Бессмертнова Светлана Владимировна. Опыты прозы

Часть 1

Предисловие автора

По растаявшему февральскому, но ещё не превратившемуся в воду снегу, ранним утром бегала в круглосуточный, через квартал, принесла за пазухой бутылку водки. Не помню сна, но проснулась с ощущением, что мертвые зовут их помянуть. Всем всегда снятся их умершие родственники с просьбами поминовения. Обычно это какие-то полунамеки, но иные требовательные покойники внаглую излагают свои продовольственные нужды, а который раз и пристыдят забывчивого родственничка, дескать, что ж ты так, батенька, годовщинок не помнишь, так и тебя детки твои голодным да холодным оставлять будут. Меня ж будто все они просили, со всех времен, даже те, у которых не было ещё речи, плакались всю ночь напролет.

Он жил совсем один. Почти никогда не мылся. Не было ни головы, ни сердца, носящего его с собой. Он сокрыт был до срока от глаз, и заплакал, когда его увидали, зарыдал, когда стали трогать. Он и потом не любил раскрывать свои тайны, не любил, когда раскрывали чужие, с почти непереносимой горечью презирал любопытство нудистов. Так даже в памяти вещей его не оставалось, и, если верить приметам, был обречен на неикоту. На каком-то этапе, не читая никогда восточных мудрецов, он мыслью дошел до того, что ему необходимо сидеть неподвижно. К этому единственно справедливому выводу приводил факт данной ему жизни. Примерно в то же время он возненавидел сублимирующих и сублимацию. В детстве он думал, что это матное слово. И его сублимация горечи была намерено проста: он вешал в своем сарае крыс, кошек, собак.

Какие-то соседские дети, подсматривающие за ним, увидели это, и их родители стали набирать телефон психиатрической клиники. Женщина в регистратуре снимала трубку большими пальцами без лака. А он, когда был маленький, не понимал, как можно, не слизнув бумажный кружок с мороженого, пустить его по ветру.

Была ли у него женщина? Может быть, и была. Она приходила как-то к нему в тюрьму. "Пухлые решётки, - сказала,- так глупо похожи на вафли, если бы не черные и не замки".

Комната - чужая обоим, вещи как люди в трамвае - видимся первый раз, расстанемся на остановке. Я не хочу лезть к ним в душу, он - тоже, садимся на край скамьи, перечисленной в орамленном списке имеющихся в комнате вещей (под пятым пунктом даже картина с морем).

Она хотела, чтоб у них был дом. Или пещера в Сибири, он точно не понимал.

Вымести избу, деревянные чашки поставить на стол. Кто там придёт с работы?с охоты?

Он ясно помнил, что видел её лишь однажды, когда пришла к нему. Но так же ясно он помнил, что в тюрьме он именно за убийство этой самой женщины. Некоторое время он даже бился головой в стену от такой неразрешимости. Но потом успокоился. Он мало дум отдавал вещам, и за это вещи были так неприветливы к нему и злы.

Этот молодой, 22-х - 23-х летний парень чаще всего рассказывал мне "Кота в сапогах".

Летом мне стелили диванчик в коридоре под бархатным ковром с испуганными оленями и прикрепленной к стене горячей лампочкой. Диванчик пах сарайной сыростью, а в открытую на всю ночь дверь через тюль легкие волны ветра приносили травяные прелые запахи, запах горячих яблок и ночной жизни. Ко мне пролетали мотыльки биться о горячую лампочку, всё стремились к тем хрустальным качелям в 70 ватт, как я к разноцветным алмазам в рыжем бинокле. Звуки множества неведомых насекомых и птиц, сидящих на каких-то далеких деревьях, слившихся с чернотой. А иногда и в коридор залетал кто-то огромный, шумно хлопая крыльями в темноте над моей головой.

С детства меня было легко обидеть, и я плакала в красной темноте сырых ладоней. Закрывала лицо волосами (больше прятаться было негде, на улице январь), плакала и всё ждала, когда кто-нибудь подойдет ко мне (хотя и тогда я уже догадывалась об одиночестве), но никто не подходил, текли минуты, а вместе с ними вероятность шагов в мою сторону. К обиде примешивались другие мысли, глаз через щелку меж пальцев начинал привлекать цветок на обоях, я считала его лепестки, и как бы не сопротивлялась, моя боль неминуемо утихала. Почти совсем исчезала надежда, что кто-то всё же подойдет. Я слышала голоса в кухне, и понимала, что говорят совсем о другом, что меня уже забыли, и уверены - я давно взялась за куклы. Так никто и не подходил.

Найдены необходимые документы, накрашены губы, начищены и уже надеты туфли, поправлен бантик на голове сестры, выключено радио, где рассказывали какую-то сказку разными голосами. Из звуков осталось только тиканье часов и стук каблуков в прихожей. Мне снова сделали предложение пойти с ними. "Мы подождём, пока ты оденешься". Обида прошла, но сказать "пойду" второй раз сложнее, чем первый. И вот за дверью неумолимо стихающие шаги по лестнице. Отчаяние одинокости усиливает неуправляемое, непрекращаемое никогда сношение пространства и времени. Часы в комнате тикали, безжалостно отмеривали одинаковые секунды и отбрасывали новый пазл к картине тупика, до бесстонных стен. Одна, и если верить приметам, обречена на неикоту. С каждым хрустящим звуком черной длинной стрелки на бледном круге и с каждым их воображаемым шагом уже по чужой земле (наверное, теперь идут возле красных ворот завода), растут шансы сойти с ума наедине с жуткими часами, где цифры разрастаются трупными пятнами. Тогда, я помню, я сорвалась с места, скинув с себя свою пугающую неподвижность, и бросилась прочь из дома, под солнце, в улицу, за ними, дальше от часов.

Но теперь даже те, кто столько раз поили чаем перед школой, спят, и молчаливо-равнодушны. Новую на мне сорочку осматривают не глаза, а терпеливые предметы комнаты, и ни один предмет не прикоснётся. И стрелки всех часов теперь тикают всласть.

Строить свой дом на песке - глупо, дождь и ветры разрушат его. Дом будет крепок на твёрдой почве. Дом подобен вере! Он строил свой дом давно, как и мы, и столько трудов на это положил! Никто из нас так полностью не растворялся в этом созидании, как он. Его дом - самый прочный, уютный и красивый. Он учил нас о крепких домах и крепкой вере. Мы закончили строительство и поселились в домах. Нам стало тепло и безопасно, теперь наши сердца больше не замирали от боязни за жизнь наших детей; место в душе, освобождённое страхом, заняла любовь. Мы научились видеть друг друга и любить. У нас появилось тепло в наших домах и душах! У нас появился хлеб и кагор. У нас не было ничего, а возник целый наш мир, возле тела и в голове. Как объяснить теперь то, что мы видим? Зачем Он крушит Свой дом? Зачем Он больше не произносит ни слова? Мы все озлобились на него. И я знаю, что готовится великое покушение. Мы не совершим греха, ибо знаем: "мне отмщение, азъ воздам".

По траве шёл мальчик-пастух, и его замшевые ботинки наполовину стали мокрыми от росы. Он шёл в куртке и в кепке, но уже часа через четыре будет изнемогать от жары, и трава высохнет. Пока ещё тихо-тихо, и деревенские петухи не пели. Только бабочка режет крыльями новый, ещё никогда небывалый свет. Но её не слышно. Пастух не дышит, и может близко-близко разглядеть тело паука и две тонкие пластинки турецких ковров, и вспоминать потом, смотря на точку в высоком золоте.

Сегодня видела куколку бабочки. Горизонтальная, как твоё тело, накрытое одеялом, на которое я смотрю сверху (благо фонарь в окно), вставши ночью с постели.

Давно, так далеко, что и эху глаза не докинуться до тех пустынь, жили египтяне. Но их кладбища были удобней и шире любых поселений. И даже бедняк, скрепя сердцем иль нет, продавал своего длинноногого худого ребенка и кров, и платил за бальзамы, сохранявшие тело. И блаженно смыкались очи, и тонули, лишенные тлена, в горячих песках. И находили тысячи мумий. Так много мумий, что их перестали доставлять в музеи. И найденные, всё новые и новые, перемалывались в муку. И мука была апогеем инцеста тел.

С 41-го по 45-ый появлялись в России временные железные дороги сообщений. В лютые зимы войны не выискать брёвен, и вертикалью к рельсам ложились трупы, замерзшие - в несколько раз прочнее шпал.

Я прошу тебя, Господи, пусть не исчезнет его тело, насущный хлеб, пока я зажмуриваю глаза.

Только любой путь, предполагающий соединение с другим, ложный и больной. Клятву построить, когда вырастем, большой дом для брошенных животных, мои друзья по двору забыли раньше меня. Мне было больно. Никто не хочет войны, и люди планеты в один миг захотят милосердия и любви. И не будет войны, но найдется мародёрствующий Авель. И станет больно чернобровой шахидке, что-то недоброжелательное она поймает в прохладном ветерке белого метро. И заплачут кавказские глаза под любимым серым московским небом. Небо хмурится и опускается - это смотрит недоумевающий растерянный жонглёр серпами с отсеченными ладонями.

- Странный он, понимаешь! - блестят и бегают по кухонной мебели его глаза. Жена слушает, увлеченно придавая ровную форму фаршу, превращая в котлеты. Молчание. Для него неловкое. Розовые жирные котлеты погрузились в раскаленное масло, зашипели. Они говорят, а он молчит, и кажется, шум этот посмеивается: вот, дескать, моноложишь, как на исповеди, где священник уж смылся, пока ты болтал.

- А где Никитка-то наш?

- У соседей, у Витьки. Ты сигареты-то купил?

Ударил по карманам, звякнула мелочь.

- Тань, забыл...

- Молодец, че скажешь!- отвернулась, полезла в шкаф.

Ночью:

- Таняяяяя... мы выпили сегодня. Мы вино пили. А потом Саша пришел. Но какое он принес, очень вкусное было, я такого еще не пробовал. Как у древних греков наверное.

- Васьк, - приподнялась на локте, - может, ты педик, а? - отвернулась.

- Дура!..

Послесловие автора

Сижу. Удочкой

пожимаю реке

с паразитами рыб зеленый рукав.

Часть 2

Из-под метафизического чего-то там.

Вышла она. Пропитая и промятая

культовым в отдельных народах символом.

"Маша (при обычных обстоятельствах 3 рубля,

сегодня пришлось обойтись пятёркой),

забыла сдачу и свои 2 пачки гондонов!!!"

Дева! Мария! Моя новая и, пожалуй, новейшая...

навсегда сучья богиня.

Посторонитесь наверху! Боюсь (ведь пьяна)

споткнётся об чей-нибудь святозаработанный нимб.

А.

Визгливая бабка кричала: "Багдаааан! Пади суда сказала!" Багдан не слушался и всё копошился в своей глине на берегу, мутя воду. Маленький ребенок с жирным пузом и злыми глазами.

Я стала считать секунды между повторяющимися "Багдаааан!....". Так оказалось, что временные промежутки до точности одинаковые, ровно 17 секунд. А на каждый пятый раз к упомянутой фразе прибавлялось "блядь такой". Но последнее уже тише.

Да в этом же чудо и приговор человеческой психологии! Что ж ты, Фрейд вне моей речной практики? ты бы раскрыл механизм мировой души и кукушкин принцип. Бабка Багдана стучала бадиком в землю, а между тем ей совсем уже скоро эта земля забьет рот.

Лежать на земле перед лесом и речкой и смотреть от земли на них обоих, кивая Николаю Кузанскому: "Зря смеялись над тождеством микро и макро!"

Перед моим глазом очутилось копыто коня Георгия Победоносца, поражающего змею. Остальная монета вместе с Георгием почернела.

Ко мне подошла девушка с некрасивыми ногами и хуже меня лицом, но кажется, хорошая. "Нет, не ухожу. Конечно посмотрю". Пью из бутылки. Ей за 15 метров: "Воды?". Улыбнулась: "спасибо, не хочу".

Вновь копыто славного коня.

Ты уже уходишь?

Моя девушка уходит в голубой юбке.

Человеческое отчаяние, может быть женское, и тем сильнее, что оно смешно. Скоро криком издерётся рот. А что я могу тебе показать? Разломанный кораблик, эту стеклянную труху на моём подоконнике? И мои картины, на которых спят собаки. И что мне остается, если не сидеть ночами на крыше и не есть сливы, срывая с дерева эти пыльные голубоватые зрачки слепцов и мертвых.

Большие грузовики гудят по узкой дороге между деревянных домов. Высокие как корабли, одинаковые как близнецы, незамеченные как убийцы спящих, один за одним. Для нас, больных, их гул как песни сирены, и мы затыкаем уши, плача. Колышутся на них белые натянутые холсты экранами кинотеатров. И только бы не появилась картинка, только бы не сойти с ума!

Человек перестаёт нравиться, когда перестаёт лгать. Уж со мной-то точно никто не подпишет контракта. А у неимущего, как известно, отнимается и последнее. Так, в ужасе округлив глаза, могучее тело своё несёт в неизвестную темень поезд, которым правит подвыпивший машинист.

Мы слыхали, что это чудище прячется в горах за нашей деревней. Его тут раньше никогда не было, и скоро он уйдет, его лапы нужны его судьбе, он дошагает, на её ступни поставив свои. Наши бабы стучат загорелыми кулаками в свои груди: "Он, ирод, терзает овец, не сожрав ни капли! Пустынник херов!" Потом мы узнали, что у него умерла мама, и кой-какие бабы пустили слезу, простили овцу.

Потом взошел на гору он и учил так:

Горе тому, кто волею судьбы не может заменить собой весь мир. Истинно говорю вам, лучше было горевшим в горящих домах. Ему ж останется потёртый телефон внимать как гавриилову трубу, и каждый раз всё плюхаться в могилу.

На следующий день он говорил так:

Не надо вбивать гвоздь в стену, держи свой плащ на плечах. Всё на глазах разъедается быльём. Лица прохожих надоели домашним. Кто мой взгляд задержит?

Картины, написанные на истлевшем холсте!

Донесение экспедиции, переданное через забывчивого!

Героическое поведение, никем не увиденное!

Следует ли треснувшую вазу использовать как ночной горшок?

Следует ли трагедию и скорбь малых масштабов превращать в фарс?

Следует ли искалеченную возлюбленную отсылать в кухарки?

Хвала тем, кто покидает ветхий дом!

Хвала тем, кто закрывает дверь перед опустившимся другом!

Хвала тем, кто забывает неосуществимые планы!

Дом построен из тех камней, какие были.

Картина написана теми красками, какие были.

Ели то, что имели.

Разговаривали с присутствующими.

Бегите из ветхого дома, да не настигнет вас Ахиллес!

Кажется, какой-то немец говорил вам что-то такое? Где там, вы ничего не помните...

"Я бы хотела идти с тобой по обочинам дорог всю жизнь, куда-то в другую страну, в Америку, например. Ты в джинсах и в кедах, со своими пшеничными, как поля, волосами и в своей белой рубашке. Я тоже в голубых джинсах, и рыжие длинные волосы.

Ты считаешь меня ребёнком, самой красивой на земле и богом одаренным музыкантом. Единственная, кто любит мою душу молча и видит душу, когда я молчу.

И тут конечно многие будут зубоскалить: "Не только душу любит твоя сука в белой рубашке, она и ещё кое-что любит... кхм...кхм... Как же, любя это, она твою душу может любить, да ещё и молча?"

- Может, вы ещё думаете, что она не могла бы в болезни и здравии?

- Думаем.

- О! Во дни моей низости, во дни наступившего рабства и прочего заблуждения, пусть одна мне будет светом и исцелением, хотя бы сама стала дурой иль тлела б в могиле...

- Пусть так, нам-то что.

Может быть, я соберусь в Америку, а найду индейских мудрецов, почём вы знаете? Я, может быть, приглашу владеть собой какого-нибудь Сенеку, а потом задушу его как Марата или зарежу как Дездемону; или, ещё лучше, уйду кочевать с англичанами, и ищите могилу мою в балтийских палях у елисейских озер. Только нет таких карт на атласах. Они появляются в чае от жирных губ. Обратите внимание на эту карту, когда будете пить чай и кусать свой кусочек масла, а я пока вновь пожму руку Николаю Кузанскому за тождество микро и макро.

Послесловие

И большой брат бьёт меньшего по морде, и жирный снимает жирную пенку с молока, и всё порастет быльём.

Комментарии: 1, последний от 27/04/2011. © Copyright Бессмертнова Светлана Владимировна (minnij@yandex.ru) Размещен: 03/12/2010, изменен: 03/12/2010. 19k. Статистика. Поэма: Проза		Ваша оценка:

Бессмертнова Светлана Владимировна: другие произведения.

Опыты прозы