое, - Лично я буду бить тебя не по жопе, а по яйцам.
- Ой! Не наступай на меня! И ядро не бросай куда попало, - из темноты кто-то вскрикнул, коверкая турецкие слова.
Так они и познакомились: раб Микаэль и раб Луис, бывший младший офицер-стажер испанского флота. В рабство он попал, когда стажировался на каботажном судне в должности помощника шкипера. За неделю до получения офицерского патента, когда на своем барке возвращались из Кадиса в Барселону, их атаковали галеры алжирских пиратов. Не ранение, а обычную травму головы, Луис получил в первую же минуту боя и очутился на цепи. Полгода назад был продан в дом покойного марокканского чорбаджи-аги (полковника) Ахметжана из города Канитры, где хозяйничала его старшая (и ныне уже единственная) вдова Лейла-ханум.
Дочь помощника Румелийского кадиаскера, то есть судьи, Европейских территорий Османской империи, она внешне выглядела тихой правоверной мусульманкой, и никто из знакомых не мог усомниться в ее благопристойности. Однако, внутри своих владений, то есть, владений покойного мужа, она слыла особой жестокой, циничной и беспринципной, но хозяйство вела железной рукой, лучше любого управленца. Не боялась никого, в делах действовала решительно. Что там говорить, после смерти мужа, ни один из многочисленных его родственников, до сих пор не получил ни пяди родового наследства, и не получит.
Муж когда-то воспитал из болгарских мальчишек, по типу янычар - и домашнюю охрану, и корабельный экипаж, но сделал их кастратами. Уж как их там учили - не понятно, но сегодня это преданные лично хозяйке бойцы и
весьма обеспеченные люди, которые постоянно проживают в ее имениях.
Есть у госпожи Лейлы недостаток, тщательно и успешно скрываемый от общественности: слаба на передок. И ничего в этом такого плохого нет, все-таки живой человек и ей, как и любой другой женщине, тоже хочется.
Давно повелось, что мужская часть обслуживающего персонала являются кастратами, поэтому, для этих целей она покупала раба. Даже не одного раба, а троих в год, так как редкий из них выживал дольше четырех месяцев, а того, который выживал, кастрировали и отправляли в дальнее имение.
- Знаешь, Микаэль, - жаловался ныне отставной раб-трахальщик Луис, - Эта сука во время траха начинает стонать. Сначала тихо, затем громче, а потом кричит, как свинья недорезанная. И в это время в комнату врываются два ее телохранителя и начинают меня стегать кнутами, и тогда уже я начинаю орать, а она от созерцания моей боли получает дополнительное удовольствие, прямо слюна изо рта идет, и кончает еще раз. Сука, никто ее в усмерть затрахать не может.
- Вот, тварь такая, - согласился Михайло и подумал, что подобные экзекуции ожидают и его, надо с этим что-то делать, и быстро, - Луис, а что хозяйка в Кафе делает, не знаешь?
- Ну, как же. Хозяйка в сопровождении старшего брата Ахмет-бека из Алжира, доставила на обучение в янычарский корпус своего сына. Он получил направление в Кючюк-Истанбул, вот и оказались здесь. Вообще-то, обычные правоверные женщины не путешествуют на кораблях, но эта сучка любого мужчину за пояс заткнет, скоро и меня примучит.
Благодаря свету, пробивавшемуся сквозь верхний люк и слегка приоткрытую дверь, было видно, как угрюмо он опустил голову и задумался.
- Но чем ты так провинился?
- А я одну ночь провел с Фатимой, младшей женой покойного хозяина, а евнух, который без одного уха, засек и доложил хозяйке. А утром Фатима случайно свалилась с лестницы и сломала шею. Через три дня хозяйка вызвала меня и после траха, когда безухий отходил спину плетками, заставляла вылизать лохматку но, увидев, как я брезгливо скривился, приказала бить меня двумя кнутами. И потом, когда вышли из Канитры в Алжир, где должны были забрать Ахмед-бека, она меня вызвала к себе в каюту, а у меня не встал. Вот и все. Вернемся, вырежут яйца и отправят в дальнее имение за Марракеш.
- Да, тяжело тебя слушать, - Михайле на душе было паскудно, - А бежать пробовал?
- Дважды, - кивнул Луис.
- Ну и как?!
- Как-как. Не видишь что ли? Ловили сразу.
- А давай вместе, а? Прямо отсюда.
- А ядра? - Луис показал на прикованную к ноге цепь, - Безухий снимет, только когда пойдешь к суке в постель.
- Не переживай, чего-нибудь придумаем. Или умрем. Звиздолизом у дряни недорезанной точно не буду. Сколько нам плыть до места?
- Недели две, да еще в Алжире немного постоим.
- Значит в нашем распоряжении есть две недели. А когда она начнет меня дергать?
- Пока на судне Ахмед-бек - ни-ни. А потом - готовь член и спину, оторвется по полной силе.
Время в плаванье для Михайла пролетели незаметно. Масса впечатлений, а морем он был просто очарован. Когда вышли в открытое море, безухий евнух отстегнул цепи, и их заставили вместе с командой драять палубу. От работы на судне, уставший от безделия Михайло, получал истинное удовольствие. Конечно, нигде и никогда он никакие полы не мыл, но Луис сказал, что любой будущий флотский офицер, даже адмирал, свою карьеру начинает именно с этого. Своей старательностью он даже заслужил одобрительное покашливание боцмана, несмотря на то, что евнухи их сильно ненавидели.
Молодые люди частенько стояли на баке и обсуждали различные варианты побега, но реальных возможностей пока не видели. За кормой всегда болталась шлюпка с уложенным парусом, но прорваться к ней можно было лишь через квартердек, с вахтенным офицером и караульными, либо мимо рулевого, через охраняемые двумя мордоворотами каюты хозяйки и капитана. А в их положении это было самоубийством.
По просьбе Михайла, Луис все время разговаривал по-испански, объясняя смысл незнакомых слов. За эти дни он выучил около трех сотен слов и теперь мог составить простейшие предложения.
Наконец, наступил день, когда они высадили Ахмед-бека со свитой и отправились в море на последний переход. А вечером к люку подошел безухий и крикнул:
- Гяур! Хозяйка требует.
Михайло тяжело вздохнул, сердечко затрепетало, но он взял себя в руки, провентилировал легкие и успокоился. Затем, отрешился от мира и спрятал чувства, как учил поступать в подобных случаях духовник, отец Афанасий, и вылез наружу. А здесь солнце почти спряталось за горизонт, явив живописную картину заката, и он на миг залюбовался, но безухий толкнул в плечо, вытащил из пояса ключик и разомкнул колодку с цепью. Затем, заставил налить в бадейку десять кварт воды, раздеться догола и помыться.
У входа под квартердек, где располагалась каюта хозяйки, стояли две маленькие табуретки, на одной сидел охранник, тот самый, с плетью в руках. Когда Михайло подошел, он и рулевой, который стоял у штурвала, мазнули по нему безразличным взглядом, словно по пустому месту. А безухий разжег над входом масляный фонарь, сел на свободную табуретку и кивнул на дверь:
- Иди.
Помещение было небольшим. Но кровать стояла немаленькая или, может быть это огромный застеленный перинами сундук? Полумрак каюты рассеивала небольшая масляная лампа, которая висела над столом слева от кровати. А справа было прямоугольное окно, прикрытое ставней.
- Раб, ты меня понимаешь? - раздалось из-под красного покрывала.
- Да, госпожа.
- Подойди, - Михайло подошел ближе и впервые увидел лицо Лейлы. Возможно, оно когда-то и было красивым, но сейчас заплыло жиром, а ее щеки были шире ушей. Она откинула покрывало, явив свое толстое обнаженное тело, согнула ноги в коленях и раскинула, внимательно рассматривая Михайла со всех сторон.
Дома, конечно, на такое чудо у него ничего бы не шевельнулось, но здесь, несмотря на то, что мешкоподобный живот свисал чуть ли не до колен, запах и аккуратно подстриженный внешний вид некоторых интересных мест мгновенно возбудил молодой, никогда не знавший длительного полового воздержания организм.
- Сюда, - ее любопытство было более, чем удовлетворено и она постучала пухлой ладошкой по кровати. Михайло взобрался, а она ухватила его за руки, одну - сунула себе между ног, а вторую - положила на грудь и томно выдохнула, - Гладь.
Он не стал ее ласкать, как своих девчонок, а просто водил пальцами по влагалищу и вскоре клитор вздулся и стал похож на маленький пенис, а рука стала мокрой.
- Давай, - простонала Лейла, закидывая его на себя, затем, закатив глаза, сквозь зубы прошипела, - Если быстро кончишь, удавлю.
Михайло приподнял складки живота, чтобы не мешали, и резко вошел. Лейла тихо вскрикнула и стала постанывать, все громче и громче. С минуту подвигавшись, он с удивлением почувствовал (такого в короткой практике еще не было) что его, в общем-то, немаленький член, болтается внутри, словно горошина в кринке. Сдерживающий фактор вдруг исчез, организм давно не чувствовавший женщину расслабился, и он обильно кончил.
Лейла замерла, открыла глаза и удивленно на него посмотрела, затем, ее лицо исказила гримаса злобы, рот оскалился для крика...
Михайло понял, что никакого унижения он больше не вытерпит и сейчас, как говаривал покойный отец, наступил момент истины. Он освободил в душе спрятанные чувства, а юношеский максимализм взял верх и возмутился: свобода или смерть! Глаза яростно блеснули и, немедленно задвинув правую ладонь ей под затылок, обратным хватом левой взял за подбородок и руки рванул в стороны. Раздался хруст позвонка, и она умерла мгновенно.
Михайло слез, плюнул на труп, вытерся и прошептал:
- Сучка драная, больше ни над кем издеваться не будешь.
Немного постоял, подумал, огляделся вокруг и подошел к окну. Приоткрыл ставню и выглянул наружу: ярко светили звезды, внизу по борту шуршала вода, а шлюпка на конце каната так и двигалась следом.
Даже соображая что-либо в морском деле, он никогда бы не бросил в беде товарища, и теперь стал усиленно размышлять, как это сделать, понимал, что оттягивать с решением нельзя.
Нигде ни оружия, ни такого, что могло бы его заменить, он не увидел, поэтому, быстро стал рыскать по каюте. Ничего, кроме разных тряпок, двух шкатулок, - одна с драгоценностями, а вторая - с небольшим количеством золотых и серебряных монет, а так же симпатичных серебряных ножен от небольшого стилета, он вначале не нашел. Но догадался заглянуть под подушку, там его и увидел; ромбического сечения, с посеребренной гардой и рукояткой, отделанной слоновой костью. Взял в руку и подкинул. Клинок был сбалансирован неплохо, с таким работать можно.
Разложил сверху на трупе две подушки, укрыл все это покрывалом и подошел к двери каюты. Расположившись так, что бы при ее открытии оказаться невидимым, Михайло постоял немного, но никто заходить не спешил. Подумал, и решил ускорить процесс, попытался закричать тонким голосом, но дал 'петуха' с переливами. Однако, это возымело действие, и по коридору послышался топот двух пар ног. 'Двое!', - возникла неприятная мысль и пропала, тело уже давно находилось в боевом трансе, и ему было безразлично, прибежит один, двое или десять. Все равно, что-либо назад отыгрывать поздно и бессмысленно.
Дверь распахнулась, и в каюту первым вбежал мордоворот с нагайкой, сразу помчавшись к кровати. Безухий заскочил следом.
'Нет, по яйцам бить не буду, у тебя их нет, просто зарежу', - подумал Михайло, надавил плечом на дверь и нанес удар в почку безухому. Одновременно случилось три вещи: захлопнулась дверь, Михайло перехватил правой рукой окровавленный клинок для броска и мордоворот откинул покрывало, подняв нагайку для удара. Того мгновения, в течении которого тот удивленно пялился на подушки, хватило, чтобы стилет прилетел именно в ту точку, в которую был нацелен, в затылок. Оба охранника свалились на пол, первый - замертво, а второй - в конвульсиях скреб ногой по полу. Михайло вынужден был выхватить из ножен его кинжал и нанести еще один удар в сердце.
Тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Было темно, но из капитанской каюты слышался громкий храп. Нет, сначала нужно разобраться с вахтой. Он притворил дверь, снял с безухого пояс, застегнул на свое голое тело и проверил под клапаном наличие ключика. Там был не только ключик, но и разных монет немало. Вытащил из трупа кинжал, вытер и вернул на место. Подошел к окну, опять прислушался к шуму волн, ухватился за раму и выбрался наружу и, подтянувшись, ...перед глазами увидел ноги вахтенного офицера. Тот, стоя спиной к ограждению, облокотился на перила, задрал голову и созерцал звезды.
Более удобного положения для убийства, придумать сложно. Крепко удерживаясь левой рукой за стойку, Михайло подпрыгнул, зацепил правой рукой подбородок вахтенного, резко и с силой потянул вниз. За шумом волн, звука перелома шеи слышно не было, затем, он тело отпустил, но оно, зацепившись в локтях за перила, так и повисло. Ну и ладно, здесь больше делать нечего, он нащупал ногой раму иллюминатора и вернулся в каюту.
Шкипера и рулевого тоже зарезал тихо. Первый так и не проснулся, а второй, когда Михайло вышел со спины, даже не оглянулся. Зафиксировав стопором штурвал (как это делается, он видел неоднократно), захватив на палубе подштанники, шаровары и рубашку, нырнул в трюм.
- Подъем Луис, - шепнул, натягивая одежду, - Нужно спешить.
Тот чуть не запищал от радости, когда Михайло ему на ощупь снял цепь. Пока забежали в каюту хозяйки, где Луис трясущимися руками завладел поясом и оружием второго охранника; пока рассовывали по поясам деньги и драгоценности (Михайло не забыл захватить и стилет); пока ссыпали в узел какие-то сладости и фрукты (пресная вода в шлюпе была постоянно и менялась всегда); пока перебирались в шлюп, отцепились и ставили парус, все было тихо и ничего не произошло. Так, в перерыве между вахтами, они и свалили. А когда парус поймал ветер, Михайла отпустило, и он расслабился.
- Луис, а куда будем плыть? - спросил устало, напряжение последнего часа сказалось, он был совершенно разбитым.
- На Север. Видишь яркую звезду? - показал он рукой, - Нам туда.
С этого момента Луис на Михайла стал смотреть совсем другими глазами. Было видно, что крепко зауважал.
Беглецам благоволил попутный ветер, поэтому, до испанского берега добирались всего полторы суток. Дважды вдали видели паруса, но их, слава Богу, никто не заметил, и почти весь путь прошел спокойно. Но к утру второго дня, небо затянуло, пошел дождь и разыгрался шторм. Над головой уже были чайки, значит, они находились почти у самого берега.
Для хорошего судна волна была ерундовой, но для этого шлюпа оказалась избыточной. При резкой смене ветра, Луис не смог справиться с управлением, шлюп положило набок и волной расплющило. Обувь и вещи, которые лежали на дне, а так же два отличных пистоля, ушли в бездну. Хорошо, что сами успели зацепиться за кусок сломанной мачты.
Деньги и драгоценности сохранились. Еще вчера, во время спокойного плавания, выпотрошили пояса и разделили трофеи. Кроме утонувшего имущества, они располагали двумя длинными кинжалами из неплохой стали, одним стилетом, который, как говорит Луис, когда-то принадлежал чорбаджи-аге, а так же драгоценностями и деньгами: семьдесят восемь талеров и сорок семь золотых цехино в монетах разного достоинства.