Безрук Игорь Анатольевич: другие произведения.

Пиит

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Всегда ли понимают поэта?

  ПИИТ
  
  Это случилось в те времена, когда в магазинах почти полностью исчезла водка. Лигачевский период уже прошел, горбачевское спаивание еще не наступило, а заложить за воротник хотелось.
  Раньше проще было: как всегда в первое воскресенье месяца собралось наше ЛИТО, умные рожи покорчили, неуважаемых и слишком молодых отправили, остальные - набрали закуски, купили водочки,- глядишь, на душе легко, просто, ясно, в голове - беспроблемно, в общем - "хорошо", как говаривал Н.Г. с эдаким среднерусским округливанием "о".
  Вот и тогда: закончилось наше "обляденение" (иначе-то подобное сборище никак не назовешь) и остались мы втроем: Н.Г., Михалыч и я.
  Собственно говоря, в тот день нас собралось всего трое. Но мы нисколько не огорчились, потому как по нашему обычаю этого предостаточно для образования плоскостного мышления, так сказать, "соображения". Но "сообразить" мы, как ни хотели, тогда не смогли: в магазинах - хоть шаром покати. Побежали в "Универсам" - не привозили, пошли в девятиэтажку - не поступала, побрели в "шестнадцатый"- тоже ничего. Стали на ступенях, всплакнули. Наш мужик - он таков: нечего выпить - заплачет. И у нас уже вот-вот готова была сорваться кристально-горькая слеза сожаления, как вдруг Н.Г. куда-то пропал. С Михалычем и поболтать не о чем: нет желания, одно устремление, оно и слово наружу не пускает.
  Очнулся я:
  - Где Н.Г.?
  - Здесь стоял.
  Глядим: идет. Улыбка до ушей, сияет весь: мол, друзья, вернее, друг, "брат по крови и юношеским передрягам", едут пить в лес и нас с собой приглашают.
  - Но только не кичиться: публика не та, отнюдь. Все - бывшие зэки. Кто пять лет отсидел, кто семь. В общем, их нечем удивить.
  - Да брось, Николай,- ухмыльнулся Михалыч.- Я знаю, как с ними. Это ж народ понятливый. Стихи им почитаю, анекдотец там подкину - поладим.
  - Нет, нет, не обольщайтесь, их ничем не прошибешь.
  - Не надо, Николай, поехали!
  И мы пошли: Н.Г., потом Михалыч, сзади я, как самый молодой и младший. Вижу: ведет к автобусу (а им всё нипочем: попробуй-ка водила откажи,- еще рожу намылят). Зашел. За ним втиснулся Михалыч. Потом уж, через несколько минут, Михалыч потянул и меня:
  - Давай, давай, Игорек, заходи!
  Я поднялся на ступеньки, по привычке осмотрелся: "пазик" показался мне плотным и уютным. Закрытые легкими ситцевыми шторками окна пропускали совсем немного света, но летом и этого освещения хватало, даже лучше: не так душно и глаза не режет.
  Поздоровался, а сам не знаю, как себя вести.
  В автобусе сидело шесть или семь отъявленных блатных. Друг Н.Г. средь них слыл самым чтимым. Пахан иль не пахан (я в их терминологии не смыслю), но он, как мне потом сказали, в нашем захудалом шахтерском городишке имел среди своих определенный вес. Лет за сорок, как и Н.Г., такой же крепкий, сбитый, с огромным ощущением мощи и, тем не менее, приятный балагур, без артистизма, позы, без игры. Он радовался жизни, и можно было, казалось, ему верить. По крайней мере, хотелось.
  Веселые, правда, были все. Уже хлебнули прямо из бутылей. Они стояли здесь же: трехлитровые, до краев наполненные ядреным прозрачным самогоном. Компания приехала, чтоб закуски прикупить, а тут и мы как снег на голову.
  Авторитет (он оказался тезкой Н.Г.) велел подать трехлитровый и гостям - "для зарядки".
  Н.Г. спросил стакан:
  - Неловко как-то с бутыля.
  Разыскали, и даже не один. Нашлась еще немного сколотая рюмка, но сто пятьдесят туда вмещалось в самый раз.
  - Ничего,- сказал Михалыч,- осколков на дне нет и главное - не разливается,- и засмеялся, радуясь удачной, на его взгляд, шутке.
  Рядом с ним сидевший тоже вдруг растянул свои узкие обветренные губы в улыбке. Он поддержал Михалыча, и тот остался доволен.
  Налили. Н.Г. держал стакан, Михалыч рюмку. Бросили привычное пустое "за здоровье!" (чего ж тут пожелать?) и с удовольствием выпили. Я в это время рассматривал лица. Впрочем, и о них.
  Налево от двери сидел тот, кто смеялся, поддакивая Михалычу. Он был высок, с осанкой офицера. Приветливое лицо, открытый взгляд, строго отточенный профиль. Довольно-темный брюнет атлетического телосложения. Такой уж непременно должен нравиться женщинам. Одет неброско, но со вкусом: джинсовая рубаха (темно-синий натуральный "левис"), фирменные брюки, белые "штатовские" кроссовки. Для своих тридцати семи слишком красив. Я прозвал его про себя "корнетом". Сидел один. За ним - глубокий дед с лицом, пожеванным, как губка. На вид все семьдесят, но лишь на вид, а по глазам - от силы пятьдесят. Глаза живые и горят. Не от алкоголя, нет, в чем я убедился потом, когда как-то впоследствии мимолётом встретил его и случайно уловил в его глазах тот же неподражаемый блеск. Рядом - приезжий (как узнали позже, откуда-то из магаданских краев), обличьем похож на славянина, но будто лет двадцать прожил в казахских степях, на раскаленном солнце, продуваемый всяческими беспощадными ветрами. К нему также относились уважительно (гастролёр или в бегах?), но в нем я ничего не мог найти особенного, лишь тихая озлобленность таилась в глубине черных колючих глаз. Он поднимал их редко и редко говорил, должно быть, зная цену слову. Напротив, на другом ряду,- авторитет (я уж вкратце сказал о нем: Н.Г. далекий друг). Он всё раздавал восторги тем, прежним временам. И, наконец, через сиденье восседал худой, наглый тип, вероятно, вор-карманник, хотя такой вполне мог быть и насильником, падким унижать и издеваться. Такая вот компания.
  Не вспомню точно, но, кажется, никого не упустил, а если позабыл, значит, не показались они мне ни яркими, ни нет. Однако дальше.
  Завели. Автобус спустился с тормозов, тихо тронулся и неторопливо покатил со склона (от магазина - вниз, а дальше - въезд в аллею до самого леса).
  В разгаре май. Пекло тогда, как помню, чрезмерно, с утра вовсю трещали воробьи, поверхность пруда рябила всплесками от рыбы.
  Мы сели неподалеку от воды, на пригорке, здесь было попрохладней. На развороты вчерашних газет положили снедь. Еда простая: сырые яйца, черный хлеб, сало, колбаса - всё то, что так угодно на закуску.
  Решили, что спиртного мало, рванули ещё. Володя (тот, что показался мне стариком), "корнет" и я втиснулись в такси (им тут все знакомы), поехали на "точку". За пять минут мы прибыли, еще пару минут - и Володька несет трехлитровый, но на лице досада: разбил дополнительную бутылку, выпала из кармана прямо в подъезде.
  - Вонища,- как сказал,- на весь дом! Оно бы ничего, да хозяйка поднимет вой - всё ж нелегальная хата и перед соседями стыдоба. Мне тоже западло: не в последний раз еще сюда приезжать, но ладно и за то, что трехлитровый цел.
  Поехали.
  Компания уж разошлась: Михалыч скинул пиджак, довольный, смелый. Н.Г. за ним - покрылся краснотой и, видно, подобрел: с Колюней, тезкой, достали на свет божий былые времена и лелеют. Увидев, что мы подкатили и высыпали из такси, весь оживился и как будто взъерошился: "Хорошо!"- знакомым "о" приветствуя наше возвращение. И вся компания вдруг разом громко загудела и зашевелилась.
  Михалыч мне:
  - Давай, налей!
  Я понял: каждый тут наливал сам себе, согласно собственным запросам, когда и сколько захочет. Ничего, тут можно было "сачкануть", когда почувствуешь, что больше невмоготу, но до такого, слава богу, не дошло. Все пили, как заливали бездонные бочки, и, на удивление, почти не пьянели.
  Открыли баночку кабачковой икры и выуживали, чем придется: кто нож нашел, кто вилку на другом конце складного ножа, кто черпал рыжую кашицу хлебом, как скребнем. Но наступил момент, которого я больше всего опасался: Михалыч бросил анекдоты, решил читать стихи.
  - Верхарн!- начал он исступленно.
  Я тронул его за рукав:
  - Михалыч...
  - Не вякай!- он был уже весь в облаках.
  Орава ревет:
  - Давай, старик, давай!
  - Может, свое что прочтешь?- спросил Н.Г. и авторитету: - Поэт. Его послушать надо.- И снова Михалычу: - Читай, читай. Читай.
  Гляжу на Н.Г.: ушел, весь погрузился в думу, здесь нужны тишина и отрешенье.
  Михалыч начал. Всё-таки Верхарна:
  
   "Пусть ты истерзана в тисках тоски и боли
   И ты мрачна! - Но всё ж, препятствия круша,
   Взнуздав отчаяньем слепую клячу воли,
   Скачи во весь опор, скачи, моя душа!"
  
  И дальше: о дорогах роковых, о плоти, о крови, возвышенно, так увлеченно, что, кажется, сам он все выстрадал и описал. Весь приподнялся, рукой взмахнул свободно и опустил, потом еще, еще, еще, насколько стих его затронул и взволновал.
  Меж тем толпа наворачивала колбасу, уплетала икру и громко чокалась стеклом.
  Приезжий забурлил, и из его отвислых губ сорвалось лошадиное "брр!" Карманник звучно икнул, заржал, взял с газеты смачный кусок сала и, не спеша, с удовольствием впихнул в огромный рот. Туда ж отправились и лук, и зелень, и всё стало тщательно перемалываться сохранившимися гнилыми зубами. В ответ на подначку "корнета" он хлопнул ладонью о ладонь и, как цыганка, встряхнул плечами, потом похлопал себя по груди, как цыган, снова заржал (иного не найду я слова) и бросил некую сальную остроту из своей среды.
  Михалыч же читал. Закрыв глаза, стихая, где ему казалось надо тише, и поднимаясь там, где надо натянуть струну:
  
   "Нет цели, нет надежды, нет силы, ну так что же!"
  
  Авторитет опять налил. Н.Г. был погружен в себя, искал в призыве музы свой уголок, свою печаль и боль, свою надежду. Но пиршеству было не до этого. Разломали хлеба, сорвали крышку с другой банки икры. Худой сразу же полез туда: "О, за... сь!"- намазал бутерброд, быстро опорожнил свой стакан и раскраснелся пуще прежнего. Смотрю: уж весь навеселе. Пробило. И еще пол-литра.
  - А я Омар Хайяма уважаю,- неожиданно прервал свое молчание авторитет,- Колек, когда он жил?
  - Спроси у Игорька, он должен знать.
  Авторитет ко мне. Я долго вспоминал, потом сказал:
  - Если не забыл, родился он, кажется, в веке XI, году в сорок восьмом или в сорок девятом.
  - Неужто правда!- весело вспыхнул авторитет.- Я ведь, если хотите знать, тоже в нем в самом - сорок восьмом! Вот кореш, вот голова! А это помнишь:
  
   "Когда тело мое на кладбище снесут -
   Ваши речи и слезы меня не спасут".
  
  - Как дальше? Забыл.- Затем толкнул легонько в бок Н.Г. и, указывая на Михалыча, спросил:
  - А Хайяма знает?
  - Хайяма знает, но наизусть вряд ли.
  - Жаль.
  А Михалыч все о том:
  
   "Проси - еще, еще! ("Еще!"- вдруг пробудился древний дед.)- увечий, язв и пыток..."
  
  Разлили без остатка, опять рубают и причмокивают всласть.
  Михалыч вдруг открыл глаза и затрепетал: он поразился, что никто его не слушает. Ни слова, ни намека. Жуют, базарят.
  Михалыч тише стал, но продолжал; безотрадно, снижая ноту за нотой:
  
   "И каждой порой пей, пей пламенный напиток..."
  
  - Пей!- загалдели все, лишь мы - Н.Г. и я - сидели потуплено.
  Михалыч передернулся, галдеж, видно, сильно задел его. Он недовольно перестал и руку, что вот-вот готова была как прежде взлететь, безвольно опустил.
  - Всё? Хорошо!- захлопали некоторые, но остальные продолжают: трескают и пьют, и вкидывают вновь в туго набитые рты то лук, то хлеб, то сало.
  - Поэт!- брезгливо пробормотал приезжий с севера и сплюнул в сторону. Слюна была обильна жвачкой и влагой...
  Авторитет Михалычу дает стакан:
  - На, выпей. Жаль, что Хайяма ты на память не знаешь. Хайям - это песня! Хайям - это воздух! Это свобода! А нам без свободы - век воли не видать.
  Михалыч выпил, не закусывая, поднялся и отошел в сторону. Никто его уже не помнил, все заправлялись.
  Он спустился к воде, неожиданно для всех быстро сбросил рубаху, галстук, брюки, туфли, носки и в чем остался - поплыл.
  "Корнет" вдогонку:
  - Эй, эй! Ты что, дурак?- и нам: - Совсем старик из ума выжил: май, ледяная вода...
  - Хватил лишнего,- заволновался и Н.Г..
  Пошли к берегу:
  - Вылезай, Михалыч!- Тут и коряга поблизости.- Вылезай!
  Михалыч дальше, ближе к середине. Смеется, но не рад, с сарказмом, всех посылает с превеликим удовольствием.
  - Михалыч! Хватит баловать!- кричит Н.Г..
  - Вот сволочь,- снимает джинсы "корнет",- утонет ведь - схлопочешь, отвечай потом за старика безмозглого. Не можешь пить - какого хрена пьешь!
  Спустился и поплыл к Михалычу:
  - Давай, старик, на берег.
  - Уйди!
  - Не ерепенься!
  - Ты!.. Плыви туда, в другую сторону!
  - Михалыч, не бузи,- подплыл он к нему совсем близко.
  - Уйди, ты...
  Но "корнет", не слушая, стал упорно подталкивать его.
  Михалыч вздрогнул:
  - Оставьте меня! Идите вы все...
  - Ну, давай, давай, до берега рукой подать.
  Но Михалыч был упрям:
  - Брось меня, брось, я сам!
  Подплыл, схватился за корягу, решил вроде бы выбраться, но "корнет" влез раньше, подгоняет с кручи:
  - Давай, давай, карабкайся, не то утонешь и больше не почитаешь.
  Михалыч услыхал последние слова и снова рыкнул:
  - Да пошел ты, сволочь!- и оттолкнулся от коряги. Снова поплыл. То на живот ляжет, то на спину перевернется, но назад не гребет.
  Мы с Н.Г. опять его зовем.
  - А, сами разбирайтесь!- махнул рукою "корнет" и, собрав свою одежду, пошел к своим.
  Михалычу, вероятно, дошло, что остались только мы, и холод, наверное, подействовал: он подгреб к берегу, уцепился за корягу, а подтянуться не может, сил нет.
  Вновь спустился "корнет", и вдвоем мы умоляем Михалыча выбраться из воды. У самого обрыва так глубоко, что до дна он не достает, пришлось мне перелезать на корягу, схватившись за остаток ветки.
  - Давай же руку, дай!- протягивает уже с одной стороны свою "корнет", я подаю с другого бока свою. Но Михалыч вновь артачится, кряхтит, пыхтит, не дается.
  - Уйдите все! Верхарн - поэт! А вы! У! Ненавижу, образины!..
  "Корнет" настойчиво, не обращая внимания на скабрезные слова Михалыча, попытался поймать его, а тот по-новому:
  - Тебе я даже пальца, не то, что руки не подам!
  - Ну что за идиот?- недоуменно пожал плечами "корнет", обращаясь к Н.Г..
  Меж тем я кое-как схватил Михалыча за запястье и стал тянуть. Он был тяжел и грузен, как кабан, но подтянулся, выбрался сначала на корягу, потом на берег. К нему тут же с другой стороны прижался "корнет", железной хваткой сдавил ему предплечье, и мы повели набыченного упрямца на пригорок, где в холодке продолжала весело пировать компания.
  - Не пойду я за стол,- вновь уперся Михалыч.- Никогда я с ними не сяду, не...
  Не договорил, осел, упал и в мгновение отошел ко сну. Мы бросились искать машину, чтобы отвезти его на автостанцию (он был неместный) и посадить ну хоть в такси, чтобы отправить домой.
  Один уехал на "Жигулях" и вскоре пригнал автобус, оранжевый, как апельсин, "Икарус".
  Кое-как мы собрали Михалыча. Рубаху, носки, брюки, пиджак. Галстук - в карман. Подняли, довели до автобуса и посадили в кресло, тихо успокаивая, сначала я, потом Н.Г.. А он то возмущался, всё кричал: "Верхарн - поэт! А вы - жуете, суки!",- то снова умолкал. Так добрались до автовокзала, там вызвали такси. Н.Г. влез на заднее сиденье, за ним - Михалыч. Я простился с ними и побрел не спеша домой, а вслед мне еще неслось: "Верхарн - поэт! Верхарн - поэт!.." Смешно? Как знать. Потом мы все вспоминали то воскресенье, чудачества Михалыча и наше волнение с усмешкой. Но было ли всё то чудачеством, я до сих пор не отвечу, но точно помню: домой я шел с неприятным осадком чего-то недосказанного. Мною, Михалычем или Верхарном-поэтом.
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"