Берг Александр , Белов Дмитрий: другие произведения.

Имя для призрака (фрагмент романа)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:

  
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  
  Рукопись. Архив города Дынаробада.
  
  “...Эту историю я расскажу так, как услышал ее. Вроде бы, кончилась она уже много от лет назад, но, между тем, продолжается она до сих пор и продолжаться будет еще долго, пока горит над пустыней злая звезда Ас-Сурийя, пока не иссяк последний источник воды в песках Кара, пока не занесло пылью забвения сады Мавераннахра, пока крепки узлы караванной упряжи...
  В двух дневных переходах от Дан-Аввара искони был источник. Путники в нем набирали воду и молили от захода до заката Аллаха Всемилостивого ниспосылать им легкий путь и уберечь от Дэвов пустыни. Но, как писал непревзойденный врачеватель Абу-Али-ибн-Сина: “Есть день гнева и воздаяния, когда лик белого солнца дрожит за призрачной чадрой дымки”... И в этот день пески начинают петь свою самую древнюю песню, и сердце путника, сжимаясь от тоски и тревожных предчувствий, стучит барабанами холодной крови в висках; и старый караванщик говорит: “Будет самум!..” И верблюды кричат, как дети; и - пройдя свой дневной путь - белое солнце остается белым на закате. Тогда нет уже пути каравану, и любая дорога ведет в лапы смерти; и решаются путники на ночлег у источника, имя которому - Ора. Был здесь в незапамятные времена курган с тем же названием, но - Время Ветра разнесло его по песчинке забвения; и лишь старый карагач, росший когда-то на вершине кургана, пляшет теперь в тени костра и бросает рогатые тени на безвестные могилы у журчащей воды. И в дупле его заунывно поет пастушья дудка, той ночью, когда белый как наливается свежей кровью и жадно дышит запекшимися губами великой страны Сун...
  Горе каравану, забредшему сюда. Горе усталому страннику, заснувшему под эту песню. И для каждого, услышавшего ее, становится эта песня песней его страха. И все замирает вокруг, кроме плача заунывной дудки; путник зовет сон; но сон напуган уж мертвой тишиной окрестных песков; и не остается в памяти то мгновенье, когда стук крови в висках становится стуком копыт невидимого пока, призрачного воинства пустыни Кара. И это - уже другой ветер: он между сном и явью черным смерчем проносит черных всадников на черных конях в черную ночь. но иную песню поет уже дудка: и визжит, ревет в ней боевой клич давно ушедшего народа.
  И мнит правоверный: лишь открыв глаза спасусь я! “Встань! - говорит он себе. - Это полуночные джинны морочат тебя; отгони страх и подбрось хворост в костер!.. Дорога не носит трусливых и пустыня не терпит их...” И ярче вспыхивает огонь у источника Ора... Но - что это?! - он один у костра: исчезли спутники, нет тюков с поклажей, хладной тенью навис курган; и чужие всадники, укротив бег коней, спешиваются у костра. Резкий запах конского пота... Гортанная незнакомая речь... Звон железа... И словно нет уже тишины пустыни; и воины в овечьих шкурах окружают его; лишь немеет рука на рукояти кинжала, а уста - не в силах воззвать к Аллаху... Но лица чужих - живые и человеческие; лишь пламя костра стало зеленым, да глаза их зияют черной пустотой... И чудится правоверному, что он знает многих из них; и они, узнав его, дружески хлопают по плечам, и он понимает речи их, и кто-то вопрошает: “Зажила ли рана твоя?..”, и кто-то льет ему ячменное питье в деревянную чашку, и зажигает ее от костра; и пляшет зеленое пламя над выщербленными краями; “Пей!” - кричат они... И он уже поднимает руки, чтобы взять чашу, но тут смолкает все, ибо сквозь расступившихся идет к костру Однорукий: череп его разрублен до переносья, с обеих сторон ужасной раны мертвы и жутки глаза, кожаный доспех разорван, и из живота торчит обломок копья; зелень смерти уже ест его кожу, смерть уже оставила на нем знаки тлена, и лишь обрубок руки пульсирует в запястье свежей кровью...
  И сквозь навеки запечатанные Азраилом уста прорывается нездешний голос: “Знаешь ли ты мое имя, человек?..” Но нечего ответить спрошенному. И нет сил ответить ему. Сомкнуты губы его, но живое сердце шепчет: “Нет. Имя твое ушло в землю много веков назад...” Гул проносится среди воинов у костра, всполох зеленого пламени рвет на мгновенье бездонное черное небо. И - в протянутых за чашей руках - вспыхивает вдруг холодная сталь клинка. О! Как тяжел он! Ладони тянет к земле; невыносим груз меча...
  “Ты забыл имя? Но ты помнишь: зачем я посылал тебя?..” - звучат слова, и Мертвый Воин кладет единственную руку на рукоять меча... Тут клинок вспыхивает и рассыпается звездами и прахом. Зеленый огонь глотает сам себя, и, во мгновение между вспышкой и тьмой, голос, подобный горному обвалу, возвещает: “Это не мой меч! ...Однако, твой долг - исполнен!.. Пей. Отныне твое место среди остальных...”
  Холодна в руках чаша. Обжигающе питье. И вот уже утром - одной безвестной могилой больше у вечного источника Ора, что в двух дневных переходах от торгового города Дан-Аввара...
  
  Так слышал я, и так рассказал. Хотя, в тот день и в ту ночь никто из нас не остался навсегда у источника Ора, - но утром, поспешно уходя навстречу своей судьбе, я восславил Аллаха, давшего нам приют в пустыне, давшего нам еще одну ночь и еще одно утро. Я восславил Аллаха, а после - вонзил в песок под тенью старого карагача один из тех дамасских клинков, которые вез на продажу; вонзил, привязав к рукояти тряпицу с начертанном на ней знаком “алиф”.
  В другой же раз я - Юсуф бен-Талиб из Шарабада - слышал вот что: в некоем мест, называемом Ак-Мангыт, есть колодец, заглянув в который...”
  
  Жанысбай снял очки, потер глаза и выписал на перфокарте инвентарный номер рукописи. Перфокарт с инвентарными номерами было уже много. Они занимали целый ящик в столе. Жанысбай запирал ящик на ключ, а ключ носил в специальном потайном кармашке портмоне. Кроме перфокарт с номерами в сокровенном ящике стола хранились от корки до корки заполненные блокноты. Четыре блокнота, по одному на каждую экспедицию. И - на самом дне, под ватманом, устилающим ящик изнутри, тринадцать исписанных с обоих сторон мелким четким почерков листов бумаги: собранная по крупицам реальная история царства эфталитов. Если перфокарты Жанысбай просто любил, а к блокнотам относился с ироническим почтением, то рукописные листы боготворил и даже тайно от всех им поклонялся. Моление совершалось ежедневно и многократно, причём для таинства ритуала не требовалось листы доставать или перечитывать. Сама мысль о них была уже преисполнена величия и веры в могущественную сущность написанного. Вот и сейчас Жанысбай благоговейно подумал о рукописи и даже представил себе, как он запишет на тринадцатый её лист, заполненный лишь на две трети, светящиеся своей божественной силой слова: “Таким образом, искомое захоронение Великого Вождя, упоминаемого во всех источниках под именем “Воин Смерти”, следует датировать таким-то годом, а искать, согласно вышеприведенному документу, там-то и там-то...” Жанысбай снова одел очки. Он даже про себя не хотел говорить вслух цифры датировки, словно бы оставляя самое вкусненькое на потом, приберегая удовольствие процесса на момент собственно писания той самой сакральной тринадцатой страницы.
  И тут в дверь постучали. Жанысбай не торопясь спрятал напечатанный на машинке текст рассказа Юсуфа Бен-Талиба из Шарабада и свою перфокарту в непрозрачную папку для бумаг, после чего положил папку в свой портфель и только тогда сказал: “Войдите!” И вошла лаборантка Инночка. Жанысбай встал, взял со спинки стула пиджак, одел его и застегнул на все пуговицы.
  - Здравствуйте, Инна. - сказал он.
  - Здравствуйте. Жанысбай Косымович. - Пропела Инночка, и протянула ему пухленькую цветную брошюру. - Вот: Сабит Атаевич сказал. чтобы вы посмотрели.
  - Спасибо. - Жанысбай взял брошюру и спросил: - А что, Джумаев уже подписал мою командировку?
  - Сабит Атаевич просил вас прочитать это, а потом уже сразу к нему по командировке...
  Жанысбай поблагодарил ещё раз и Инночка убежала. Медленно расстегнул Жанысбай пиджак, тяжело сел, взял брошюру и стал читать: “Итоги конференции Археологического общества Средней Азии 1990 - 1991 год”. Четвертым в оглавлении стоял доклад кандидата исторических наук Юрия Ахметовича Кадырханова под названием “Золотые монеты эфталитов”.
  Читать Жанысбай мог и без очков. Он не был близорук, просто носил для солидности. Сейчас глаза его были жесткими и злыми. Три года назад он самолично отдал своему учителю профессору Сабиту Атаевичу Джумаеву статью о средневековом золоте эфталитов. Три года назад Джумаев увёз статью в Ташкент. Три года они ждали... И вот теперь - теперь Жанысбай читал свою собственную статью, ставшую наконец-то докладом товарища Кадырханова, и с каждой знакомой строчкой зрела в его душе тихая гадливая радость.
  Дверь открылась, на этот раз без какого либо предварительного вежливого стука, и вошёл, точнее ворвался, профессор Джумаев. Обычно сдержанный и несколько даже нарочито интеллигентный, сейчас Джумаев был красен, весь кипел и напоминал средней руки пожилого восточного торговца фруктами на русском базаре.
  - Ну?.. - тяжело дыша выдавил он, - Кто был прав, Жаныс? - и вальяжным жестом бросил на стол пачку каких-то бумаг.
  - Вы, как всегда... - Жаныс жадно схватил бумаги. Верхняя, украшенная десятком всяческих гербов, подписей и штампов, гласила, что вновь организованной постоянно действующей экспедиции под руководством профессора Джумаева, в связи с беспрецедентной ценностью исследований, категорически разрешен доступ во все архивы КГБ (ЧК, ОГПУ) на территории бывшего Советского Союза. Внизу была та самая, главная, искомая и долгожданная резолюция: “Всячески содействовать! Министр безопасности республики Узбекистан генерал армии Ахмет Кадырханов”.
  - Папа?.. - спросил Жаныс.
  - Почтенный отец почтенного Юрия Ахметовича. - Джумаев сел. - Теперь вот что. За сынишку своего глупого он нам разрешение, а мы - мы тебя в командировочку, Жанысбай. В эНск.
  - Про эНск вы мне ничего раньше не говорили. - Жаныс осторожно разглаживал пальцами вожделенный листок.
  Джумаев наконец отдышался.
  - Я тебе о-очень многое раньше не говорил. Например то, что в эНске ты должен будешь найти архив академика Чагоева. И не смотри на меня так удивленно! Да, Чагоева, Ильи Петровича, моего любимого и незабвенного учителя, трагически попавшего в Обьлаг по неизвестному письму неизвестного участника одной из его так и оставшихся неизвестной экспедиций... - Джумаев достал из кармана платок и стал вытирать пот с шеи и щек. - Это была та самая экспедиция.
  Жаныс оставил листок и потянул из кармана сигареты.
  - Эфталиты? - коротко спросил он.
  Джумаев кивнул.
  - Эфталиты... Не кури, пожалуйста. - Он спрятал платок. - Мы с тобой изначально похожи, Жаныс. Ты - нищий безродный мальчишка из вымершей каракалпакской деревни, я - подобранный красными конниками в пыли большой азиатской дороги беспризорник. Что мы могли предъявить этому миру? Твоя школьная золотая медаль и животный инстинкт выживания, как и мои способности к языкам, открывают только калитку, но никак не парадную дверь. Кадырхановских сыночков всегда привозили к университету на “Эмках” в моё время, и на “Волгах” в твоё. Им всегда и во все времена проставляли зачеты на пять лет вперёд. Для них всё было, есть и будет куплено, Жаныс, и ты знаешь об этом не хуже меня... Сколько сил тратится на замах, Жанысбай, сколько их остается на все остальное? Я скажу тебе: к тридцати годам я понял, что не успеваю. Чагоев - вечная ему память! - был одержим, сжигаем наукой, ничего ему было не надо на земле, только под землёй, где он и искал, искал свое счастье! А я был рядом. Я верил каждому его слову, пока не ужаснулся однажды озарившей меня молнией несправедливости: у него было всё, а у меня ничего. Ни семьи, ни будущего, ни прошлого - ничего!.. Илья Сергеевич Чагоев однажды утром исчез, науку нашу прикрыли, я чудом не загремел в лагеря только потому, что лежал с дизентерией в больничном бараке. Потом пришел на работу, а работы нет. Десяти лет - нет, и всё... Один только ужас и пустота. И вот тогда я понял, Жаныс, КАК МЕНЯ ОБМАНУЛ ЧАГОЕВ. Он поманил меня чистой наукой, а чистой науки не бывает. И я стал метаться, стал ходить к тем, кому, как казалось мне по глупости и наивности, не были безразличны мои дела и труды... Но вскоре выяснилось, что Джумаев без Чагоева никому не нужен. А мои сверстники, пригревшие животы в тени отнюдь не чистых деятелей науки, сыто щурили глаза на ласковое к ним академическое солнце... И я стал ждать. Сорок лет я ждал, Жаныс. Сорок лет я лизал галифе и ждал! Ждал своего часа... Для историка дорога к истине всегда лежит в пыли. Твой путь короче моего, но разве не так ОНИ обошлись и с тобой?.. - Джумаев схватил руку Жаныса. - Разве тебя они не обрекли на унижение тем, что твою Ленинскую стипендию отдали какому-то недоумку из родовой династии партийных князей?.. Разве тебе, а не безмозглой дочке проректора по хозчасти, дали распределение в московскую аспирантуру? Ну, скажи мне, Жаныс?..
  Жаныс весь дрожал от ненависти.
  - Да! Тысячу раз да, Сабит Атаевич!..
  Джумаев опять вытянул платок и стал тереть шею.
  - Тогда слушай. Чагоев открыл эфталитов. Но об этом не знает никто, кроме меня. Там, в эНске, его письма и дневники. Мы отдали твоё первое авторство за право попасть в эти архивы. Ты заплатил малым, чтобы получить всё. Я дам тебе имена и точные даты. С Чагоевым вместе работал немец, Лунц, имени не знаю. Подними всё на Чагоева. Подними всё на Лунца. Ты найдешь эфталитов, мой мальчик! Ты подаришь миру исчезнувшую цивилизацию!
  - А вы? - Жанысбай больше ничего не боялся. Он смотрел на своего учителя тем самым жестким и страшным взглядом.
  - Я... - Джумаев взгляд выдержал. - Я хочу, чтобы имени Чагоева не было больше в истории науки. Там должно быть везде имя Джумаев. Именно Джумаев во время тех экспедиций предположил, что найденные рудники разрабатывались кочевым народом эфталитов. Именно догадливый молодой ученый Джумаев рассказал об этом недобросовестному сталинскому академику Чагоеву. Именно Чагоев из своих антинаучных и корыстных интересов отбросил на пол века назад археологическую науку... Именно так, Жаныс. Ты пронимаешь меня? Я, твой учитель, передал тебе светлую мечту об эфталитах, а ты, мой ученик, превратил мою гениальную догадку в гениальное открытие... Да?
  Жаныс не колебался ни секунды.
  - Да. Именно так, Сабит Атаевич... Когда я могу ехать в эНск?...
  
  
  
  
  Город эНск. Грехи прошлые.
  
  В день седьмой апреля месяца рабочие СМУ-12 должны были по плану реконструкции сносить бревенчатый дом по улице Коммунистической, числящийся под номером 29. Дом давно стоял якобы заколоченный, в том смысле, что окна его были криво забраны вагонкой - одна доска на одно окно, а полуподвал заварен крупноячейчатой рабицей, порванной больше, чем вся её хитро плетеная квадратура. Дом давно облюбовали бичи и алкашня, однако их изгнал матом прораб Игорь Палыч, так что экскаваторщик Симугин на своём звероящере принялся крушить стены и долбать перекрытия часов в одиннадцать дня.
  - Здесь раньше ЧК было. - Веско заявил Серёга Чубарин, в прошлом студент, а ныне разнорабочий.
  - Раньше оно везде было. - Ответил ему дядя Вася, разнорабочий пожизненно и навсегда.
  Засим разговор с перекуром кончился и ломы вонзились в груды битого кирпича. К половине первого Серега наткнулся в обломке стены на металлический сейф. Дядя Вася помог ему расчистить подступы к крышке и уже через минуту крышку выломали, сопроводив ее ласковыми мужскими словами: “Да куда ж ты, дура, денешься?..” К сожалению, никаких материальных ценностей в сейфе не оказалось. Только лежалые бумажки. Серега взял одну, почитал, сплюнул и позвал Игоря Палыча.
  - Архив это. Дела ОГПУ за сороковой год... - Полушепотом сказал он на ухо прорабу.
  - А чё шепчешь? - тоже негромко поинтересовался Игорь Палыч.
  - Сам не знаю... - ответил Чубарин.
  - Всем работать. - Сказал прораб грубо и пошел звонить куда положено.
  Ещё через двадцать минут приехали на УАЗике лейтенант в милицейской форме и молодой крепыш в кожаной куртке. Они выслушали рассказ о находке, что-то поковыряли в разрушенной стене и увезли сейф в неизвестном направлении.
  
  Историю найденного сейфа можно было бы на этом закончить, если бы Серега тем же вечером не рассказал, хлебнув пива, своему соседу по дому, ветерану войны и труда Антону Севастьяновичу Зайцеву, случившийся с бригадой строителей, а точнее - разрушителей старых домов, казус. Зайцев вдруг заволновался.
  - Это который дом, третий от трамвайных путей? Напротив старого красного особняка?
  - Ну... - ответил Серега. - И чё с того?..
  - Так меня в нём пытали! - сказал Зайцев и принялся рассказывать Сереге всё и в подробностях. Серега же под это дело раскрутил Антона Севастьяновича на бутылку, так что рассказ о доме пыток пропустил мимо ушей почти полностью, за исключением одной важной детали: утром в голове всплыли из похмельного тумана слова: “А потом пришел врач и сделал укол...” Серега никак не мог сообразить, откуда в рассказе Севастьныча взялся врач? Но на работу пришел вовремя, взял лопату, выкурил первую на сегодня горькую “Приму”, попил из банки воды и начал кидать всё тот же битый кирпич вперемежку с мусором в кузов подъехавшего ЗИЛка.
  Мусор был странный: битые медицинские склянки и полусожженные бумаги.
  Потому что именно бумаги и склянки остались на месте свернутой печки. Но тут вдруг приехали вчерашние милиционер и кожаный штацкий, грузить запретили, а мусор стали тщательным образом перебирать. Словом, дальнейший снос дому отложили на неделю, а Серега хвастливо показывал всем желающим кусок обгорелого документа с написанной сиреневыми выцветшими чернилами сохранившейся фразой: “...ичная амнезия... (пятно) ...цинации, потеря памяти. ЗК Лунц категорически отказался от дальней... (порвано) ...равлен по месту отбывания срока...”
  Комментируя ценность находки ссылкой на рассказ о пытках, перенесенных мужественным ветераном Севастьянычем, Серега смачно ругался и говорил:
  - Вот я и прихватил бумагу эту для истории: пусть внукам моим потом достанется. А то ведь у этих ментов всё канет, как в воду... Правды у них сроду не было!..
  На что Серегины собутыльники всегда безоговорочно соглашались.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Город эНск. Первый сон Саши.
  
  "...Потому что привыкли нападать из темноты. Кучей. Впрочем, я увидел их как бы интуитивно, успел развернуться и встретил, как мог. Страха больше не было, одна злость: руки сами собой махали мечом, который я - а ля Дункан Маклауд - выдернул из-под куртки. Но убить никого не успел, потому что понял вдруг: это дети. “Разве бывают такие дети?” - Спросила меня та, которую я, собственно, пытался только что спасти. У детей были клыки, ножи, шерсть на лицах и кровь на руках. Но это всё равно были дети и я знал это совершенно точно. “Их нельзя убивать.” - повторил я и тут только понял: либо я буду убивать их, либо я потеряю Её в лабиринтах бесконечно огромного Дома. Спастись можно было только проснувшись, но и тогда я бы всё равно Её потерял, потому что она была частью сна. Дети перестали нападать, потому что я перестал защищаться. Она удалялась по коридору, я бросился следом, но догнать не мог, сел на бетонный пол и заплакал. Со стен сочилась вода. Коридор стал какое-то трубой, нападавшие разбежались, обернувшись серыми крысами. Я остался один. Нужно было искать выход, но мне было всё равно. Дом засосал меня в свои кишки, она ушла, даже дети и те отказались нападать на меня... И тут сон резко сменил реальность: ребенком стал я, приняв, видимо, на себя функцию тех, кого отказался убивать. Я должен был сию минуту напасть на кого-то, идущего ко мне по трубе-коридору в темноту со стороны света. Я не видел лица. Видел только меч в его руке и чувствовал волну злобы, как встречный ветер. И я напал. Но к моменту взмаха знал уже наверняка, что Он сильнее меня, быстрее меня и страшнее всего, что я видел и встретил в Доме за все время своего скитания. Он выхватил из под одежды меч. Он легко ускользнул из-под моего, такого просчитанного до мелочей, такого резкого и коварного удара, ускользнул и, как в замедленном танце, понес свой клинок неуловимым и одновременно четким движением к моему горлу... Но ничего не произошло. Клинок Его замер и я лишь почувствовал как сменилась волна ветра: “Да ты же РЕБЕНОК!” - долетел до меня его голос. “Так не пойдёт, парень: я не убиваю детей.” Злоба ушла. Передо мной был не враг. Я хотел разглядеть его лицо, но не успел, потому что больше не был ребёнком. “Теперь ты можешь убить его сам!” - раздался голос той, которую я, собственно, и хотел спасти. Она стояла в конце коридора и у нее было пугающе красивое лицо. Она показывала моему единоборцу на меня. “Знаешь, парень, ты зря связался с Богиней...” - Человек с мечом миролюбиво ковырял клинком пол. - “Как бы нам и вправду не пришлось драться.” - Он вздохнул и предложил вполне миролюбиво: “Может, пойдём дальше вместе?..” И мы пошли. Коридоры полого поднимались вверх, труба кончилась, вместо воды со стен стекал цветной свет. Всё мигало и плыло, теряя резкость. “Кто ты?” - спросил я. Человек с мечом пожал плечами: “Разве имя важно? Просто я здесь хожу уже тысячу лет...” “А разве ты не можешь проснуться?” - опять спросил я. “Проснуться и значит - умереть.” - ответил он, поднял глаза, я увидел его лицо, закричал и сон мой кончился. Осталось мучительное ощущение: хотелось вспомнить, кто это? Но не получалось никак..."
  Свара Богов.
  
  Вадим ехал в троллейбусе со своего МЖК и вот уже семь остановок слушал рассуждения о богах в исполнении колоритного бича на задней площадке. Весьма пьяный дядя, с огромным лбом и трёхдневной щетиной на болезненно красных щеках. Грязное драповое пальто, перекрученный шарф, странные глаза и безумные речи. Такие люди, как правило, ни к кому конкретно не обращаются, просто говорят, даже если собеседника поблизости нет. “Голос его толпе, смысл его никому....” - вспомнил Вадик цитату неизвестно откуда.
  А дядя самоуглубленно вещал: "Ссорятся. Выясняют, где чья власть. А ещё из-за своих таких же как они божественных самок. А на самом деле - кому теперь нужны? Никому. Боги называются. Дьяволы... Всё кончилось давно. Нету веры и всё. Христос тоже был человек, хоть и не долго. Доказательств нет, значит и аргументов нет. Без аргументов спор можно решать только силой. Вот они нас силой и вовлекают. Кому повезло, тех белые, кому не очень - чёрные. А потом раз - и поменялись. Был ты хороший, стал ты плохой. Бог богу тебя проиграл. Вот и судьба. Шахматы. Карты. Е-2, е-4. Черви - крести. Пост сдал, пост принял. Семь раз сидел, а теперь депутат. Кто тебя выбрал? Они. За что? За всё. А им наплевать, они только собой заняты. Греки и римляне. Зевс и Гомер. Всё теперь не так, потому что войну выиграли. Всех, кто верил, под фашистский танк, а тех кто не верил - в попы..." -Тут пьяный вдруг заорал громовым голосом: "А вот придёт Всадник с одной рукой, всех пожалеет! Он не бог, не человек! На дуде дудит, о живых скорбит! Меч острый точит, кто не прав, тех мочит! Кто был ничем, тот станет всем! На погибель мира! Прости, Господи, чадо твоё..."
  На этом месте Вадиму приспело выходить. Бич укатил дальше, в свою неизвестность, но проповедь его осталась и даже какое-то время тяжело ворочались в голове неким полуживым зверем: “Откуда он взял Однорукого Всадника?..” - думал Вадик, спускаясь по эскалатору в метро. Но боги имеют скверную привычку не только намекать на что-то очень важное, но и отвлекать от него же. Впереди Вадима возникла вдруг прямо из воздуха необычайная по своим формам блондинка, обернулась медленно и посмотрела прямо на него огромными зелеными глазами. С этого момента все остальное просто перестало существовать, потому что Вадим был неравнодушен именно к зеленоглазым блондинкам именно таких выдающихся форм.
  Боги тем временем ссорились, делили власть и соперничали из-за прекрасных богинь. Боги вели себя именно так, как это предполагали о них люди. Ждавшие искупления и светлых вестей молились в храмах, язычники возжигали жертвенное пламя, безбожники искали антитезы, но находили только пустоту, а из ворот вечности под заунывную песню дудки медленно выезжало бесчисленное войско, во главе которого на огромном коне ехал Однорукий Воин, словно бы дудка эта влекла его, звала и вела за собой...
  
   Город эНск. Грехи прошлые. (Продолжение).
  
  Герои нашего повествования не знают и вряд ли когда-нибудь узнают о приводимых ниже документах. Если даже документы эти не уничтожены, то хранятся они в до сей поры не рассекреченных архивах, предположительно - города эНска.
  
  "...12.06.34. ЗК Ф., 47 лет, последствия перенесенной контузии 1915 года во время артобстрела под Перемышлем; частичная амнезия ретроградного типа; ориентируется в месте и времени; отсутствует память на имя собственное и личностную историю до 1915 года в результате повторной травмы височной доли справа во время нахождения в следственном изоляторе. ЗК Ф. - профессиональный военный, артиллерист, бывший офицер царской армии. Куратор эксперимента - военврач второго ранга Свиридов; цель эксперимента: восстановление памяти; шифр 23-V-69. Военврачом Свиридовым 24.01.34 проведена медикаментозная терапия: бром, кофеин, амиталовый наркоз, инсулиновая кома (5 штук). Терапевтического эффекта не наблюдалось. Вследствие многократно повторяемой инсулиновой комы - потеря сна, тревожно-депрессивное настроение, отказ от пищи. Руководителем лаборатории ЗК Лунцем и ассистентом ЗК Владимировым проведен эксперимент: погружение в измененное состояние сознания методом двойной вербальной индукции. После длительного скрытого периода молчания Ф. впал в состояние каталепсии (замирание)... Эксперимент прекращен по жизненным показаниям..." Приписка на полях: “Из устного сообщения ЗК Владимирова становится ясно, что никакой угрозы жизни заключенного Ф. не было. ЗК Лунц самовольно прервал эксперимент по получению первого словесного рапорта от пациента. Содержание рапорта со слов ЗК Владимирова прилагается. Военврач II ранга Свиридов”..."
  
  "...6.08.34. ЗК О., 16 лет. Заключена по подозрению в контрреволюционной деятельности; рабфаковка; органических поражений головного мозга не отмечается; в результате перенесенного шока - истерическая глухонемое (сурдомутизм). Сознание ясное. Способна поддерживать контакт путем письма. До момента прибытия в лабораторию военврачом Свиридовым проведена попытка наркогипноза, имеющая целью добиться сведений о контактах ЗК О. с бывшим секретарем Укома комсомола Ч-ской области В. Получен словесный рапорт; содержание которого экспериментатору ЗК Лунцу не известно. После выхода из состояния наркогипноза отмечалось сильное возбуждение пациентки, попытка суицида. Цель проводимого эксперимента: искусственное получение сомнамбулических состояний. Экспериментаторы: ЗК Лунц, ЗК Владимиров. В ходе проводимого эксперимента достигнуто погружение в сомнамбулическое состояние путем применения форсированного дыхания методом свободных ассоциаций. Полностью восстановлен речевой контакт. Отмечается чрезвычайная двигательная активность в сомнамбулическом состоянии. Способна совершать тонко дифференцированные действия. По выходу из состояния погружения голос и слух восстановлены полностью. Сознание ясное.” Приписка на полях: “Может быть использована для сбора и передачи информации. Находясь в ясном сознании, способна к исполнению программ, вложенных в ходе гипноза. Военврач II ранга Cвиридов..."
  
  Из докладной записки военврача второго ранга Свиридова Наркому внутренних дел: “...Из предоставленных для обследования лиц наиболее подходящими для выполнения ответственного задания партии и правительства являются товарищ Н. и товарищ Г. Однако, при выборе между ними следует учитывать личностные особенности каждого. Так, товарищ Н. отличается выраженной агрессивностью. У товарища Г. выявлена склонность к кокаинизму. И тот, и другой способны длительно находиться в гипнотическом состоянии, не теряя присущих им функций и навыков, совершать сложные комбинированные действия, точно следуя заложенной в них программе. Товарищ Н. может при этом выразить свою агрессивность по отношению к случайным людям, не зависимо от конкретных целей и заданий. У товарища Г. могут отмечаться приступы неконтролируемой дурашливости и веселья. Это, по всей видимости, результат злоупотребления Г. наркотиками в прошлом. В целом же оба товарища полностью готовы к выполнению ответственного задания.
  Поздравляю Вас с семнадцатой годовщиной Великой Пролетарской Революции!.. Военврач II ранга Свиридов.”..."
  
   Газета “Правда” от 2 декабря 1934 года: “Вчера от злодейской руки наймита мировой буржуазии пал Сергей Миронович Киров...”
  
  “...Пролетарский Ленинград не забудет тебя, дорогой наш товарищ!.. “
  
  “...Убийца - некто Николаев - схвачен и вскоре предстанет перед революционным судом...”
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Кабак. Интерлюдия.
  
  Если очень долго говорить о том, что люди разучились отдыхать, то это неминуемо приведет к попытке отдохнуть, но как-то иначе, чем это делать те самые люди, которые не умеют отдыхать.
  Вадим с Сашей были не исключение, а скорее самое натуральное правило. Отдыхали они посредством многообильного употребления алкоголя, и тот вечер уже порядочно употребили его в самых разных местах города эНска. Началось с того, что у Саши сломался телевизор и он попросил Вадика свести его со своим давним клиентом, мастером на все руки, пролеченным наркоманом, который в благодарность спасшему его ОТ ЛИПКИХ объятий гашиша доктору, чинил бесплатно всё, что может играть, воспроизводить и показывать. Вадим Сашу с мастером свел. Телевизор уже через час работал, а Саша на радостях позвал Димку меланхолично шляться по городу.
  И началось великое употребление.
  Вначале употребили они в подвальчике "Геодезист", и было это употребление в виде пары бутылок пива. Собственно, на этом можно было бы и прекратить, но... Их понесло. Употребление продолжилось в соседнем подвальчике "Золотая осень", на этот раз в виде двух по сто "Пшеничной" и пары бутербродов с агонизирующе скрюченными, иссохшими шпротинами. Дальше были подвальчики "Уют" и "Шабада-бада" с чем-то более существенным в смысле еды и уже потерявшими счет порциями водочных стопочек.
  При этом Саша и Вадик разговаривали. В подобном варианте активного отдыха, выпиваемое, как правило, служит ритуальной жертвой Верховному Божеству Российского Менталитета, которое, благосклонно принимая алкогольную жертву, даёт в ответ двум жаждущим отпущения Душам возможность поговорить.
  Были в этом разговоре и воспоминания. Были и накопившиеся боли, вперемежку с радостями и фантазиями. Выли идеи, но - главное! - была давняя и крепкая дружба, всё время подкрепляемая многочисленными стопочками.
  Были, кстати говоря, замечательные по своим приключениям воспоминания.
  О! Какие это были воспоминания! Какие приключения! Какие победы и казусы! Словно бы Могучие Люди прошлого, титаны и богатыри выходили из потайных своих жилищ, где теперь влачатся за ненадобностью, лишенные героики и романтики, не востребованные измельчавшими своими носителями, которые в нынешнем, отнюдь не героическом времени, живут крайне тихо, словно бы неохотно, предпочитая диван, видео и еду всем остальным-прочим известным видам человеческой самореализации. Титаны выходили по одному, щурились на свет, разминали застоявшиеся в неподвижности мускулы. Тени их былых подвигов и промахов закрывали половину подлунного мира. Бурлили водовороты. Ходили смерчи. Играла музыка. В голове и сердце бродили разбуженные хмельные ватаги. Саша лукаво пихал Вадима в бок, а Вадик хлопал его по спине так, что гул от хлопка сотрясал пять миров, семь небес и общую для всех грешников преисподнюю.
  Были в их воспоминаниях и женщины. Блиставшие красотой и прихваченные вихрем случайности, добрые и злые, любимые и никакие, сколько их промелькнуло чудесным видением, лёгким облаком, белым пламенем, синим кухонным газом, курьерским между двумя станциями и самолетом на край света. Сколько их танцевали между столов и яств танец Саломеи, выпрашивая на блюде голову взамен своего вечного умения бедер и живота... И пели скрипки, и визжала флейта, и каждый камень в основе башен дрожал, и каждый узник в темницах видел клочок неба, и каждый Маг смешивал изначально данное, чтобы найти искомое желаемое в колбах, аки в самом себе. И Сплетались тела. И рассыпались надежды. И где-то под Сыктывкаром вырастал вдруг на пустой истрескавшейся земле беззащитный цветок непередаваемого словами чудного цвета.
  И были в их воспоминаниях такие дела, о которых вообще лучше не говорить вслух, лучше не думать, а просто намекнуть случайным: "А помнишь?.." И Вадик покраснеет, и Саша затрясет головой, и оба враз опустят глаза, и еще по одной стопочке выплывет из бездонной буфетной стойки, везя этаким паровозиком за собой что-то очень закусочное. Впрочем, не важно что, лишь бы разговор продолжался бесперерывно!
  И были в их воспоминаниях люди, уже покинувшие земной путь, уже вступившие на пути иные. И люди эти назывались по именам, И людям этим, по обычаю, желалось Небесное Царствие. И люди эти тоже приходили к столам и стойкам, вкушая здесь же слова о них сказанные, словно напитки, за них выпитые.
  И грусть сменялась весельем. И веселье разбивало свои волны о камни берега скорби. И берег скорби вдруг становился в одно мгновение непроходимыми тропическими лесами любовных джунглей. И потом вдруг дул суровый ветер споров, и в спорах этих рождалась истина. Нагая, как все младенцы, рождалась, чтобы жить потом совершенно самостоятельным человеком.
  Итак, Саша с Вадимом, уже изрядно накушавшись, вспомнили вдруг, что давно, ох, как давно не сиживали они в театральном буфете!
   И они тут же пошли в театральный буфет, но не просто в театральный буфет, а в главный буфет всех эНских театров: в буфет Театра Оперного, монументального и вечного, как сама музыка.
  И вот уже гремит Чайковский, танцуют маленькие лебеди, но это - через холл и коридор, в зале за шторами, под непрерывным наблюдением греко-римских Богов в нишах по кругу потолка, потому как Саше и Вадику в данный момент великий балет лишь фон, а интересует их цена на "Смирновскую" и Масандровские портвейны, и цена эта слишком велика для истощавших уже изрядно карманов, и Саша вдруг говорит:
  - "Джаз-Форум", старичок! "Джаз-Форум"!
  И Вадим понимающе отвечает:
  - Отличная мысль!..
  И Саша добавляет, энергично кивая головой:
  - Замечательно!..
  И они идут, оказавшись чужими на мраморном и каноническом празднике оперной жизни, в кафе "Джаз Форум", пристанище богемы, место импровизации и пятно позора академической эНской музыкальной жизни. И кафе это - о ужас! Ужас! - всего в полу квартале от Гранд-Опера, и достаточно просто перейти одну дорогу, пересечь один парк, чтобы уже услышать музыку другую, которая всякому бы привычному к классике уху показалась бы глумлением над гармонией, но уже сто лет называется джазом.
  И распахивается тонированная почти до цвета кожи черного американского музыканта дверь, и сладковатым дурманом тянет вовнутрь трепетная глубина коварных тенет.
  Ах, времена! Ах, нравы! Здесь были все. Здесь бывало вcё.
  Здесь и состоялось в тот вечер окончательное употребление с последующим выходом на качественно и количественно иной уровень бытия.
  И как же иначе? Здесь стареющий вундеркинд Гена Мейер уже десятый год шаловливо бегает музыкальными пальчиками по клавишам фортепиано, извлекая из недр его иллюзорные разовые иллюстрации к своему восприятию мира в компании таких же, как и он сам, грустных полупрозрачных в сигаретном дыму любителей, давным давно завядших от рассеянных лучей эаоконного солнца, которые так и не смогли пробиться сквозь навеки треснувшее стекло вовнутрь.
  Бедный местный Дюма, в визитке и с тростью, что ты там пишешь, в своем насиженном углу? "Десять лет спустя"?.. "Двадцать лет назад"?.. Королева Марго опять права, потому что пьяна, и не может больше плыть одна по бесконечной анфиладе интриг в мутное одиночество ближайшей ночи...
  Был здесь и Заяц, человек-кличка, бегавший за свою долгую джазовую жизнь от таких Волков, что и не снилось иным любителям авантюры. Кем он только не был! С кем он только не играл! А нынче - нынче он -Заяц, и унесен вместе с барабанами в каптерку, где и сложен спать. Как он играл!.. Чем он играл!.. Куда он падал... Всё плывет перед глазами. Каждый плывет в свою сторону и слышит только свою волну в общем океане шума и гама.
  Бедный человек, попавший сюда с детства, нынешний президент всего этого клуба, заслуженный джазовед NN! Как трагичен был ваш крик над сломанным столиком и разбитым шампанским: "Старички! Я ж тока с Питера! Там все это за меньше рублей и без шантрапы!.."
  Так что, садятся Саша и Вадик тихо-тихо на свободные места, стараясь не привлекать к себе особого внимания и скромно заказывают два по сто коньяка и один зимний салат на двоих.
  - Ты знаешь, почему он называется "зимним"? - спрашивает Саша Вадика.
  - Нет. - Говорит Вадик. - Но я знаю, почему от него мёрзнет душа.
  Грустны разговоры наши, Господи! Грустны лица наши, и души мерзнут от зимнего салата.
   Но заказ сделан. И можно пройти за столик. И можно послушать музыку. И можно поговорить. Всё можно, но... Теперь представьте себе, что вы - коренной одессит и собрались пообщаться тет-а-тет с другом в проходном дворе на Дерибасовской, где вы до этого прожили все тридцать с хвостиком лет своей ой таки какой сознательной жизни... Это же слишком много народу! И все делают свои дела, не уставая при этом ходить туда-сюда. И с каждым таки надо поздороваться! А ведь это - минимум полчаса диалога на неопределенные темы с человеком, которого вы конечно где-то видели, но убей не помните в данный момент, как таки его зовут?.. Нечто аналогичное происходит и с нашими героями. Там где нормальный, обычный посетитель будет в ожидании своего салатика тоскливо ковырять в зубе спичкой, у Саши развертывается маленькое словесное Бородино с проходящими мимо в бой французами всех национальностей и полов отнюдь не на джазовые темы. Вадим очень хочет выглядеть порядочным посетителем и упорно молчит, тем более, что за соседним столиком примостился его недавний клиент, теперь уже совсем не пьющий, и пялил глаза на доктора... Доктор держит голову прямо, а профиль мужественно.
  Тут приносят заказ. Саша с Вадимом торопливо едят и выпивают, пока не набежала местная халява, не полсела за столик и не впилась голодными глазами, выпрашивая глоточек, кусочек, чуточек под должочек, рыская в беспрерывных поисках дармового угощения. Тут главное успеть все, что заказал, выпить и съесть или, хотя бы, большую часть этого...
  Если получится.
  Увы! - Вадику на плечо уже ложится некто по имени Слава и жарко шепчет на ухо, дыша перегаром: "Тыщу лет, старичок! Как дела?..", и предлагает устроить партию строевого леса, красноречиво глядя при этом на стакан. Вадим выдерживает паузу, как в фильме Феллини, до тех пор, пока не сменяется кадр, пока Слава сползает с плеча, осознав всю грубую беспочвенность своих притязаний, но не сдается, а наоборот удваивает потуги, тщетно пытаясь рассказать Саше древнейший археологический анекдот из жизни Василия Ивановича Чапаева. Однако, сей хитроумный номер не проходит, ибо Саша берёт его за пуговицу и, доверительно заглядывая в глаза, сообщает ласково о том, как он, Саша, самолично слышал, будто здесь пьют только за деньги... Так что, пока вышеизложенный Слава судорожно пытается осознать всё сказанное, Саша и Вадик успевают чокнуться остатками коньяка и - даже! - выпить, отковыряв по замерзшему модулю зимнего салата. А разочарованный Слава уползает в другой угол кабака, бормоча под нос одному ему понятные проклятия на одном из самых распространенных диалектах языка всё той же халявы.
  Зачем же, спросите вы, столь подробно о нём, увечном? Как писали в старые добрые времена в старых добрых нравоучительных романах: "Сие явлен образ собирательный, зело поучительный, дабы лицезрел читатель тенденцию и был готов внутренне к подобного рода проявлениям человеческой натуры, ежели вдруг встретит их на своём жизненном пути..."
  Но вернемся к нашим героям. Они уже созрели для выхода в тамбур, где будут курить и - наконец-то! - разговаривать. Может быть, там с ними что-нибудь даже произойдет. Иначе - скажите мне: зачем было столько пить и так долго идти сюда, сужая круги, через весь город?.. Что-то несло же их в эти воды, кто-то гнал к этим островам, кому-то понадобилось затевать всю эту дребедень, в том числе - и этот совершенно не имеющий отношения к главным событиям жизни эпизод со Славой...
  И они выходят в тамбур, сиречь - в коридор между дверьми и лестницами, где действительно создаётся ощущения несущегося поезда, потому что гремит музыка и постоянно ходят сюда-туда какие-то люди. Поговорить снова не удается, но поезд едет, колеса стучат, станция следования неумолимо приближается, дребезжат ложечками стаканы из-под чая, пускаясь в свой пляс; колышутся и бьются в потоках врывающегося сквозь открытые окна воздуха железнодорожные занавески; мелькают перроны - ну же, ну! - ещё одна промежуточная, ненужная, случайная, не понятно чья и зачем жизнь, рассказанная между двух станций... Ну же! Ну! - ещё один перегон, что бы все-таки добраться в конце концов к искомому пункту назначения...
  Впрочем, везде кипит жизнь. И у Саши уже стайка пэтэушниц пробует стрелять сигареты, и Вадим уже встретил очень знакомую по прошлой жизни женщину, и остановки будут только промежуточные, и сам "Джаз Форум" качается на стыках судьбы, пытаясь доехать к конечной станции хотя бы одного из своих посетителей-пассажиров. Но - есть ли такая? Может быть бедный путешественник и не хочет вовсе туда, на свою конечную, и только ради этого своего нехотения затеял эту поездку?.. И Саша втягивает ноздрями воздух, как морской волк, чуя перемену моря; и Вадим уже больше не может оставаться тем самым порядочным посетителем, и нет в помине даже двух недавних людей, а есть другие, именно здесь только что появившиеся в их личинах. И Саша обрушивает на ни в чем не повинных девчушек лавину каменных обломков великорусского красноречия. И Вадик что-то горячо шепчет в лицо этой самой, уже забытой и даже в прошлом совсем не нужной дамы, и всё громыхает, несется, мчится, уже без правил и остановок, что, как известно каждому пользователю железной дороги, неминуемо ведёт к аварийности на транспорте.
  Именно в этот момент по правилам жанра появляется железнодорожник в форме. Только в данном движении роль железнодорожника исполняет местный дежурным милиционер Аркаша, человек очень больших габаритов и редкого украинского добродушия. Он вытесняет всех курящих в тамбуре на улицу, действуя обширным животом, как давилкой. Воздух трезвит. Девочки визжат. Аркаша сортирует клиентов, отсекая попытки уже созревших вернуться в эпицентр движения, и, наконец, наведя порядок, занимает свой пост на стульчике между тамбуром и основным залом.
  На счастье Вадика с Сашей, их место легко занимают, вновь подходя, люди с улицы, те, кому только предстоит повторить этот маленький адов круг движения без движения и результата. Саша же с Вадимом, наконец, могут спокойно подойти к стойке, ваять еще по коктейлю и всё-таки поговорить. Вначале разговор их по обыкновению здешних мест, крутится около событий, только что происшедших. В качестве релаксации Саша начинает рассказывать о своём приятеле алкаше Вовуле, который в данное смутное время живёт воровством книг из магазина "Сибирская ярмарка", где под видом ежедневного ухаживания за глупой продавщичкой нагло тырит дефицитное разумное, доброе, вечное и перепродает тут же в киоски торговкам водкой.
  - Клиентура у него теперь своя. Прикинь: заказы принимает! Лучше всего берут женские романы, пересказы телесериалов и дорогущие ныне книги для детей. Знаешь, эти альбомы-энциклопедии, типа "Хочу все знать"?..
  Вадим присвистнул:
  - Так они же огромные! Как он их воровать ухитряется?..
  - Голь на выдумки хитра. - Весело ответил Саша. - Специальное пальто разработал, кожаное, с дырками в полах. А полы - до пола: он альбом в подкладку и на выход, руками в кармане придерживая...
  - Что-то я не верю... - Вадим покачал головой. - По моему он тебе гонит...
  - Или я тебе! - Саша совсем развеселился. - Или все мы друг Другу... Сюжет поголовного воровства!.. Как тебе?.. Все врут и воруют!.. Врут и воруют!..
  Вадим скривился.
  - Давай о чем-нибудь приятном...
  - Давай. - Согласился Саша. - Вовуля этот мне сегодня звонил. Предлагает как постоянному же клиенту любые книги по философии, под заказ, с гарантированной доставкой в течении трёх дней. Могу договорится на твою долю.
  - А что, - говорит Вадик, - это интересно... А почём?
  - Если маленький формат, то по десятке за штуку. Если большой,
  до по двадцать... - Отвечает Саша и с интересом смотрит на Вадима.
   Тот ловит Сашин взгляд и понимает: что-то здесь не так.
  - Гад ты, Санька. Экспериментатор... Чмо очкастое!
  Вадим смеется и показывает Саше огромный кулак. Саша искренне заливается смехом.
  - Принципы, старичок! Всё наши принципы! Без них от себя ни на шаг!.. Знаешь, это к вопросу об экзистенции. Но не в смысле формы бытия, а в смысле на сколько реальна та реальность в которой мы живём?..
  - Ну и как? - Вадим отхлебнул коктейля. - На сколько, по твоему, эта наша реальность может быть единственной реальностью в мире?..
  Саша поднял палец.
  - Аз есьм карась идеалист из Салтыкова-Щедрина! Я, сударь Вы мой, никогда не мог поверить, что на свете присутствуют страны, где даже мужики-крестьяне говорят по французски!.. - Саша сделал изрядный глоток и зажмурился. - Мифология, Вадим Борисыч! Всё одна сплошная мифология, без какой либо остановки на реальность... Что бы мы с тобой не говорили, о чём бы не спорили, всё утыкается в мифологию. Кто бы что нам на уши не вешал, он – прежде всего! - легенду создает. Причём - для себя, заметь! Для себя!..
   Вадим посмотрел на бокал, покивал, а потом заметил, слегка растягивая слова.
  - Не в том, друг мой ситцевый, проблема, что мифология, а в том, что отрицают...
  Сказав столь многозначительную фразу, Вадим стал ещё более подробно и тщательно рассматривать бокал. Саша же продолжал, всё более распаляясь.
  - Так ведь и в отрицании, извини меня, та же самая мифология, только со знаком минус! Любой кризис, любой стресс, потребности неудовлетворенные, страхи тайные и не тайные – всё сплошная мифология! Как оправдать потери? Как осознать самолишения? Через неё, родимую!.. А если бедному человечку своей фантазии не хватает всё это объяснить и переварить?.. Если у него в любви и физиологии одинаково никакого объяснения или сюжета для жизни нет?.. Кому подражать, Вадим Борисыч? За кем тянуться?..
  Вадим презрительно хмыкнул и поставил стакан на стойку.
  - Можно подумать, ты что-то другое предложить можешь! У твоей мифологии, между прочим, причина конкретная есть: жизнь и смерть называется... Ты ищешь мотив поступка в адаптации, а он в извечном единоборстве Жизни и Смерти.
  - Ага. - Саша отпил большой глоток и лицо его поплыло в мареве и мигании огней слева направо, качаясь на стыках блюза и дребезжа звоном медных тарелок и перебором барабанов ударника. - Ты прав, хоть это уж-ж-жасно скучно! Сознание сор... со-о-ри-ен-ти-ровано на защиту личности. Отсюда и стресс - страх, крах, ужас: смотри - испуг организма за свое бытие... А где нет ощущения реальности? Нет, ты мне скажи: как это объяснить там, где человек просто верит?.. Как?..
  - Нет проблемы. - Вадим тоже плыл, тоже качался, но на лице его была деловитая сосредоточенность, в то время как Саша весь светился изнутри, радостно играя в эту качку, и в этот разговор, и в это движение. - Нет проблемы, потому что нет парадокса! Где нет чувства реальности, там одна голая потребность веры. И единственная возможность её удовлетворить - миф.
  Саша радостно захохотал.
  - Вот я тебя опять поймал, докторишка! Если единственная возможность - удовлетворить пустоту на уровне единоборства Жизни и Смерти, то реальность большинству здесь присутствующих нужна лишь для того, чтобы мифы создавать! Смотри: миф алкоголя снимает усталость, миф секса - одиночество, а в мифе семьи мы находим надежность, ибо такова наша голая потребность веры! Ты сказал!..
  И Саша ткнул в Вадима длинным тонким пальцем.
  - Крайность. - Дима вертит стакан по стойке и чертит пальцем по пластику. - Опять крайность!..
  - Что крайность? - спрашивает Саша.
  - Ты сам. - Отвечает Вадим. - Крайность ты ушастая... Что ты к ним привязался? Мифы как мифы, обычные, двуногие, убогие, способные к размножению и не способные к самим себе!.. Ты вот живешь в мифе литературы, и ничего!
  Вадим доверительно взял Сашу за плечо:
  - А им ты говоришь при этом: "Нельзя! Опасно! Спасайтесь!"... А себе почему не говоришь ты это "нельзя"?.. Себя почему не спасаешь?..
  - Ха! Нашел, что сравнивать! - Саша перестал плыть и пристал к берегу салата, отколупал вилкой часть его и стал жевать. - Мы же с тобой говорим как раз о духовном мифе. А духовный миф это всегда в некотором роде выбор: либо я от реальности бегу, либо я её, болезную, пытаюсь всячески переосмыслить. Отсюда - как бы так два типа мифов: оправдательный и сотворяющий. Причем, мещанин выбирает оправдательный, а творец - созидательный, вот и вся разница.
  - Только не надо мне тут мозги парить разговорами о мещанстве и не мещанстве! - Вадим даже стакан свой с коктейлем по стойке стукнул от негодования. - Я от этого сразу зверею! Мне эти разговоры обрыдли ещё на кухне моего папы, дай Бог ему здоровья вместе с остальными шестидесятниками!.. Мы то с тобой из девяностых, корефан! И к этим средневековым отшельникам отношения имеем только с точки зрения "во след идущих"... Материальные потребности надо удовлетворят! Это мой базовый принцип. Отринуть мирское ради духовного я тоже не против. Но - главное! - я категорически против попытки некоторых штацких, - Вадим кивнул в сторону Саши, - прибывать исключительно в своей субъективной реальности.
  - Ты всё перепутал, докторишка! - Перебил Саша. - Я ведь их вот всех, с их мифологией и потребностью в этой мифологии ответ найти, в отшельниках числю! Им и мифология то нужна лишь для меркантильного решения простых их до убогости потребностей: кушать, пить, трахаться, одеваться и еще чтобы – Ну, ты понял? - была возможность мне молиться моему Богу!... А кто его Боги?..
  Вадим еще отпил и поплыл, теперь уже один, потому что Саша плыть пока не хотел.
  - А какая разница? Ты что, других богов знаешь? Или у тех богов, которых ты знаешь, заповеди другие?.. Да любая система отношений мифологична изначально! Сплошные бинарные пары: добро - зло, мужчина - женщина, друг - недруг, инь - янь, герой - антигерой, жизнь - смерть, ну и так далее, до полного изнеможения...
  Саша грустно посмотрел на Вадима. Вадим был на одной из самых высоких точек полёта и качания. Это было так хорошо, что Саша незамедлительно отхлебнул, чтобы не оставлять Вадика в его полете.
  - Все мифы сведены в правила и выражены словесно с единственной мировой целью: упростить человеку путь его к комфорту и радости бытия!.. Да возьми ты хоть десять заповедей!..
  - Или уголовный кодекс! - перебил Саша. - Славно придумано! Наши пороки есть продолжение наших достоинств! И наоборот... Как ты говоришь: до полного изнеможения!... Человек ищет регуляции, а находит уэаконивания мифа!.. С чем я тебя и поздравляю.
  Саша летел, нёсся, качался и плавал. Он приблизил к себе близко-близко лицо Вадика, и почти пропел:
  - Но: ты слышишь? - мы никуда никогда не денемся от искушения нарушать! Нарушать, докторишка ты мой драгоценный! Нарушать нами же самими придуманный свод законов! - Саша основательно потряс Вадима за голову и многозначительно добавил: - Это ведь проще пареной репы! Любой миф всегда либо создает нормы, либо – фиксирует бунт против обыденного...
  - Нет. - Вадик освободил голову. - Слишком уж вей однозначно! - Он упрямо ткнул несколько раз пальцем в грудь Саши. - Ты же тоже на любишь однозначности?..
  Саша грустно кивнул.
  - Не люблю! Оч-ч-ень не люблю я, Вадим Борисыч, никакой однозначности!
  - Тогда слушай меня внимательно. - Вадим неимоверным усилием остановил прилив, повернул потоки, приземлил полёт и организовал прямо там, где остановился, станцию, перрон и – даже! - небольшую комнату отдыха матери и ребенка. - Слушай и не перебивай! Бог умер тогда, когда появилась церковь и жрецы. Я ненавижу тех, кто берётся вешать от имени Бога! Им форма значимей содержания... Они обманывают тех, кто пришел искать живую сущность... Они сжигали их на кострах! Они звали их еретиками! Они...
  Вадим на какое-то мгновение замолк.
  - Н-да... - Сказал Саша грустно. - Вот и докажи таким упёртым, как ты борцам за правду, что миф - это всего-то на всего тихая попытка адаптироваться в меняющемся мире или адаптировать этот мир под себя...
  Вадим, видимо, решил продолжить свою прерванную мысль и поэтому сказал, хмыкнув:
  - Да уж! С точки зрения Бога адаптировать - это значит внедрить человеческое сознание в нечеловеческое бытие...
  Он замолчал и посмотрел на Сашу с ехидцей. Взгляд был абсолютно трезвый.
  - Сам-то ты понял, что сказал? - спросил Саша. - Кто кому что устраивает? Только повнятней!..
  Тут он заметил ехидцу в трезвых глазах Вадика и всё понял.
  - "Раньше ты меня, потом я тебя, потом вместе мы, и так далее!" - Пропел Саша и одобряюще показал Вадику большой палец. - Мы с тобой встречаемся теперь редко, так что от привычки искушать взаимно отвыкли... - Сказал Саша. - Спасибо, я понял. Только учти: мои богоискания есть всё та же потребность в мифологии. Современной мифологи. Адекватной. Умной и красивой...
  - Ладно... - Вадим вынул из кармана сигареты. - Живы будем, сочтемся. Но одно добавить хочу, потому как считаю важным. Ты пытаешься в своей формулировке мифа от мира защищаться. Я же считаю, что необходим миф освоения мира, вот и вся разница. Но: разница великая! Потому что это форма поведения в натуральную величину и красу. Базовая система подхода, так сказать...
  Саша радостно процитировал:
  - "От кого спасенья ищешь, ты идущий в мире рядом? От себя спасенья ищешь! Но при этом - ищешь взглядом ты попутчика на свете..."
  - "Или фарш мясной в котлете!.." - закончил Вадим.
  - Отличная мысль! - сказал на это Саша.
  - Замечательно! - подтвердил Вадик.
  И они выпили.
  
  А потом - потом начали считать капиталы. Чтобы, значит, взять еще по одному коктейлю или, там, что получиться... И тут обнаружилось, что уже ничего не получится, потому ассигнации кончились, мелочь рассыпалась, а остального не наблюдалось изначально.
  Но, зато выяснилось, что рядом с нами внимательно сидит азиатского вида инородец. А когда поиски окончательно зашли в тупик, потому что не возможно отыскать не существующего в природе, они, сами того не заметив, резко перешли из состояния порядочных посетителей в состояние халявы.
  И взгляд, брошенный на кабак, становится профессионально оценивающий. Тем более, что флюиды платежеспособности, исходящие от безмолвного соседа, немедленно повергают Диму в глубины слабого знания всех тюркских языков одновременно: секунду поколебавшись, Вадик вынимает из кармана перочинный нож. И - о, какой нож! - с кнопкой, наборной зековской рукояткой и желобком на лезвии!.. Вынимает, и широким торговым жестом кладет его на стойку перед южным соседом. Кладет, и с наивным бесстрашием осведомляется:
  - Эпташ! Акче бар мэн? Джансы пшак! Ун сон... На араку не хватает! - говорит Вадим, чем вызывает безумный восторг в Саше и веселую заинтересованность в пасущихся у буфета девчушках.
  - Может, его на иврите спросить? – Самым невинным голосом осведомляется Саша. - Так я всё равно без стаканА ничего не помню...
  Последующие попытки торговаться на узбекском (адаптированном) и фарси (крайне сомнительном) к успеху тоже не привели. Вадим обиделся и хотел совсем уж было перейти на табуированный русский, чтобы, значит, объяснить заезжему гостю необходимость знать не то, что бы иностранные, а хотя бы свои собственные языки, но делать этого не пришлось. Азиат с улыбкой покрутив в пальцах предлагаемый к продаже нож, на хорошем русском языке вынул вдруг пачку купюр, сопровождая ее соответствующими жестами и организационными словами:
  - А не выпить ли нам за знакомство, джентльмены?..
  Безусловно, Гоголь был и есть великий литературный человек. Только он мог предвосхитить все далее происходящее немой сценой в финале "Ревизора".
  Толпящийся рядышком всех всеобщий друг и товарищ с навсегда утраченным возрастом, именем и фамилией, поперхивается свежеукраденным с барского стола бутербродом и голосом известного футбольного комментатора Озерова произносит сакраментальные слова: "Во, блин..." После чего круто и надолго сходит с траектории. По слухам его поймали через полгода в тайге, где он искал путь в Шамбалу и одновременно последних монахов-раскольников Петровской эпохи, дабы сжечь себя с ними во славу истинной веры. По другим слухам, он до сих пор так и томится в городке Евсино, где исстари был трудовой лечебный профилакторий для особо улетевших любителей и профессионалов пития. Словом, нет его с нами, ну и Бог с ним совсем.
  - Отличная мысль! - говорит оклемавшийся Вадик.
  - Замечательно! - экспрессивно вскрикивает Саша, потирая руки.
  
  И еще через мгновение они становятся счастливыми обладателями трех стаканов азербайджанской "Мадеры" местного разлива.
  - Благодетель! - говорит Дима. - Как величать изволите?..
  - Жанысбай. - Протягивает свободную от стакана руку новый знакомый. - Можно просто Женя.
  - А я - Саша! - Говорит Саша. - А этот лингвист Божьей милостью у нас Вадим Борисыч. Проще - Вадик...
  - Ты уж извини. - Дима улыбается. - Бес попутал. Затмение нашло...
  - "Тьма, сошедшая со средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город..." - сказал Саша.
  - "Исчезли висячие мосты..." - подхватил Жанысбай. - За вас, ребята!..
  И они хлопнули.
  
  
  
  
  
  
  Сон о могиле Великого Шамана.
  
   "Брат царя Маркута, старший в роду Кор-Аш-Орхут, по своей воле отдавший право первенца на власть и царство, носил изначально имя Коркут, но в час своего выбора сменил его по собственной воле и стал называть себя Карах, что означало "чёрный" и было символом принятого им сана, и было тенью всех его ночных грехов, прощение за которые молил он Богов ниспослать на род его, ради всех прошлых и будущих заслуг рода перед Богами. Что, собственно, и заслужил…"
   Саша бросил печатать и заорал дурным голосом:
  - И их багаран шаро се-ам ту сар’а шу мар хакана! Бога их в душу со всеми присными! Мать их и мачеху с башкирским эпосом по одному месту!.. Чтоб у них всё было хорошо на четыре раза и во веки веков!..
  После чего выскочил из-за стола, и некоторое время бегал по комнате, ругаясь, на чём свет стоит, и стоять будет. Потому как русскоязычному человеку без ругани никакую работу никогда сделать не удавалось. И вряд ли удастся. Язык наш сам по себе так устроен: эмоционально и возбуждающе для конструирования в момент произнесения и создания из подручных средств конструкции ругательного свойства. Пока ты её создаёшь, она, словно модель или опытный образец твоей будущей работы, работу эту твою предстоящую и грядущую имитирует и выстраивает при помощи глаголов, обозначающих жизнедающее действие, причём самого активного рода... Саша давно уже придумал для этого процесса ритуальное объяснение: мелкие бесы, вызванные руганью, помогают ругающемуся, от чего и работа спорится быстрее.
   Перевод, однако, быстрее не шёл. Хотя – чего, чего, а ругани - было чрезвычайно много. Да и с чего, собственно, ему, переводу этому, быстрее переводиться? Он кочевряжился и даже местами издевался. Слова сцеплялись кособоко, язык не хотел ворочаться и шевелиться на вековом ложе своём, и Саша мучился этим ленивым и отупелым лежанием языка, как мучаются от простудной продромы. Глаголы зудели в мышцах, не в силах обрести движение. Существительные, не обретая внутри себя зримых существ, метались по организму, словно болезненные микробы, раздражали всяческие слизистые и мешали, мешали себе самим, не говоря уже об организме, в котором оказались. Местоимения не находили себе места, где они могли бы хотя бы что-то иметь, и слонялись бездомными бродягами, без кола и двора, попрошайничая кусок мира у тех, кому он даден от природы. Словом разлад царил в Сашиной Ойкумене, и боги ссорились наверху, и демоны властвовали живыми, и Космос колебался, словно в преддверии глобальных катаклизмов.
   - А всё почему? – резонно спрашивал сам у себя Саша. – Потому что не своим делом занялся! Чё лезешь?.. Зачем переводишь, если язык не знаешь? Что тебе до казахов и башкир, вместе с их эпосами и сказаниями?.. С чего ты взял, что можешь?..
   Но это было уже лукавство, без которого тоже, знаете ли, дела делать трудно! Этакое косвенное ускользание через тонко устроенную ловушку "я плохой" в сферу иную, где знаешь твёрдо и точно: "Я – хороший!"…
   А с переводом было так. Подстрочник сделал Сашин давний знакомый, в прошлом кандидат наук и сотрудник института Истории Сибири, Караглы Агузов, ныне спившийся до состояния собирания бутылок на бесконечных помойных просторах эНских задворков. Делался подстрочник в перерыве между двумя запоями, и хватило Караглы Агузова ровно на полтора дня. Эманации состояния "до" и "перед" были столь сильны, что чуткий творческий Сашин организм боролся с постоянным желанием чего-нибудь где-нибудь с кем-нибудь выпить. Работа от этого, естественно, быстрее не шла. Караглы Агузов, раздвоенный в пьянке и своих корнях, вызывал к жизни таких неведомых духов, что остановить их могла только аналогичная по силе система ритуала.
   Саша как бы догадался обо всём этом, но сделать ничего не мог. У всякой работы, в том числе у переводов, есть заказчик и сроки. Сроки требовали упорного труда переводчика, а Саша, переводчиком не являясь, обманул, по сей видимости, ещё и каких-то явно покровительствующих переводчикам духов...
  
  Всё! Иначе совсем запутаемся. Нужно отдыхать.
  
  ...И Саша, соорудив себе чай, забрался с ногами на диван и включил телевизор. По телевизору шла передача "Банзай-шоу", в которой два полноценных усача в хорошо сшитых костюмах третировали ни в чём не повинную группу провинциальных девушек на предмет выяснения: что их, современных, привлекает в современном же мужчине? Уровень дебилизма девушек соответствовал уровню идиотии вопроса. Одна дева, сильно перезрелая (в смысле объёма бюста и прыщей на лике), вдруг напряглась всем телом и сказала в подставленный микрофон тяжелым басом:
  - Я, значит, считаю, что, это самое, ну, вообще, надо их, значит, всех к этому, ну, это самое, - к ритуалу приучать! А то кроме армии никакого ритуалу у них нету! И, значит, они у нас, это самое, безритуальные все, и мельчают, значит, потому что… Ну… В общем, к семейному браку не подготовленные и ответственности у них, это самое, нету…
   Саша заржал и показал девушке в телевизоре кукиш:
  - Ишь, выдра ушастая, ритуалу ей захотелось! Будет тебе ритуал, когда мужик твой тебя…
   Дальше следовала опять ругань, но мы её упустим. Потому как, ругаясь, Саша переключил канал и нарвался на передачу о повадках змей. Это было много даже для Саши. Он щелкнул пультом и оказался на кабельном канале местного домового или даже подъездного значения, где в бесконечном сериале вампир и демонесса душещипательно любили мужчин и женщин в течение ста тридцати серий и пяти веков.
  Саша опять щелкнул пультом и очутился в мире боевика. Негр и китаец били белого человека, а тот сплёвывал кровь и ждал своего отведенного сценарием часа отмщения и финальной победы. Саша оставил боевик и досмотрел его до конца. После чего выключил настольную лампу и благополучно уснул.
   И приснился Саше большой сон. И было во сне ему видение Караглы Агузова в виде Великого Шамана древних степняков. И была эта история о смерти Великого Шамана. Точнее – о единоборстве Великого Шамана со Смертью, о плутнях и способах, которыми пытался он Смерть свою обмануть. И была эта история намного интереснее перевода, который Саша пытался сделать, потому что в истории этой, как, впрочем, и в самом сне, была у Саши своя, особенная и особая роль.
  
   Шаман был велик. Он был велик духом и огромен силой, на голову выше всех в толпе и шире в плечах любого, вставшего рядом. Он покровительствовал всем прочим шаманам и певцам дорог, которые тянулись к шатру Великого Шамана со всей окрестной земли, шли через пустыню в мороз и дождь, ища у Великого Шамана помощи, защиты или совета.
  Всё это Саша знал уже в тот момент, когда сон начался. Ещё знал Саша про Великого Шамана что-то такое, чего знать был не должен. Неуловимое и печальное, это что-то преследовало Сашу, раздражало Шамана, и поэтому во сне Саша был Шаману как бы врагом.
   Между прочими людьми Великий Шаман выделялся ещё своей немыслимой изобретательностью. Что бы ни спросили у него, чего бы ни захотели, на всё у Шамана был ответ. А если ответа не было, то он придумывал его, создавая и творя из подручных средств предметы, до того не виданные.
   Сон начался с того, что Саша стал свидетелем изобретения некоего струнного музыкального инструмента, типа казахского кобыза. Встал перед шатром Великого Шамана человек и с болью в голосе рассказал, что у него погибли в бою два сына, что сошла от горя с ума и умерла жена, что невмочь ему перенести беды свои, и что душа его рвётся наружу стоном и криком. Но не умеет и не может он высказать этот крик словами…
   И тогда Великий Шаман сказал ему во сне так:
  - Сядь рядом со мной и смотри на огонь. Я разложу на земле самые разные вещи, случайно попавшие мне под руку. Как я разложу их? Слушай. Мы будем пить с тобой отвар грибов и сок дерева Ку. Мы будем просить богов о милости. Мы пойдём с тобой дорогой Вниз и дорогой Вверх. Мы узнаем, что поможет тебе. Мы возьмём по пути то, что подскажут нам взять боги. И ты будешь прощён, если виноват! И ты будешь вознаграждён, если заслужил!..
   И они вдвоём прошли этот путь. И танец их был неистов, и пляска почти безумна, и когда открыли они глаза, перед ними на песке лежали жилы быка, а рядом – уже сложенная и сбитая деревянными гвоздями коробка с палкой. И Великий Шаман приладил к ней жилы, и боги подсказали, как петь свою душу в минуту тоски, а как – в минуту радости.
   Но и здесь Саша чувствовал: Шаман ненавидит его, сон свой смотрящего, и Великого Шамана в нём наблюдающего.
   И умел Великий Шаман управлять дождём. Когда приходили к нему люди окрестных земель и просили помочь в живительном для посева деле "договоров с небом", когда погибали без воды высушенные долины и сама жизнь ускальзывала в трещины на истомившейся сухостью земле, брал Великий Шаман плеть и погонял облака. Для этого приходилось ему забираться на самую высокую гору или просто взлетать на небо. В те мгновения, когда укрощал Великий Шаман облака, когда вступал он в сражение с ними, когда щёлкала его плеть над землёй, - под небесами раздавался гром и сверкали молнии.
   И видел Саша во сне, как пришла к Великому Шаману бездетная чета, и как даровал им Великий Шаман потомство. И видел Саша, что власть Великого Шамана огромна, и был рад этому; но Великий Шаман только сильнее злился на Сашу и в уме своём произносил проклятия ему.
  И видел Саша во сне, как просил Шаман Небесных Покровителей оживить сына приползшей к нему за милостью старухи-вдовы, и как дали Шаману боги права победить Смерть, и как встал Великий Шаман над трупом, и как крикнул он, простирая руки:
  - Встань, мальчик! Я отпускаю тебя волей богов! Ибо их голосом говорю я с тобой! Встань, ибо Смерть больше не властна над тобою! И ты заплатишь ей дань, как того требует обычай. И ты отдашь ей руку!.. И будет одна только рука твоя мёртвой... Встань и иди, приказываю я тебе! Открой глаза свои! Ты слышишь мой голос! Ты повинуешься ему! Ты встаёшь, и глаза твои открываются! И жизнь возвращается в жилы твои, и в суставы твои, и сердце твоё, и дыхание – всё живёт в тебе! Встань и живи, как того хотят боги!..
  И Саша видел во сне, как сын вдовы встал, и лишь правая рука его не повиновалась жизни, отданная, как и было сказано богами, Смерти в дань за то, что она отпустила пленника своего назад. Домой. В жизнь.
  
  Сон был разнообразен и переполнен событиями. При этом интересно то, что Саша очень подробно запомнил события этого сна, почти фотографически воспроизведя потом, утром на бумаге всю историю Великого Шамана. Ещё, между другими прочими, был странный эпизод с Ангелом Смерти. Шаман узнал, якобы от птиц и зверей пришедших к нему, великому и могучему на утренний доклад о происходящих мире событиях, что: появился на земле и небе новый могучий Бог, именем Ал-Алах, и что при нём – служители его, как полагается, по рангам и ведомствам расставленные, словно визири и военные начальники, сборщики податей и судьи, чиновники и управленцы в любом земном городе, кочевье и стойбище, шахстве или султанате, от края пустынь до земель тёмных, где, по слухам, правят не так, и верят не в наше, и даже ходят на одной ноге… Но – всё равно: в системе сохранения закона и власти нуждаются, так что какие-то начальники там всё же есть, а, значит, есть и подчинённые, и подчиняемые этим подчиненным, и за ними присматривающие, и карающие тех, кто нарушает дозволенное, совершая запретное...
  И тогда вызвал Великий Шаман в Сашином сне этого нового сильного небесного бога Ал-Алаха на единоборство. И было это в Сашином сне так.
  - Ты, если считаешь себя сильнее прочих богов и хочешь власти на земле! Ты, если нужны тебе души людей и дани их на жертвенном огне! Ты, кто зовёт себя Ал-Алах! Выйди ко мне и сразись со мной, словом ли, чудом ли, властью ли – выбери сам! Я, Великий Шаман, вызываю тебя!..
  И послал Ал-Алах своего Начальника Смерти ангела Изралла (так запомнил Саша во сне его имя), и встал Изралла перед Великим Шаманом, огромен и многокрыл, и был Изралл преисполнен величия:
  - Смертный! Как смеешь ты так говорить с богами? Гнев богов испепеляет горы, гнев богов поворачивает вспять реки, гнев богов...
   Но Великий Шаман перебил его.
  - Я не вижу здесь никаких богов, крылатая обезьяна! Ты хвалишься силой того, кто испугался спуститься ко мне сам? Ты пугаешь меня гневом того, кто не способен напугать даже паучка на ниточке паутины? Ты плетёшь здесь слова, а что ты и кто ты, чтобы вообще говорить со мною, крылатая обезьяна?..
  Тут Изралл заревел и бросился на него, но Великий Шаман поднял руку с защитным амулетом в виде головы Белого Козла, и Изралл отпрянул, ослеплённый зеленым огнём, ударившим ему в глаза из амулета. И Саша видел, как бились они, как красное пламя Изралла и зелёное пламя Шамана сходились и пожирали друг друга, как выбились оба единоборца из сил, как сжёг Шаман крылья Изралла, и как Изралл почти расплавил своим пламенем один из рогов Белого Козла в руках Шамана. И видел Саша, как поднял Шаман свой посох, и как ударила из посоха прямо до небес зелёная лава, и как пала она пенным огненным дождём на Изралла и погребла его, и лишь огромная бутыль выпала из пасти Изралла, и в бутыли этой были заключены души тех, кто отдан был Властителю Смерти Израллу при царственном дворе бога Ал-Алаха на вечное пленение и нескончаемые муки. И было число душ этих тысяча тысяч тысяча. И стоял Великий Шаман у бутыли, и наблюдал мучительные пытки плененных душ внутри стеклянного, наполненного огнём ада.
   - Слушай меня, Ал-Алах, пославший ко мне на единоборство своего слугу! Я победил. Я забираю тех, кто был отдан ему. Я разбиваю твой ад, самозванный бог на небесах! Не будет отныне твоей власти в той земле, где служу Великим Богам я, их Шаман!
   И разбил Великий Шаман своим посохом бутыль ада, и выпустил он души, томящиеся в ней. И летели души в дома те, где прошла жизнь их. И видели они потомков тех, кто был им семьёй. И муки снова вернулись к ним, но были эти муки муками душ, обречённых скитаться по земле после смерти тела. И видел Саша во сне как мучились эти лишённые пристанища и покоя души. И видел Саша во сне, как встал Великий Шаман перед жертвенником возле своего шатра, как воздел руки, и как танцевал он, и пел он, и кричал, и плакал, и хохотал, собирая души эти вновь возле себя. И на плачь приходили души тех, кто при жизни был грустен. И на смех слетались души тех, кто был весел. И на танец шли души женщин. И на пение шли души пастухов. И на огонь тянулись замёрзшие души, и горячие души шли остыть... И собрались они все, и был в Сашином сне Великий Шаман властен над ними, и всех их отправил он в Мир Верхний, кто заслужил, и в Мир Нижний, кому Мир Нижний достался по грехам и делам их.
  И всё вернулось в равновесие на земле. И боги были довольны. Только Ал-Алах остался гневен на Шамана и затаил месть.
  И видел Саша как от удара по бутыли согнулся посох Великого Шамана, но в том месте, где согнулся посох, родилась новая, неведомая Сила. И не было пока на небе объяснения и предназначения этой Силе. И радовался Саша во сне этой новой, ни с чем не сравнимой Силе, но эта Сашина радость только раздражала Великого Шамана. И делался Шаман беспокоен, и множество раз пускался он в путешествие по глубинам Нижнего Мира, и множество множеств раз поднимался он, Великий Шаман, в Мир Верхний, всё пытаясь понять: кто это смотрит за ним? Кто это беспокоит его, тревожит, мучая днём и ночью ощущением постороннего внутри, словно бы следящего и наблюдающего за тем, что Шаман делает и как он делает это...
  А сон продолжался. И видел Саша во сне, как спит Великий Шаман, очертив вокруг своего ложа магический круг. Края круга запечатлел Шаман заклинанием, чтобы ничей разум, дружеский ли, враждебный ли, не смог проникнуть к спящему и отдыхающему духу. Но Саша видел не только спящего Шамана, но мог наблюдать и сон его, словно бы видя во сне сновидение о спящем, который видит в свою очередь сон. А Шаман тем временем видел в этом сне неких людей, рывших ему, Великому Шаману, во сне этом могилу. И Великий Шаман заставил себя проснуться. Он произнёс благодарную молитву Богу Предчувствия и Подсказчику Решений Мату-Буркуту, и, собрав той же ночью своё становье, уехал навсегда из тех мест, где во сне рыли ему люди могилу. Он пересёк пустыню, где поил своих коней и верблюдов водой, появляющейся от удара посохом по песку. Он кормил в пустыне своих людей мясом, в которое превращались от прикосновения посоха камни. Он переплыл Сырдарью на лодке, сделанной из башмака, к котрому притронулся он, Великий Шаман, своим посохом. Он расставил шатры свои на берегу, и только тогда дал себе и своим близким отдых.
  И видел Саша во сне сон Великого Шамана. И во сне этом опять рыли какие-то люди могилу Шамана. На этот раз там, где стояли шатры его, на берегу Сырдарьи. И снова проснулся Великий Шаман среди ночи, и снова произнёс он молитву, и услышал внутри себя голос Бога-заступника Айами:
  - Иди вдоль реки. Там, где излучина, где тетива рукавов соединяет изгиб Сырдарьи, есть остров. Там разобьёшь ты шатёр, там ты увидишь во сне как будет дальше.
  И сделал Великий Шаман всё как велел ему Бог-помощник Айами. И заснул он на маленьком островке в излучине Сырдарьи, и приснилась ему женщина с головой змеи, которая поцеловала его. И опять возблагодарил Шаман богов, и стал избегать женщин. А чтобы не укусила его змея, расстелил посреди Сырдарьи ковёр и стал без сна сидеть на нём, размышляя о вечном.
  И играл сам себе Великий Шаман на придуманном им же инструменте, водя смычком по двум струнам, и пел то вечное, о чём размышлял. И прошло так сорок дней и ночей. И на сорок первую ночь вдруг лопнула струна, и прервался звук, и сам не заметил Великий Шаман, как уснул, едва только звук прервался. И спал он, и купавшаяся в воде наложница увидела его спящим, и, сама не ведая того, тут же превратилась в змею. И змея подплыла к расстеленному на воде ковру, и укусила Великого Шамана.
  Так Ал-Алах отомстил за своё поругание Великому Шаману. Так это всё видел Саша во сне.
  И вырыли Великому Шаману могилу на берегу Сырдарьи. И положили с ним рядом придуманный им музыкальный инструмент. И долго ещё сам собою водил по струнам смычок, и долго ещё сама собой пела деревянная коробка с длинным грифом о смерти Великого шамана...
  И ещё помнил Саша из сна то, что имени Великого Шамана никто ни разу не называл. Только наложница, перед тем как поцеловать его, ставшая змеёй, произнесла имя, словно предавая великого своего властителя раз и навсегда. И выронил при звуках имени своего Великий Шаман посох, таивший Силу, и упал посох в воды реки, и сгинул там, а может – не сгинул, а лишь исчез на время, унесённый течением неизвестно куда...
  
  Саша проснулся с головной болью. В комнате было душно. На столе стояла пишущая машинка и лежала тетрадь с подстрочным переводом Караглы Агузова. И на странице был виден отпечаток донца винной бутылки, но не целиком, а как-то частично, словно разорванный круг, словно подкова или, может быть, след копыта судьбы.
  
  
  
  
  Интерлюдия. “Кабак”. (продолжение).
  
  - Какими судьбами?.. - осведомился Дима, исключительно продолжения разговора для. - Коммерция?..
  Саша и Вадим переглянулись. Это было более чем любопытно и даже забавно: природный азиат в творческом отпуске в Сибири! Да еще цитирует Булгакова и поит “мадерой” совсем левых людей... Уточним ситуацию: Вадим естественным образом не понимает, зачем идти в отпуск зимой, а Саша сразу же делает охотничью стойку на эпитет “творческий”, так что разговор приобретает осмысленный интерес.
  - Рисуем, пишем, сочиняем, а после - круто получаем?.. - спрашивает Саша. - Социалистический реализм в дозволенных цензурой размерах?..
  - Да нет, - скромно потупившись, отвечает Жаныс. - Мы, однако, историк будем: мало-мало земля копаем, археология называется.
  
  И тут в Диме со страшной силой проснулся нумизмат. Настоящий. С огромным интеллектуальным богажом и годами тщательного вдумчивого коллекционирования за спиной. Во взгляде появилось что-то профессиональное, но осмысленное. Вадик твердой рукой поставил на стойку стакан и грустно, даже укоризненно, как инспектор по делам несовершеннолетних, спросил:
  - Могильнички копаешь?.. Курганчики?..
  Откуда было знать ни в чем не повинному Жанысбаю всю, такую конкретную для Саши и Вадима, глубину и подоплеку данного вопроса!
  - А что, собственно, такого? - несколько высокомерно произнес Жанысбай. - Работа как работа...
  - Нихт! Ноу! Старичок, ты не понял! - весело встрял Саша. - Это у Димки бзик такой: хобби, значит... - Он ткнул Диму кулаком в бок: - "Восток. История! Монеты... А не пойтить нам в туалеты? Поскольку: сколько можно пить? - Пора отлить и покурить!.."
   Жаныс подхватил с пол-оборота:
  - "Любой, кто даже глуп и мал, обязан помнить ритуал!.."
  - А нашего полку явно прибыло. - Констатировал Дима. И они двинулись согласно маршруту и желаниям, не забыв при этом прихватить стаканы.
  
  Когда же ритуал был совершен и они вернулись к стойке, Жанысбай уже знал, что Саша пишет, и каким врачом работает Вадим. Стаканы чудесным образом наполнились. Горизонт окрасился радужными тонами. Жаныс выслушал пару анекдотов, ответил на уйму самых каверзных вопросов, а потом ненавязчиво перевел разговор на уже подзабытые Димой и Сашей рельсы мифологии.
  - Восток сам по себе сплошная легенда! - с пафосом сообщил он. - История на Востоке не пишется, она рассказывается между двумя пиалами зеленого чая, чтобы тут же стать новой легендой или - если уж совсем повезет! - новой сказкой... Между прочим: концы одной такой сказочки и погнали меня в ваш эНск.
  - Под рёв ишаков и вздохи верблюдов... - покивал головою Саша. - Красиво излагаешь...
   - А мне всегда казалось, что мы лежим несколько в стороне от караванных путей. - Чуть высокопарно, но веско констатировал Вадим.
  - Зато не в стороне от этапов. - Мрачно пошутил Жанысбай.
  - Ой, вот только не надо про этапы! - сказал Саша. - Нас в этом городе слишком мало, всего два миллиона, и каждый в душе демократ... Выше крыши уже наслушались и наговорились. Давай лучше о бабах! Дрова и бабы наша основная сибирская достопримечательность.
  - Бабы этап следующий... - Жаныс даже не улыбнулся. - А в моей легенде главная достопримечательность - ваш институт Истории Сибири.
  - Там у нас с Вадимкой девочка есть, в служебном фонде, сам понимаешь: для служебного пользования...
  - Понесло! - безнадежно махнул рукой Дима.
  - Ага... – радостно согласился Саша.
  - Так, может, устроишь пропуск?.. - спросил Жаныс.
  - Об чём лай, боярин? Завсегда!.. А что тебе с них надо? - последний вопрос был задан явно из вежливости.
  - Был у нас такой академик... - Жаныс с сомнением разглядывал стойку, выводя на ней пальцем невидимый иероглиф. - Чагоев...
  - Чагоев? Так я его работу знаю! По клинкам... - Обрадовался Вадим. - Даже Кеннингэм на него ссылается...
  - А я, кстати, читал тюркские летописи в его переводе. - Добавил Саша.
  И здесь Жанысбай удивился по настоящему. Он отхлебнул вина, поставил стакан и сказал:
  - Тогда - мимо трепа. - Достал из кармана пиджака бумажник, а потом из бумажника аккуратно извлек густозапечатанный на пишущей машинке листок и негромко стал читать: “Эту историю я расскажу так, как ее услышал. Вроде бы кончилась она уже много сот лет назад, но, между тем, продолжается она до сих пор и продолжаться будет, пока горит над пустыней злая звезда Ас-Сурийя...”
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Академик Чагоев Илья Сергеевич. К вопросу
   о личности. (Из воспоминаний Усмана Хаджаева,
  пенсионера республиканского значения, видного
  работника органов ВЧК - ОГПУ с 1919 года).
  
  “...Профессора я впервые увидел в двадцать первом году, в мае, когда мой эскадрон стоял в ауле Янгибазар, под Ташкентом. Вызывают меня через вестового в штаб, прихожу - командир Четвертого Красного полка имени Ташкентской республики товарищ Бирюченков дает мне личное боевое задание. Он мне сказал: “Усман! Я знаю тебя, как боевого, проверенного в схватках за советскую власть командира! Поэтому только тебе могу поручить это ответственное и архиважное дело. Нашей республике нужен хлеб! Нужен металл! Нужен уголь! А где его взять, товарищ Усман? Мы можем его купить. А что нужно, чтобы купить? Правильно мыслишь, товарищ Хаджаев! Золото! ...И вот товарищ Чагоев - большой ученый из самого Петрограда! - послан к нам с мандатом совнаркома, чтобы найти это золото. Поэтому с этой минуты - ты поступаешь в полное распоряжение товарища Чагоева, согласно приказу по полку и законам военного времени! Ты, красный командир Усман Хаджаев, отвечаешь за то, чтобы профессор товарищ Чагоев нашел и доставил золото в Ташкент! Вопросы есть?” “Никак нет!” - ответил я; и повернулся к человеку, сидящему на табуретке в углу комнаты. Он поднялся. Это и был Чагоев. Мы пожали друг другу руки. Я с интересом рассматривал его, он - меня. Скажу честно, очень он мне тогда не понравился! на вид - лет тридцать пять, роста среднего, с бородкой такой, знаешь, и рука - маленькая, но при рукопожатии - очень крепкая... И что в глаза бросилось: ногти на руке так аккуратно-акккуратно подстрижены, а на пальце - большой серебряный перстень с красным камнем... О-очень меня эта побрякушка разозлила! Сразу видно: та еще птица!.. “Из бывших!” - подумал я... Но приказы не обсуждаются. Их выполняют... А вот то, что этого буржуя недобитого золото в Ташкент дотащить заставлю, знал точно!..
  Под утро и выехали. Он молчит, я молчу. На коне, однако, сидит по офицерски: спина прямая... Ну, думаю, ты так долго не протянешь!.. А за плечами у него вроде как коробка с длинной позорной трубой, в тряпье замотана. И оружия при профессоре нет. А я - как полагается: “драгунка” за плечами, лимонки в сумке брякают и наган за пазухой. Привык я к нему, знаешь, за эти годы, спокойно с ним... Однако, час едем, два едем, три едем - сидит!.. Шайтан, думаю, или у тебя эта палка за спиной - чтобы спину держать?!.. Вдруг поворачивается он ко мне и говорит: “Воду в Большом Чое брать не будем. Пусть думают, что недалеко едем. В Сарыкале возьмем...” Я ему: “Какая, - говорю, - в Сарыкале вода? Там двадцать лет люди не живут!.. Колодцы давно затоптаны...” “Выше возьмем, - отвечает, - у Старого Мазара.” “Какой Мазар?!.. - говорю, - Я здесь два года за басмачами гоняюсь, ни разу в Мазаре воды не видел!..” А он спокойно так, с улыбочкой: “Вы, дескать, товарищ Хаджаев свой революц-ционный пыл для них и поберегите; а на счет воды и дороги - это мое дело...” И только быстрее вперед погнал, спина прямая!.. Так мы Большой Чой и проскочили. А за Старым Мазаром он с дороги какой-то камень высмотрел, подъехал, спешился и ехидно так мне говорит: “Не соблаговолите ли помочь, товарищ?..” Ну, уперлись мы, отвернули камень, а под камнем - колодец давний, камнем этим закрыт - привален вровень с песком...
  
  Мно-о-ого раз он потом еще меня удивлял... Нет, не тем, что знает много: на то он и ученый человек, чтобы знать! А тем удивлял, что он - как война: никогда не знаешь, что от него наперед ждать...
  
  О том, как мы золото взяли, рассказ особый. Я тебе расскажу, как и почему я его совсем за своего принял.
  ...Обратно мы возвращались уже другой дорога, через Голодную Степь. Отар обошли стороной. Через реку переправились. Лошадь у нас к тому времени только одна осталась... Там, у реки, мы и “засветились”: больше людей нигде не было! А этот - на берегу - то ли рыбак, то ли - дехканин был, кто разберет?.. Отъехали, значит, только-только от реки, свист сзади, выстрелы. Догнать нас не сложно совсем: идем, понимаешь, пешком сами, лошадь в поводу... Я как выстрелы и свист услышал, сразу за винтовку и говорю профессору: “Лошадь, слушай, вали на землю, ей загородимся, место открытый!..” А он - ухо к земле приложил и говорит: “Не надо, Усман: там верховых человек двадцать. В кольцо возьмут...” А сам - мешок холщовый, где золото было, с лошади на землю снимает, откуда-то из-под одежды достал “лимонку”, палец - в кольцо, петлю ременную от мешка на руку накинул и спокойно так мне говорит: “Запоминай: зовут меня не Илья, а Ильяс. Ты при мне - слуга, а едем мы до Эмира Бухарского, везем ценный груз, какой - не знаешь... Легенды держись твердо, оружие применять в крайнем случае. И - что бы я ни говорил, что бы ни делал - не удивляйся!.. Веришь мне, Усман?..” Мне что делать?! Эти шакалы совсем близко! Я и ответить не успел, только одно сказал: “Первая пуля - твоя, моя - вторая!..”
  Подъезжают они. Берут нас в кольцо. С коней не слазят. “Кто такие?” - один спрашивает, по-русски, сволочь! ...Я глаза скосил, а у профессора моего - на голове чалма зеленая повязана, и край чалмы загнут, и в лице что-то такое появилось, как будто не его допрашивать собрались, а он - бай-эффенди - всех нас здесь, сейчас судить будет.
  Я только рот открыл: “Господин...” - говорю, а тут профессор меня перебил и говорит, по-таджикски: “Путники мы волей Аллаха...” “Откуда и с чем идете?” - снова басмач спрашивает, по-таджикски, сволочь! ...Ну а профессор на него вроде как не смотрит: он вообще ни на кого не смотрит. Сквозь них, поверх голов, на небо; выпятил надменно нижнюю губу и произнес: “Вижу я: плохи дела у Бендаллы-бея, если он своих джигитов по степи за пустым ветром гоняет...” Тут бандиты зашумели удивленно. “Слезь с коня. - говорит профессор дальше, - Отгони своих собак; и - если ты сам не собачьего рода, то беседовать будем достойно, как подобает правоверным...” А потом - мне: “Смотри, Усман: что за времена? - все спешат. Только и делают, что спешат. А зачем спешить? - каждый может умереть только один раз... “
  Тут басмач спешился, руку ко лбу, потом к сердцу: “Прости за неучтивые слова, мой господин! Ты сам назвал имя Бендаллы-бея, и - кто бы ты ни был - я обязан доставить тебя к нему.” “Нет. - Отвечает профессор. - У тебя свой господин, у меня - свой: Светлейший Эмир Бухарский. И я не принадлежу себе, пока исполняю е г о волю... Если я нужен Бендаллы-бею, езжай и передай ему: Ильяс-хана ведет клинок!.. И пусть он да не сочтет за обиду мой отказ , а едет сюда сам... Путь мой таков. Я не волен свернуть, ибо груз мой бесценен!” - сказал и резким движением сбросил кошму на песок с левой руки. Бандит “лимонку” увидел, хурджин увидел и оторопел. А когда в себя пришел, говорит: “Я курбаши Гияз, командир конной разведки Бендаллы-бея. Возвращаемся мы после боя с красными у Отара... Где искать мне сейчас Бендаллы-бея - не знаю... Но; если тебя, Ильяс-хан, ведет Путь Клинка, значит, ты и есть Хранитель Великой Бухарской Святыни, о которой я столько слышал? Прав ли я? И правда ли, что взгляд ни одного смертного не касался ее? И не ее ли везешь ты в Семивратную Бухару?”
  Тут профессор палец из кольца “лимонки” вынул, петлю с хурджина мне передал и отвечает: “Я слышал о тебе, курбаши Гияз; и знания твои достойны уважения, как и храбрость! Я - Шестнадцатый Хранитель Властелинов Бухары, да продлит Аллах их дни! Есть ли среди твоих людей искусный боец на саблях? Или только кетмень держали они в руках до вчерашнего дня?” “Да, - почтительно отвечает Гияз, - есть у меня в отряде один курд; много я видел бойцов, но он - самый искусный: нет равных ему и рубится он обеими руками...”
  Тут мне, слушай, жутко стало: встречал я этих курдов! Это тебе не таджикский садовник, не туркменский пастух! Курды грабежом живут, на большой дороге в седле родятся, а судьба их от быстроты коня зависит, крепости руки и быстрого глаза... Правду скажу: афганцы - стрелки хоть куда, но в сабельном бою курд никому спуску не даст!..
  А Гияз - дальше, почтительно так, продолжает: “Слышал я, почтенный Ильяс-хан, что Хранитель Клинка хранит и Мудрость Клинка... Не покажешь ли ты нам искусство сабельного боя?” Профессор ко мне полуобернулся и опять изрекает: “Смотри, Усман: каждый несет свой груз знаний в жизни... Хвала Запасливым!..”, снимает со спины сверток, тот самый, в котором у него какая-то длинная коробка, целует сквозь тряпку и мне протягивает: “ Сегодня, Ученик, твоя рука впервые коснется того, что ты примешь из рук моих, когда на то будет воля Аллаха!” И - Гиязу, коротко: “Веди курда. Я возьму твою саблю...” Курбаши, не слово ни говоря, саблю отстегнул, профессору протянул и только крикнул: “Муса!..” Тут же, как из-под земли, подскакивает здоровенный чернобородый джигит; курбаши ему: “Руби!” - приказал; и мгновенно сабля сверкнула... А профессор как стоял, так и стоит. Первый удар он вообще на ножны принял; и словно в другом месте сразу же оказался; я толком ничего не понял: Муса этот его с двух рук рубит, только свист стоит, а профессор - легко так, кончиком сабли удары отводит... Не знаю, сколько это длилось. Только Муса озверел совсем: с визгом на профессора кинулся, прыгнул, сверху - как топором - саблей ударить хочет, да вдруг словно провалился... Встал столбом... Сабля из рук выпала; и фонтанчик крови из-под кадыка брызнул... Постоял так немного, пошатался, да и рухнул - лицом вниз.
  Профессор курбаши саблю отдал и говорит: “Да примет Аллах его душу! ...Езжай, курбаши Гияз. Муса умер в бою. У каждого в этой жизни своя дорога...”
  Когда курбаши с отрядом уехал, профессор на меня посмотрел внимательно и говорит с ехидцей: “Смотри, Усман: еще во времена моей учебы в петербургском университете учитель фехтования, француз, называл этот прием “Полет ласточки”...”
  
  Что? Золото? Конечно довезли, дорогой! Да, и карты - те, что у Чагоева в заплечной деревянной длинной коробке были - тоже вернули...
  
  Я вот тебе расскажу, как мы потом в последний раз с профессором встречались...”
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Кабак. (Продолжение).
  
  ...И продолжили этот вечер на квартире у Саши. Но уже без экзотики и алкоголя. Тянули крепкий чай, курили одну за одной сигареты, немного разговаривали. Однако, чувствовалось между нами какое-то внутреннее напряжение. Оно возникло сразу, после прочтения Жанысбаевой бумажки, да так и осталось: вперемешку с тревогой и неуверенность. Веселье исчезло. Реальный мир словно бы покачнулся и свал неуловимо меняться. Так в тумане меняется местность, до боли знакомая.
  Молча они вышли из кафе. Молча Вадим поймал такси. И только дома, когда Саша варганил на кухне чаек, Жаныс спросил у Вадика:
  - Водочки?.. У меня с собой есть...
  - Попозже. - Сказал Вадим. - Сначала нужно поговорить.
  Но они молчали. Сидели - молчали, курили - молчали, перебрасывались ничего не значащими фразами, что, собственно, всё равно означало "молчали", а потом опять курили, всё также осторожно отмалчиваясь.
  Потом Саша не выдержал:
  - Какого рожна, неврастеники?.. Так и будем в молчанку играть?.. Ёлкин корень, Димка, ты же говорить собирался! Мы не гестапо, ты не партизан! Пыток не жди, их не будет... А вы, пан восточный гость, что - внутри заело? Или весь боезапас в кабаке расстрелять соблаговолили? Да вы хоть полсловечка пророните, родимые! Невмоготу!..
  - Пожалуй, я поеду. - Сказал Жанысбай. - все было очень вкусно...
  Он встал, затушил в пепельнице сигарету.
  - Погоди. - Остановил Жаныса Вадим. - присядь на пару минут: мне надо вам кое-что рассказать...
  Жанысбай опять сел, но как-то неуверенно, на край стула, сильно ссутулившись, и тут же полез за новой сигаретой. Вадим тоже закурил, а потом спросил:
  - Вначале давайте выясним: кто от чего засмурел. Например ты, Сашка. С тобой что за последние полтора часа такого произошло, что ты и протрезвел, и улыбку в карман спрятал, и по сторонам озираешься, как от погони?..
  - Со мной? - Саша вздохнул. - Да вот, включила меня писулька эта. Вольно жалостливо ее Жанысик прочел... А если серьезно, так это от совпадения... Я, Жаныс, с полгода, понимаешь, пишу штуку одну: то ли сказка, то ли что... В общем, оружие Богов, Мечи Зла, которые они, Боги эти, потеряли на Земле. И дальше по сюжету - история о том, как это оружие приносит конкретное зло людям. Нечеловеческий фактор силы, то, что понять нельзя, а вот использовать - сколько угодно, но тогда и результат абсолютно непредсказуем... Вот.
  Саша виновато развёл руками.
  - Я, собственно, за эти пол года, пока писал, все, что найди смог об этих мечах перечитал: ритуалы, легенды, истории, мистика... Такое впечатление, что я все это не по своей воле делаю... Как бы сказать по точнее... Наитие. Заданность. Тянет, тащит, мучает, и все время при этом - словно чего-то не достает. Вей не могу последнюю точку найти и поставить... А с другой стороны - ощущение, будто Мечи эти, - Саша смущенно хихикнул, - извиняйте за высокопарность, братаны, но - чуть ли ни самое главное, чуть ли ни цель, к которой шел я до этого всю жизнь... Оттого и засмурел. Сейчас и сегодня показалось, что совсем плохо, что не писать об этом больше уже не могу... Словом... Не знаю.
  - Понятно. - Вадик помолчал. - Сказка, говоришь?.. - Он посмотрел на Жанысбая. - А ты что скажешь?..
  - Я?. . - Жанысбай улыбнулся, и поправил строгий темный галстук на безукоризненно белой рубашке.
  - Я вообще к веселью и откровенности отношусь сдержанно. У нас так принято. Поэтому - вы смурные, я смурной. Навязываться не приучен, да и знакомы мы только-только... Плюс с дороги устал и места чужие. Словом, Вадим, со мной все адекватно. Нет проблем.
  Жаныс улыбнулся. Саша поднял на Вадима глаза и спросил:
  - А ты сам, командир? Поделишься?
  - Поделюсь. - Ответил Вадик. - Только вначале обнови чаёк, если можно: разговор будет длинный...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  К вопросу личности Викентия Павловича Лунца.
  Тайна имени.
  
   А немцем то Лунц и не был! Хотя никогда никому об этом не говорил. Здесь была целая притча, по своему забавная.
  Жил некогда на волжских просторах князь Маклаков, человек дикий и необузданный. Причём о дикости этой маклаковской и необузданности ходили по Руси большие и маленькие легенды. Было, ой было! Маклаков? Тот самый?.. А, знаю, знаю! Пропивший однажды за ночь свою собственность в виде трёх пароходов на Волге и завода под Самарой... Игравший в карты на миллион с купцом Алавани... Подаривший актрисе Виолетте Левандовой диадему за семьсот тысяч рублей... Выкупивший цыганский хор у графини Пшитецкой, чтобы подарить этому хору ресторан в Нижнем... А ещё – как строил в Сызрани памятник хорошо побрившему его еврею-цирюльнику... Как летал на воздушном шаре в Мюнхен за пивом... Как травил собаками монахов Троицко-Приснинского монастыря за то, что те не хотели собак этих исповедовать... Ну и прочая, прочая, прочая, включая поднадзорность и опекунство по сумасшествию.
  И звали этого князя Павел Иванович. И был он, собственно, не князь вовсе, а самозванец. Да и не это важно: мало ли самозванцев на Руси было, есть и будет во все времена... Важно, что однажды, князь он или не князь, а купил деревню. Так просто купил: речка ему понравилась. Церковь и берёзки Косогор и небо над ним... Ехал в коляске с великим выигрышем от друга-собутыльника, проснулся с похмелья, увидел место, и купил. А потом взял, да и отписал всем мужикам вольную, или как там оно называлось? – одним словом, отпустил, словом напутствовав:
  - Воля у вас тут! Воля!.. Ну, так и будьте вы все вольны!..
  Для пущего же подтверждения наступающей вольности отобрал Маклаков самолично десять человек мальчишек и сдал их на свои княжеские деньги обучаться по ближайшим городам в первые попавшие учебные заведения. Кто куда угодил, тот там и осел. Двое из этих десяти оказались в иезуитской школе, в местечке Супростино, где искони жили немцы. А один из этих двух, к немцам в обучение попавших, был отцом нашего Лунца.
  Тут, кстати, начинается отдельная история: история имени.
  Немцы спросили князя:
  - Как герр кёнинг велит звать сих отрокофф?
  - А как меня: Павлы! - Радостно ответствовал князь. – И отчество по мне: Павловичи!
  Князь зевнул, и приказал было трогать, так как уже темнело и в небе намечалась луна.
  - Нихт! Нужна фамилия! – Настаивали аккуратные немцы.
  Князь небрежно бросил:
  - Да как вам угодно, так и пишите... Пошёл!
  - Невозможно! – Заволновался старший в школе, герр Мюллер. – Так нельзя! Нам же необходимо знать откуда они есть!..
   - Пиши – с луны!.. – Весело крикнул князь. – Лунные люди! Лунцы!..
   И, бросив учителям пачку ассигнаций, унёсся как ветер.
   Впрочем, эта история, рассказанная Викентию отцом, вполне могла быть семейной легендой. Выученный отцами-иезуитами, Павел Павлович Лунц осел в том же малюсеньком волжском немецком городишке. Открыл свою лавку и стал торговать всем, что имело отношение к городской жизни: от скобяных товаров до живых осетров, и – даже! – гробов для тех, кто, собственно, живым уже не был.
  У самого Павла Павловича было три сына. Первого, Ивана, он оставил служить в лавке. Второго, Игната, отдал учиться в реальное училище. А третьего, Викентия, решил "поставить на ноги" и выучить в университете. Так и сделал. Викентий на отцовские деньги образование получил, потому как всё, что брался делать Павел Павлович, лунный человек, князем выкупленный и немцами выученный, делалось чётко, безукоснительно и до конца. Иначе Павел Павлович брал палку и бил за непослушание. Бил всех. Приказчиков и жену, сынов и грузчиков. Силу и власть он имел такую, что даже в восемьдесят лет ходил ещё с палкой на пристань и прикладывался этой палкой к спинам нерадивых, ослушавшихся его приказа.
  Викентий Павлович отрабатывал отцовские деньги в поте лица. Он учился абсолютно. Другого слова подобрать было бы сложно. Но кроме этой абсолютной усидчивости и абсолютного радения было ещё любопытство. Правда, было это любопытство аккуратным и добросовестным. На естественном факультете Лунц посещал все лекции и семинары. На всех факультетах. Все, на которые мог попасть. Все, на которые хватало времени. При этом он работал в анатомичке и прозекторской, а летом даже служил в полицейском участке в роли то ли помощника судебного врача, то ли санитара в морге.
  Кроме того, Лунц читал. Причём делал это так же основательно и методично, как всё в своей жизни. Из Казанского он перевёлся в Петербургский университет, выиграв некий конкурс среди лучших занимающихся наукой студентов. В столице же он сразу прибился к группе тех. кого прельстил своими блестящими лекциями и трудами Владимир Михайлович Бехтерев.
  При этом Лунца не любили. Лунца игнорировали. Про него рассказывали анекдоты. Ходила легенда, что "иезуит", а именно такая прилепилась к Лунцу кличка, не спит вовсе, а уж с женщинами – пардон, пардон! – о чём вы, судари мои? – это же артефакт ненаучный! – и тем более, и никогда, и подавно... Однако следует особо отметить, что на самом деле про "иезуита" никто ничего толком не знал. От того и лепили несуразицы те, кто любил пощекотать уши сплетней, плели небылицы те, кто что-то и где-то слышал, бойкие хихикали над его угрюмостью, нерадивые завидовали успешности и результатам, а прочие - просто участвовали во всеобщем весельи, как это чаще всего бывает в молодые годы, бездумно.
  Самое же удивительное, что Лунцу на все эти каверзы и разговоры было наплевать. Он словно бы жил в своём собственном мире. И в этом своём собственном мире Лунцу было весьма уютно. Лишь изредка он выходил из него, дабы обломать тех, кто уж совсем бесцеремонно вламывался на его, Лунца, персональную территорию. Так, некоему студенту Мухначёву, который решил публично посмеяться над увлечённостью "иезуита" походами в женские отделения лечебницы для душевнобольных, дескать "там Викеша и посмотрит, там Викеша и увидит...", Лунц ни слова не говоря дал пощёчину. Дал, и стал внимательно смотреть на Мухначёва, молча ожидая его реакции. Мухначёв потребовал дуэли. Лунц без улыбки кивнул и вышел. Мухначёв гордо стал говорить о том, что теперь Викешку не сыщешь днём с огнём; некоторые даже стали смеяться; но тут Лунц вернулся и так же молча положил перед собой на стол два револьвера. Дело приняло нешуточный оборот. Мухначёв занервничал. Лунца стали уговаривать, но он только сказал:
  - Я данного господина не прощу.
  И, взяв револьвер, стал заряжать его.
  Мухначёв извинился. Лунц извинений не принял. Тогда студенты отобрали у Лунца револьвер и спросили его, как можно разрешить конфликт. Викентий ответил:
   - Если этот господин не желает стреляться, это дело его чести. Но какой он врач, если позволяет себе подобные шутки о тех, кого ему предстоит лечить?
   И здесь на сторону Лунца встали многие. Словом, Мухначёву из университета пришлось уйти...
  
   А Лунца это уже не интересовало. Потому как ему попалась в австрийском медицинском журнале статья доктора Фрейда. И – началась совсем другая история.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Холотроп божьей милостью.
  
  ...Саша встал, сходил на кухню, принес чайник и разлил чай.
  Вадим вспомнил почему-то одну свою давнюю знакомую, некую Тасю, даму вполне вульгарную, весьма крикливую и крайне агрессивную. Она называла себя ”потомственной истеричкой” и любила рассказывать сны. В снах этих она являлась сама себе существом тихим и сдержанным, мечтательным, но счастливым, чем, собственно, и нравилась себе до чрезвычайности. А на вопрос: “Почему?” отвечала всегда одинаково веско: потому что люди к ней не приближались... Сейчас Вадим намеревался сделать так, чтобы люди к нему приблизились. В какой-то мере эта процедура нарушала давно устоявшиеся принципы Вадимовой жизни. Но что-то, всё-таки, подталкивало его к этому шагу.
  Вадим посмотрел на Сашу. И Саша вдруг сделал одну из тех самых, немыслимых своих штук. Он почувствовал это Вадиково состояние, принял его интуитивно, как локатор, в виде то ли посыла энергии, то ли подсознательной просьбы о помощи. Во всяком случае, Саша подошёл к Вадиму и положил на плечо руку.
  - "Сезам откройся!.. - сказал он. - И открылись двери. Всё дело в силе замысла и вере. Но каждый должен это сделать сам. Иначе - не работает сезам..."
  - Откуда? - поинтересовался Жаныс.
  - Отсюда. - Сказал Саша и постучал себя по лбу указательным пальцем.
  И Вадим рассказал. И была эта история такая.
  
  В декабре прошлого года был Вадик на конференции в городе у моря Алуште. И довелось там ему участвовать в сеансах холотропного дыхания.
  - Это, Жаныс, методика такая в психотерапии. - Пояснил Вадик. - Люди шумно и глубоко дышат под музыку. Музыка, правда, особенная, специально подобранная, психоделическая, что ли. Есть этому объяснение. Человек, когда быстро и ритмично дышит, теряет сознание. Музыка же вызывает различные видения, картины чувств и ощущений. Из подсознания всплывают давние, как бы непрожитые опыты жизни, незаконченные сюжеты и сценарии... Но возникают эти проживания всегда независимо от твоего желания и настроится на них невозможно, да спланировать нельзя. Этакий полёт в неизвестность своего собственного я...
  
  Вадим рассказывал. Прогорклый дух закуренной комнаты, влажный пар, поднимавшийся от чая, вечер за окнами, такой же блеклый, как атмосфера комнаты, тикающие на стене часы, и, словно сквозь ватную заглушку, невнятный магнитофон у соседей. И негромкий голос Вадима.
  - Было мне такое видение: очнулся я от боли во всем теле, но тела своего я не видел. Было вокруг небо, желтое, как на закате, и в воздухе стоял смрад разложения. И понял я, что могу посмотреть откуда этот запах. И, посмотрев, увидел: прямо подо мной, внизу, была груда мертвых тел, и лежали они навалом на песке между двумя песчаными барханами, и было видно, что лежат они здесь давно; и сидели на них птицы, и копошились на них черви, и ползали скорпионы, а я был над телами, в воздухе, не выше двух метров, и была в моем теле невыносимая боль, но самого тела у меня как бы не было. И видел я себя самого среди этих мертвых, и был я как бы живой, но был это не я, тот, который сейчас с вами, а словно бы один из них. Лежал я на спине и ноги мои были придавлены трупом коня, и не было мне их видно, и была разрублена голова, и лицо было залито кровью, черной, спекшейся кровью, и в животе, из-под ребер, торчал обломов копья, и не было кисти правой руки, и были у меня закрыты глаза; но губы мои, запекшиеся кровавой грязной коркой, дышали. И с каждым вдохом боль во мне усиливалась, пульсировала, билась в каждой клетке моего запертого в смерть живого тела. И, казалось, невмоготу уже терпеть эту боль. И, казалось, время стало болью моей, и боль моя стала единственным смыслом мира вокруг меня, и внутри меня, и на много-много бесконечных миров и веков, в прошлом и будущем, до самых небес, где горело белое солнце боли, и плыли облака боли, и на небе ночи боли зажигались звёзды тысяч болей; и до самых подземных глубин, где - всё равно боль! - кипела лавой и билась, бесконечная моя, вечная моя боль... И я знал, что лежу здесь очень давно, и я знал, что помощи мне ждать неоткуда; и боль моя не пройдет, и нет мне смерти в смерти моей, как нет мне жизни в том мире, где одна только боль осталось мне. И звал я в лицо каждого, кто лежал здесь со мной, и как бы со стороны видел я себя, одетого в вывернутую наружу мехом шкуру белого барана, и похоже были одеты другие, лежащие рядом, и лишь некоторые из них гордо носили при жизни войн своих кожаные доспехи с нашитыми медными бляхами... И было их, лежащих рядом, не много, человек пятнадцать или двадцать, но были они жестоко посечены и изрублены, и боль моя росла во мне, хотя, казалось, больше уже не вынести мне боли моей, и видел я боль мою, и слышал её, и был я раздвоен в смерти и жизни, пребывая там и там одновременно, и тот я, который был трупом среди трупов, молил о чем-то меня, парившего над бесконечной смертью и пустыней... А потом - потом словно свежий ветер повеял вдруг ниоткуда, и оборвалась ниточка, связывавшая нас, и я легко взмыл вверх, не чувствуя больше боли. И когда не осталось больше боли моей, один лишь прохладный свежий ветер свободно нес меня по бесконечному небу, вдруг понял я с облегчением, что тот, внизу, - умер...
  
  Вадим жестко задавил в пепельнице окурок.
  - Когда я пришел в себя, - заговорил он после паузы, - то увидел, что сижу в зале, там, где проходили наши занятия холотропом, что меня оттирают, в смысле - массажируют мне руки и грудину - ассистенты, те, кто контролировал наши погружения в транс. Они, собственно, и объяснили мне потом, что произошло на самом деле. Им было видно, как я перестал дышать, как не дышал я довольно долго, лёжа среди остальных, в холотропе летающих и в него же погруженных. Я очень напугал их своим недыханием и они решили вмешаться, дабы не помер, и вытащили меня из смерти, благо - все врачи и делать это умеют...
  
  Вадим какое-то время молчал. Потом хрустнул пальцами и посмотрел на Жаныса.
  - Что еще сказать?.. Болела у меня потом жутко голова, и болело у меня то место, откуда у него, мертвого, торчало древко копья: живот. Подреберье...
  Жаныс среагировал достаточно скептически.
  - Ну и что? - спросил он. - Мало ли что с человеком образованным, да ещё и фантазией обремененным, от избытка воображения произойти может? Я ведь, милостивые государи, с востока, там у нас народ без опия, как у вас тот же народ без водки, ни одно решения и ни одно дело сделать не может. Так что, Вадим, извини: не впечатляет! Да, наверное, холотроп этот ваш - штука сильная, и ты в нём вполне мог себя одноруким воином из кургана прочухать... И - что? Изменение сознания, транс, истерический выплеск, галлюцинация... Всё это не более чем проекция вечного сюжета на стене вечного же страха смерти. А в сюжете этом мы все, как не верти, одинаковые и видения наши вполне логично могут быть схожи...
  Саша вскинулся было ответить, но Вадим его остановил. Голос Вадима стал вроде как бы железный.
  - Всё верно. - Сказал он на редкость спокойно и тихо, но Жаныса стало как-то сразу меньше ровно на одного придавленного Вадиковой спокойностью человека.
  - Только вот незадача: ради этих видений холотроп и затевается. Чтобы их расшифровать, Жаныс. И расшифровка всегда дает человеку шанс от страха своего избавиться. Персонально. Лично. Заметь: персонально и лично этот страх прожив. Это в каком-то смысле и есть психотерапия.
  Вадим голоса так и не повысил. Саше было неуютно, Жанысу тем более, хотя Вадим просто смотрел на него и говорил:
  - Ты что - сам собой на свет появился? Первый и последний? У тебя же галерея предков за спиной и сонмы потомков впереди до горизонта. Причём, заметь, все как один личности и персоны. Поименованы и в детях своих продолжены, опять же личностно и персонально... Ты в круге. И не только в цвете глаз-волос генетическую информацию рода несешь: она в событиях, тех самых событиях, которые с предками твоими имели место быть, в тебя отложилась и тебя именно таким, каков ты есть, сделали. Ну, а ты к событиям этим, хочешь не хочешь, а возвращаешься. Жизнью своей. Делами своими сегодняшними. Проблемами и решениями...
  Вадим взял себя в руки и усмехнулся.
  - Карма называется.
  - Спасибо, барин! - Жаныс перестал ощущать себя придавленным и мгновенно взбесился. - Просветили!.. Сейчас я песок из ушей вытрясу и ты дальше продолжишь! Вы что тут меня за идиота держите?
  - Не рычи. - Вмешался Саша. - Тебя никто не обижал. Сам напросился. Да и манера у нас такая: общаться...
  Саша миролюбиво развёл руки в стороны, как бы приглашая единоборцев к середине ковра для примирения.
  - Ты лучше вот что сопоставь, человек ученый: там у Чагоева в бумажке твоей тоже однорукий! И древко, если не ошибаюсь, торчит у этого однорукого не где-нибудь, а именно в брюхе... Что же до Вадимки, то - поверь уж мне на слово! - не такой он человек, чтобы врать... И ещё: у меня, когда я про богов и оружие штуку делал, тот Бог-воин оружие своё вместе с рукой потерял: его обманули, подставили, брат из-за него погиб, по сюжету он из-за смерти брата чужую жизнь прожил, вместо брата вождем стал, а за братоубийство кистью руки заплатил. Только в руке этой родовой меч остался. И теперь род его навеки проклят... Если не веришь, могу черновики показать. - Саша резко встал и рванулся к шкафу, и уже потянул на себя нижний ящик. - Они где-то в январском блокноте... Сейчас найду...
  - Не надо. - Сказал Вадим. - Хочешь идти, Жаныс, иди...
  И Жанысбай посмотрел на них дикими глазами. И Жанысбай вынул ив дипломата бутылку водки. И Жанысбай сказал:
  - Тогда я вообще ничего не понимаю...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  К вопросу личности Викентия Павловича Лунца.
  Тайна характера.
  
  Попался однажды вор Митька Вараксин по кличке Крыса на кармане, но не как ловкий карманник – маравихер, а как последний фраер и дурак. А ему никак, ну никак нельзя было сейчас идти по статье на курорт, потому как висело на нём одно оченно уж нехорошее дело. А конкретно – мокруха по случайности, но – не приведи Бог такую случайность! - был это урядник Пиманенко, который зачастил к его, Вараксина Митьки, зазнобе Анюте, где и оказался Крысой застукан. Митька был пьян, пьян сильно и уже не первый день, так что не разглядел: кто это его милаху лапает в полутьме комнаты в доходном доме Сабашниковых, что по третьему Кривосытному спуску... Ну, и повела рука пёрышко в бок обидчику, а потом – по смазливой роже изменщицы, крест на крест. От удара в бок урядник только крякнул и встал во весь свой не малый рост, но Крысу уже ничем остановить было нельзя: он исполосовал лицо Анюхи и обернулся к уряднику, узнал его, даже испугался, однако рука всё равно опередила страх и нож вошел по самую рукоятку в сердце. Анюха кричала, но теперь уже терять было Митьке нечего, и он зарезал свою пассию, просто и деловито. А потом из города сбежал. Его бы и не поймали, если бы он не нарвался в базарных рядах на такого дядю сарая, что просто любо дорого: пьяный купчишка с бумажником в заднем кармане брюк сам просился под руку, ну и Крыса не выдержал... Оказалось – подставка! Кукла! Наводка с подложной: не успел Митька взять кошелёк на фраере, как Митьку взяли на кармане. И тут он понял, что пропал. В камере Митька вспомнил, как бился в падучей его сумасшедший дядька Левонтий в городке Мелихове Тверской губернии. И решил Митька косить психа. Он всё сделал правильно. Всё как видел. И даже пена у губ его была настоящей, с кровью, потому как от страха и от злобы и не такое может натворить с собою увлечённый процессом человек, слабостью своей тысячекратно усилив естественное природное желание выжить любой ценой!.. И оказался Митька Вараксин по кличке Крыса в специальной камере, где должен был сидеть до освидетельствования на предмет выяснения: симулирует или вправду тронулся от страха тихим ходом в богадельню для тех, кому только и осталось к великой скорби сестёр милосердия выть и хохотать посерёдке между тем и этим миром, пребывая в обоих этих мирах одновременно.
   Освидетельствовал Вараксина молодой врач из вчерашних студентов и, даже не задумываясь, определил симуляцию. Вараксина увели. Врач сделал какие-то записи в тетрадь, спрятал тетрадь в портфель и мирно сидел за столом, глядя на лампу, как вдруг дверь распахнулась, и на него кинулся только что освидетельствованный симулянт. А произошло вот что. Повели Крысу, по коридору повели, вдоль каких-то комнат, где свет мигал и люди, словно бы издалека, что-то говорили, не разберёшь что, и Митька осознал от этого гула голосов и мигания света свою неминуемую смерть. Осознание пришло между двумя вспышками ужасом внутри, там где живот, и дикой яростью там, где сердце. Митька закричал, разорвал цепь, и бросился бежать. Если и была в Митьке сила, то вполне человеческая, и цепи рвать ему от природы было не положено. Но силу эту его естественную многократно приумножило в данный момент времени то, что составляло основную черту характера этого описываемого нами существа: всё тот же страх и злоба. Именно в них целиком растворясь, расшвыряло существо конвоиров и кинулось убивать главного виновника и врага. Доктора. Лунца.
  Лунц сидел за столом и быстрым твёрдым почерком писал в тетради: "...слабый, истерический человек, подверженный состоянию аффекта. Соответствует типу "крыса, загнанная в угол". Зависим от этого поведения. Склонен "загонять себя в угол" сам. Ищет поводы для этого зависимого поведения. Возможный эксперимент: моделирование подобного состояния. Для этого использовать технику "самовнушения на животном уровне". Цель эксперимента – активное проживание и наблюдение модели поведения "крыса, загнанная в угол"..."
  Лунц отложил карандаш и стал смотреть на лампу, стоящую перед ним на столе. Свет раздражал глаза, но Лунц взгляда не отводил. Он положил руки перед собою на стол и, слегка откинувшись на спинку стула, глубоко и ритмично дышал. Перед его глазами шли круги от лампы. Лунц же представлял себе сквозь эти круги своё новое тело: тело зверя, тело большой серой крысы. И тело это появилось. Оно было ощущаемо и вполне реально. Злоба наливала мышцы силой. Мир вокруг был враждебен, но это не пугало, а лишь добавляло остроты и смысла. В какой-то момент Лунц ощутил даже запахи этого враждебного мира, и понял, что ему не зачем больше контролировать в себе этого новорождённого зверя. Зверь вполне контролировал и себя, и человека. Лунцу стало хорошо. Он понял – отчётливо и ясно понял про себя и всех прочих крыс на земле великую и простую истину: любая сила находит своего хозяина!.. Однако человек в Лунце усомнился: при чём здесь сила? И человек попробовал взять на себя то, что управляло Лунцем-животным. Но крыса не далась. Она выскользнула из-под колпака контроля и заскользила серою тенью в лабиринте души Лунца. Лунцу было приятно, что крыса свободна. Он даже помог ей, отвлекая человека на шум и крик в коридоре, снаружи, где была человеческая реальность. И человек в Лунце оставил крысу, потому что реальность эта требовала возвращения. Человек Лунц услышал, как открылась с грохотом и звоном разлетевшегося стекла большая белая двустворчатая дверь. Человек-Лунц поднял глаза, и... Увидел перед собой безумца и убийцу с цепью, намотанной на руку, ревущего и матерящегося. Но человек-Лунц не испугался. Потому что Лунц, который был внутри его крысой, выскочил вдруг из своего тайного убежища и прыгнул на организовавшегося в реальном мире врага. Этот прыжок вряд ли был материальным и наблюдаемым. Это скорее напоминало некий выброс энергии...
  Митька Вараксин, зверь и убийца, человек аффекта, ворвался в комнату, чтобы убить, но на него бросилась огромная серая тварь и впилась в горло зубами, и разорвала рубаху когтями, и обдала зловонной пастью, и заглянула в глаза... И Митька ослаб, упал, выронив цепь, сжался в комочек, закричал, моля о помощи и пощаде. Тут его скрутили подбежавшие конвоиры.
  Лунц стоял и смотрел, как Митьку вяжут. В сознании Лунца произошёл некий поворот. Только что он со стороны наблюдал смертельную схватку двух зверей. Причём одним зверем был он сам.
  Лунц так и не произнёс ни слова. Он так ничего и не сказал, даже когда пристав и остальные чиновники судебного ведомства взахлёб говорили ему о небывалости события и его, Лунца, беспримерном героизме. Складывалось такое впечатление, что Викентий Павлович даже не понял: за что ему дали почётную награду от Медицинского Общества – матёрый золотой портсигар с гравировкой: "За удивительное профессиональное мастерство, от коллег! Москва 1910 год". Кстати, в Медицинской Академии, когда на банкете в честь вручения от Лунца потребовали ответного слова, он сказал:
  - Я, господа, речей произносить не умею. Гипноз всем известен и применяется во всём мире повсеместно. Я ничего нового не изобретал, а просто делал свою работу...
  - Сухарь! – шепнул на ухо своему соседу профессору Измайлову, физиологу, профессор Земской, хирург.
  - Э, милейший Глеб Ипатьевич, это не сухарь! Это – машина... А знаете, как его в университете звали? Иезуит!..
  Оба старых врача, прикрывшись ладонями, тихонько посмеялись.
   - Однако молодой человек подаёт очень большие надежды... Владимир Михайлович Бехтерев на него не нахвалится...
   И оба старика опять посмеялись, потому что им вспомнился их ещё университетский профессор Отто Францевич фон Клюге, который был такой же истовый немец во всём и вёл себя почти также нелепо, но – врач был отличный, да и школа его прославилась на весь свет...
  Лунц к тому времени уже сел, успев не заметить протянутую ему кем-то из учёной братии для благодарственного пожатия руки. Да и с банкета Лунц ушёл почти сразу, не попрощавшись. Зато в коридоре, на лестнице, окликнул его извиняющимся голосом кто-то из темноты:
  - Господин доктор! Не уделите ли минутку...
  Лунц рассеяно посмотрел в сторону говорившего и остановился. Перед ним стоял человек в хорошем пальто и с тростью.
  - Моя фамилия Осякин. Лесопромышленник Осякин. У меня к вам сугубо личное дело... Я готов заплатить любые деньги...
   - Я спешу. – Сказал Лунц. – Завтра с полудня в клинике Бушлинга, кабинеты для платных консультаций, вход со двора.
   - Господин Лунц! У меня больна дочь! – Человек решительно шагнул к Викентию Павловичу. – Она невменяема после того, как три года назад перевернулась во время прогулки в коляске... Ей всё время чудятся страшные кони... Я готов...
   Лунц впервые за весь разговор проявил заинтересованность.
  - Кони?.. А где девочка?
  - Здесь. Я вас отвезу, у меня экипаж...
  Лунц уже шёл к выходу из Академии. В его голове чётко всплыла статья доктора Фрейда: "Случай с госпожой Н.", где именно о подобной истории с перевернувшейся коляской, конями и страхами шла речь. Ещё через полчаса Лунц сидел за столом в доме Осякина и писал у себя в тетради, в той самой тетради, куда всё подробно и основательно записывал уже не первый год: "Осякина Мария, 12 лет. Клиническая смерть, посттравматический синдром, ретроградная амнезия. По рассказам родителей болезнь началась три года назад, когда во время прогулки перевернулась в реку коляска. Девочка пробыла в воде около семи минут, искусственным дыханием возвращена к жизни. Ребёнок словно бы законсервировался в том состоянии. Если предположить, что там её держит некая оставшаяся там её часть, то возможен метод договорённости с оставленной там в залог частью. Тогда: что это за мир, где оставлена часть личности Марии? Для чего она там оставлена? С какой целью? Если такова плата, то плата за что?.. Девочка охотно рассказывает о своих страхах. Страшно ей было только вначале, а потом – потом пришел покой. Ещё было ей страшно, когда её вытащили... Мария очень хорошо помнит пребывание там. Её видения, яркие и многокрасочные, охватывают быт того мира и существ, мир тот населяющих. Мария говорит о них подробно и они не вызывают у неё испуга. Почему? Предполагаю, эффект "познания иного" состоялся, но - этот и тот миры не совместимы... Но: кто сказал, что отрицаемым обязан быть тот мир?.. Тогда цель эксперимента – найти способ совместить оба мира, узаконить их сосуществование. Метод решения: игра. Например, Мария путешествует с проводником по тому миру... Таким проводником могу быть я..."
  - Ну, Викентий Павлович, чем утешите нас?.. – Спросил Осякин.
  - Завтра. С полудня в клинике Бушлинга. Кабинеты для платных консультаций. Вход со двора. – Лунц дописал предложение и поставил точку.
  - Вы нам поможете?.. – Это спросила уже жена Осякина.
  - Помогу?.. – Лунц удивленно посмотрел на госпожу Осякину. - Это не будет помощь. Я думаю, что мы с Марией аккуратно вспомним всё, что она видела в момент своего страха. И то, что было после... А потом ваша дочь мне это всё нарисует. Вы согласны, Мария?..
  Девочка, которая сидела здесь же, удивленно посмотрела на него.
  - А вы разве не будете делать мне укол?..
  Лунц вопросительно перевёл глаза на Осякина. Тот суетливо опустил глаза и развёл руками:
  - Профессор Армштрасс из Мюнхена пытался...
  - Нет. Я не буду делать вам укол. – Сказал Лунц. – Мы будем с вами рисовать. И ещё вы расскажете мне всё, что только захотите. Хорошо?
   Девочка кивнула. Лунц встал и пошёл к выходу. Осякин в коридоре протянул ему деньги в конверте. Лунц внимательно на него посмотрел и сказал:
  - Профессор Армштрасс из Мюнхена старый дурак.
  После чего взял деньги и ушёл.
  
  Через две недели Осякины впервые за три года увидели, как Мария смеётся. Её развесил щенок, который на улице гонялся за своим хвостом и очень злился, что никак не может его поймать
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  К вопросу личности Вадима.
  Ночной телефон службы "Доверие"
  или кто и почему торгует душой.
  
  Вадим дежурил на телефоне “Доверие” два раза в месяц. Это было что-то вроде наказания или искупления, придуманного им для себя самого за то, что приходилось заниматься платной медициной. Телефон был круглосуточный, изнуряющий своими немыслимыми сюжетами звонков. Пенсионер, которому приспичило пересказать свои обиды и свои заслуги одновременно, вспоминал в течение полутора часов давным-давно миновавших сверстников, раскадрованные в теле формате сериала войны и бесконечную поголовную коллективизацию... Девочка тридцати пяти лет стонала обо всех своих обманутых надеждах сразу и одновременно... Подверженный Луне истерик сыпал вычитанными в учебники психиатрии за 1953 год подробными объяснениями своих проблем... Все хотели понимания. Все ждали чуда. И Вадим предоставлял им это искомое чудо по всем правилам Магии и Волшебства по всем правилам, дозволенным матушкой-психотерапией.
  И ветеран кипел от прилива вернувшейся вдруг молодости, сбрасывая лет сорок:
  - Пока есть такие как вы, доктор, я чувствую: жизнь прожита не зря! Мы ведь построим ещё с вами светлое будущее!..
  И Вадим радостно поддакивал:
  - Именно построим! Мы с вами ещё поборемся!.. Вы только представьте: как страна без вас?!.. На кого равняться?!..
  Он был искренен. Он знал: так надо. И эта уверенность оживляла умершую душу стариков.
  И девочка тридцати пяти лет тащилась от его бархатного баритона, влюбляясь в этот голос и доверяя этому голосу, который влажно дышал в ухо:
  - Вы же знаете как важно верить… Вы же чувствуете как сейчас к вам возвращается эта вера… Вы же слышите как эта вера переполняет вас…
  И девочка захлёбывалась своей верой, купалась в ней, качалась на волнах её и летела в безудержное бездонное и такое нужное небо своей веры…
  А истеричный сын полной Луны компетентно получал свои искомые подтверждения, сдобренные рафинированным маслицем уважения унд понимания:
  - О, вы, наверное, читали это всё для себя?.. Так поверьте мне: иной специалист не сумел бы сделать такой изумительный психоаналитический вывод! Послушайте, как вы сейчас правильно сказали: именно глубинный трансперсональный переход от "я утаённого" к "я принимающему" даёт индивидуальности эмоциональную сферу поддержки на уровне семантического разделения личностного Рая на множество экзистенциальных коридоров, в которых и следует искать суггестивного результата и самораскрытия на новом, абсолютно другом, но – уже более высоком и перманентно качественном этимологическом персональном уровне!.. Вы сейчас можете сами убедиться в верности своего Пути. Давайте посмотрим на это как бы со стороны. Только представьте на мгновенье самого себя, легко и удобно сидящего в кресле. Здесь и сейчас... Что?.. Вы сейчас сидите на диване?.. Правильно. Себя, сидящего на диване, и разговаривающего по телефону... Закройте глаза... Вы слышите мой голос... Вы чувствуете мой голос... Вы словно бы идёте вслед за моим голосом...
  И сын Луны шёл за голосом Вадима, и в конце этого перехода ему становилось легко, как будто он и вправду решил для себя важнейшую задачу осмысления мира сию минуту и навсегда...
  Однако в ту ночь никто почему-то не звонил. Видимо, все ветераны как раз смотрели по телевизору повторяемые "Семнадцать мгновений весны". Умнейший телередактор надумал гнать их подряд, с малыми перерывами на новости и рекламу... А девочка вообще ушла в кино. Вадим даже представил себе куда: в кинотеатр многократно повторного индийского фильма! И сейчас ей там хорошо до чрезвычайности, потому как иначе она бы обязательно позвонила.
  Что же качается сына Луны, то до полного её округления оставалось не меньше недели, так что – гуляй, свобода! – дай Бог подольше...
  И Вадим взял с полки первую попавшуюся кассету и включил видеомагнитофон. Это было даже не смешно. Видимо, ничего более успокоительного, чем "Сердце Ангела", попасться Вадику просто не могло... Он стал смотреть. Микки Рурк сам себя водил за нос, сюжет круто набирал обороты, телефон молчал. К концу фильма Вадим совсем уже дремал. С последним кадром, уходящем куда-то в лифтовую шахту хитросплетённых арматур, он выключил телевизор и мгновенно заснул.
  Во сне пришел Дьявол и стал торговать у Вадика Душу. Искушения были велики. Предлагалось что-то очень важное. Сулилось нечто бесконечно ценное. Свершалось самое сладостно запретное... Вадим проспал минут двадцать. Проснулся в поту с ощущением тошноты. Рука сжимала нательный крестик. Несколько секунд Вадим приходил в себя. На самом деле, звонил телефон. Вадим снял трубку, успев подумать, что Души всё-таки не продал.
  - Алло, здравствуйте. – Сказал Вадим спокойным и светлым голосом. – Телефон "Доверие". Я очень рад, что вы позвонили именно к нам.
  - Да... Алло... Алло... – Голос был женский и напуганный. – Вы меня слышите?.. Алло!
  - Я вас очень хорошо слышу. Всё в порядке. Ещё раз здравствуйте.
  - Алло!.. Алло!.. Помогите мне! – Голос перешёл на крик. – Помогите! Я только что продала Душу Дьяволу!.. Я...
  Дальше следовали сплошные всхлипы и рыдания.
  - Успокойтесь, пожалуйста. Ничего страшного не произошло. Я помогу вам. Расскажите подробнее, что напугало вас. Я здесь. Я с вами. Я обязательно помогу вам. Только не торопитесь, и попробуйте успокоиться.
  - Да... Да... Помогите мне! Он взял только что мою Душу... Он...
   Голос опять перешёл на плачь, и Дима начал безостановочную психотерапию по телефону. Он говорил автоматически. Слова складывались в некую обтекаемую универсальную форму поддержки и успокоения. Где-то минут через десять Вадим поймал себя на том, что всё ещё сжимает в руке крест. Но это были детали.
   Мысль о совпадении пришла позже, утром, когда ехал Вадик в автобусе, и предстояло ему вести приём с восьми тридцати утра до шести вечера, а потом дежурить до десяти, потому что напарник уезжал встречать семью в аэропорт... Вадим сидел у окна и тупо пялился на проходящие мимо машины. На очередной остановке он увидел вдруг прямо перед собой за мутным автобусным стеклом некое человекоподобное существо в простроченной клёпками кожаной куртке. Существо было столь демонического вида, что Дима, на мгновенье очнувшись от своего тупого оцепенения, даже хмыкнул, язвительно помянув нехорошим словом все совпадения сразу. Ещё более важным было то, что порыв ветра, распахнувший на существе куртку, показал Вадику грязную майку с надписью: "Куплю душу!" и нарисованной вверх ногами пятиконечной звездой в изломанном молниями круге. Когда автобус тронулся, майковладелец показал Диме в окно язык и рожки.
  Сидящая рядом тётка покачала головой:
  - Душу он купит! Да я бы и свою, и детей – продала, лишь бы жизнь стала полегче...
  Вадим закрыл глаза. Он сделал вид, что уснул. Но тётка не унималась:
  - Так ведь не купит никто! Вот она, только плати! Я уже и в церковь ходила... Так поп только: "Надейся и молись!.." - говорит... Значит, нет мне от Бога помощи... Может, и вправду этих попросить?..
  Вадим встал и начал протискиваться к выходу, хотя ехать ему было ещё очень далеко.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Три клинка. Клинок первый.
  (Из дневников академика Чагоева).
  
  "...Нашел у Бернгардта интересное описание: в 1874 году каракалпакский бий, глава “пятидесяти тысяч кибиток” Ерназар Алакоз восстал против своего господина, хана Хивинского, и отправил посольство в Россию, на пограничную линию. Он явно рассчитывал на защиту и помощь со стороны русских властей. Но... Следует помнить, что пограничная линия в те времена проходила чуть левее Оренбурга, что уже набирала силы Аральская флотилия, что Восток есть Восток, что все на земле повторяется, а история любого бунта - это история предательства и крови... И Хивинский хан, напуганный масштабами неподчинения, ничего нового изобретать не стал, а пошел на испытанную временем и политикой хитрость; то есть: подкупил часть руководителей восстания, пообещав им за голову Ерназара города Кунград и Ходжейми в потомственное пользование. Дальше всё шло по веками отработанной схеме. Во главе предавших Ерназара был его родной брат. И грянул последний бой с хивинцами, и большая часть всадников ушла из лагеря Ерназара: самые сильные воины коварно покинули восставших, чтобы вернуться в родные становья. Ерназар был обречен, но оружия к ногам хана Хивы не сложил: свой меч - символ старшинства рода Конградов - бросил бесстрашный Ерназар Алакоз в воды реки Казах-дарьи, на берегах которой, собственно, и разыгралась эта драма.
  Четыре года украшала ворота Хивы отрубленная голова мятежника Ерназара, напоминая всем и каждому о неминуемой каре за бунт... А потом - потом пришел экспедиционный корпус генерала Покровского и положил конец последнему независимому оазису ханской власти: Хива была присоединена к России.
  Клинок так и не был найден. Он, пропав в водах Казах-дарьи, разрешил обещание, данное Хивинским ханом: раз нет реликвии и символа рода, значит - нет и самого рода Конгра; значит - нет и майората; значит - некому передать власть и не перед кем держать ответ за обещанные предателям города и земли.
  Nota bene: к приходу русских в Каракалпакии насчитывалось что-то около девяноста тысяч рабов, в том числе и весь бывший род Конградов...
  Я перерыл гору литературы в поисках хотя бы описания родового конградского клинка... Безуспешно!.. Разуверившись в собственных возможностях отыскать следы реликвии, я написал Бернгардту; и он любезно предоставил мне смоделированный по устным рассказам и описаниям рисунок “меча Ерназара”, сопроводив его уникальным текстом заклинания, относящегося к аналогичному мечу рода Мюттенов! Черным по белому было там писано дословно следующее: ритуал обнажения меча никогда не имел никакого отношения к бою. Меч обнажался только в исключительных случаях принятия престолонаследия старшим мужчиной в роду, либо - в не менее исключительных случаях глобальных катастроф. Так доподлинно известно, что подобный же меч спас от полного истребления один из кочевых родов при нашествии Тимура. (Об этом есть запись в Яркендской летописи.)
  И вот я к своему изумлению обнаружил, что во всех среднеазиатских источниках, где мне так или иначе встречалось упоминание об эфталитах, описан и изображен один и тот же меч: именно этот, присланный и нарисованный мне Бернгардтом!
  И, словно бы, существует древнее изустное предание, что меч этот приносит глобальные несчастья; и что грозит роду гибель от этого меча, если происходит каиново предательство внутри рода; и - наоборот - спасение и благоденствие нисходят на землю, когда сплачиваются люди рода вокруг носителя этого меча...
   “Поклон оружию Богов,
   Поклон оружию Владык,
   Поклон оружию вайшьев,
   Тебе же, Смерть, поклон особый.”
  Так сказано в “Заклинании оружия” по тексту “Атхарвоведы”, а это, милостивые государи, аж пятый век до нашей эры и уж совсем иная, прошу заметить, культура!..
  Вот куда, в какую древность и к каким корням, привела меня история клинка Ерназара Алакоза.
  "И меч этот нужно калить в трех жертвенных алтарях на медленном зеленом огне, поливая его свежей кровью; и кровь эта должна быть из отрубленной руки, поднявшей меч на брата; и если Белое Солнце в зените сменяется Полной Луной, еще до пенья птиц на заре проступят на раскаленном клинке таинственные знаки; и нужно их прочитать трижды тем трем, которые будут калить его; и падет проклятие с клинка; и сам клинок уйдет в землю; но с ним в землю уйдут двое из трех, каливших его; в то время, как третий из них возжелает завладеть миром".
  И много раз калили меч в трех змеиных огнях. Но: каждый раз третий завладевал мечом, а двое, уходя под землю, приумножали воинство, ждущее Священного Клинка под землей. И лишь в тот час, когда сумеют эти ДВОЕ ГРЯДУЩИХ ХРАНИТЕЛЕЙ ТАИНСТВА КЛИНКА, уходя под землю, ВЗЯТЬ его с собой, - прервется цепь повторений; и сгинет навеки хотя бы малая часть зла в этом многострадальной мире..."
  
  Post skriptum: То, чего не знает на данный момент Жанысбай. Он является последним живым потомком по мужской линии безымянного брата Ерназара Алакоза.
  
  
  
  
  
  
  К вопросу личности профессора Лунца.
  Тайна метода.
  
  Человеку дано право меняться. Это одно из самых важных прав, данных человеку. Кто-то относится к этому праву со всей ответственностью, кто-то пытается этим своим естественным правом на перемены манипулировать, кто-то исхитряется это право профанировать... Что ж, так происходит и происходило всегда и во все времена со всеми человеческими правами. Но те, кому дано было испытать чудо перемен, те, кому удалось пройти путь обновления, те знают: мир становится во сто крат богаче и радостнее. Хотя – что значит радостнее? Великое знание рождает великие печали. За большую радость нужно больше платить. Викентий Павлович Лунц за жизнь свою испытал перемен множество и за все эти перемены платил сполна. Так платил, что становилось порой в его казне покати шаром по пустым углам, а то и вовсе: даже угла не оставалось. Зато приобретения свои Лунц хранил пуще зеницы ока. И пользовался ими согласно главной для себя заповеди, особо среди прочих заповедей стоящей: "Не навреди!" Был Викентий Павлович внимателен к деталям мира вокруг, хотя со стороны могло показаться, что он до чрезвычайности рассеян. Это было что-то вроде игры с людьми, что-то вроде детектива, хотя ни каких детективов Лунц в жизни своей ни читал. Просто название "детектив" наиболее подходило к типу этого поведения. И Лунц, не мудрствуя лукаво, поведение это "детективом" назвал.
  Наверное, это следовало бы объяснить подробнее.
  Викентий Павлович был недоволен с юности и собой, и своим характером, и тем, как ведут себя люди вокруг. Эта крайняя критичность была словно бы дана Лунцу в виде его "персонального ада", повседневного искушения или, как это модно было в начале двадцатого столетия в определенных кругах говорить, "кармы". Увы, но Лунц чаще всего видел вокруг себя сор, грязь и человеческую подлость во всех её нюансах и гадливых подробностях. Доктор Чехов, как известно, прошёл путь от ироничного и чуть-чуть кокетничающего перед зеркалом своих читателей Антоши Чехонте до серьёзного и чудесного Мастера Антона Чехова. Если бы доктор Лунц стал писателем, то он прошёл бы путь от мрачного мистика до реалиста трущоб подсознания и тщательного аналитика мотивов самых кошмарных, страшных и ужасающих поступков человечества. Но Лунц предпочёл остаться врачом. Причём, врачом, сознательно выбравшим сферой своей профессиональной деятельности именно этот "сор" и эти "отбросы" человечества: безумие, страх и невроз.
  Дано было Викентию Павловичу от природы это ощущение "сора" вокруг, вот он его и реализовал, использовал, деловито и аккуратно, использовал с той методичностью и жесткостью, как и всё остальное, с чем сталкивался в жизни.
  Итак, Лунц имел к миру и людям отношение неприязненное и временами даже гадливое. Однако именно это своё изначальное отношение ко всему вокруг Лунц и считал главнейшим недостатком своего характера и сделал сферой преодоления. Территорией борьбы, так сказать, в самых лучших традициях падкого на борьбу во всех её родах и видах времени, в котором ему довелось жить. Он использовал свой глобальный недостаток для анализа поведения и мотивов болезни своих пациентов. Он искал объяснения всему, с чем сталкивался, исходя из двойственности оценок: так сделал бы Лунц – врач и человек здоровый, свободный в выборе оценки и за себя отвечающий со всей ответственностью, а так – тот Лунц. которого нужно контролировать, потому что он повсюду найдёт кошмар своего негативизма!..
  Это двойное анализирование позволяло всегда иметь внутреннего оппонента, но очень изматывало. Викентий Павлович же тщательно скрывал обоих действующих лиц своего "детектива", словно бы играя в отточенную игру, правила которой давным-давно отработал и развил до обыденного автоматизма. Жизненный сор, из которого Лунц черпал энергию и мысли, требовал искать и находить, в смысле – определять и видеть виновных во всём, что оценено было как "отвратительное" и "ужасное". Значит, должно было быть правосудие! Должны были быть благородные и честные критерии наказания, как в детективе, написанном господином Конаном Дойлом. И пусть все участники событий наделены изрядной долей условности; и пусть в центре помещена головоломка, примитивная схема загадки – отгадки; и пусть всё это вместе – всего лишь искомая игровая конструкция с обязательным благоприятным исходом. Схема напоминала игру самого Лунца, и он принял её безоговорочно, вместе с достоинствами и недостатками, вместе с одиночкой-мудрецом, способным найти истину, и остальным миром, истину эту найти не способным. Внутренний расклад участников выглядел так. Врач-Лунц добывал разгадку. Как "играющий в преступление" - постоянно искал в окружающем мире ужас и грязь, где ничего хорошего быть не может, где "только в болезни выход" (!), - так подсказывал ему этот самый негативист–оценщик, который, собственно, и выискивал эти самые новые и новые загадки, сиречь – поводы к безумию и страху...
  Как в детективе, считал Лунц, ничего не должно отвлекать разгадывающего от загадки, будь то любовная интрига, описание места действия или характера персонажа. Всё подчинено закону жанра, всё отдано только главному: преступлению и борьбе за правосудие.
  Так Лунц и жил. А чтобы не отвлекали, никого к себе не подпускал и был этим весьма доволен.
  Однако ни на минуту не забывал Викентий Павлович Лунц, что имеет дело с игрой. Белые играли против чёрных, но выигрывали не всегда. Лунц относился к выигрышу чёрных так же ровно, как и к победе белых. Он знал, что в нём самом достаточно и тех, и других. Более того: его персональные достижения и перемены касались нахождения полутонов. Лунц приучил себя с годами предполагать, что выигрывать, в принципе, могут какие-то неизвестные ему, но – наверняка присутствующие где-то силы и начала.
  Век девятнадцатый канул в прошлое, унося с собой наивные и добродетельные устои. Мистер Шерлок Холмс являл собой образчик именно той, исчезнувшей уже породы людей, чьи моральные представления – увы! – не вписывались в век ХХ: добродетель больше не была бела, а порок не всегда оставался чёрен. Между ними не было больше чёткой границы. Всё сметала в кучу огромная метла Наступающих Мировых Перемен. Лунц учился. Он придумывал способы определения полутонов, он заставлял себя везде эти полутона находить, потому что без этого просто не смог бы работать.
  Тем временем окружающий мир, изменяясь, становился всё более похож на описываемые пациентами Викентия Павловича кошмары. Искушения Святого Антония становились явью. Предсказания Апокалипсиса сбывались. Картины Босха оживали. Реальность Нового Мира была куда как страшнее самого страшного. Описываемый мир страха и мир повседневный, окружающий, уравнялись в правах. Те, кто не понял этого, кричали в тоске об уходящем покое. Выстрелом револьвера и кокаиновым огнём в глазах кончалась их тоска. Другие красиво говорили о всеобщем довольстве разумно устроенного общества. Многие даже встали на борьбу за устройство такого общества. Но – ах, незадача! – пламенные речи звали переустраивать мир вокруг, а Лунц – Лунц знал определённо: менять нужно и возможно только изнутри! Потому что Викентий Павлович лучше других был информирован о том, что именно твориться и творилось внутри тех, кто звал за собою, кто вёл за собою, кто предлагал и разрешал рушить до основания, и – что совсем уж безумно и совсем уж страшно! – строить свой мир, тот самый, противоположный разрушаемому, то есть хаотичный, как их метущиеся души, и кровавый, как их бредовые видения. "Потому как не откуда им взять добра! Ведь даже христианство отвергли они в гордыне, сочтя мечту о Защитнике нелепой и вредной... А что угодно примитивному человеку, не читающему книг и не имеющему иных фантазий, кроме почти ещё животных, потому как инстинктивных? То, что инстинкт продиктует, плюс минус подсказанное в лозунгах и призывах..." – сказал некий знакомый Лунца, за что и поплатился холодной ночью у стены пулей в затылок.
  А Лунц выжил. Здесь то и пригодилось Викентию Павловичу его многолетнее умение быть двояким. Теперь уже Справедливость попиралась реально, на каждом шагу, а Правосудие перестало писаться с буквы заглавной, став чем-то вроде той самой "привычной игры", придуманной Лунем для урезонивания своего теневого альтер эго. Только в игре этой без какого либо перерыва гнобили разумного и нормального человека в угоду тёмненькому страшному двойнику, редкому, кстати сказать, жлобу и подонку.
   Мир окружающий, судя по всему, ставил целью планомерно самоуничтожиться или - не менее планомерно сойти с ума. Функции управления и решения брал на себя непрофессионал. А изо всех щелей и видов человеческих вылезали, шевеля усиками, чтобы основательно и плотно встать у кормила, сиречь – у кормушки, подьячие: бывшие – по сословию; родовые, то есть с корнями и связями; наследные – с глобальным генетическим опытом выживания; вездесущие и неистребимые; воистину – насекомые паразиты в жилищах недисциплинированных и ленивых людей. Подьячие эти, выросшие в самой сердцевине страха, в самом гадюшнике, пугливые, но живучие, полуграмотные, но наглые, стремились на светлые и тёплые места. Они лезли из своих подслеповатых углов, чтобы на плечах обезумевшей толпы выкатится в годы двадцатые, и заговорить уже в полный голос, и съесть эту самую толпу, эту питательную жирную массу, которая выбросила их к власти...
  Но это – потом. А пока, в начале века, до Великой Первой Войны, Лунц был только учеником своей Игры. Лунц даже не подозревал, что через каких-то двадцать лет в эту его Игру будет играть целая страна. С одной единственной разницей: Лунц изначально пытался обыграть СТРАХОЛЮБЦА внутри себя, сердце мучавшего и мозг застилающего, а страна, точнее – наступающий мир подьячих – как раз наоборот: пестовал этого страхолюбца, растил его и подкармливал, превращая в великого и могучего СТРАХОТВОРЦА. Ладно бы, если Страхотворец этот был бы одержим идеей вырваться из своего полуживотного существования. Это процесс естественный, хотя порой и кровавый. У Страхотворца же Наступающего была обоснованная и подкреплённая новейшей экономической теорией МЕЧТА, гордая и великая мечта вселенского масштаба: доказать, что именно он и ему подобные превосходят живучестью все остальные роды и виды; что именно он и ему подобные способны с неисчерпаемым упорством идти к цели, достичь её, и – властвовать, властвовать над всеми прочими – могучими, гениальными, просто хорошими и добрыми, да и вообще – над всеми и всякими людьми! И если маленький человечек, захвативший кресло императора смешон, то он же и страшен. Потому что он уже власть, и власть эта не обременена для него НИЧЕМ: ни моралью, ни добродетелью. Надо – он придумает даже новую Веру, новую Религию, Совесть и Закон...
  Так думал Лунц.
  И это были те перемены, благодаря которым Викентий Павлович мог лечить людей. Людей – увы! – меняющихся вместе с переменами в окружающем их мире.
  Даже в самые ужасные времена не позволял себе Лунц бессонниц. Он приучил мозг к постоянной дисциплине. Он слишком хорошо знал: как много и как мало отпущено человеку на его жизнь. И одновременно знал, что для большинства людей необходимо подыскать или создать их, собственную, личную или коллективную Игру, для одних – под видом плана жизни, для других – под видом любви или веры, для третьих – в виде борьбы и страдания... Физически Викентий Павлович почти никогда не уставал. А вот душевно... Его преследовали раздражение и ненависть. Он их гасил, едва определив в себе. Он не терпел расхлябанности и необязательности, но Царство Подьячих строилось именно на этих столпах российского "авось" и "да ладно". Тугоумие и хамство доводили Лунца до белого каления. Он превращал пламя в анализ и структурирование, доводя себя почти до обмороков полной холодностью к происходящим каверзам всеобщего и поголовного Содома безалаберности. Да мало что из реалий быта способно стать поводом к безумию или срыву?.. Стоп. Внимание! Нота бене! Ахтунг! Что именно способно?.. Как способно?.. Каково это безумие?.. Что это за срыв?.. И – тщательнейшим образом в тетрадку. В график и анализ. На три раза, с исключениями из правил и самими правилами в виде выводов в конце! Срывов себе Лунц позволить не мог. И не позволял. Только в качестве эксперимента брал уже пойманный срыв и раскручивал его в Игре, проживая внутри, словно бы в реальности: как бы это могло быть со мной?.. И – наблюдал. И – главное! – цель, так сказать, к чему идём? Ради чего затеяно и какова идея?!..
  Викентий Павлович старательно пытался понять связь между безумием и смертью, между страхом и ею же – всесильной и всемогущей, то есть – предполагая единым опыт бытия и небытия, искал Лунц в проявлениях болезни своих пациентов опыт тех состояний, которые связаны с потусторонней формой существования человека.
  Ещё в университете пришлось ему беседовать с теми, кто пережил смерть. Так, некая вдова Капустина рассказала ему о своём давно умершем муже, с которым встретилась в тот момент, когда ей делали под эфирным наркозом операцию аппендицита. Встреченный муж был в виде глубокого старика с бородой, но вдова Капустина узнала его и он даже дал ей несколько жизненно важных советов... Рассказ вдовы показался Лунцу знакомым. Викентий Павлович вспомнил, что подобная история произошла с его мамой, Анной Ивановной: однажды, будучи чуть-чуть слишком "учёна" мужем своим, она находилась при смерти и видела некоего старца, как две капли воды схожего с тем, которого описала Лунцу вдова Капустина. Даже советы обе женщины получили одинаковые: терпеть, ждать и верить...
  Викентий Павлович оба эпизода в тетрадочку записал и снабдил комментарием: "Возможно, мы имеем дело с неким общим для всех людей типом восприятия того, кто может дать мудрый совет, неким универсальным образом Бога, Советчика, Мудреца, Спасителя".
  Лунц проверил догадку на себе. К нему пришёл некий бородач в белом халате, очень напоминающий известного петербургского психиатра Миронова-Лебуа, и подмигнул из-под блестевшего пенсне. Лунц попробовал заговорить с ним, но обнаружил, что не может вымолвить ни слова... Пришелец подождал немного, потом укоризненно покачал головой и величественно растаял. Лунц и этот эпизод записал в тетрадь, и записывал ещё лет пятнадцать к ряду, записывал всё, что, так или иначе, имело, по его мнению, к избранной теме. Лунц словно бы создавал некий маршрут следования тех, кто там побывал, а так же список лиц, во время их пребывания там встреченных.
  Потому что по рассказам своих пациентов Лунц выделил целую галерею этих "аборигенов" потусторонней территории.
  Но это уже другая история.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Три клинка. Клинок второй.
  (Из устных преданий коренных
  жителей казачьей станицы Агинской).
  
  Ранним июльским утром 1897 года казачий урядник Селиванов, заброшенный службой на Памирский пост, где и радел на предмет охранения караванных путей, дабы не проникала в Рассею из Восточного Туркестана контрабанда и опиум, был разбужен приказным казаком второго года службы Петром Опаниным. Прибежал и разбудил урядника Петька известием о прибытии каравана кашгарского купца Керима с товаром в крепость Верный. Селиванов, как и полагалось в таких случаях, проверил подорожные бумаги, а казаки приступили к досмотру тюков с поклажей. Однако, Керим явно нервничал и заранее предложил “большому русскому начальнику” бакшиш в размере годового жалования урядника, чем и обусловил немалый урядников интерес к провозимому товару. Селиванов бакшиш взял, но досмотр не прекратил... А когда казачки добрались до тюков с опием, караванщики открыли стрельбу.
  Урядник Селиванов развалил саблей голову незадачливого купца Керима и со десятью вверенными ему казаками принял, как и положено уставом гарнизонно-караульной службы, бой, послав за подмогой на суседнюю заставу все того же Петьку Опанина. Не долго рассуждая, вскочил Опанин на первого попавшего оседланного жеребца, который (как потом оказалось) принадлежал уже покойному в данный момент Кериму, вскочил и - как мог быстро! - за подмогой слетал. Благо, жеребец оказался на диво хорош и быстроног... Однако, по возвращению назад приведенному Петькой отряду помогать было уже некому, поскольку урядник Селиванов со казаками принял в том бою свою геройскую смерть за Веру, Царя и Отечество, о чем и был составлен служебный рапорт в канцелярию семиреченского казачьего полка.
  Оставшиеся в живых контрабандисты ушли обратно в Китай, а у свежепроизведенного за геройство в младшие урядники Петра Опанина остался в качестве трофея керимов арабский жеребец с малой притороченной к седлу поклажей, среди которой особую зависть однополчан вызывала великой красоты восточная сабля в сафьяновых, крупно тисненых золотом ножнах... Но не пропил, не поставил на кон в карточной игре Петька Опанин свою добычу! И прошла она с ним через всю его долгую службу: аж от Маньчжурских сопок через германский фронт до родных донских степей, где - уже вахмистром - при полном Георгиевском банте рубал Петр Ермолаевич Опанин красную сволочь... Только вот беда: единственный сын его, Колька, названный так в честь Государя Императора, подался к красным и фамилию себе взял материнскую; а позже, уже в году двадцатом, и вовсе отрекся Колька от родного батьки, когда взяли Петра Ермолаевича в степном Крыму, под Джанкоем, и узнал Опанин среди конвоиров, которые гнали его к оврагу, свово родного сына Кольку, у которого на боку уже висела та самая сабля...
  Здесь история Петра Ермолаича обрывается выстрелом. Что же касается до сына его, Николая Петровича, то вернулся он в родную станицу Агинскую, стал заводилой в местных Советах, но володел отцовской наследной саблей недолго, ибо приехавший вскоре комиссар Коган стал круто наводить на Дону новый порядок и раскулачил к хренам бывшего красного конника, отправив с малым скарбом и многочисленной роднёй в далекую Сибирь с полным поражением в гражданских правах.
  Сабля же досталась комиссару Когану вместе с сафьяновыми ножнами...”
  
  Post skriptum: То, чего не знает на данный момент Вадим. Он приходится единственным прямым наследником по мужской линии Петру Ермолаевичу Опанину, а, значит, и его, забывшего сыновний долг, отпрыска Николая.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  К вопросу личности профессора Лунца.
  Тайна опыта.
  
   В 1913 году начали поступать раненные. Викентий Павлович Лунц изучал ужасы внутреннего мира тех, кому заглянула в глаза война, обжигая лёгкие газом, свистя над головой шрапнелью или сбрасывая с аэроплана на вспоротый окопами живот земли многопудовую бомбу. Ад всех ныне увечных войной дополнял и без того мрачную картину безнадежной человеческой вовлечённости в самую древнюю из всех Игр: жить в страхе. Новые оттенки ужасного и кошмарного Лунц выписывал на карточки и сводил в картотеку. Практически уже мёртвые, но зачем-то выволоченные обратно с того света на этот без рук и без ног, счастливчики не хотели быть счастливыми. Они требовали свою порцию повседневного безумия, густо унавоженную грязью желаний напополам с дерьмом всеобщей алчности и продажности. Человек, переживший войну, стал собственно тем, на кого Страхотворцы сразу же наложили каинову печать: годен! Готов! Ибо страха одного ищет, ибо прожжён им, привязан к нему, как вкусивший морфия и приученный к марафету!.. И печать эта дьяволовым копытом пылала на душах. И Лунц её видел. И Лунц голыми руками пытался сдирать её с душ. И Лунц тщательно описывал алгоритм освобождения, когда ему это удавалось. И Лунц не менее детально описывал печать эту, когда не мог справиться с нею. Ибо многообразна и бесконечна форма её, как бесконечны в своей непохожести люди. Бог дал Викентию Павловичу терпение и талант чувствовать клеймёных, видеть их и узнавать печать бесовскую во всех её ипостасях, формах и знаках.
   С приходом войны Лунц стал играть с людьми войны в новые игры. Точнее, Игра была та же, но она мутировала и в неописуемо причудливых монстроподобных видах жадно поедала души. Викентий Павлович научился словам, которые хотели от него слышать. Он читал фривольные романы, написанные дурно и без вкуса, дабы дать страждущим тех героев, которых желали они. Мутные фразы складывались в полупрозрачных человечков, которые страстно творили банальности и говорили невнятную чушь, но зато создавали иллюзию заполнения пустоты души, которая наступала после обжорных пиров ненасытного страха. Со стороны казалось, что Лунц оставался таким же холодным наблюдателем. Но некому было заметить перемены в нём, потому что никого рядом с Викентием Павловичем не было да и быть не могло. Перемены же происходили разительные. Чем больше он узнавал о законах и правилах Игры, тем больше он понимал истинную природу Страха Человеческого.
  "Страх есть отсутствие информации, - писал Лунц в своей заветной тетради, - но большинство людей намеренно отказываются знать природу своего страха. Им не нужны знания, они жаждут ЧУДА... На самом же деле, все те чудеса, которыми наполнены светлые людские фантазии или болезненные видения, есть ни что иное как веками наработанные штампы в виде готовых подсказок: будет тебе, болезный, избавление, Мудрец Подсказчик для головы, Верный Проводник к вечному блаженству для тела, Мать Успокоительница для души, Могучий Непобедимый Защитник от всего и вся, эт сетера, по всем канонам и верам всех времён и народов..."
  Лунц рисовал на полях в этом месте Георгия, поражающего копьём Змея. Георгий был лют ликом и явно радовался своему праву колоть до полного убиения. А вот Змей – Змей почему-то выходил всё время грустным и задумчивым.
  
   А потом была революция. И большевик Смеловский, раненный при штурме какого-то важного дома в Питере, рассказывал Лунцу о том, как его встретил у ворот прекрасного города с красным флагом над самой высокой башней Некто, к кому Смеловский сразу проникся доверием, потому как одет этот Некто был совершенно по революционному: в комиссарскую кожанку поверх тельняшки, да ещё с двумя пулемётными лентами крест на крест. И говорил этот Некто с большевиком Смеловский о всеобщем равенстве и братстве, а потому повёл по длинному коридору к свету, и свет этот исходил от самой яркой красной звезды на самой высокой башне чудесного города... И рассказ этот по сути мало чем отличался от всех остальных подобного рода видений, между бытием и небытием приходящих к людям, когда зыбкая грань колышется вспышками спонтанных реакций подкорки, когда человек уже почти не человек с точки зрения этого мира, но и не попал ещё полностью под власть мира того.
   Лунц скрупулезно записал рассказ Смеловского, ибо был в рассказе этом нюанс, нечто для подобных рассказов совершенно новое: обличие Проводника, и речи его, и то, куда пришли Смеловский со своим провожатым. Впрочем, Проводник этот приобрёл через какое-то время даже имя собственное, став Лениным в предсмертном бреду матроса Ковальчука. В открытой ране на голове восемнадцатилетнего парня пульсировал видимый мозг, а Лунц сидел рядом и слушал горячечный шёпот красного матроса, войдя с ним, матросом Ковальчуком, стало быть, в глубокий рапорт, что означает – в самый близкий контакт, присоединившись своим дыханием к его дыханию, подводя его вопросами на ухо к тем сферам увиденного, которые могли бы потом помочь живым. Потому как видел морячок перед смертью картины, навеянные всё тем же страхом, и вокруг, и внутри царили все виды и роды страха этого, будь он трижды проклят вместе с присными своими во веки веков!
   А Ленин брал матроса Ковальчука за руку и вёл в коммунизм, где, собственно, через два часа Ковальчук и умер.
  
   Игра же продолжалась. И уже в конце двадцатых по Москве и Питеру ходили странные слухи, что есть, дескать, некий список, где явлена была на редкость строгая очерёдность запланированных арестов, и что даты давно указаны и фамилии конкретно перечислены... Где-то между двумя еврейскими фамилиями сотрудников института Бехтерева и московским академиком Шереметьевым из института физиологии мелькнул и Лунц. Нужно сказать, что коллеги из допущенных лечить власть имущих и потому приближённых к первоисточнику списков Лунца "о плановых мероприятиях по чистке рядов" тихонечко предупредили. Викентий Павлович не среагировал внешне никак. А про себя подумал: "План и эти - две вещи не совместимые! Что-то им обязательно да помешает! Не бывало ещё, милостивые государи, что бы у вас всё в срок и согласно принятым решениям..."
   Увы! На этот раз Лунц ошибся. Подьячие делали своё дело хорошо и качественно только в том случае, если делали его для себя, для выгоды своей или безопасности, для наживы или – не дай Бог никогда или никому этого пережить! – для освобождения жизненного пространства для чад собственных, детишек своих подрастающих, сыто кормленных и уже натасканных на людей... Словом, старались подьячие на совесть. Делали от души. Волынить им было ни к чему, и Страха от этой деловитости и размеренности исполнения становилось вокруг явно и ощутимо больше.
   И пришло время Лунца, и пришли они за Лунцем, и ночь болела ожиданием, и Страх хлопал подъездной дверью, и кошмар грохотал на лестнице сапогами, и сжимались в комочек сердца, и вставали дыбом волосы, и не мог мозг понять, и не могла душа поверить, и Смерть стояла над страной шаря сослепу руками по земле, сметая города и скатывая людей в такой комок, где уже нет ничего и никого, кроме одной кровавой массы без названия... Но Лунц даже в момент ареста остался Лунцем. Был он спокоен и деловит. Со стороны могло показаться, что двое молодых людей с такими простыми лицами и слегка припухшими красноватыми глазами пришли пригласить известного врача к тяжело больному...
   А Викентий Павлович шёл и думал про себя так: "Доедят нас, примутся друг за друга..."
   Однако здесь же сам себя оборвал: это ведь не существенно, потому что есть дела по важнее. И стал запоминать свои ощущения, свои собственные нюансы переживания Страха, словно бы писал в тетрадь о пациенте наблюдаемом, человеке курируемом, как обычно, как всегда, как делал это вот уже скоро двадцать лет: "Пациент Л., самонаблюдение в момент ареста. Основные параметры наблюдения: как Страх (стресс) переживался во время ареста на физиологическом уровне? Как на уровне эмоциональном? Что чувствовал во время ареста? О чём думал? Что представлял себе, когда они вошли? Какими иллюзиями тешил себя? И – особо важно! – где и как в теле все эти события переживались?.."
   Что ж, пророчество Лунца о том, что они скоро станут поедать друг друга, вскорости сбылось, причём сбылось, опять таки, абсолютно. Другого слова не подберёшь. Но это – увы! - никому не прибавило радости и покоя. Один только Страх, Страх и Безумие... Именно про эту всевластную парочку много чего успел записать до своего ареста Викентий Павлович в сокровенную тетрадку.
   "Т., 27 лет, партиец с 18 года. Острый психоз, перенесенная травма черепа. Бред связан с видением прихода к власти Христа, ставшего председателем ВЦИК. Видит Христа в образе Революционного Воителя, расстреливающего (цитата) "всякую сволочь", в том числе евреев и меньшевиков. Т. работал в карательных органах. В клинику поступил после "пяти недель бессонной работы", во время которой поддерживал себя спиртом. На фоне запоя и перенесенных черепно-мозговых травм картины потустороннего мира выразительно алкоголизированны и особо жестоки. "Чистки" проводит самолично Мессия. У Т. нет даже законченного начального образования. Пишет с трудом, малограмотен. Говорит несвязно, с большим количеством матерщины в виде связок между словами "для смысла" Представления о Христианстве самые поверхностные, своеобразная смесь из православных "хвостов", народных лубочных "картинок" жизни святых и революционных лозунгов. Особо важно: лозунги эти в его фантазиях и видениях оказываются активно реализованными!.. Курировать его взялся доктор Фисенко. Я дал совет попробовать медикаментозное лечение с психотерапией "установки центра добра"..."
   Под "центром добра" Лунц и его ученики-соратники подразумевали тогда некую условную "Точку" от которой можно было вести восстановительную терапию психики.
   Или вот ещё запись: "Щ., 33 лет, бывший сотрудник посольства в одной из Прибалтийских стран. Поступил с синдромом навязчивых состояний. Ожидание неминуемого убийства. Видит, как его будут убивать. В состоянии переживания своей смерти подробно описывает ощущение входа пули в голову. Говорит, что после этого через дыру в затылке входит вместе с болью воздух, который есть ДУХ СПАСЕНИЯ, и забирает душу на небо. Помнит и описывает полёт; нарисовал Ангелов, за ним прилетавших; Зал Ожидания, где отсортировывают прибывших; описал и нарисовал тех, кто был рядом с ним в этом Зале... Интересно, что рисунок от 2 марта был нарисован после девяти дней пребывания в отделении. Мы изолировали Щ. от внешнего мира полностью, так что никакой информации о событиях вне клиники Щ. получить не мог. Между тем, на рисунке Зала Ожидания центральное место занимает человек с острой бородкой, одетый в длинную армейскую шинель. Я спросил Щ.: "Кто это?", и Щ. ответил: "Это Н.Н., видный деятель революции..." Через два дня я случайно узнал, что именно 2 марта Н.Н. умер после длительной болезни... Берусь утверждать, что Щ. об этой смерти знать не мог..."
   При этом Викентий Павлович делал и другие наблюдения, которые никуда не записывал, но считал для своей работы чрезвычайно важными. Это были наблюдения, связанные с окончательным узакониванием безумия в больном революцией мире. И Лунц ещё более "огрубил" своё поведение, окончательно сведя его к образу этакого карикатурного "немца" и "чудака". Он сделал своё поведение театрализованным и демонстративным. Он с удовольствием отмечал улыбки, хихиканья и переглядывания за спиной. Он защищался таким образом от людей, которых с годами всё больше и больше не любил и боялся, наблюдая и систематизируя эту самую свою нелюбовь и болезнь. Не любя большинство вообще, Викентий Павлович не любил в частности нарождающегося в этом большинстве ЧЕЛОВЕКА СОВЕТСКОГО, а сказать проще – всё того же подьячего, как не любил его всегда, не любил, ибо знал твёрдо: сего существа, имя которому НИКТО, РОДОМ НИОТКУДА, следует всячески избегать и максимально опасаться, потому как СЕРОСТЬ, карьерист-недоучка, люмпен толпы люмпенов!.. На фоне глобальных демонстраций, будь то демонстрация типа "Землю – крестьянам!" или демонстрация некой "солидарности всех пролетариев", - маленькая личная демонстрация Лунца была куда как более безобидной. Главное, она реально помогала по крайней мере одному реальному человеку делать хорошо своё дело. И этим человеком был Викентий Павлович Лунц.
  
   …А наука ЗАСЕДАЛА. Это тоже было своего рода демонстрацией, но демонстрацией лояльности, демонстрацией участия в борьбе. Лунц на этих заседаниях изнемогал, мучился, но никто из окружающих даже не мог предположить по его виду, что на самом деле происходит внутри такого чопорно спокойного и туповатого "немца". Мучился Лунц даже не от пустой пустоты пустопорожнего говорения пустоту говорящих. Нет. Викентий Павлович мучился от ощущения наступающего СПЛАНИРОВАННОГО БЕЗУМИЯ. Страна тратила огромные силы и неимоверные человеческие усилия на претворение в жизнь всё той же подьячьей мечты. Только мечта эта с годами претворения становилась всё более иррациональной. Мало того, что мечта эта сама по себе была самоуничтожающа и направлена изначально на разрушение реальности, она, мечта эта, как всякий сатанинский обряд требовала лжи и крови. Любые цифры, вначале чуть-чуть приукрашенные и преувеличенные, вскоре совсем теряли опору на истину. Люди сознательно и принципиально шли к безумию. Приписка и ложь восцарствовали во всём. Лунц сравнил это для себя со строительством Египетских пирамид, но тут же от этого сравнения отказался. Там был ритуал, строгая мифологическая вера в Богочеловека. А здесь… Люди явно не глупые, а порой даже весьма образованные и дельные, изливали бурным потоком безудержный восторг плюс искреннюю радость по поводу несуществующих побед и массового уничтожения большей части работоспособного народонаселения… Катастрофа была неминуемой. Лунц опять таки всё в себе перепроверил и проанализировал, от и до, на множество раз.
   Он словно бы поставил себя на место каждого из ораторов, и, чуть ли не в первый раз за свою богатейшую практику Игры, понял, что больше не может! Страх не поддавался контролю. Игра вышла из повиновения. Лунц, сидя в академическом зале заседаний, ощутил вдруг за спиной, в тёмном углу у тяжёлых бардовых портьер присутствие Смерти, и даже услышал её тяжёлое дыхание. В первом же перерыве Лунц тихонько ушёл и поехал на трамвае домой. Всю дорогу его мучила острая головная боль и покалывание в сердце. Дома Викентий Павлович лёг, не раздеваясь в постель, и мгновенно уснул. Смерть, однако, пришла следом и встала к изголовью. Именно в этот момент Лунцу приснился изумительный по своей величине сон.
   Увидел Викентий Павлович портрет главного карателя страны. И портрет этот его коллеги по профессуре кормили живыми детьми. Лунц проснулся и заплакал. Первый раз в жизни. Потом налил себе стакан спирта и сел к столу. Руки дрожали. Он посмотрел на спирт и представил, что произойдёт через мгновенье. Картина опьянения и облегчения была явной и отчётливой. Викентий Павлович вдруг подумал: "А зачем тогда пить?.. Ведь мне уже легче…". Взял тетрадь, удивился на мгновенье тому, что руки больше не дрожат, и стал писать: "Я сам. 11 сентября 1930 года…"
   Именно в эту ночь Лунц придумал для себя дополнение к своей Игре. Не то, чтобы новое правило, нет, скорее – новый этап этой Игры. Он решил вступить с потусторонним миром в контакт.
   На первый взгляд это была совершенно безумная идея. Но в Игре, где безумие давно стало обыденностью, эта идея была тем самым меньшим злом, меньшим безумием по отношению ко всем прочим формам Большого Зла и Большого безумия. Это было безумие почти безобидное, даже, скажем так, наивное, ибо очень уж не совпадало со всем, в мире вокруг происходящим. Так вот, Лунц решил через Посредников, а таковыми могли являться его пациенты-сомнамбулы, не просто путешествовать по ТОМУ миру, но – апропо! – разговаривать со встреченными там существами, предлагая им что-то вроде обмена информацией. Лунц даже составил проект опросника – теста для контактов первого рода. За основу был взят стандартный разговорник: меня зовут так-то. Я оттуда-то. А Вы?.. Где Вы живёте? Сколько Вам лет?.. И прочая безобидная ерунда. Впрочем, от такой формы Викентий Павлович почти сразу же отказался. Уже через неделю они с Фисенко определили цели первого контакта так:
   "...
  1. Контакт речевой, когда Посредник (сомнамбула) с голоса ведущего (экспериментатора) вступает с ТЕМ миром в контакт вербальный.
  2. Описание визуальных наблюдений Посредника. Опять производиться РЕЧЕВО. По выходу из состояния гипнотического транса Посреднику Экспериментатор предлагает нарисовать то, что он видел во время своего путешествия (контакта).
  3. Описание и анализ тактильных (телесных) ощущений, чувств и эмоций Посредника. Задание на переживание эмоций от простых к более сложным. Например: что Вы чувствуете, когда Ваша левая рука прикасается сейчас к коже (телу, одежде и так далее) Вашего контактёра? Что это за ощущение: температурно (тепло, холодно, горячо); материально (твёрдо, мягко и так далее)..."
  
  И вот в конце сентября 1930 года первый Посредник отправился в свой путь по ТОЙ стороне существования человека, куда до этого так, то есть – подконтрольно, никто не ходил. Хотя, конечно, в "тёмном и не научном прошлом", пошутил как-то Фисенко, "ходили, профессор, и весьма часто..." На что Викентий Павлович ответил цитатой из Николая Гумилёва:
  - "Все мы смешные актеры в театре Господа Бога..." – После чего прикрыл глаза, и добавил вдруг, сухим и бесстрастным голосом, - Истина, коллега, есть "взаимопревращение", "открывание" и "вскрывание" некоего искомого смысла через пространство, созданное ролью ищущего в сознательно или подсознательно выбранных им обстоятельствах своей собственной Игры...
  Фисенко потом долго думал над этой фразой Лунца, когда Лунца забрали, когда труды их совместные закрыли, а самого Фисенко спасло от "замирание" самое настоящее чудо...
  
  Из записей В.П. Лунца: "Посредник – Варвара К., 25 лет, сомнамбулическое состояние достигнуто путём двойной индукции. Поставлена задача: достичь уже описанных ею мест своего путешествия. К. с детства страдает приступами депрессии. В период обострений часто впадает в состояние каталепсии, как сама говорит - "замирания", во время которых как бы посещает "далёкие миры". Экспериментатор – профессор Лунц, ассистент – доктор Фисенко. Во время сеанса гипнотерапии К. полностью вошла в состояние транса. После установления раппорта, К. отправилась в уже известное ей место – "Зал Фигур", как она его называла при описания. В Зале Фигур она, вместе с другими парибывшими, обычно ждала момента появления "Доброго Учителя", которому все присутствующие могли по желанию жаловаться на свои жизненные трудности и земные обиды. К. вошла в зал. Экспериментатор попросил её описать свои ощущения, что К. сделала подробно и четко. Она описала круг комнаты с мозаичными рисунками на полу, холод скамьи, ткань своего платья, сидящую рядом слепую женщину, которая пришла "просить за своего сына". Затем К. описала себя, которую видела как бы со стороны. На вопрос экспериментатора о том, какое ощущение в данный момент самое сильное (главное), К. отвечала: "Ощущение тепла, почти что жара внизу живота... Чувство удовольствия...". Затем К. сказала, что это "удовольствие" приходит к ней волнообразно, снизу вверх, и – доминантное в самонаблюдении! - "усиливается, делаясь почти нестерпимым, если я обращаю на него внимание". На пике "нестерпимого удовольствия" перед К. появился Добрый Учитель, который вызывал их "на разговор" по одному. Разговор состоялся в центре зала, куда попасть можно, только пройдя "узор на полу, что-то вроде лабиринта, не ошибаясь и не наступая туда, куда нельзя..." К. была вызвана первой. Она пошла по лабиринту на полу, но глаза её были закрыты, потому что "я видела этот узор как бы внутри себя, и не могла ошибиться"... Учитель остался доволен тем, как К. прошла лабиринт. Он жестом усадил её на маленькую скамеечку около своего трона и "сказал нечто очень важное". Причём К., пересказывая нам речь Учителя, изменила свою обычную интонацию: голос стал низким, певучим, немного усталым, но был преисполнен внутренней мощи и убедительности. К. словно бы говорила голосом Учителя:
  - Тому, кто слушает меня сейчас, говорю я через тебя, дочь моя! Ты, который стоит за этим ребёнком, я жду тебя здесь! Ты, ступивший на этот путь, знай же: я готов к разговору! Я жду тебя!..
  На этом видение К. пропало. Она открыла глаза и на лице её было успокоение. Я попросил её нарисовать лицо Учителя. К. сказала: "Я хорошо запомнила его. Я обязательно нарисую…" На этом сеанс был прекращён. Кроме лица Учителя, приятного ощущения покоя, "хорошего настроения, светлого счастья", К. ничего больше вспомнить не могла…"
  Добавление на полях, другими чернилами: "Следующий сеанс – через 18 часов. К. вспомнила и нарисовала Зал Фигур. Особенно интересен мозаичный пол, его чёткое геометрическое строения. Фисенко, служивший во время революции в Средней Азии, побывавший в Монголии и на Тибете, утверждает, что рисунок этот весьма похож на виденные им там многократно так называемые Священнее Мандалы. Это своеобразные священные рисунки, используемые буддийскими монахами в качестве "карты" во время их мистического путешествия по Тому Свету. Я поражён! Необходима консультация специалиста по буддийской культуре и религии…
  Что же означает вся эта история с обращением Учителя ко мне? Включение пациенткой врача в навязчивый бред? Или – нечто из той же серии, что и парадоксальное изображение мандалы ничего не знающей и не ведающей о буддизме девочкой?.. Вопросы… Вопросы… Вопросы…"
  
  Викентий Павлович никогда раньше не делал в своих тетрадях столь эмоциональных записей.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Клинок третий.
   (Грустная еврейская история).
  
  Красный комиссар Иосиф Менделевич Коган происходил из семьи житомирского местечкового раввина. Слыл он непутевым еврейским сыном, ибо по лени своей предпочитал Талмуду долгий сон; так что, по отцовским стопам пошел младший сын раввина, Гершик. Иосиф же по достижению тринадцати лет оказался в семье своего бездетного дяди Хаима, который имел лавку, маленький гешефт и большие знакомства всюду...
  Словом, когда грянула февральская революция, семнадцатилетнему Иосифу сам Бог велел нацепить красный бант и, вместо унылого сидения в лавке дяди Хаима, таки начать произносить пламенные речи. Тем более, что когда жизнь идёт, еврейские мальчики взрослеют. Гражданская война, как и петлюровщина, продвинули Иосифа по революционной стезе. Главное - он свято верил в то, что делал, и от того действия его приобрели конкретный и фанатичный характер. Коган комиссарил на Дону, прошел с передовыми отрядами Подольщину и Польшу, а при Белостоке его наградил именным оружием сам командарм Тухачевский. Это, кстати говоря, чуть не вышло ему позже боком, но об этом - потом...
  Сразу после гражданской войны Иосиф, как и многие, осел на должности невеликого начальника, но очень быстро научился извлекать неплохой доход даже на маленьком месте. Впрочем, место, видимо, было не такое уж маленькое, потому как Коган собрал на нем неплохую коллекцию серебра и антикварных предметов. Гордостью же его коллекции стала обретенная при активном раскулачивании на Дону старинная восточная сабля. Ну, а когда надвинулись в очередной раз перемены, когда в тридцать шестом или тридцать седьмом году неожиданно выяснилось, что именное оружие от Тухачевского, как, впрочем, и брат-раввин в Житомире, это уже почти смертельные неприятности, когда счастье отвернулось не только от маленьких евреев, но и от больших, Секретарь Уездного исполкома И.М.Коган самолично проследил за арестом брата-раввина. А когда Гершик оказался в подвале местного ЧК, попросту попросил бывшего своего соратника по буденовским рейдам, а ныне - следователя по особым делам и тайного тихого алкоголика Завьялова пристрелить изначально заблудшего брата, чтобы “никто ничего не мучился”...
  Однако, и это не уберегло Иосифа Менделевича : через шесть месяцев он был разбужен среди ночи звонком и безвозвратно канул, в смысле - сгинул где-то в таежном Обьлаге.
  
  Сабля же, коллекционная и чрезвычайно ценная, перешла к Завьялову, который и владел ею до самой своей смерти в 1967 году. А потом все личное имущество, принадлежавшее генерал-лейтенанту Никифору Ивановичу Завьялову, Герою Советского Союза, начальнику политотдела Сибирского Военного округа, было передано в Музей Боевой Славы того же округа в городе эНске.
  
  Впрочем, в основном фонде музея данной сабли в настоящий момент нет...”
  
  Post skriptum: То, чего не знает Саша. Он приходится последним прямым потомком по мужской линии Иосифа Менделевича Когана, пламенного борца за Советскую власть.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Барак-1.
  
  1935 год. Обьлаг. Было это в зоне. Стояло среди тайги несколько бараков, обнесенных, как и положено, колючей проволокой, и жили в бараках зеки, в основном - уголовники. "Врагов народа" о ту пору в лагере было еще не так много и поэтому житье, как это ни странно, выходило сносное: норму лесозаготовок выполнил - получай полный паек... Однако, и ежу известно: по воровским законам работать где бы то ни было за падло, то есть однозначно не положено, так что кубатуру гнали мужики из бывших, либо раскулаченных, либо случайно натворивших Бог знает что по пьянству, несознанке или ревности. Крупных расхитителей и саботажников здесь не держали, а вот убивцы очень даже встречались во всех родах и видах вместе с разбойниками, кулаками, белыми недобитками всех видов и жертвами империалистических плюс гражданских войн. Нас же будет интересовать барак Љ3 и его обитатели, где на всех наличных фраеров да урок мотали срок двое политических, то есть осужденных за контрреволюционную деятельность: зека Коган и зека Чагоев. Жили они в бараке как все, в отказниках не ходили, но и законов внутри барака не нарушали, вкалывая наравне с мужиками и тихо получая свою заслуженную с выработки пайку. Не трогали их уголовнички еще и потому, что барак держал вор и пахан по кличке Чистодел, помнивший еще с дореволюционных отсидок, что "политика в камере это всегда интересный базар...” Был Чистодел азартный картежник, ходил свой девятый срок как медвежатник и оченно любил поговорить о том, "как было до того". Но с очередным этапом Чистодел ушел, а по зоне пошел слушок: гонят, дескать, к ним из самого Питера Витеньку-Князя, легендарного налетчика, который слыл бешеным, однако под отправку на луну не попал, так как на суде весь его грех взял на себя подельник, и получивший за это вышку. Лагерная молва утверждала, что Князь попросту купил прокуроров и потому свою десятилетку менять будет здесь, на тишине и покое. Но, правда, установит свои крутые порядки. И будет он их по своей привычке устанавливать на ком-то из барачных фраеров; и что следует ожидать таких перемен, от которых звон пойдет по всем зонам и тюрьмам. Однако, вместо Витеньки-Князя в барак пришел тихого вида пожилой немец в старой телогрейке без воротника. За километр было видно: сел он за политику, и, главное, в бараке ожидаемого нового хозяина не будет. Так что брать власть придется кому-то из старожилов. Так и вышло. Володеть и княжить сел домушник Кабан, и "врагов народа” никто не трогал еще с неделю. Пока однажды не вошел в барак неожиданно он - ожидаемый Князь, который, как оказалось, прямо с этапа попал в карцер и поэтому добрался до нар на неделю позже всех остальных. Был он зол на весь свет и подарков воровских не принял. Кабан встретил его, как и полагается, у дверей, подобострастно; однако получил пинок в пах и скрючился на полу у параши. Князь прошел на лучшее место к нарам у окна и, ткнув пальцем в первого попавшегося заключенного, негромко бросил:
  - Кровью встречайте...
  Мало кто посмел поднять глаза. Но тот, на кого пал выбор, оказался тем самым, пришедшим с последим этапом, интеллигентного вида тихим немцем. И фамилия ему была зека Лунц. Земляков и друзей в бараке у него не было, воровских заслуг и громкого прошлого он не имел, так что в глазах барака был уже как бы покойником. Как говорится, остальное - дело техники. Экс-узурпатор Кабан, по идее и правилам, за ради благосклонности Князя пришедшего и должен был поставить жертву на нож. Поэтому те, кто шестерял при Кабане во время его недавнего властвования, заради все той же благосклонности Витеньки-Князя ножичек Кабану в руку тут же вложили. Кабан ещё немножко полежал, покряхтел, а потом встал, Князю подобострастно улыбнулся и, кривя харю, не спеша пошел убивать Лунца. Один единственный человек в бараке так ничего и не понял. Лунц воровских законов не знал, в бараке за семь дней акклиматизироваться не успел и потому в руках приближающегося к нему Кабана смерти не видел. Зеки жались к нарам, тесный барак оказался вдруг в середине своей свободен; и в полной мертвящей тишине раздался голос, который, как позже выяснялось, принадлежал ЗК Чагоеву:
  - Вернись к параше, сука!
  Кабан остановился. Витенька дернул плечом и поднял глава. Чагоев же вышел вперед, встал шагах в трех от Кабана и вынул из-за спины палку, точнее - длинную рукоять то ли от метлы, то ли от швабры.
  Кабан коротко выругался и, наклонив голову, двинулся на Чагоева. Блеснул нож. Но ничего не произошло. Дважды свистнула палка. После первого удара Кабан с воем пал на колени, держа левой рукой правую, сломанную в ключице. А второй удар пришелся прямо в золотую фиксу Витеньки-Князя, так что голова его с деревянным стуком откинулась к стенке, да там и осталась: палка торчала изо рта, пробив затылок и войдя в щель между досками. Барак, привычный уже ко всему, не шелохнулся. Чагоев обернулся к Кабану и тихо, но так, что слышали все, сказал:
  - Сделал Князя ты... А они - подтвердят.
  Чагоев обвел барак взглядом. И спросил:
  - Вопросы есть?.. Ну тогда давайте без лишнего шума...
  Вопросов и лишнего шума действительно не последовало. Кабана уволокли через какое-то время вертухаи, Князя накрыли тряпьем и вынесли на мороз, а в бараке наступило спокойное властвование ЗК Чагоева. Впрочем, на обычную лагерную жизнь это не повлияло: воры жили по своим законам, администрация - по своим, а враги народа - как всегда, вне закона.
  Этот эпизод, собственно, и положил начало многолетней дружбе профессора медицины Викентия Павловича Лунца и академика истории Ильи Петровича Чагоева.
  Имя для Призрака.
  
  Прошло два дня с той сумасшедшей ночи. Всё шло своим чередом, так, как наверное, должно было идти по раскладу Зодиака, стоянию звёзд, воле Богов и законам природы. Потом Саша позвонил Вадику и в присущей ему категоричной форме, сказал, чтобы Вадим "бросал к лешему в пим дырявый свою работу” и немедленно мчался к нему, поскольку, дескать, Жаныс уже у него сидит и томиться, по самое не хочу полный крайне важными и весьма таинственными вестями.
  И Вадик приехал. И Саша встретил его в коридоре, озадачив прямо с порога странной по своему построению и ещё более странной по своему же смыслу фразой:
  - Салам аллейкам, ну ты пропал, Танька дисер защитила, проходи, как дела, пьесу я закончил, в Драмтеатр взяли, звонил Семенчук, сейчас я тебе кофе дам...
  Вадим сказал:
  - Брэк, холерик! Давай по порядку. Пропал я на работу, Танька с дисером мне по барабану, я её за нарколога никогда и близко не держал, дела мои - пятнадцать алкоголиков и десяток истеричек на платном приеме ежедневно, с пьесой ты умница, это важно, хотя месяц просрочил, за кофе спасибо, только покрепче, а то у меня от алкашни этой голова квадратная, а вот Семенчук - он что, опять в больницу загремел?..
  На протяжении подробного ответа на Сашин подробный вопрос Вадим методично снимал сапоги и шубу. Саша совсем было пристроился отвечать, но Вадик остановил его:
  - Погоди, я вначале пройду...
  И отправился здороваться с Жанысом.
  
  Жаныс сразу взял "быка за рога" и потребовал всеобщего внимания.
  - Саше я тоже ещё ничего не показал. - Сказал Жанысбай и вынул из уже знакомого дипломата пачку тонких ксерокопированных листов. - Вот. Архив академика Чагоева. Не зря я торчал в Институте Истории вашей уважаемой Сибири...
  - Хочешь жить - умей добыть! - вставил Саша.
  - Любимая армейская истина нашего общего с Сашей друга гвардии стройбатовского капитана Семенчука, кавалера и джентльмена... - Добавил Вадим и, как человек более спокойный, просто поинтересовался:
  - И что там?..
  - Во-первых, мерси за помощь! - сказал Жаныс. - Девочка, которой я от Саши привет передал, мне весьма помогла. Правда, о вас, любезный Вадим, она много скверных слов на местном диалекте криком кричала, почти до слёз в женской своей обиде заходясь...
  Жаныс хитро посмотрел на Вадика и понимающе вздохнул:
  - Мои соболезнования. В смысле, бывают неудачи, но объект был достойный...
  - Поэтому Жанысбай-ага два дня позвонить не мог? - тут же вмешался Саша. И, уже обращаясь к Вадимке, язвительно прокомментировал: - Оцени: они там вдвоём с этой деткой только о тебе и говорили!...
  После чего кокетливо подмигнул Жанысу:
  - И объект достойный, и тема благодатная! Только теплится у меня надежда, что ты нас не за девочек говорить собрал... Мы с Вадим Борисычем этого добра до шеи бачили!
  И он сделал некий выразительный жест рукой, обозначающий, по всей видимости, то количество девочек, которое они с Вадимом Борисовичем бачили и его конкретное отношение к данному интимному процессу... Отношение явно оставляло желать лучшего.
  Все рассмеялись и это несколько смягчило обстановку.
  - Расстались мы несколько сумбурно. - Сказал Вадим. - И в явном непонимании. Так что, Жаныс, если ты все-таки к нам приехал, да еще с архивом, то давай для начала объяснимся. До конца. Чего ты хочешь? Вроде как мне ты не поверил, Сашкины дела для тебя плод пустых фантазий, человек ты сугубо деловой и с нами - Хомо вульгарис - дел иметь не намерен. Сам так говорил, если помнишь. Подожди, не перебивай. Слова могли быть другие, а вот смысл несли они именно такой... Ну да ладно. Дело прошлое. Мы с Сашей за эти два минувших дня изменились как-то мало... А вот если у тебя есть для нас что-то новое, то давай, выкладывай. Обмозгуем.
   - Да вы же рта открыть не даете! - сказал Жанысбай. - Вот... - Он взял верхний листок и стал читать: “...Поклон оружию Владык! Поклон оружию Богов! Поклон оружию вайшиев! Тебе же, Смерть, поклон особый..." - и так до конца, лист за листом.
  
  Саша с Вадимом слушали молча. Им это было действительно интересно. Жаныс прочел четыре страницы и остановился, чтобы прикурить сигарету.
  - Текст явно ведический. - Заявил вдруг Саша. - И - однозначно! - подстрочник...
  - Ну, еще бы. - перебил Вадим. - Жаныс его вроде как не на санскрите читает...
  - Подь ты лесом! - Саша взорвался. - Есть ведь материал литературно обработанный, а есть прямой перевод! Разницу знаешь?.. Если текст вошел в культуру, то он известен минимум в нескольких языках, в виде либо пересказа, либо заимствования, либо сходного сюжета. Обработанный материал принадлежит по языку к той эпохе, когда он создавался. Текст всегда обрастает литературными наслоениями, а здесь Чагоев его явно сам с первоисточника по словечку тянет... И ещё: вайшьи - каста торговцев в Индии, но изначально торговцев свободно рожденных, торговцев чисто арийского происхождения. Так что, ритуал посвящения меча по этимологии может восходить к самым корням Великого Переселения народов. Арии пришли в долину Инда, но не захватили её, а ассимилировались с коренным населением. Они принесли с собой то, что и составляет понятие арийских племён: начало иной культуры, начало иной государственности, дипломатию, торговлю, менталитет, образ жизни, образ мышления. И - самое главное! - вайшьи не были воинами! Они то и несли это самое торговое, дипломатическое, коммуникативное, что ли, начало. Так что, получается, оружие вайшиев как раз - безоружность, контакт и открытость... Значит, в тексте идет речь о неприменении оружия ни под каким видом! Поэтому: "тебе, Смерть, поклон особый..."
  Саша сделал паузу.
  - Вспомни, Жаныс, я два дня тому назад про листочки эти не знал, а разговор был, и поэма моя о Богах, оружие своё потерявших, уже год как в столе у меня своего часа ждёт...
  - Ну, старички, вы меня всю дорогу удивляете!.. - Жаныс положил бумажки на стол перед собой. - - Собственно, поэтому я и здесь...
  - Я считаю так. - сказал Вадик. - Если рукопись тюркская, то Чагоев её сам откопал и перевел. Судя по всему, человек он был странный и делая в жизни всё для себя, а не по заказу. Теперь по тексту: клинок калили явно для того, чтобы прочесть надпись. А заклинание, без которого запуска клинка быть не может, ты нам только что прочитал. Если текст этот - открывашка, сезам, мантра вызова Владельца Меча, то смысл мантры в совершении изначального действия, в открытии Пути дальнейшего участия КЛИНКА и его владельца в том мире, куда их заклинание это вызывает. Ритуал ведь сам по себе тоже процесс. Причем процесс одновременно мистического и прикладного значения, иначе бы он не пережил века...
  - Инициация. - вставил Саша. - То, при помощи чего посвящали в воины рода...
  - И заметьте, вплоть до конца девятнадцатого века. - Сказал Жаныс. - Это всё есть в отрывке. Помните, про Ерназара...
  - Кстати, о Ерназаре. - Вадим взял листки со стола и стал их рассматривать. - Работал я там у вас в Муйнакском районе...
  - Я родом оттуда... - Удивился Жаныс. - Аул Чеге, слышал?..
  - Странное название. - Улыбнулся Вадик - “Гвоздь" переводится.
  Жаныс засмеялся.
  - Интересно, а вы хоть чего-то не знаете?..
  - Мы не знаем, что там в рукописи дальше. - Сказал Саша. - Давай-ка вернёмся к нашим баранам. Читай. - И Саша нараспев процитировал: “...прервется цепь повторений и погибнет часть зла в этом многострадальном мире...”
  - Вот что, - сказал Жанысбай, - хватит нацмена притеснять! У меня ещё дед от вашей экспансии во как устал... Читать я буду, но вначале - уж извольте выслушать! Во-первых, я рад, что вас встретил. Это вроде как случайность, но, с другой стороны, с чего ради мы вот так друг друга и нашли? Да и вообще: я вам все рассказал, вы раскрылись... Вроде колеса судьбы получается. Карма. Цепь закономерных поступков. Мне, честно сказать, в ту ночь просто ночевать было негде... Принял я вас по началу за раскиздяев, особенно Сашу. В чём и винюсь... Ну, да дело прошлое. Теперь расклад иной. Мы, вроде как, команда. Я с этим делом в одиночку не справлюсь, да и текст гласит: должно быть трое... Конечно, перспектива мрачная - под землю уходить, но ведь не известно: кто из нас третий, да и работает ли вся эта ерунда в нашем, забывшем богов и ритуалы, веке... Короче, решайте: если вместе, то этим делом заниматься стоит. Либо все прославимся, либо кто-то один, согласно легенде, миром завладеет!..
  Жанысбай явно нервничал, от чего лицо его побледнело и руки непроизвольно сжались в кулаки. Кулаки Жанысбай спрятал между колен и держал там, пока не сумел полностью справится с собой.
  - Возни с ним, с этим миром... - Сказал Саша. - Мне другое по кайфу: вдруг и вправду эфталитов найдем? Да и вообще: мечта идиота у меня с детства - в ритуале каком-нибудь свою роль сыграть... Только - свою! - именно свою, ребятки, а не чужую!
  Саша даже побегал по комнате от возбуждения и последнюю реплику договорил откуда-то из угла, куда завлекла его перспектива участия в ритуале и уже разыгравшаяся фантазия.
  - Я согласен. - Сказал Вадим. - Мне это важно, Жаныс. Почему, я объясню попозже, когда с рукописью закончим.
  Саша удивленно посмотрел на Вадима. Он знал его двадцать лет и привык, что сей доблестный муж всегда вначале думает, а потом решает, сохраняя в обоих процессах ясную голову и скепсис. Сейчас же Вадим проявлял явное нетерпение, изрядно волновался и курил уже седьмую сигарету подряд. Вадик перехватил его взгляд и подмигнул. Саша хмыкнул и произнёс, обращаясь уже к Жанысу:
  - Продукт есть согласие при полном непротивлении сторон. Отлито в бронзу и сказано устами монтёра самому Остапу Бендеру. Не томи душу, Жанысбаюшка! А то меня сейчас от нетерпения инфаркт хватит...
  - Тогда я читаю. - Жанысбай взял очередной листок и одел очки.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Из дневника академика Чагоева.
  
  "...Итак, самое изумительное: клинок из письма Бернгардта и все, известные мне описания мечей из среднеазиатских источников, совпадали!
  Самый простой вывод - клинок один и он действительно скитается по земле, бесперерывно обновляя хозяев. Но я знаю точно, что один из таких клинков в 1907 году Хьюмен вывез из экспедиции по Афганистану в свой маленький музей. Конечно, проще всего было бы списаться с Хьюменом или съездить в нему в Триполи, но известные обстоятельства не позволяют мне сделать это. В России книг Хьюмена сейчас не найти. Поэтому я отложил сравнительный анализ на потом и занялся текстам заклинаний из тюркских летописей. Я составил несколько приватных бесед со своими знакомыми по университету, востоковедами, арабистами, филологами.
  И неожиданно стал обладателем перевода сунской рукописи, сделанным NN ещё до революции во время Тибетских экспедиций в библиотеке маленького горного монастыря, где он нашел её. По прочтению сего уникального документа меня поразила догадка: в заклинании речь идет о неприменении оружия! Традиции воинских искусств востока есть именно такая борьба без оружия; а по тексту сунской рукописи - некий Дух-хранитель Меча запретил под страхом ухудшения кармы обнажать КЛИНОК для защиты или нападения, если есть хоть какой-то способ избежать этого...
  Попала ко мне и еще одна рукопись: некого Юсуфа Бен-Талиба из Шарабада. И в ней я нашел уникальное описание Воина-Призрака, ищущего свой меч, в котором, по определению, заключена утраченная этим Воином-Призраком Судьба. Рукопись относиться к раннему мусульманскому средневековью, но легенда (к которой, кстати, сам Юсуф относится довольно иронически) имеет явно домусульманское происхождение. Интересно то, что в ней есть точное и чёткое указание на географическое положение предполагаемого места ритуала: “...в двух дневных переходах от Дан-Аввара искони был источник..." Юсуф Бен-Талиб вёз товар из Шарабада по обычному караванному пути и остановку делал у этого самого источника, под Дан-Авваром. Если определить, как ныне называется это место, то вполне можно приступать к ритуалу Меча!
  Призрак обретет Меч только вместе со своим именем. Поиски имени держат Воина-Призрака в постоянном круге зла. Радиус действия этого круга и его поле нарастают с гибелью каждого нового путника... Юсуф Бен-Талиб описывает ритуал воинской инициации кочевых племен Азии: пришедший к воинскому костру пьет из ритуальной чаши. Это первый этап приобщения к воинскому братству взрослых мужчин племени. После пития они принимают юношу в свои ряды, но тут появляется вождь, Воин-Призрак, появляется и требует отдать то, за чем был послан инициируемый мальчик, то, что он с самого момента своего рождения и до начала ритуала посвящения в воины искал. Это - знание Имени, которое служит своеобразным ключом: либо инициируемый своим незнанием имени принимает карму воина, то есть признаёт за Воином-Призраком право взять его судьбу и жизнь, либо, если он знает имя, то остается на земле, то есть становится кем-то, но не воином, и тогда карма его, безусловно, другая. Во всяком случае, не воинская. Функцию Смерти, к которой обращен поклон, принимает на себя Однорукий Призрак: "А тебе, Смерть, поклон особый..."
  Но - нота бене! - инициируемый всегда приносит с собой клинок, дабы стать его обладателем.
  Не назвавший тайного (храмового) имени жреца, Воина-Призрака, как бы признаёт этим его, жреца стало быть, власть над собой. Табуированное имя в данном случае есть факт приобщения к касте воинов, собственно факт инициации через табу: запрет на произнесение тотемного знака. Меч остается у инициируемого, как символ посвящения в касту воинов, как фактическое обозначение функции и персональное оружие. Таким образом пополняется рать предка-покровителя военных людей Рода. Новоиспеченный воин как бы покидает земной круг, инициация состоялась, мальчик больше не принадлежит Матери-Земле, он стал мужчиной и принят в братство Носителей Клинка.
  И всё это явно связалось у меня с уже известной легендой о трех людях, которые способны прервать круг Зла, прервать цепь злодеяний, произнеся Имя и совершив некий магический обряд с Мечом в гробнице (или у гробницы) Воина-Призрака. Слишком многое совпадало. Слишком явными были на фоне этих совпадений глубинные обрядовые корни и единое происхождение ритуала посвящения в воины и мечты о том, что однажды кто-то прекратит за ненадобностью этот бессрочный рекрутский набор в армию Однорукого Призрака. Прекратит, потому что именно Имя и Меч, соединенные вместе, давали единственный реальный шанс не стать слугой Смерти, то есть не пройти ритуал...
  Следовательно, теперь мне были известны место обряда, описание клинка, ход магических действий и даже текст заклинания! Первый из трех произносит Имя, второй - приносит КЛИНОК, третий - творит заклинание. С двумя из трех все понятно: меч приносит Воин, кшатрий; заклинание творит Жрец, брахман; а вот имя...
  Имя произносит... Кто?
  Если в заклинании говорится об “оружии вайшиев”, то это должен быть купец или, в крайнем случае, ремесленник... Не логично. Даже если двое знают имя Призрака, даже если они принесли Меч, всё равно без третьего они не сделают ничего.
  В рукописи Юсуфа Бен-Талиба несколько раз упоминается дудка... Это неспроста! Третьим составляющим может быть носитель музыки, певец, сказитель, акын и поэт... Но нужна ли дудка при ритуале? Не понятно. Скорее всего, это есть символ, обозначение роли и функции этого третьего человека во время ритуала передачи КЛИНКА. Вполне может быть, что со временем прямое указание на его кастовую принадлежность и ролевую функцию претерпело метаморфозы и выражено в легенде иносказательно.
  
  Собственно, меня больше всего волнует вопрос Имени!
  
  Кто может знать это Имя?..
  Кто даст Имя для Призрака?..”
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Эпизод, где речь идёт о случайностях.
  
  Жанысбай отложил листочки и устало потер лоб.
  - Тут дальше про это ничего нет. Письма. Деловые пометки на память...
  Он взял сигарету.
  - Дай спички, Вадим...
  Вадим не пошевелился. Спички Жанысу дал Саша.
  - Слишком много случайностей. - Сказал Саша. - Это уже черт знает что! Нас сводит случайность, Чагоев находит рукописи случайно, ты находишь чагоевские дневники случайно... Больше того! Вадимка в холотропе видит Однорукого случайно, я пишу про Богов и потерянное оружие тоже случайно... Не бывает! Когда случайностей вообще больше двух, это уже называется закономерность! А у любой закономерности обязаны быть свои законы. Мы ведь не дети малые, чтобы играть без правил! Давайте договоримся о терминах, найдем адекватную схему описания, знаковые системы, наконец! Нам всем этим уже не просто надо заниматься, нам со всем этим надо что-то делать конкретно...
  Жанысбай кивнул:
  - Вот и я о том же...
  - А ты что молчишь? - Спросил Саша у Вадима.
  Вадим посмотрел на них дикими расширенными глазами и, откинувшись на стуле так, что затрещала спинка, произнёс тихо и внятно:
  - Мужики, я, кажется, знаю Имя для Призрака...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Барак. (Продолжение).
  
  Как это ни странно, но зека Чагоеву пришлось долго объяснять зека Лунцу, что же всё-таки произошло в бараке. Но, что ещё более странно, особых эмоций у зека Лунца подробное объяснение не вызвало. Он довольно сухо поблагодарил Чагоева, а потом произнес странную фразу: дескать, зря вы мне не дали заплатить... Чагоев же, в силу характера легкого и язвительного, к фразе Лунца отнесся весело:
  - Э, батенька! Таким образом платить ровно на один раз и хватит!..
  После описанных выше событий взял Чагоев Лунца под свою опеку; и опека эта, кроме всего прочего, вменяла в обязанность Лунцу выслушивать длинные и пространные рассказы Чагоева о всевозможных приключениях, имевших место быть с последним в многочисленных среднеазиатских экспедициях. Привычные ко всему зэки хмыкали: "Рассказал бы, в натуре, чаво про гарем султана!.." И Чагоев рассказывал про гарем, но это были, как правило, уже не его собственные приключения, а некого фартового жигана по кличке Гарун Аль-Рашид из полутюремного варианта "Тысячи и одной ночи". Отсюда, кстати, к зека Чагоеву приклеилась кличка Гарун, которую зека Чагоев благосклонно принял, а малообразованные зэки считали её явно производной от слова "гора", что означает "очень большая шишка”.
  И лишь однажды, в лесу, во время перекура состоялся между Чагоевым и Лунцем странный, полный полунамеков разговор. Чагоев рассказывал какую-то очередную бесконечную байку про скитания свои в пустыне Каракумов, но вдруг, с неожиданно грустной интонацией сообщил, что, собственно, попал он на сие барачное ложе благодаря погоне за призраком.
  - И хотя вы, милостивый государь Викентий Павлович, всё молчите, я свои тирады произносил и произносить буду, так как в партиях их не состоял, стукачей не боюсь, да и вины за собой особой не ощущаю!.. И можете вы, как вам будет благоугодно расценить это моё упоминание о Призраке, но это, как, между прочим, и все мои прочие рассказы, суть истинная правда...
  И Чагоев, уже привычно не ожидая от Лунца какой-либо реакции на свои слова, стал рассказывать.
  
  И выходило из его рассказа, что получил он от правительства Узбекской республики деньги, причем большие деньги, на поиск и последующую разработку полу мифических средневековых серебряных рудников. Рудники эти, по словам Чагоева, вычислил он с доскональной точностью по древним рукописям и картам, но до них, к сожалению, не доехал, поскольку в тех же рукописях нашел упоминание о вещах, которые, как позже выяснилось, заинтересовали его мозг и его душу куда как больше, чем он это предполагал. И повели, погнали, потащили его совсем уж дикие приключения, попахивавшие отнюдь не современной наукой, а кондовой мистикой и грубой иррациональностью примитивного средневековья. Причем случилось это, как считал сам Чагоев, по вине его давнего и почти патологического увлечения старинным холодным оружием. Ибо в рукописи этой нашел Илья Сергеевич описание некоего магического клинка, нашел и неожиданно для себя пустился на его безумные во всех отношениях поиски.
  - Человек я весьма увлекающийся, - сказал далее зека Чагоев, - А здесь словно совсем помешался! Бес попутал... Ни о чем другом думать не мог: день и ночь лихорадочно бредил я этим КЛИНКОМ, день и ночь хозяин этого КЛИНКА, личность, прошу заметить, мрачная и таинственная, звал меня, гнал через пески, не давал покоя ни на минуту и отвлекал от мирских забот и мыслей. Так что, сами понимаете, какие уж тут "гаремы с красавицами", порой и кружки воды не было... Только все попусту: загнал я деньги в песок и сел, как подобает растратчику, да ещё и с политическим мотивом. Саботаж называется... Однако, если Бог не выдаст, то и свинья не съест. Выйду и опять за Призраком поеду, поиски продолжать. Хотя, знаете ли, с призраками дело иметь весьма хлопотно...
  Чагоев засмеялся.
  - "Три карты! Три карты! Три карты!..” Или -тоже теперь классическая ария: "Призрак бродит по Европе!.." Вот так-то, любезный Викентий Павлович.
  Лунц к вышеприведенной тираде отнесся весьма серьезно.
  - Призраки, говорите... - Голос у Лунца был глуховатый, а фразы он произносил как-то особенно внятно и жестко. - Я, уважаемый Илья Сергеевич, с ними вою жизнь дело имею. Призраки, можно так сказать, моя основная профессия.
  Чагоев с нарочитым комизмом всплеснул руками.
  - Да вы никак заговорить изволили!.. Уж не останавливайтесь, батенька! Сделайте милость!
  Но Лунц веселого тона беседы не принял.
  - Мне ли вам говорить, что явление всегда имеет причину? Это есть непреложный закон природы. Поэтому исходить нужно из простого посыла: раз вашему призраку вы понадобились, значит на то были во времени и пространстве свои основания. Однако, замечу: если для вас, Илья Сергеевич, при всей вашей организованности поведения и высоком персональном опыте личности нашелся бес, способный вас, как вы выразились, попутать, то - уж не обессудьте! - значит вам именно того и было надо. Мы можем не понимать и даже отрицать те законы, по которым действуем в такие минуты, но от этого они, законы эти, существовать не перестанут. И ваше, с позволение сказать, явление на "барачном ложе", в просторечии именуемом нарами, прямое этому доказательство: вы преступник по законам страны, хотя субъективно вины своей не приемлите. И в этом тоже есть логика: действия ваши с точки зрения упомянутых законов - звено в цепи прошлых и будущих событий, а для судей земных - криминальный эпизод; для вас - "бес попутал", а для процесса высшего порядка - закономерность и факт. Мы с вами можем только предположить, что включает в себя эта закономерность. Например, историю КЛИНКА или историю призрака. Или - ад инфинитум: многое другое, чего мы, увы, не знаем, и объяснить в силу принадлежности к иной форме знания - опять же увы! - не сможем.
  Чагоев спросил, но уже более серьезным тоном:
  - А вы что, батенька, любитель блюдечко крутить на спиритических сеансах? Или у вас к призракам, как и у меня, отношение
  сугубо криминальное?..
  - В каком-то роде. - Ответствовал Лунц. - Мне этих призраков приходилось в мир выпускать. И не одного, к сожалению...
  И зека Викентий Павлович рассказал зека Илье Сергеевичу, что он есть врач, суть психотерапевт и психиатр, и что занимается он (точнее - занимался на воле) поиском эффективных форм гипноза для лечения душевнобольных с раздвоением личности. И что пришел он к выводу о реальном существовании этой второй личности в одном и том же теле. Более того: научился профессор Лунц личность эту извлекать, выпуская на свободу, чем, кстати, и вызывал излечение пациента. Да вот беда: не вовремя затеял он свои эксперименты! Заинтересовались им люди из большого дома и, дабы легче было контролировать, сел Викентий Павлович "без права переписки”. Аж на десять лет... И что была после этого некая закрытая лаборатория, где продолжал он ещё какое-то время свою работу, пока не осознал однажды весь ужас творимого с его помощью и при его активном участии зла и беззакония. Тогда категорически отказался что-либо делать в дальнейшем на этом, им открытом и организованном, поприще...
  Рассказ Лунца был педантичным, долгим и обстоятельным, но с чисто современным русским умением: говоря много, не сказать лишнего. Потом перекур кончился, но не кончился разговор, и много раз еще урывками беседовали два умных человека на не струганных нарах о вещах вряд ли объяснимых человеческими категориями, включая мораль, религию и науку.
  
  Шло время. Шли кубометры леса. Шла их долгая беседа. Но однажды вызвали зека Чагоева в оперативную часть и в барак он более не вернулся.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Вадим. К вопросу о личности.
  
  Началось это, мягко говоря, от усталости. Родовой усталости. Потомственной. Наследной... Вадим по этому поводу как-то сказал Саше якобы в шутку:
  - Инфант, старичок, от латинского “дитя”, наследный титул принцев Испанских и Португальских. Что наследуем, в том и инфанты. Так что моя Испания вместе Португалией есть территориально и духовно одержимость работой, переходящая в перманентную усталость, неумением отдохнуть, как короной, со времен первого народившегося на свет предка моего навеки увенчанная...
  Саша на это рассказал Вадику вычитанную притчу о Теле Бога, который разделил бессмертное своё тело на максимально возможное количество частей и раздал людям. Те, кто вкусил эту крупицу божьего тела, забыли навсегда, что такое усталость, но приобрели свойственную Богу, раздавшему свое бессмертное тело, способность бесконечно сопереживать.
  - И только единицы из них были счастливы этим своим обретенным даром. - Закончил Саша. - Для большинства же из познавших этот дар стал причиной новой усталости и безмерной муки...
  Вадим был врач в третьем поколении, врач по велению сердца, врач истовый и результативный. В прошлом веке он был бы то, что называлось врачом земским: один на тысячу вёрст, а в нынешнем - пахал на скорой, потом - каторжно в психиатрии и наркологии, чтобы, наконец, обрести своё предназначение в психотерапии.
  - Если каждый из вылеченных тобой алкоголиков выставит одну бутылку водки, то хватит в течении десяти лет поить среднее европейское государство типа Бельгии! - сказал как-то Саша.
  На что Вадим незамедлительно выпалил:
  - Согласен, только с условием, что нас с тобой отправят потом в эту Бельгию, чтобы её, родимую, десять лет за доллары от алкоголизма лечить...
  При этом глаза у него были грустные. Потому что, как писали в старинных восточных рукописях, “чудовище усталости съедало плоды его сердца”. Правда сам Вадим за собой усталости этой не признавал. Он считал, что так и надо, что иначе - это не по-мужски, и опять брал дежурства, и опять вербовался к чёрту на рога в какой-нибудь ударный десант в мёртвое место экологической катастрофы или ехал на Кавказ оказывать помощь пострадавшим в этническом конфликте. Наверное, усталость была дана Вадиму как неотъемлемая часть жизненных ценностей. Может быть, далекий Вадимов предок прогневал чем-то какого-то отвечающего за усталость бога, и все потомки на сто поколений вперёд получили проклятие усталостью, как острую форму не умения отдыхать плюс сто процентную уверенность, что без этой самой вечной усталости не может быть в принципе полноценной жизни. Скорее всего, подобную программу пытались подарить по ходу воспитания и Саше, но он взбунтовался, бросил институт, ушел в богему и лет семь потратил на самоистязание абсолютной свободой. В результате он избежал усталости, но приобрёл чувство вины перед родителями, которые не понимали и не могли понять причин этого бунта. В Сашины безусловные потери стоило записать отсутствие семьи, а в плюсы - то, чему, собственно, он научился во время этой абсолютной свободы: понимать и чувствовать цену, которую каждый человек платит в своей жизни за то, что имеет, равно как и за то, чего он не приобрёл.
  Так вот, всё началось с усталости.
  В июне стояла в эНске безумная жара. В троллейбусе у некой бабушки сварились в полиэтиленовом пакете яйца, все десять, купленные только что на рынке. Дышать можно было только через раз, вода в Оби кипела и пузырилась, словно это не Обь, а кавказские минеральные воды. Потребление пива выросло в двести пятнадцать раз по сравнению с 1913 годом, а по телевизору потные дикторши с оловянными глазами говорили о количестве инфарктов и безвременных смертей среди геронтологического большинства руководителей. А Вадим работал. Он работал за самого себя на всех своих трёх работах, а также и за тех, кто по причине жары ушел в отпуск или заболел, плюс ещё дважды подкалымил на частных приемах в одной из “левых” наркологических служб. Тут-то и подвернулся холотроп. Большой сеанс, человек пятьдесят, учебные цели, специалисты со всей страны, четыре помощника, оплата вперёд, но... Вадим вырубился полностью. Уже к середине работы группы усталость достигла точки полного обалдения. Он кидался на людей и ревел, как больной слон в пустыне Сахаре, раздражаясь по любому поводу. Мучила бессонница, жутко болела голова, однако герою раны не помеха. и Вадим опять таки работал: восемь дней по шесть часов вечерами, после рабочего дня... Да! - совсем забыл сказать! Ещё перед этим были почти два месяца непрерывных командировок. На последнем сеансе Вадим уже не мог даже говорить. Он сидел и смотрел. И тут кто-то из помощников сказал:
  - Вадим Борисыч, вы бы тоже легли, подышали! вам, наверное. просто отдохнуть надо...
  Самое же удивительное, что Вадим послушался. Это, кстати, тоже характеризует степень его усталости. Он покорно побрел в угол зала, нашел свободное место, лёг, даже не слишком пытаясь войти в состояние транса, закрыл глаза и стал слушать музыку.
  
  Вначале музыка была для него чем-то отстраненным. Вроде фона для тихого отдыха, этакий декаданс при свечах, что-то близкое, но не задевающее души и сердца. А потом появился ветер. Легкий ветер, который подхватил какую-то часть мелодии, поднял её высоко над землёй; и там, в небе, между облаков, случилась с этой мелодией волшебная перемена. Послышалась вдруг то ли флейта то ли дудка, такая одинокая, заунывная, как туман над болотом, и сразу, словно специально для этого пришло Вадиму в голову сравнение! - перед глазами моими пал туман.
  Но туман этот был как бы живой, густой и перемещающийся; и тело свое Вадим больше не чувствовал, и сам он превратился в этот туман. Стены словно бы разошлись. Не было города. Был солнечный день, и была незнакомая ему местность: пустынная долина со следами растительности, плоская, как дно чашки. И была долина эта покрыта холмами курганов, и увидел Вадим, как туман, который теперь был он, стал беспокойно метаться между курганов, пока не остановился прямо над одним из них, прикрыв белой пеленою его верхушку.
  И внезапно понял Вадим, осознал, точнее - почувствовал: это его курган! Здесь лежит он, точнее - его тело... И как бы увидел Вадим сквозь землю кости, когда-то служившие ему телом. И свою руку увидел Вадим, руку, лишенную правой кисти. И сломанную тростниковую дудку, зажатую в левой руке, увидел он; и разбитую чашу у изголовья... И волна жгучей обиды захлестнула его: ведь он погиб, как подобает воину: с оружием в руках! И обряд погребения был совершен над ним, как подобает воинским обычаям предков. “Враги не стали бы насыпать надо мной курган!” - Подумал Вадим, а может быть не подумал. а понял, осознал, почувствовал - кто знает? Важно, что эти слова и эти образы пришли к нему именно в этот момент. И следом другие слова пришли к нему: “Значит, хоронили меня свои... Так почему же погребли меня без оружия? Чем заслужил я подобный позор? Кто предал меня? За что предали меня?..” И в гневе метался он туманом между курганами, в тщетной надежде найти хоть кого-нибудь, чтобы узнать правду о том, что случилось с ним, погребенным в кургане... Но пусто и безлюдно было кругом. Лишь степь гнала свою пыль, лишь пел ветер, заунывно играя на тростниковой дудке...
  А дальше - дальше было так: были города, были сёла, прошли перед ним тысячи лиц, несло его ветром, качало в сёдлах звуков на рысях переливов дудки, и менял он место кочевий, и менял он время судеб, но не встретил он среди людей знакомых ему. И тогда понял он, что нет никого, кто бы мог ответить ему, что смерть его забыли на земле, и что умер он бесконечно давно, и что вопрос свой сам кричит он про себя и никто больше в целом мире не слышит его!
   И тогда вернулся Вадим к кургану, где погребли его убитое тело. И опять окутал он облаком тумана вершину холма, под которым был погребен, и вновь увидел он кости свои под землей, и воспоминания собственной давней жизни нахлынули на него. Порой это были короткие, как крик ночной птицы, картинки и эпизоды. Так вспомнил он ощущения потной конской спины под своей ладонью. Так видел он праздник в стойбище своих одноплеменников. Так слышал он тростниковую дудку... И становились длиннее видения его. Раскрывались лепестки памяти, вырастали из бутонов цветы воспоминаний, взрывались листьями памяти почки видений на ветвях бесконечно далекой судьбы.
  И вот уже пришлось увидеть Вадиму и гибель свою. Вновь пережил он то, что рассказывал Саше и Жанысу, то, что видел ранее, то, что случилось с ним в облике и плоти Однорукого Воина из затерянного в бесконечной пустыне кургана. Всё повторилось вновь, как тогда в Алуште на холотропе, лишь не было больше боли в теле его, и была вместо боли одна бесконечная мелодия тростниковой дудки.
   И сменился вид его смерти видом детства его, и -Меч! - впервые увидел Вадим тот Меч, которому суждено было стать мукой жизни его и мукой смерти его во всех прожитых жизнях: меч увидел он ребенком в руках старшего брата. И не было для него большего счастья, чем прикоснуться к Мечу рукой, хотя не то что бы поднять, взять в руку не хватало ещё детских сил.
  И было Вадиму видение: мальчик на свадьбе в круге костра своего стойбища, и был этот мальчик он сам, и гости жениха раздавали всем присутствующим подарки; и когда очередь дошла до него, мальчишки, тот, кто раздавал их, запустил руку в кожаный мешок, посмотрел хитро, засмеялся и протянул ему тростниковую дудку. И чуть не заплакал он от обиды! Ведь считал он себя взрослым! Взрослым! Взрослым! - и не нужна мне твоя пустая игрушка!.. Но брат положил ему на плечо руку и шепнул: “Гости...” И тогда увидел Вадим, как улыбнулся он, и тогда почувствовал Вадим как сжался в комок, и как стал он дурашливо дуть в дудку, сдерживая слезы...
  Вадик плыл вместе с мелодией. Он был ею. Был внутри неё. И словно со стороны наблюдал он себя, лежащего в зале, слышавшего музыку и наблюдающего за тем, что внутри этой музыки с ним происходит.
   И вспомнил он вдруг, как пас уже позже, юношей, отару овец на чудном лугу, как играл он на той самой дудке, и плыли в небе облака, и качались они под музыку, и песня дудки была о девушке из его же стойбища, и девушка эта звала его по имени!
  Имя! Тут-то Вадим и вспомнил имя, шептал его беззвучно, но получалось только имя той девушки, которая звала его за собой... Но не мог он произнести ни слова вслух, словно что-то внутри мешало ему, словно сам он мешал себе, и не был сил, и не было воли, и подступали к глазам тяжелые, как камни души, слёзы.
  И ушло видение без следа. Только ещё тоскливей запела старая тростниковая дудка. И на смену ясному дню пришел день черный, когда вошел повзрослевший мальчик к кибитку старшего брата, и брат его лежал на кошме из бараньих шкур, и лицо его было старым, и болезнь витала в кибитке, и духи Смерти ходили вокруг по степи, призывая к себе брата по имени, и брат сказал ему: “Дай руку..." И Вадим почувствовал, как поднимается рука его, как протягивает он руку свою и как сжимает умирающий брат руку его. И сжал брат руку его, и была в его ладони последняя сила, и сказал брат: “Я умираю. Пришло время уходить мне, и вот я ухожу туда, где встречу наших предков за общим столом владык небес и достойных мужей земли. Ты - последний мужчина в нашем роду. У меня нет сына... И ты примешь род согласно обычаю. И ты примешь Меч нашего рода. И ты возьмешь мою жену. И ты займешь мою кибитку. И ты погонишь моего коня по степи днем и ночью, пока не споткнется конь на бегу, и ты выроешь там, где споткнется конь мой, мне могилу и ты насыплешь там курган! И ты выпьешь первым на вершине кургана мою погребальную чашу... Обещай мне, что всё это выполнишь ты! Обещай мне, пока Духи зовут меня, но я ещё не ушел к ним!.. Обещай мне!..” И пока рука брата сжимала руку его, Вадим промедлил!.. Ровно миг промедлили он, только один миг, ибо горько и больно было ему слышать речь брата. И когда произнес он слова клятвы, когда поднял глаза, то увидел он, что брат его уже мёртв и что умер он, не услышав клятвы Меча из уст того, кому успел этот меч передать...
  И вот здесь боль пронзила Вадима, парившего над курганом, и словно бы шевельнулись в земле под курганом кости его, и боль наполнила того Вадима, который лежал в зале, и хотел он кричать. но не мог. И лишь завыла, завизжала. забилась. роняя звуки боли всё та же старая дудка. И на самой высокой ноте боли пришло к Вадиму новое видение. Оно настигло его видение это свистом нагайки и топотом коней. Мчат черные кони в черную ночь черных всадников, лишь светится Меч в руке вождя, и гаснет, лишь только с тупым усилием рубит Воин первого своего врага. И этот воин - сам Вадик. И видит он после этого обрывками множество множеств набегов, схваток, битв, засад и боев, и видит он себя убивающего, и набеги сменялись набегами, и Смерть собирала свой урожай от края до края пустыни, и кровь проливалась не сухую землю, но никогда не могла насытить ее... И Имя его стало ужасом. И Имя его было проклято во всей земле с Запада на Восток. И страхом Имени его пугали матери детей. И силой рода его заклинали Демонов пустыни...
  И ещё видел Вадик горечь дома своего, где не дали ему Боги детей от вдовы брата его, ставшей ему женой. И он искал боя, чтобы не видеть лица ее, и она приходила ночью к нему, моля о ребенке от него, но и спустя десять зим не познал он жены своей, и невинность его была равна крови пролитой им...
  И было ещё видение. Пришли к нему Жрецы племени и звали его с собой в круг жертвенных костров у кибитки Матери Рода его. И вышла она, Старшая Жрица среди Жрецов, и подняла она посох, и сказала она: “Да будет в эту ночь каждый говорить с Богами! И да будет в эту ночь каждый танцем звать милость Богов к нашим кострам! И да уснет каждый, чьи уши не должны слышать речи Богов, чьи глаза не должны видеть лица Богов!.." И было так: страшен и дик кружил их танец у жертвенных костров. И пали на землю все, и уснули все, лишь Мать Рода и он остались вдвоем у костров. И видел он, как пляшут пришедшие Боги. И слышал он, как просит Мать Рода Богов о милости, и как отвечают ей Боги, но не знал он языка, на котором просила Мать Рода и на котором отвечали ей Боги... И когда вспыхнули костры зеленым пламенен, когда кончился танец Богов и Боги вознеслись к себе на небеса в зеленых искрах, Мать Рода сказала ему: “Ты виноват! Брат твой ждет жертвы! Боги дадут тебе сына, но - ты должен отдать им руку, предавшую брата!.."
  И было ему легко. И было ему радостно.
  И он протянул над костром правую руку. И Мать Рода, творя молитву, перевязала запястье руки сыромятным ремнем. И Мать Рода воззвала к силам небес: “Трижды зову вас, тех кто вершит Судьбу, и тех, кто творит Правосудие, и тех, кто дает Жизнь! Вот ваяв с земли, вот ваше от века, вот долг рода перед вами!.." И сверкнул с небес зелёным пламенем КЛИНОК Бога Воины; и пала на землю отрубленная правая кисть; и было боли; и кровь залила круг у костра; и Мать Рода, творя молитву, прижгла смоляным факелом обрубленную кисть...
  А дудка всё пела. Что ей ещё дано богами, кроме песни внутри? Дудка всё пела, как поёт пустыня песками или река водой, как поёт небо прозрачной синью в погожий день или черным ненастьем в непогоду, дудка всё пела, сменяя сама в себе и в окружающем мире настроение. Дудка всё пела, словно бы делясь собранным урожаем впечатлений за все свои бесконечные века этого пения для людей и от людей, ибо одно не отделимо от другого, ибо тот, кто узнавал в пении дудке себя, всегда дополнял своей историей уже спетые дудкой песни.
   И было в пении её уже другое видение. Волосяной петлей наглухо привязав обрубок руки к поводу коня, гнал Вадим наугад по степи, не зная куда, не разбирая дороги, и гнала его мелодия, и играл он на тростниковой дудке. И пела дудка самую тоскливую, самую заунывную из своих песен. И видел он сыновей своих от жены своей. И были они то младенцами, то подростками; и видел он старших из них в сёдлах воины; и видел он иные века, где росли чудесные деревья и стояли диковинные дворцы; и видел он, как поил коня своего из Великой Реки, а потом - потом снова и снова видел он день гибели своей; и день этот был днем самой великой битвы из всех битв земных, и была победа; но день этот был днем его освобождения, хотя и был день этот днем его смерти. Но ни разу больше не видел он в видениях своих Меча своего. Словно бы с потерей руки потерял он и Меч. Словно бы отсечённая Матерью Рода кисть так и унесла к богам КЛИНОК... И ни разу больше не слышал он в видениях своих имени своего, словно в ту ночь, когда возлёг он с вдовой брата своего, навсегда унесла та девушка из стойбища на губах своих произнесенное в первой детской любви Имя его.
  ...А мелодия всё искала в памяти Вадима всполохи того самого, вечного зеленого огня. Дудка всё тянула свою мелодию и Вадим летел, летел и искал потерянное Имя...
  Потом холотроп кончился. Но не кончилась усталость. Она словно закаменела в мышцах и каменными уступами проложила в теле дорогу к самым глубинам души, где пряталась причина этой усталости. Родовой усталости. Потомственной. Наследной.
  Так, или почти так рассказал Вадим Саше и Жанысу историю продолжения холотропа. Но самого Имени в рассказе не было.
  
  - Всё же: как его звать? - спросил Саша.
  - Я должен вспомнить. - сказал Вадим. - Этим именем Воина звала девушка, для которой он играл на дудке... Но это не то имя, которым потом пугали детей... Их было несколько в его жизни! Да. Их было несколько... Но я вспомню! Я обязательно вспомню!
  
  И он вспомнил, когда время для этого пришло.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Лунц Викентий Павлович. К вопросу о личности.
  (Из дневниковых записей 1948 года).
  
   "...Перечитывал письмо Быкова. Идея кортико-висцеральных рефлексов представляется мне интересной, но, безусловно, имеет лишь прикладное значение... Думаю, что в извечном споре между Павловым и Фрейдом мы приняли неправильный, неверный выбор, сводя к низменному и животному все возможности подсознания... Впрочем, из любого учения человек берет то, что ему “по мозгам”... Каждое средневековье казнит своего Гарвея!.."
  
  "...Читал “Антологию средневековых мистерий”. Потом долго смеялись с В.В. Он несколько дней назад подумал о том же самом, что и я! По многу лет мы копаемся в своих наработках, закукливаясь в кабинетной работе, изобретаем велосипед, но - вот парадокс из парадоксов! - каждый день, не ведая того, встречаем велосипед этот чуть ли не в бульварных романах, отказываясь узнавать его! .."
  
  "...Я убежден: доктор Юнг был прав, вводя термин “коллективное бессознательное”. Легенды о чудесах и драконах... Многочисленные посещения “того света” героями сказаний самых, казалось бы, удаленных друг от друга народов... И - наконец! - сама идея загробной жизни... Безусловно, случаи реанимации были известны еще со времен античности. Однако, человек умерший, побывавший там, может рассказать об этом своем путешествии лишь языком своего времени. Не откуда взять эллину иного мифа и опыта, кроме как в своей, современной ему культурной среде..."
  
  "...Так и мы - сидим каждый по своей лаборатории и держим, каждый на своем узком поприще, монополию на анализ... Жанр средневековых “видений” еще ждет своего интерпретатора - врача, психотерапевта..."
  
  "...Миф всегда основан на жесткой реальности. За мифом стоит повседневная жизнь! Именно ее заблуждениями и знаниями, ее предрассудками и религиозными догмами, прорывами в будущее и тупиковыми ветвями науки объясняется мифология. Даже если отбросить налет легендарности и фантазию пересказчиков, выясняется, что всегда было велико число оживляемых, способных ПОДЕЛИТЬСЯ тем, что они видели там... Все мифы сводятся к типологии: герой и чудовище, мудрец и зло; силы чистые и нечистые; круговорот борьбы, ее сюжеты и участники... Юнг в своих “архетипах” говорит, в сущности, о том же самом... Теперь я все чаще думаю о том, сколько спонтанного зла я выпустил в мир, работая с сомнамбулами! И я знаю теперь наверняка: зло переполнило этот мир. Неминуема расплата!..
  Что ж, нужно смотреть правде в глаза. Результат будет ужасен...”
  Серебряный путь.
  
  На двери кабинета, покрашенной в грязно-синий цвет, висела писанная золотыми буквами по черной эмали табличка. Гласила она, что за этой дверью вершит свои архиважные дела Заместитель начальника НКВД республики Узбекистан. Фамилия же большого начальника была, как видно второпях и явно недавно, закрашена обыкновенными фиолетовыми чернилами. По всей видимости, предыдущий хозяин кабинета срочно сменил место работы и даже пребывания... Впрочем, как гласила неписаная мудрость тех времен: "У нас в стране каждый сидит там, куда его направили партия и правительство".
  Сопровождающий с яркими бирюзовыми петлицами на френче сказал: "Сюда попрошу...", и Чагоев, по привычке держа руки за спину, вошел в распахнувшуюся перед ним дверь.
  И сразу всё встало на свои места: две недели назад, вызванный из барака в оперативную часть, Чагоев был с рук на руки передан прибывшему из центра офицеру-порученцу, который разговаривал с ним очень сдержанно и, не смотря на свой юный возраст, в глазах местной администрации был фигурой значимой, чем явно гордился, равно как и своей ответственной миссией. А миссия его была "сопроводить заключенного Чагоева И.С. в город Ташкент с последующей передачей следственным органам Узбекской республики". Большего, похоже, порученец и сам не знал. Во всяком случае, в дороге с Чагоевым беседовал охотно, но на вопросы и попытки расспросить отмалчивался.
  И вот, когда Чагоев вошел в кабинет, навстречу ему поднялся кряжистый восточный человек с тремя орденами Красного Знамени на темно-синей полувоенной гимнастерке.
  - Здравствуй, Илья! - произнес он с улыбкой, протягивая к Чагоеву обе руки. - А вы свободны, товарищ...
  В тот момент, когда порученец исчез за дверью, Чагоев неожиданно узнал в хозяине кабинета своего давнего знакомца Усмана Хаджаева.
  После приветствий и обмена воспоминаниями о революционной боевой юности, Хаджаев распорядился насчет чаю; и, усадив Илью Сергеевича на кожаный диванчик, пристроил начавшее уже оплывать тело в другом углу того же диванчика. Он закурил “Дюбек” и перешёл к делу.
  - Всё знаю! - сказал он. - Всё знаю! Но, верь мне, ничего сделать не мог! Ты, Илья, сам деньги растратил, сам на суде в этом признался! А признание уже само по себе -доказательство вины. Так учит товарищ Вышинский. Так оно и есть на самом деле! Я им тогда всю правду сказал: “Чагоев, говорю, честный человек! Он гвоздя чужого не возьмёт! Если истратил деньги, значит на дело...” А они мне: “Ты, Усман, знаешь за кого заступаешься? Враг, говорят! А враг в личине друга - трижды враг!..” Сам понимаешь, какие времена были: вредительство! Саботаж! Шпионы каждый день на ключевой посты в партия как змея проползали!..
  Хаджаев нервничал и поэтому в речи его временами сам собой возникал акцент из-за путаницы в падежах и множественном числе.
  - Промпартия! Шахтдело! Диверсанты! - Усман сделал страшные глаза. - Я как газету открывал, волосы дыбом вставали!.. Здесь вот до меня человек сидел: с виду - ташкентский партиец! С шестнадцатого года подпольщик! Большевик! Политкаторжанин! - А купили! На четыре державы шпионил!.. Ежов его на этот место сажал! Всё знал, а сажал!.. Они мне тогда: “Чагоев - враг!” А я им: “Не враг!” Они мне говорят: “Мы и тебя проверим...” Я говорю: “Проверяй!” И проверили, шакалы! Сама Москва возили, всю правду там сказал: “Я, говорю, Чагоева вот так знаю! Мы с ним золото от басмачей грудью спасали! Он взять не мог! А если взял, то на дело!..”
  На протяжении всей своей речи товарищ Хаджаев интенсивно жестикулировал, а на последних словах уронил пепел и обжег пальцы.
  - Вай!.. - дернул рукой Усман.
  Чагоев засмеялся.
  - А ты не меняешься, гражданин начальник! Такой же красный конник, как двадцать лет назад... Наган-то за пазухой?..
  Настала пора засмеяться Усману.
  - Зачем за пазухой? В столе лежит!..
  Хаджаев потрепал Чагоева по коленке.
  - А вот ты постарел, Илья Сергеевич! И шутить стал тяжело... Хотя - извини, не прав! Ты всегда тяжело шутил! Я твою шутку с курбаши Гиязом хорошо помню: ох, тяжела была шуточка!..
  Чагоев кивнул и на мгновенье в его глазах мелькнули зеленоватые огоньки далекого бесовского пламени. А Усман резко оборвал смех и произнёс с пафосом:
  - Так что, Илья, сажали тебя за дело. От тюрьмы и от сумы не отказываются! Даже если ты растратчик, то - всё равно! - не враг... Я хочу, чтобы ты восстановил свое честное имя.
  Хаджаев встал, подошел к столу и сел на свое рабочее место, словно бы таким образом давая понять: мы, дескать, переходим к официальной части беседы.
  - Я про тебя, Илья Сергеевич, в Москву, в Совнарком звонил. Сам товарищ Берия на твой перевод сюда разрешение давал. "Под твою ответственность, говорит, Усман..." Я ответственности не боюсь! Но ты, Илья, не надейся, я тебя расконвоировал, я тебя сюда доставил, но ты отдыхать здесь не будешь! Не то время, чтобы курорт делать! Работать будешь! Под моим непосредственным началом, в нашем наркомате будешь! Отчитываться - лично мне будешь!.. А дело такое: ты мне про Ульден-таш рассказывал, помнишь? Говорил, там давно-давно серебряные рудники были, так?..
  - Да, были... - задумчиво ответил Чагоев. - Из этого серебра Хорезм-шахи свою монету чеканили... Только на Ульден-таше со времен монгольского нашествия люди не живут: "Мертвая гора". "Ущелье смерти"... Там до двенадцатого века разработки велись, а потом – всё... Рабов использовали, военнопленных... Гибли тысячами... Почему именно Ульден-таш, Усман? Можно ведь что и другое найти...
  - Другое не надо.
  Хаджаев встал из-за стола и опять закурил папиросу.
  - Другое - времени нет. Это надо! Ну, а в плане того, что "тысячами гибли", так и на лесоповале, Илья, гибнут... И - не "рабский труд средневековья", а “труд на благо Социалистической Родины и во искупление вины”. Вот так-то, товарищ Чагоев!..
  - Я ведь не геолог, - сказал Илья Сергеевич. - не геодезист...
  - Есть у нас и геолог... - отозвался эхом Хаджаев. - Формально он и возглавит экспедицию... Надо будет, дадим геодезиста! Астроном понадобится - астронома найдем! Люди - дадим! Оборудование немецкое - дадим! Проси что нужно - всё дадим!.. Но за всё и спросим! Ты дело сделай!..
  Хаджаев снять сел н столу, открыл верхний ящик.
  Нет, нет - слава Богу! – из ящика на свет явлен был не наган! Просто лист белой линованной бумаги.
  - Пиши, Илья! Людей пиши, инструменты пиши, оружие пиши, фураж и продукты - всё пиши! Два дня сроку тебе. Жить будешь в гостинице, питание в нашей столовой... Паспорта, извини, в руки не дам; а чтоб чего не случилось, или, там к примеру, что понадобится, давешний парнишка лейтенант за тобой присмотрит. Вот, кстати, деньги: пусть он тебе одежду купит! Бельё и там что понадобится в дороге, разный курда-мурда, папиросы, бритвы... Ещё что надо? Что просишь? Что хочешь? - всё говори!..
  Чагоев задумчиво потер руки, встал с дивана и сделал несколько быстрых шагов взад-вперед по кабинету.
  - Так, - сказал он минуты две спустя. - Так... А если я откажусь?..
  Он уловил мгновенный мелькнувший на лице Хаджаева испуг.
  - Шучу! Шучу... - сказал Чагоев. - Зельдер в Ташкенте?
  Хаджаев так криво усмехнулся, что ответ был ясен сам собой.
  - Мерзоев?.. Такмаков?.. Кто-нибудь есть?..
  - Смог бы я тебя вытащить, если бы они были... - ответил Усман.
  - Тогда сложнее... - задумчиво протянул Чагоев. - А сможешь ли ты достать архивы экспедиций до девятьсот четырнадцатого года?.. Ещё нужны: доступ в спец фонд Института Народов Востока и телефонная связь с академиком Бернгардтом в Москве...
  - Это сделаем. - ответил Хаджаев. - Не сомневайся!
  - Теперь вот что.
  Чагоев присел на край стола напротив Хаджаева.
  - Один я это дело не потяну. Найди мне Усман, - обязательно найди! - кого угодно из тех, кто был в экспедициях с Мерзоевым и Такмаковым! Ну, не шурфовых рабочих, конечно: лаборанта там или учетчика... И - главное: есть человек, без которого в ущелье Ульден-таш мне не пройти.
  - Проводник что ли? - спросил Усман.
  - Да нет, дорогой мой! - Чагоев вскочил и опять стал быстро ходить по кабинету. - Бери выше... Ты, Усман, знаешь: я человек не робкий. Но бывают у меня случаи... Как объяснить?.. Потеря памяти, что ли. Затмение. Сам потом не понимаю, что наделал. Как тогда, с растратой... Может быть, контузия была, сказывается... Словом, мне врач нужен. Психиатр. Чтобы не повторилась опять история с болезнью и преступлением. А то, сам понимаешь: дело завалю - мне вышка,
  да и тебе несдобровать. Ведь ты, Усман, за меня поручился...
  И он замолчал, многозначительно глядя прямо в глаза Хаджаеву. Хаджаев глаза опустил.
  - Есть такой врач. - продолжал Чагоев. - Старик уже. Профессор. В лагере он мне очень помог: мы с ним в одном бараке жили... Начал он меня лечить, да не закончил. Если бы не он, ты бы сейчас, с позволения сказать, полудурка перед собой лицезрел. Там ведь и здоровому человеку с ума сойти не сложно. А я, Усман, болен, и это - надолго... И вполне может быть, что повис бы я в лагере на собственном ремне над парашей, если бы не помощь этого человека... Решай.
  Хаджаев вздохнул, суетливо взял в руки какую-то бумагу, переложил ее с места на место и сказал наконец, не поднимая глаз от этой бумаги:
  - Попробуем... Запиши Фамилию и имя...
  Чагоев взял с мраморного чернильного прибора ручку и, повторяя вслух то, что пишет, произнес:
  - Лунц, Викентий Павлович.
  Хаджаев взял у него листок с написанной фамилией и, достав папку из ящика стола, подколол бумагу.
  - Что еще хочешь? - устало спросил он.
  - Личная просьба. - Чагоев улыбнулся. - Я ведь без права переписки нары давил... Письмо жене...
  - Это конечно! - лицо Усмана просветлело. - Только, извини, без обратного адреса...
  - Благодетель! - воскликнул Чагоев. - Ну, а по Ульден-ташу - подробней и обстоятельней поговорим, когда составлю маршрутные листы...
  
  На этом они расстались. Чагоев покинул стены гостеприимного учреждения; и уже сорок минут спустя впервые за многие месяцы улегся спать на кровати с панцирной сеткой, чисто побрившись с горячей водой и одеколоном.
  И снилась ему серебряная дорога, по которой, правда, гнали конвоиры не понятно куда этап зеков.
  
  
  Команда.
  
  ...И тут Жанысбай впервые за время нашего знакомства снял свой серый пиджак. Он повесил его на спинку стула и сказал, что уже нужно, просто необходимо, обязательно взять бумагу, сосредоточится, и всё
  подробнейшим образом записать.
  Саша с Димой переглянулись. И Вадим сказал:
  - А вот записывать как раз не надо. Просто подобьем итоги: чего и сколько мы на данный момент имеем в руках. Во-первых, архив Чагоева. Во-вторых, текст заклинания и описание Меча. В-третьих - Имя...
  Вадим загнул на руке три пальца.
  Вмешался Саша.
  - Нас как по заказу - трое! Так и должно быть для ритуала! Вот только место и время... Жаныс, где это может быть?..
  Жаныс обстоятельно взял дипломат, раскрыл его и вынул сложенную вчетверо и помещенную в целлофановый пакет карту. На обратной стороне карты был инвентарный номер и круглая сиреневая печать.
  - Значит так.
  Жанысбай бережно развернул карту и начал водить пальцем, показывая.
  - Вот Шарабад, где жил Юсуф бен-Таллиб, вот - караванный путь: скорее всего Юсуф ехал в Хорезм, значит, Дан-Аввар должен быть где-то на пути к Ургенчу...
  - А сам Ургенч - это не Дан-Аввар? Может, переименовали?.. - спросил Саша.
  - Нет. - ответил Вадим. - Его никогда не переименовывали. По крайней мере со средневековья. Ургенч всегда был Ургенчем.
  - Всё так. - Жаныс кивнул. - К тому же Ургенч стоит на Амударье, а в рукописи о реке ничего не сказано. Наоборот: путники, страдая от жажды, совершают длительный переход через пустыню. Так что, мы имеем вместо реки барханы, курганы и отдаленность воды.
  - Значит, Дан-Аввар нужно искать в южной части Кызылкумов. - резюмировал Вадик.
  - Я был на раскопках под Чарджоу. - Жаныс показал на карте. - По идее, там под песком есть древние города. Этот Дан-Аввар известен, как минимум, в четырнадцатом веке, когда писалась рукопись. Значит, вычислить его не так уж сложно: караванная путь есть... - Он похлопал по карте. - “Два дня пути от Дан-Аввара"... Это примерно семьдесят километров назад, к Шарабаду...
  - Я не думаю, что там было много источников по дороге.
  Вадим обернулся к Саше.
  - У тебя есть современная карта?
  Саша встал, открыл стекло книжной полки и протянул Вадиму “Атлас автомобильных дорог”. Вадим нашел нужную страницу. Жаныс развернул рядом свою карту и они склонились над картами голова к голове.
  Саша же влез на стул и стал перебирать книги на самой верхней полке шкафа.
  - Что ты там роешь? - опросил Вадик.
  - У меня где-то есть книга Крачковского об арабской географической литературе... - Стал объяснять Саша. При этом он обернулся к Вадиму, шатнулся на стуле и уронил на пол толстенную, явно самопально переплетенную книгу.
  - Черт!.. - ругнулся Саша.
  Он слез со стула, поднял фолиант и открыл его на титульном листе.
  - Теодор Франц Хьюмен. "Азия вблизи'. - прочитал Саша. - Убей, не помню: откуда она у меня взялась?..
  - Дай-ка сюда. - сказал Вадим. – Между прочим, мужики, не этого ли Хьюмена поминает Чагоев в своем дневнике?..
  Саша отдал книгу и Вадим полез в самый конец ее, в главу "Указатель географических и топографических названии".
  - Кстати... - Вадим встал со стула и прочитал вслух, водя по строчкам пальцем, словно бы подчеркивая каждое слово. - "Селение Данавар, страница двести семьдесят восемь”. Сейчас...
  Он принялся листать том.
  - Так... "Данавар, где своей веды нет, маленький вымирающий аул. Большинство жителей перебираются на поселение в большое торговое село Газли-Очаг, известное тем, что..."
  Жаныс перебил.
  - Газли-Очаг?.. Это станция по железной дороге. На границе Узбекистана и Туркмении...
  - Так что, определились. - Вадик потянулся за сигаретой. - Плюс минус сто км...
  - Ну да! Пол лаптя по карте!.. - усмехнулся Саша. - В сторону левого барана, когда Абдулла стадо гонит... Что ни на есть, самый ориентир!.. Там же везде песок!..
  - Я выясню подробнее. - сказал Жаныс.
  - На то ты и историк. - Ответил Саша. - Между прочим, орлы: опять случайность! А если бы я Пушкина уронил, мы что ж - в Бахчисарай бы поехали?..
  - Не гони. - Сказал Вадим. - Все идет как идет. Другое важно: у нас ведь нет самого главного: КЛИНКА.
  Вадим смотрел на Жанысбая.
  У Жаныса было странное, бледное лицо с огромными почти черными глазами. Вокруг глаз лежали серые тени.
  - Ты что, заболел? - спросил он у Жаныса.
  Жанысбай отрицательно покачал головой.
  - Просто не выспался. - Ответил Жаныс. - Не останавливайся.
  - Да. - Вадим глубоко вздохнул. - У нас Меча нет. Хотя, мы, наверное, единственные на планете, кто знает зачем он нужен и как он выглядит.
  Все трое помрачнели. Меча не было, это факт. И самое печальное - никаких наметок, где его взять.
  Саша совсем было пристроился рассказать пришедшую на ум историю о замене одного священного атрибута другим, но не успел.
  - В Узбекистане семь крупных коллекционеров оружия... - Сказал вдруг Жаныс.
  - А в России? - веско спросил Вадик. - А в Британии? А в Буэнос-Айресе?.. Вон, Сашка рассказывал, как из Питера вагонами дома-музеи вывозили: под видом реставрации снимают всё, вплоть до паркета и обоев, дескать, обновим, отполируем, а потом в Америке кто-то как-то где-то становится тайным владельцем настоящей комнаты того же искомого господина Пушкина... Я уже не говорю про то, что ни один коллекционер нас добровольно в свои закрома не пустит. Я сам нумизмат, я на личном опыте знаю как коллекции собираются! Нет, рыть надо не тут и не так...
  Они опять замолчали, ибо возразить било нечего.
  Потом Жаныс извинился и попросил у Саши разрешения позвонить. Саша сказал, что ни в коем случае нельзя и всяко обругал Жаныса. И Жаныс стал накручивать телефонный диск. А Вадик неожиданно поинтересовался:
  - Кстати, что это ты там про Семенчука говорил?.. Ну, не пялься, как солдат на вошь! Ты мне при входе сказал, помнишь: звонил Семенчук. Вот я тебя и спрашиваю: что он звонил?
  - А... - Саша изобразил на лице некую гримасу, передразнивая упомянутого товарища, и с якобы украинским акцентом произнес:
  - “ВадЫму, еж ли сбачишь, кажи: нехай звонЫт!..”
  А потом уже своим нормальным голосом добавил:
  - Из больницы он сбежал, как всегда, со скандалом. Звонил мне вчера, сказал: "Шо с их проку? Без таблетков зазря ухо давить..." Ты уж с ним свяжись, а то он, кажется, совсем скис... Спрашивал преднизолон и еще что-то. Достать не может, помочь просил...
  - Что ж ты сразу не сказал! - Вадик полез в сумку за записной книжкой.
  - Сразу...
  Саша показал на разложенные бумаги и карту.
  - Тут такой крутняк, ёлы палы! Я над твоим холотропом ведро слез накапал, а ты - "сразу"...
  - Ты холотроп не трогай. - Вадим показал Саше здоровенный кулак. - Это святое...
  Жанысбай не дозвонился и, бросив телефонную трубку, налил себе уже давно остывшего чая.
  - Смена караула. - констатировал Вадим и занял место у телефона.
  Пока он искал в "записнушке" нужный номер и вращал телефонный диск, Саша рассказал анекдот про двух геологов и чукчу. Жаныс отреагировал на это сдержанно и рассказал встречный анекдот про
  Рабиновича.
  - Обмен любезностями состоялся! - Радостно констатировал Саша и поинтересовался у Жанысбая, есть ли среди узбеков евреи? Жаныс в ответ вкрадчиво спросил насчет узбеков среди евреев?.. Но тут Вадим попросил ручку, дабы записать что-то со слов своего визави в телефоне. Жаныс ручку дал и они с Сашей собрались было от нечего делать слушать разговор Вадика. Однако, Вадик почти сразу пожелал собеседнику “до побачинья!" и вернулся к столу.
  - Ну, как там дела у жертвы соцреализма? - спросил Саша.
  - Погано. - Дима что-то записал в блокнот. - Гниет на корню.
  - А что с ним? - поинтересовался Жаныс.
   Вадим криво усмехнулся.
  - Да-а... Мужик всю жизнь офицерил в стройбате, строил атомную электростанцию в Литве, остался работать. В Синечкусе. Ну, и облучился. Посадил надпочечники, развелась бронхиальная астма... Теперь баланс жизни прост и конкретен: тридцать восемь лет, инвалид армии и трое детей. Это в наше-то смутное время... А хобби у него - нумизматика. Через это вот и познакомились. Благодаря монетам держится...
  - Он, кстати, сам для себя четыре языка изучил. - вставил Саша. - Чтоб эти самые монеты читать.
  - Капитан Востоком занимается. - Кивнул Вадик. - Сейчас уйгурским... А так - обычный мужик, хохол с Кыштовки.
  - Любитель жизни! - декларировал Саша. - Но сама жизнь осталась в прекрасном стройбатовском прошлом...
  Жаныс вежливо покивал головой.
  - Так что он с тебя хотел? - осведомился Саша.
  - Всплыв тут один деятель... То ли на дикий Запад собирается, то ли просто коллекцию продает. Кое-что, чего не вывезешь. Словом, монеты, серебро, "доски"... Между прочим, и оружие кое-какое есть...
  - Два миномета и град обойное орудие с вертикальным взлетом! - опять вставил Саша.
  - Вполне возможно. - Вадим вздохнул. - Но позвонить ему стоит. Коллекция старая: дед и отец еще собирали. Я об их запаснике уже слышал раньше, от капитана. Он мне все уши прожужжал: "Завьяловская коллекция!..” "Завьяловская коллекция!..”
  - Так что, 3авьялов уезжает?.. - вскинулся Саша.
  - Ну да, Завьялов... - удивился Вадим. - А ты что его знаешь?
  - Еще как... - сказал Саша и лицо его неожиданно сделалось злым. - Михаил Никифорович Завьялов - это самая большая гнида, какую я встречал в своей жизни...
  
  
  Серебряный путь. (Продолжение)
  
  Знал Хаджаев, на что идет, но слово свое сдержал. Илья Сергеевич предвидел как это будет выгладить, но выбора у него не было...
  Впрочем, “просчитать” ситуацию до конца, естественно, никто не мог. Геолог Панкратов оказался запойным алкоголиком: он не просыхал уже с третьего дня пути, а когда Чагоев попытался призвать его к дисциплине, прямо и кратко обозвал Илью Сергеевича "зековской мордой" и однозначно посоветовал "не совать свой нос куда не надо", если, конечно, ему, "вражескому недобитку", не хочется "пострадать при попытке к бегству"... Для убедительности Панкратов показал Илье Сергеевичу револьвер и на этом посчитал разговор оконченным. Видимо, потому, что Чагоев в ответ промолчал. Лейтенант-порученец, которого все звали просто Гришей, собственного мнения, как и характера, не имел и выбрал самую простую тактику выживания: подчинятся старшему по званию. И хотя геолог Панкратов был чином военный инженер второго ранга, Гриша нашел в нем именно этого самого старшего по званию и благополучно ушел от какой-либо ответственности. Тем более, что формально экспедицией руководил все-таки Панкратов.
  Кроме упомянутых выше товарищей в состав экспедиционной группы входил лаборант Файзулаев: мужчина крайне молчаливый, предпенсионного возраста, с навеки испуганным взглядом. Испуганный взгляд этот был совсем недавнего происхождения, как, впрочем, и отсутствие левого глаза... При Ежове, говорят, Файзулаев чудом избежал расстрела, и маяться бы ему по сию пору в Караганде на угольной шахте, пока не помер бы от силикоза или же надорвавшись, если бы ни одна маленькая деталь: был Файзулаев единственным на данный момент живым участником экспедиций Мерзоева, крупнейшего до 1937 года в нашей стране знатока геологии Памира и Средней Азии...
  Такие дела.
  А кроме лаборанта были трое шурфовых рабочих. Народ разный: двое вольнонаемных сезонников "с Волги, с Камы, с быстрых рек", а так же - расконвоированный с легкой руки Усмана Хаджаева зека Лунц, Викентий Павлович, старик интеллигентного вида, к лопате явно не привязанный, но с пробами и определителями - бойкий... Помимо всего прочего Лунц исполнял в дороге обязанности врача, повара и кладовщика, что было неслыханно по тем временам для врага народа, пусть даже бывшего.
  События показали, что Панкратов Чагоева недооценил. В одну памятную ночь бутылочки военгеолога оказались странным образов разбиты, а последовавшее затем выяснение отношений привело к непредвиденной задержке на два дня по причине крайне нетранспортабельного состояния инженера Панкратова. Мужики шурфовщики сделали выводы и к Чагоеву стали обращаться с бо-о-ольшим уважением. Панкратов больше на конфликт не нарывался и дорога прошла относительно гладко. Все признали Чагоева начальником. Лунц на свежем воздухе посвежел и немного отъелся. Выяснилось, что не такой уж он старик: лет пятьдесят человеку... Гриша вечерами замечательно пел русские песни, а шурфовщики резались в карты и рассказывали друг другу великопохабные анекдоты, чем вызвали, кстати говоря, некоторые сомнения по поводу своего "профессион де фуа" у Чагоева. И он оказался прав, потому что позже выяснилось: именно два этих работяги, а не Гриша, исполняли в экспедиции надзирательные обязанности.
  Долго ли, коротко, но привела заброшенная тропа семерых изыскателей в тупик на плато Ульден-таш, где, собственно, сама тропа кончалась, обрываясь в круглую котловину, куда не спуститься, не спрыгнуть было уже невозможно. Лишь слететь, если есть крылья... Одним словом, каменный мешок, на дне которого раскалывалось на мелкие части огромное гулкое эхо.
  Трезвый и злой Панкратов заставил всех попотеть, покуда сооружали из колес и железяк, принесенных на собственных плечах, примитивный подъемник... И поехал Илья Сергеевич в корзине из ивовых прутьев на дно ущелья. И открыл первый непосредственно изыскательный день экспедиции криком со дна: "Спускайте лаборанта!..” Словом, рудник они открыли, то есть - нашли то место, где
  Бог знает сколько веков назад копали что-то своё древние восточные люди. Открыли, назвали его в честь открывателя Панкратовским, и стали ежедневно ковырять каменный грунт, брать пробы, шурфовать и даже иногда взрывать гулкое дно ущелья. И уже через два месяца стало ясно, что не серебро, а олово добывали на Ульден-таше в стародавние времена, что месторождение есть, что былые разработчики забрали только лежавшее сверху, то есть то, что могли они наскрести своей примитивной техникой: киркой, кайлом да мотыгой.
  И незаметно прошел полевой сезон; ночи стали длинными и холодными, Панкратов в октябре отбыл в центр с образцами породы, прихватив одного из ковыряльных мужиков, а Чагоев с Лунцем написали огромное подробнейшее письмо Хаджаеву с просьбами о многочисленных картах и книгах, далеких, на первый взгляд, от дел сугубо изыскательских.
  Вскоре вместо Панкратова прибыл бравый боевой командир всё в тех же бирюзовых петлицах которого были жесткими кубиками обозначены кусочки неба и свободы. Причем прибыл он не один, а в сопровождении роты ВОХР, которая привычно конвоировала партию заключенных. Зеки шли дружным строем и несли на руках от самого подножия гор всё то, что необходимо в обыденной жизни для устройства человеческого поселения: в том числе и колючую проволоку.
  И уже с января новый прииск дал стране первую руду.
  Однако, ни Чагоева, ни Лунца к этому моменту на Панкратовском руднике уже не было. Их срочно перебросили в Ташкент, где они предстали перед светлые, хотя и по южному черные, очи Усмана Хаджаева.
  Усман долго обнимал обоих, угощал чаем и папиросами, много и пламенно говорил, а потом - потом вынул из стола две неприметные
  бумажки с надлежащим количеством подписей и печатей, и оказались эти самые бумажки справками об освобождении, и не было им цены иной, кроме как две человеческие жизни.
  - Поздравлять не буду! - сказал Усман. - А вот к столу сегодня - прошу! Посидим, как друзья! Вы мне самый дорогой подарок в жизни сделали: перед Родиной вину искупили!..
  И уже вечером, за столом, после плова и водки, после зелени и длительного чаепития, Усман оповестил Чагоева, что тот остается в Ташкенте, без права выезда.
  - Жену выпиши сюда! - кричал разгоряченный Усман. - Рай здесь, сам знаешь! Домик не обещаю, но квартиру казенную - дам! Жить будешь! Работать будешь! Ты Родине еще много рудников найдешь!..
  Про Лунца никакого разговора не было. Лишь совсем поздней ночью, когда застолье угасло, Хаджаев походя сообщил:
  - Езжай Москва, профессор! Твой документ выписан! В Москве тебя ждут... Гриша проводит!..
  А Гриша пел русские песни, и на дворе стоял не по зимнему теплый декабрь одна тысяча девятьсот тридцать девятого года.
  
  Лунц уехал в Москву. Чагоев засел за архивы, будучи допущенным к дореволюционному отделу исторического музея, чей фонд был опечатан ташкентским НКВД и переведен в разряд "секретных". Истосковавшись по своей, именно по своей работе, Илья Сергеевич забыл, казалось, обо всем на свете и не было ему дела ни до чего в этом мире, кроме архивов. Именно тогда, в сороковом и начале сорок первого года, появились его самые известные работы, статьи и переводы тюркских рукописей, ныне принесшие ему мировую известность. Именно тогда, в сороковом, защитил он докторскую диссертацию. Именно тогда и был допущен к преподаванию в Ташкентском университете.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Команда. (Продолжение).
  
  Жанысбай усмехнулся.
  - Ты, Саша, уж слишком категоричный человек. Если уж “гнида”, то обязательно “самая большая”! Не серьезно. Есть во всем этом некий юношеский максимализм... Да и вообще: почему именно Завьялов? Почему его коллекция? Мы что - в детские игры играем?..
  Но Саша не стал ничего доказывать. Он мрачно посмотрел на Жаныса, закурил, откинулся на спинку стула и замолчал. Жанысбай выдержал паузу, победно посмотрел на Вадима и многозначительно произнес:
  - К чему все эти разговоры в пользу бедных? Меча-то все равно нет... И сколько бы мы не твердили: "имя", "имя" - я этого имени пока что не слышал. Рассказ о холотропе слышал, кучу Сашиных анекдотов слышал, даже грамотный текстологический разбор чагоевских дневников слышал. А имени - нет. Потому что Призрак, извини уж, Вадим, всего-навсего твои рефлексии и толку от них, увы, не много. До тех пор не много, пока мы конкретно конкретное в конкретном искать не начнем.
  Жанысбай потер переносицу и одел очки. В очках лицо его приобрело значимое выражение. И Саша подумал, что Жанысбай, видимо, именно с целью приобретения значительного выражения лица именно сейчас очки и надел. Жаныс, между тем, продолжал.
  - Да, именно формула трех конкретных составляющих поиска. Это элементарное правило. Без него не бывает результата. А означает это, что следует искать конкретный курган с конкретной могилой. И здесь уж я, как профессионал, могу вам гарантировать: работать можно и нужно только по жесткому, жесточайшему даже плану! И главное - без лишние эмоций, фантазий и рефлексий... Случайности? Да. Но это - случайности, и не больше... Авантюризм никого никогда до добра не доводил. Если Саше нужны эмоции и фантазии, то пускай занимается литературой! А здесь - здесь придется землю рыть...
  - Что ты предлагаешь конкретно?.. Вадим встал, подошел к Саше и успокаивающе положил ему на плечо руку. - Ты знаешь как и что делать? Мы слушаем.
  - Все силы следует бросить на поиски кургана. Чагоев, судя по всему, место это знал.
  Жанысбай взял ежедневник и достал ручку.
  - Вот я и займусь архивами. Попытаюсь найти еще информацию по экспедициям Чагоева и его дневникам. Созвонюсь с кем надо. Ты, Вадим, возьми на себя коллекционеров. Попробуй посмотреть по каталогам и описаниям: если Чагоев пишет, что мечей может быть несколько и что они сходны, то, вполне возможно, речь идет вовсе не о конкретном КЛИНКЕ, а о символе обряда. Ну и - если уж вам так хочется! - заодно глянь: что, например, там есть по собирателям сабель в Советском Союзе... Мало ли что! Вдруг что-то всплывет!.. А вот чем заняться Саше, я ума не приложу... Не историк. Не коллекционер. Правда, замечательный товарищ и гостеприимный хозяин...
  Жанысбай улыбнулся.
  - За что тебе, Александр, огромное спасибо. Однако, раз мы - команда, то дело найдется для всех... Кстати! - Жаныс опять посмотрел на Сашу. - Я даже не знаю, кем и где ты работаешь.
  И вот тут Саша рассвирепел. Жаныс явно нарывался на конфликт или неуклюже выкарабкивался в лидеры. Как всегда в момент гнева Саша сделался очень спокойным и крайне расчетливым. Жаныс с Вадиком вполне могли раскопать историю КЛИНКА без него, но и он с Вадимом вполне могли справится с этой историей без Жаныса.
  Вот об этом-то Саша и не сказал. Наоборот: он беззащитно улыбнулся и сказал Вадимке:
  - А мы с собой возьмем Жанысика завтра в сауну? У меня ведь на завтра сауна, Вадим Борисыч, конкретно на три часа в конкретном бассейне конкретного стадиона “Спартак”... Ты как думаешь, Жанысбай коллективно моется?.. Или у них там в Азии это процесс сугубо одиночный?..
  И повернув всё такие же извиняющиеся глаза к Жанысу, сказал:
  - Я тебя в сауну, ты меня в поход. Ты меня не обижаешь, я тебе рассказываю абсолютно конкретно для чего третий в ритуале с КЛИНКОМ нужен. Как тебе сделка?.. Я, Жанысбай, хочу в команде себе место купить. Цена подходящая! Я про Ритуал Передачи Меча кое что такое знаю, без чего он работать не будет, хоть ты его конкретно в конкретное место со всей своей конкретностью по самую рукоять втыкай!.. Действующий результативный ритуал и ключ к нему, чтобы работал: вот, Жаныс, моя цена за участие в команде!..
  Жаныс хотел было ответить, резко и веско, но тут до него дошло, что именно сказал сейчас Саша. В смысле, Жаныс напрягся и на какое-то мгновение поплыл, в смысле выпал из роли.
  Интересно, что услышали Жанысбай и Вадим в Сашином монологе разное. Точнее говоря, оба они выделили, как главное две совершенно разные вещи. Вадим среагировал на то, что Саша сказал о “третьем в ритуале”, а Жаныс на слова ”коллективный”, “одиночный” и “купить место”. При этом Вадим был настроен защитить Сашу от Жанысбаевых нападок, но никак не был настроен на то, что Саша вздумает место, да еще и в команде, да еще и покупать. Жаныс же поймался на собственную удочку: он понял, что Саша усомнился в его умении работать командой; знает что-то, о чем он, Жанысбай, не знает; и, главное, вовсе не такой уж слабак, в смысле - лопушок вислоухий в делах житейских. Значит, Жаныс не верно просчитал ситуацию и надо было выкарабкиваться к началу. Там, в самом начале, расставил Жаныс всё по своим места довольно просто. Вадим ему был ясен, потому что чувствовал в нем Жанысбай слабинку: сила Вадим Борисыча и была этой самой слабинкой. Нуждалась она в умелом управлении, была как бы не задействована и от того лезла наружу в самых не подходящих местах в самое неподходящее время. А Саша... Он был для Жанысбая опасен тем, что не понятен. Отсюда выбрал Жаныс путь хитрый: примитизировал до нельзя интригу, решив в прямом конфликте найти в Саше эту самую искомую слабину. Не мог по разумению Жанысбая легкий Саша быть бойцом стойким и умелым, а для настоящего интригана не хватало в нем глубины, жесткости и расчета.
  Жанысбай искоса посмотрел на Вадима. Вадим тоже поплыл, но в этом своем плавании он думал о том, что Сашка опять сделал штуку, что Жанысбай этот большая дрянь, и, наконец, что вся их затея с кладоискательством может обернуться крупной лажой.
  Саша тоже смотрел на Вадима. Ему вдруг вспомнилось, как Вадим бил на Алтайских просторах семерых любителей халявы, которые вздумали ограбить палатку и двух пережидающих в ней непогоду парней; вспомнил Саша, как тащил Вадик на себе некоего гада со сломанной ногой тринадцать километров по сорокаградусному морозу в Якутии, и как выяснилось потом, что этот доволоченный и спасенный Вадиком гад ухитрился вытащить у своего спасителя из кармана шубы все наличные деньги... И в очередной раз подивился Саша своей слабости: не умел он быть злым к людям. Сейчас ему стало вдруг очень жалко дурака Жаныса, который был, наверняка, не такой уж плохой человек, но боялся - до безумия боялся! - не оказаться вдруг первым в какой-то глупо придуманной для себя гонке за результатом, где и гонка, и результат были определены не сколько желаниями и радостями, сколько амбициями и суетой. А еще Саше стало жалко Вадика, который сидел с каменным лицом и пытался в очередной раз спасти только что обиженного на его глазах Жанысбаем друга. “Всё как всегда...” - подумал Саша грустно.
  
  “Круг замкнут. Нет уже движенья.
  Одни остатки притяженья,
  одна тоска и круговерть,
  где промедленье - это смерть,
  глядящая за результатом,
  где бесконечен результат,
  где в повтореньи аккуратном
  приобретений и утрат
  мы есть всего лишь опыт грустный,
  фантазии лиловый шар,
  который, как вилок капусты,
  слоит ролей репертуар...”
  
  И Жаныс уже набрал воздуха в легкие, чтобы начать новый виток борьбы за выживание, и Вадим уже вышел из своего оцепенения, чтобы закончить всякие дела с Жанысом и однозначно выставить вон этого азиатского хама, и не возвращаться больше к истории с КЛИНКОМ, но Саша вдруг сказал:
  - Стоп! Тайм аут. Перерыв! Слушайте меня! В этом месте по сценарию наших приключений мы должны вцепиться друг другу в глотку! Так задумано. А я в глотку цепляться не хочу, да и вам не позволю. Бессмысленное это занятие, ребятки.
  Он взял Жаныса за руку.
  - Ты хотел меня обидеть, брат? Я не принимаю твоей обиды! Да, я знаю то, чего не знаешь ты и чего не знает Вадик. Но и вы: оба и по отдельности, знаете что-то такое, чего не знаю и не могу знать я...
  Он повернулся к Вадику и протянул ему вторую руку.
  - Димка, дай мне конечность! Ты меня уже спас, спас давно и на всегда! Теперь мы можем спасти и еще кого-нибудь, но только объединив наши недостатки, равно как раньше мы собирались объединить наши достоинства!
  Вадим руку дал и Саша соединил свою, Жанысову и Вадикову ладони.
  - И помолчите, ради Бога, еще пять минут! Я действительно считаю, что нас хотят поссорить. Судите сами: если поверить, что мы просто едем копать клад, то тогда в этом всём Высшие силы добра и Зла не участвуют. А если поверить Чагоеву и Лунцу, если действительно кто-то за этим стоит, то наша ругань есть способ не довести начатое нами дело до конца. И еще: я вам скажу, для чего нужен третий. Так просто скажу. Без долгосрочных и хитроумных планов, Жанысик, но и без твоего, Димушка, упертого альтруизма! Я хочу быть в команде и я в ней буду. Потому что знаю в ней свою роль, потому что роль эту кроме меня никто из вас выполнить не сможет. А дело вот в чём: конкретность нужна, не спорю. Но вот Чагоев, к примеру, в силу этой самой своей перманентной конкретности, не понимал, как не понимает этого сейчас и Жаныс, простой вещи: не всё в мире можно измерить этой самой конкретностью в делах и поступках. И рукописи Чагоева, которые он так искусно переводил, писали бездельники! Да, те самые, не умещающиеся в категорию абсолютного практицизма!.. Рукописи эта писали, и гимны поэтические складывали, причем назывались, прошу прощения, не народ абстрактный, а тот самый "не пашущий" земледелец, шут аула; не "Воин Защитникович Победительный”, а некий местный Тиль Уленшпигель... Третий наш с вами, мужички, исполнитель ритуала появлялся тогда, когда возникала странная с точки зрения "поиска конкретного в конкретном" потребность в культуре! Так что, вот вам и ответ: третий есть категория духовности. Он носитель культуры. Причем ему не обязательно знать то, что знает профессионал воин или профессионал пахарь. Он сам себе есть профессионал в том деле, которому отдан. И - естественно! - он может то, чего не могут остальные. Так что...
  Он выпустил руки. Но руки Вадима и Жанысбая не разомкнулись. Они остались соединенными. Тогда Саша беззаботно засмеялся и почти пропел:
  - “И тогда прервется круг зла в этом многострадальном мире!..” Давайте дело делать! И то опять куча времени на войну ушла, даже поработать некогда!.. Вы тут лечите раны, а я чайник поставлю! Привал, ходоки! Перекур, окопники! Джентльмены пьют и закусывают!..
  Он умчался на кухню и загремел оттуда посудой.
  Жаныс молчал, Вадим тоже.
  Потом Жаныс осведомился:
  - А что, его литература - это серьезно?..
  Вадим пожал плечами:
  - Все и всегда серьезно ровно на столько, на сколько человек это все и всегда серьезно воспринимает... - И посмотрел Жанысу в глаза. - Мы здесь не исключение, а Сашка тем более... Мне нравится. А ты - ты разбирайся сам.
  Жаныс покачал головой:
  - Мудрено излагаешь! Я, между прочим, всего-навсего понять хочу: стоит или не стоит на рожон лезть. Да и вообще...
  Жаныс сделал замысловатое движение рукой в воздухе рукой и замолчал. Вадим подождал какое-то время, а потом сказал.
  - “Вообще” это конечно... Конкретно, главное! Как раз так, как ты и говорил...
  Жаныс вскинулся было, но Вадим остановил его.
  - Всё - всё! Шучу!
  И примирительно добавил.
  - Устал я что-то, Жаныс. А касательно нашего дела... Прав Саша. Я с ним тут согласен: кто-то или что-то на нас давит. Ты, конечно, не подарок, но и мы - монстры те ещё. Короче, достойная компания... Во всяком случае, на счет третьего он однозначно прав. Жестко и главное своевременно. Как считаешь?..
  Жанысбай ответил сразу.
  - Это мне урок. Особенно по поводу "третьих лишних": никто ведь не знает, когда и где он лишним может невзначай оказаться...
  На этом разговор прервался. Договорились они встретится через день и разбежались. Точнее, "разбежался" один Вадик, поскольку Саша и Жаныс остались. Причем разговор их был вполне мирным и состоял в основном из чтения многочисленных Сашиных черновиков.
  
  Так что засиделись они до темного вечера.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Из дневника академика Чагоева.
  
  “...Восток был колыбелью оружейного производства и мастерства. За два столетия до Рождества Христова пришли первые кузнецы в Пенджаб и там, в долинах, быстро развилось железное дело, а оттуда уже распространилось оно в Сиам, Китай, Японию, Персию, Аравию и Финикию. Во времена Александра Великого Индийская сталь высоко ценилась и продавалась неотделанной. Знаменитейшие клинки доставляла Бухара, но сталь для выделки их получалась из Миссора, Лахора и частью из Кутша и Голубых гор. Индийское оружие вывозилось в большом количестве в Европу отчасти через Адол, нынешний Аден, отчасти через Дамаск. После Индии прославилась красивой отделкой клинков Персия, хотя и здесь материалом служила индийская сталь. Многие говорили о необычайных клинках мастерских Хорасана в городе Месшеде. Не меньше ценились клинки из Кермана, Сираха и Исфахана. В средние века славились так же панцири из Самарканда и клинки из Герата. С древних времен образцовое оружие приготовлялось в Армении, в отделке его прославились очень давно семь братьев Иеди-Кардаш. На рынках Дамаска продавались истинные произведения искусств, например оружие, сделанное мастерами Эрзерума, Тифлиса и Ахлата.
  Самым же известным городом в истории оружия был Дамаск. На его рынках издревле скапливались сокровища Индии и Персии. Красота клинков Дамаска до сих пор упоминается в поговорках. Там были великие мастера, хотя на рынках часто встречались прекрасные клинки персидской, индийской, армянской и тифлисской работы. Во времена крестовых походов, когда востребованной оказалась масса оружия, производительность мастеров Дамаска резко повысилась и постепенно все иные, кроме местных клинков, были вытеснены с внутреннего рынка.
  При покорении во время многочисленных войн того или иного города, железное дело продолжалось победителями. Так поступил, например, в XIV веке Тамерлан. У арабов искусство оружейного дела развилось свершенно своеобразно. Уже за 3000 лет до Рождества Христова владели арабы Синайскими рудниками и успешно развивали горное дело. Изначально арабские племена оказались очень способны к торговле. Они доставляли из Синая сталь в Тир и через него в Европу. Арабские оружейные мастера нигде не селились, а кочевали вместе с племенем и имели привычку никогда не назначать день своей перекочевки, отчего их ненадежность даже вошла в пословицу. Знаменитые арабские мечи назывались “ганифитишами”. Название это пошло от имени мастера Альганаф бен-Каис. В арабских сказаниях упоминаются также клинки работы мастера Сораиджа.
  Стиль изготовления восточных клинков практически не развивался. Этому препятствовали, прежде всего, религиозные верования индийцев, персов и арабов. Закон Магомета запрещал изображать на предметах человека и зверей. Поэтому жители востока украшали свои изделия растительным орнаментом. Шрифт в декоративном деле арабы стали употреблять с 1000 года после Рождества Христова. Их примеру последовали персы, которым, впрочем, как и шиитам, не воспрещались и человеческие фигуры. Поэтому: если в орнаментах находятся звери, то это клинки персидского происхождения. Сарацины и мавры в Сицилии и Испании не так строго придерживались магометанскому закону, поэтому в их орнаментах мы находим не только изображения животных, но и человеческие фигуры. Византийцы заимствовали цветные орнаменты у народов Востока. С VII века византийское и арабское оружие стали украшать драгоценными камнями в слишком большом количестве, что, на самом деле, лишь характеризует упадок декоративного искусства.
  Китайцы стояли в оружейном деле ниже японцев, хотя всегда были искусны в ремеслах. Самое старинное железное производство китайцев находилось в Шанси и Чилили, в провинции Го и на юго-западе, в Гай-шане. Из тамошних сортов стали приготовлялись мечи, копья и ножи.
  Уже Аристотель упоминает об изготавливаемых в Индии собственно дамасских клинках, сделанных из булата. Булатом называется разновидность твердой стали, обладающая большой упругостью и вязкостью. Главнейший признак, по которому булат отличается от обыкновенной стали, составляет узор, получаемый металлом во время ковки. При оценке булата или, как обычно называют его, “дамаска” надо принимать во внимание: 1 - форму узора, 2 - крупность узора, и 3 - цвет металла.
  По своей форме узор бывает:
  1. Полосатый, когда он состоит из прямых линий, почти параллельных между собой. Это низший сорт дамаска.
  2. Струйчатый или средний сорт, когда между прямыми попадаются и кривые линии.
  3. Волнистый, когда кривые линии преобладают над прямыми.
  4. Сетчатый, когда линии эти, извиваясь, идут по всем направлениям, а прямые очень коротки.
  5. Коленчатый или высший сорт, когда рисунок, проходя во всю ширину клинка повторяется по его длине.
  
  По крупности узора различаются три вида:
  1. Мелкий, встречающийся на дамаске низшего сорта. Величина узора должна быть такова, чтобы её можно было различить простым глазом.
  2. Средний узор, принадлежащий более высоким сортам булата.
  3. Крупный узор, когда величина его доходит до размеров нотных значков.
  
  По цвету или грунту булаты бывают: серые, бурые и черные, чем грунт темнее, а узор на нем более выпуклее, тем дамаска считается выше.
  Кроме того различаются еще отливы, которые дает клинок при падении на него косвенных лучей света. Отливы бывают красноватые и золотистые.
  В Азии лучшими булатами считаются табан и харасан, средними - гынды (куш-гынды или гинду), а худшими - нейрис и шам. Индийский булат называется вуц.
  Оружие Индийского архипелага разнообразно и многопланово. Главным типом являются крисы, их 54 вида или имени. Национальное оружие Непала - кукри: кривой нож для просекания пути в Гималайских джунглях, украшен арабскими рисунками и изображением индусского (браминского) божества. Следует выделить отдельно группу оружия Раджпутана: ханда - национальный меч; мечи с латной рукавицей, взятые от Великого Магола и применяемые в кавалерии; талавар - сабля, кунда - прямая сабля, древнейшее индийское оружие, с бархатной оправой; пюлуар - кривая сабля и огромное количество кинжалов, секир и ножей.
  Египетское оружие наиболее характерно эпохе мамелюков. Египетские ятаганы отличаются размерами, выделкой клинков, отделкой рукояти и ножен. Рукоять этих ятаганов, в частности, имеет широко расставленные “уши” в отличии от трапезундской или малазийской формы со сдвинутыми “ушками”.
   Древнейшие персидские сабли имели кривой клинок. Но в III ВЕКЕ, при Сасанидах, проник в Персию греческий меч и с того времени прямой клинок мало-помалу начинает вытеснять кривой, который лишь к IX столетию снова становится господствующим. Некоторые народы сохранили у себя прямую форму клинка, например мавры, белуджы, а также мусульманские государства Центральной Африки.
  На Востоке существовало два способа ношения сабли: персидский и турецкий. Персы носили саблю на портупее, как европейцы, острием к земле, ножны закрывали клинок полностью и наглухо до верху. Турки и все народы тюркского происхождения носят саблю на шелковой перевязи, идущей справа налево. Сабля подвешена свободно слева, так что конец ее смотрит вверх: манера, распространенная вообще у кочевников, сражающихся верхом. Сабля в этом положении легко выхватывается и ее можно держать на четверть клинка открытой, не допуская при этом проникновения влаги в ножны.
  Кривизна клинка восточных сабель чрезвычайно различна. У индийских сабель рукоять железная, украшенная золотой чеканкой. Кривизна не очень большая и начинается от самого основания клинка, нижняя часть которого часто бывает уширена. В турецкой сабле кривизна начинается со второй трети клинка, так что клинок в верхней своей части обыкновенно прямой. У персидских сабель нижняя треть клинка закруглена, причем она, как правило, гораздо уже верхней части. То же самое в бухарских саблях. Бухарские сабли не имеют, например, на клинках дол. Монтировка сабли при этом крайне проста: к стержню клинка прикрепляются две пластинки из дерева, кости, реже - металла, которые потом скрепляясь с клинком заклепками, образуют рукоять. В нижней своей части такая сабля имеет две горизонтальные дужки, составляющие гард, и два металлические выступа для более плотного держания в ножнах. В черкесских саблях гарда и выступов нет. Сабля эта (шашка) входит в ножны по самую головку рукояти. Индийская сабля отличается головкой рукояти, обязательно украшенной чернью или чеканкой. Впереди рукояти имеется иногда предохранительный клапан.
  Клинок покрывается изображениями, сурами Корана. На нем иногда ставится имя владельца, его клеймо, встречаются девизы, и - даже! - на хранящейся в Эрмитаже персидской сабле мы читаем: “Во имя Бога ты полюбил ее глаза, разве тебе не нужно сердце?”. Или на другой сабле, грузинской: “Клянусь смертью, я - то зерцало, в которое будут глядеться враги.”
  Отдельного изучения требуют клинки Японские, но я ими занимался мало...”
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Команда. (Продолжение)
  
  И тут раздался телефонный звонок.
  Саша снял трубку. Звонил Вадим. И кричал Вадим в трубку так громко, что Жанысбаю на другом конце комнаты было всё прекрасно слышно.
  - Сашка! Я его видел!
  - Кого? - спросил Саша.
  - КЛИНОК! - Вадим даже захрипел от натуги. - Я был у Завьялова! Я видел КЛИНОК!..
  - Приезжай. - Сказал Саша, положил трубку и весело посмотрел на Жанысбая.
  - Ну-ну... - сказал Жаныс.
  Спустя минут сорок приехал Вадим. Прямо с порога он кинулся в комнату, сел к столу и, не раздеваясь, начал:
  - Значит так. Клинок у Завьялова, я его узнал..
  - Как это ты его мог узнать, если никогда не видел? - спросил Саша.
  - “Не видел!”.. - Передразнил Вадик, вскочил и стал ходить по комнате. - Это тот самый меч, из холотропа! Там я его и видел, и в руках держал, и врагов им рубал от плеча до седла! Так что, всё сходится: визуально я его опознал, ощущения вспомнил...
  Вадим обернулся к Саше.
  - А кроме того, есть ведь описание Чагоева... Словом, это тот КЛИНОК! Голову даю на отсечение! ...Только ножны там совсем другие. Я, естественно, на правах потенциального покупателя исследование минимальное провел, досмотр, так сказать, перстами дрожащими обследовал, ну и... Как его подержал, так мои руки вспомнили... Ощущение... Эманация, что ли... Мне это вот так сразу сложно объяснить...
  Вадим вдруг резко остановился и весь как-то подобрался, словно перед прыжком.
  - Впрочем, зачем объяснять? Колхоз дело добровольное... Не верите, и не надо...
  - Успокойся. - Прервал его Жаныс. - Давай по порядку.
  Вадим снял пальто. Саша налил ему кофе.
  - Да ты никак при капитале? - Порадовался Вадик. - Или это с барского плеча Жаныс откатил в качестве сатисфакции?..
  - Гонорарчик у меня, батенька, переводик за статейку! А в качестве сатисфакции Жаныс пообещал плов на ужин и бутылочку коньячка из Араратской долины, потому как родной узбекистанский продукт и сам за шибкую дрянь почитает.
  - Плов это хорошо. Да и коньяк не плохо!
  Вадим снова сел к столу, сделал основательный глоток кофе и стал рассказывать. Всё и по порядку, о том, как он, созвонившись с Завьяловым, решил не "откладывать дело в долгий ящик", а поехал сразу, опасаясь возможных конкурентов; и как Гера Завьялов, в миру - Геральд Михайлович, сын и наследник, сославшись на отсутствие отца, сказал, что всю коллекцию показать не может, но кое-что - пожалуйста! - вот, между прочим, кстати, иконы, правда прошлого века, но в серебряных окладах; вот монеты Германских княжеств, вот античные и римские, в кляссерах; вот кое-какая металлопластика: складни, литье; вот клинок арабский, булата редкого; да так - по мелочам: фарфор, керамика, медали Суворовских войн, наградные миниатюрные портреты восемнадцатого века, и так дальше, вот пожалуйста, смотрите...
  Персоны Екатерининские на миниатюрах Вадик солидно похвалил: этого даже в Европейских коллекциях мало! Чисто из вежливости посмотрел иконы, оценил трехцветную эмаль на складнях; как знаток одобрил сохранность отдельных античных монет, а потом - потом, наконец, взял саблю.
  Рассказал Вадик, как многозначительно рассматривал он накладной металлический узор на ножнах, как прокомментировал, дескать - фуфел, новодел, лично умельца знаю, который эти поделки десятками на рынок сплавляет... После чего не спеша и основательно вынул КЛИНОК.
  Первое, что бросилось в глаза, это тот самый знак у крестовины, напоминающий букву “алеф” и замкнутый орнаментом в некое подобие круга двумя змеями, кусающими друг дружку за хвост. Вадиму стоило большого труда не показать вида и не открыть Гере своей крайней заинтересованности КЛИНКОМ. И он, немного еще подержав меч в руке, небрежно вернул его в ножны. К этому моменту сомнений у него не было: ОН... Последним доводом, пожалуй, самым веским, было полотно меча, густо покрытое описанным и даже нарисованным Чагоевым в своих дневниках рисунком: темный, почти черный, крупный и ровный по всей длине узор. Попадая на свет. КЛИНОК вспыхивал изнутри золотистым, чуть зеленоватым отливом.
  Дима с равнодушным лицом сказал: “Ну, это не ко мне...” и вернулся к монетам, сразу поставив Геру в тупик профессиональными нумизматическими вопросами. Выяснив, что по нумизматике “это не к Гере”, просто сел и смотрел, вооружившись лупой, в ожидании главного хозяина.
  Завьялов-отарший, которого Вадим до этого никогда не видел, произвел на него впечатление человека крайне основательного и хваткого, цену знающего и себе, и своей коллекции. Поэтому заговорил Вадим Борисович, будучи представленным, о вещах, в которых понимал более всего: о Риме и антике, показав прямо в кляссере, что и почем он бы взял. После нескольких минут разговора стало ясно ему, что цены значительно вздуты, и Вадик, смело назвав реальные номиналы сегодняшнего дня (по каталогу и на рынке), перешел к оживленному торгу. Однако, Завьялов-старший к реальным ценам остался равнодушен, так что приобрести удалось только одну монету... Что же касается икон, складней и металлопластики, обещал Вадим Борисович посоветоваться и прийти уже с человеком, который, собственно, этим занимается непосредственно, а потом поинтересовался, крайне небрежно, сколько хозяин хочет иметь за КЛИНОК, сославшись на то, что сабля, де, пригодится ему для обмена. Михаил Никифорович зло посмотрел на сына и сказал, что сабля эта - семейная реликвия, принадлежит основателю рода и принципиально не продается. После чего папа-Завьялов понес саблю в глубину многокомнатную квартиры, дав тем самым понять, что никакого разговора больше не будет, а сын его, Гера, шепотом сообщил Диме поспешно: "Клинок я вам, если что, сам продам! Цена - пять тысяч долларов..." На чем и расстались.
  - Ни хрена себе! - перебил Саша. - Это же по нынешнему курсу...
  - Я все-таки сомневаюсь. - сказал Жаныс. - Ты уверен до конца?..
  Вадим зло хлопнул ладонью по столу.
  - Однозначно!.. Только что толку? - денег-то всё равно нет...
  Саша к этому моменту уже быстро и решительно бегал по свободному от мебели пространству комнаты.
  - Все-таки я вам расскажу! - выпалил он.
  - Не маячь. - сказал Вадик. - Сядь и говори, только не маячь...
   - Завьялов этот - сволочь! - Саша схватил пачку сигарет, но не закурил, а стал вертеть ее в руках. - Ты, Жаныска, всё вопросы задавал: что да как, где работаю, кем служу?.. Ну так вот! В жизни моей изначально всё пошло боком по конкретной вине этого самого Михаила Никифоровича Завьялова, дай ему Бог по заслугам здоровья и удачи! В некотором роде, он мой крестный...
  
  И Саша поведал, как в давние добрые времена учился он, семнадцати годов от роду, на филологическом факультете университета, где преподавал о ту пору профессор М.Н. Завьялов историю фольклора, краеведение и диалектологию, а так же массу прочих замечательных вещей; и что был этот профессор на редкость интересным и компанейским человеком, активно привлекая первокурсников прямо с порога Вуза в свой замечательный кружок по изучению истории казачества, где студенты эти, визжа от восторга, приобщались сразу к высокой науке, где летом, после первого курса, этнографическая экспедиция, замена практике, в исконные казачьи районы - на Дон да Кубань... Словом, стал Саша ярым фольклористом и не менее ярым этнографом. И приблизил его к себе, и сделал любимым учеником профессор Завьялов, и поехал Саша в экспедицию, и не просто так поехал, рядовым - необученным, а поехал на ответственную должность Хранителя Материалов, то есть всего того, что удастся в этой самой экспедиции найти, нарыть и надыбать. И было там хорошо, и было там красиво, и собирали они казачий фольклор, но еще красивей собирали они утварь старую, рухлядь древнюю по деревням. А кроме казачьих были еще поселения татарские, и были в казачьих да татарских селах песни, и были там замечательные люди, и отдавали эти замечательные люди то, что хранилось от дедов да прабабок, и были там иконы, и были там праздничные одежды, и были порой мониста, и были те мониста порой из затертых монет, а украшения - частью из потемневших от времени речных жемчужин, а то даже из серебра и самоцветов... И по окончании летнего фольклорного сезона свозили ящики в квартиру Михаил Никифоровича, и что сам профессор, человек крайне занятый наукой, года два все не находил, по его же словам, времени эти ящики разобрать. И что потом, в один не очень прекрасный день, пошли странные разговоры и слухи: дескать, обворовывают мирных поселян, грабят церкви, якобы орудует по стране целая банда; а потом и статья в газете “Правда” вышла о том же; и оказался вдруг Саша с повесткой к следователю на руках в доме своего любимого учителя мучимый вопросом: "Как же так?.." И было Саше к тому времени девятнадцать, и верив он Завьялову как полубогу, и потому ни к кому больше, естественно, за помощью пойти не мог.
  И сказал ему Михаил Никифорыч такова слова:
  - Гой еси ты, добрый молодец,
  Александр свет Абрамович!
  Что стоишь такой напуганный?
  Что пришел такой издёрганный?
  
  Если скажешь ты на судилище,
  на судилище да неправедном
  таковы слова заповедные:
  “Дескать, было то, что фольклор сбирал,
  да вот не было, что иконы брал!
  Знать не знаю и ведать не ведаю...”,
  то ответ держать будет не за что!
  Обойдется всё, перемелется.
  Всё снежок, пушок, вода вешняя...
  
  Ну, а ящики, что лежат-стоят
  позабытые в моем тереме,
  мы с тобою в лесок темный вывезем,
  рядом с дачей твоей придадим земле
  и никто о том не проведает...
  Так что ты, дружок, не бери вины,
  а бери ключи у родителей
  от хором твоих, дачных, значиться!..
  
  И послушал его добрый молодец,
  молодой, зеленый, неопытный,
  и поехали они, как положено,
  на профессорской “Волге”-матушке
  ночкой темною - зарывать добро.
  Словом сказано, делом сделано.
  Всё, что спрятано, переписано,
  пересчитано, нумеровано,
  и подписочка добрым молодцем
  как положена там же дадена:
  мол, такой-то, я, подливавшийся,
  взял на тайное на хранение
  экспонаты, здесь перечисленные;
  и по этому списку точному
  обязуюсь я как положено
  в срок назад вернуть гос. имущество,
  по малейшему на то требованию
  дорогого профессора Завьялова...”
  
  Жаныс показал в этом месте Саше большой палец, мол, молодец! Целая поэма!.. А Вадим только хмыкнул:
  - Складно, но не солидно! Дольничек-то, батенька, хромает! А при вашем, сударь мой, опыте версификации хромоту, как ценитель, принять не могу!..
  Саша, однако, легкомысленного тона беседы не принял. Он мрачно посмотрел на Вадима и сказал:
  - Дольник здесь не при чем: это душа до сих пор при ударении сбой даёт... Дальше слушать будете?
  И Вадим с Жанысом стали слушать дальше.
  Дело Сашино, однако, “делом” не оказалось. Вызвали его только как свидетеля... Ну так ведь и Завьялова тоже вызывали, причем на три дня раньше вызывали! И был он уже в курсе: кого и с какими статьями за что будут в эНске брать по всесоюзному делу о художественном разграблении собственного национального прошлого. Был суровый торгаш Мухин, чью, собственно, коллекцию икон и подставили под статью закона; был врач-гинеколог Лернер, истовый собиратель монет, и несколько несчастливцев рангом поменьше, но вполне под процесс подходящих. Профессор Завьялов и его студенты шли по хитроумному раскладу образцового следствия шли именно как свидетели еще и потому, что нужен был во всей этой отвратительной криминально-коллекционерской вакханалии негодяев хотя бы один пример собирателя бескорыстного и положительного, то есть советского во всех отношениях и качествах человека. Завьялов подходил на эту роль как нельзя лучше. Были за его плечами годы честного труда на ниве народного образования, была Великая Отечественная война, и был еще памятник его отцу, герою Союза, революционеру и комиссару на улице его же имени. Так что проблем с Сашиным делом не последовало. Просто у Саши случился некий нервный срыв. Что-то вроде истерики с не проходящей головной болью. И Саша был вынужден уйти в академический отпуск для поправки здоровья, кстати, не без совета всё того же своего заботливого учителя Михаила Никифоровича...
  Да вот незадача: обратно в университет Саша уже не попал. Потому как однажды Михаил Никифорович по списку у Саши положенные ящики стребовал, и ящики эти они в институт благополучно доставили. Вдвоем. Все шестнадцать. Саша взмок, затаскивая их на третий этаж, в наконец-то оборудованное помещение хранилища за железной дверью, профессор же Завьялов не смотря на свой более чем солидный возраст, даже не потерял частоты дыхания, хотя ящички были килограмм по семьдесят - восемьдесят каждый... А потом настала беда: из тех рукописей, шмуток и всякой прочей рухляди, финансовой ценности не имеющей, половины по списку не доставало! И на следствии (было и второе следствие) Завьялов вину с Саши на себя взял, красиво так и интеллигентно список этот представив, как перечень вещей, ценных более научно, нежели материально.
  И закрутилась карусель в обратную сторону: не брал, не воровал, по халатности разбазаривал, глупостей наделал, любимого учителя подвел, а ведь я тебе доверял! Доверял, как солдату в бою командир доверяет, как человек и как старший товарищ - доверял! А ты... Словом, кончилось для Саши "верхнее" образование!.. Но и это было еще полдела. Михаил-то Никифорович не на шутку оскорбился: я тебе, паскуднику, всё от всей души, а ты меня в лучших намерениях и доверии под монастырь подводить?!.. Значит - нет и не будет тебе в том городе, где живем оба, веры и пристанища...
  А Саша - что Саша? - он знает: ничего не брал! Список этот с первого дня изначально фальшивым был... Но, опять же, пойди, докажи... И Саша не пошел. И Саша не доказывал.
  - А сейчас, - Саша бросил сигаретную пачку, которую всё это время так и вертел в руках, - сейчас я покажу списочек! Но не его списочек, ребятки, по которому он меня под следствие подвел, а мой списочек, тот, который я в экспедиции составлял. Для будущего, так сказать, отчета о первых порах становления великого научного светила Александра Абрамовича образца 1977 года. Там конкретно написано: какие иконы мы с ним тогда собирали, в каких деревнях, кто сдавал; что за украшения были, что за мониста, что за шмутки с утварью и изделиями аж начала поселения казачков первых на Дону...
  И Саша полез в стол, вынул красную старую папку с тесемочками, а уж из папки - листочек, мелко исписанный по обеим сторонам. - Тут и металл есть, и костюмы... - Саша посмотрел на Вадика и Жаныса. - Так что, прижать их с сыночком вполне можно.<.......>
Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) А.Ефремов "История Бессмертного-3 Свобода или смерть"(ЛитРПГ) А.Робский "Убийца Богов"(Боевое фэнтези) С.Панченко "Ветер: Начало Времен"(Постапокалипсис) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Грейш "Кибернет"(Антиутопия) С.Панченко "Warm. Генезис"(Постапокалипсис) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"