Бюрчиев Бадма Николаевич: другие произведения.

Мандала Лужина

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Опыт прочтения романа Набокова "Защита Лужина"

  
  Наше исследование посвящено "Защите..." Набокова. Мы собираемся выявить в этом произведении процесс реинкарнации героев романа и указать на скрытую от глаз читателей мандалу. Чтобы уберечься от собственных домыслов, мы намерены пользоваться преимущественно текстологическим методом. Это должно примирить наш субъективизм с объективной реальностью исследуемого текста.
  
  
1-й уровень
  
  Как известно, Данте в свое время ввел так называемую теорию четырех смыслов, указав в Священном писании на буквальный, аллегорический, духовный и моральный уровни текста. Его соотечественник Умберто Эко уверен, что "каждое произведение искусства, даже если оно создано в соответствии с явной или подразумеваемой поэтикой необходимости, в сущности остается открытым для бесконечного ряда возможных его прочтений, каждое из которых вдыхает в это произведение новую жизнь в соответствии с личной перспективой, вкусом и исполнением"[1].
  
  Мы склонны согласиться с мнением нашего современника, однако для исследования набоковского текста воспользуемся теорией более авторитетного итальянца. Тем паче, что "автор одной божественной комедии"[2] незримо присутствует в романе: его бюст в купальном шлеме мы находим в квартире молодоженов, а главный соперник Лужина - Турати - своей внешностью напоминает нам этот бюст: "коротко остриженные волосы казались плотно надеты на голову и мыском находили на лоб" (с.71). К буквальному смыслу нам так или иначе придется возвращаться, поэтому сразу окунемся в более глубинные уровни. Скрытые, "подводные" течения быстрее приведут нас к цели.
  
  
2-й уровень
  
  Вероятно, аллегорией романа следует считать тайную шахматную партию, по законам которой развиваются события в жизни главного героя. Нам необходимо установить, какая роль отведена в этой игре Лужину и кто, собственно, является его соперником. Начнем с очевидного.
  
  Познакомившись с шахматами, Лужин становится одержим ими. Уже в детстве он замечает, как сквозь реальность проступает другая, таинственная вселенная: "Аллея была вся пятнистая от солнца, и эти пятна принимали, если прищуриться, вид ровных, светлых и темных квадратов. Под скамейкой тень распласталась резкой решеткой. Каменные столбы с урнами, стоявшие на четырех углах садовой площадки, угрожали друг другу по диагонали" (с.31). С этого времени весь окружающий мир для него принимает шахматные очертания. Во время турнира, после игры "шахматы сразу не исчезли <...> сквозь белую скатерть проступали смутные, ровные квадраты, и такие же квадраты, шоколадные и кремовые, несомненно, были на пироге" (с.70). В невестином доме во время разговора с тещей он наблюдает, как на полу происходит "легкое, ему одному приметное движение, недобрая дифференциация теней", попытка стереть подошвой видение не приносит результата, и пораженный шахматист видит "что далеко от того места, где он сидит, происходит на полу новая комбинация", она настолько реальна, "что Лужин невольно протянул руку, чтобы увести теневого короля из-под угрозы световой пешки", вся гостиная наполнена деревянными вещицами, принимавшими, "если долго смотреть на них, очень определенные очертания" (с.73).
  
  К концу романа Лужин понимает: он не просто является свидетелем загадочной шахматной партии вокруг себя, но и каким-то образом принимает в ней участие: "Единственное, что по-настоящему занимало его, была сложная, лукавая игра, в которую он - непонятно как - был замешан" (с.134). Причем игра эта направлена против него, и он вынужден защищаться: "он <...> с тоской отмечал, что опять недосмотрел, и в его жизни только что был сделан тонкий ход, беспощадно продолжавший роковую комбинацию. <...> И больше всего его томила невозможность придумать разумную защиту, ибо цель противника была еще скрыта" (с.134). Лишь перед смертью обезумевшему шахматисту удается разгадать коварную комбинацию: "следующий ход ясен. Но этот ход сделан не будет" (с.147). Чтобы узнать, какой ход страшится сделать наш герой, нам нужно определить его амплуа в "лукавой" игре света и тени.
  
  Превращение Лужина в шахматного короля протекает непроизвольно, словно свершается некое предначертание[3]. Еще до знакомства с шахматами, "совсем маленьким, играя сам с собой, он все кутался в тигровый плед, одиноко изображая короля, - всего приятней было изображать короля..." (с.38). В мечтах отца он выходит на сеанс одновременной игры "одетый, как Цесаревич" (с.42). Метаморфоза происходит постепенно. В день знакомства будущая супруга Лужина про себя отмечает: "Какой неотесанный" - трансформация состоялась, осталось лишь отшлифовать и нанести краску соответствующего цвета. Во время подготовки к встрече с Турати у Лужина возникает чувство, "будто мозг одеревенел и покрыт лаком". А в ночь накануне игры он выбирает свой цвет: "луна вышла из-за угловатых черных веток, - круглая, полновесная луна, - яркое подтверждение победы, и, когда наконец, Лужин повернулся и шагнул в свою комнату, там уже лежал на полу огромный прямоугольник лунного цвета, и в этом свете - его собственная тень" (с.67). Тень человеческой фигуры в "лунном" квадрате - это изображение черного короля на шахматном поле в момент начала партии, согласно правилу "король не любит свой цвет". На матч со своим главным соперником Лужин выходит уже практически королем: "Ну, ведите меня!" - тонким голосом крикнул Лужин и стукнул тростью об пол".
  
  Окончательная же трансформация героя состоялась по дороге домой после прерванного финального поединка: "Ноги от пяток до бедер были плотно налиты свинцом, как налито основание шахматной фигуры <...> торжествующая боль стала одолевать его, давила, давила сверху на темя, и он как будто сплющивался, сплющивался и потом беззвучно рассеялся" (с.83). Лужин перестал быть неотесанной фигурой, он превратился в ту самую незримую шахматную силу, орудуя которой, испытывал глубокое наслаждение: "не нужно было иметь дела со зримыми, осязаемыми фигурами, которые своей вычурной резьбой, деревянной своей вещественностью, всегда мешали ему, всегда ему казались грубой земной оболочкой прелестных, незримых шахматных сил. Играя вслепую, он ощущал эти разнообразные силы в первоначальной их чистоте" (с.51).
  
  Тем временем его спутница приняла обличие в черного ферзя. После разговора с супругой Лужин раздумывает над своей защитой против Турати, однако "голос <...> продолжал звенеть в ушах, длинными линиями пересекал его существо <...>. Это был отзвук разговора, который у него только что был с ней, - она опять сидела у него на коленях и обещала, обещала, что через два-три дня вернется в Берлин, поедет одна, если мать захочет остаться. <...> Была, правда, некоторая слабость на ферзевом фланге, скорее, не слабость, а легкое сомнение, не есть ли все это фантазия, фейерверк, выдержит ли он, выдержит ли сердце, или голос в ушах все-таки обманывает и не будет ему сопутствовать" (с.67) - как мы видим, жена для Лужина ассоциируется с безопасностью на ферзевом фланге.
  
  Таким образом, мы выяснили, что Лужин и его супруга помимо своей воли втянуты в некую тайную гигантскую шахматную партию, в которой каждый из них является бесплотной силой - королем и королевой черных. Чтобы ответить на вопрос, кто играет на стороне белых, обратимся к предисловию английского издания "Защиты Лужина", где Набоков, иронизируя над фрейдистами, пишет: "Психоаналитиков и анализируемых, я надеюсь, порадуют некоторые подробности лечения, которому подвергается Лужин после перенесенного срыва (таким, как целительная инсинуация, что шахматист в своей королеве видит маму, а в короле противника - папу)"[4]. Что если лукавый мистификатор зашифровал-таки сей "эдипов треугольник" в сюжете? Во всяком случае, мы попытаемся это доказать на уровне духовном[5]. Именно здесь речь пойдет о реинкарнации.
  
  
3-й уровень
  
  Начнем издалека - с "Других берегов".
  
  В своем автобиографическом романе Набоков делится воспоминаниями: "Сколько раз я чуть не вывихивал разума, стараясь высмотреть малейший луч среди безличной тьмы по оба предела жизни! Я готов был стать единоверцем последнего шамана, только бы не отказаться от внутреннего убеждения, что себя я не вижу в вечности лишь из-за земного времени, глухой стеной окружающего жизнь. <...> Я мирился с унизительным соседством романисток, лепечущих о разных йогах и атлантидах. Я терпел даже отчеты о переживаниях каких-то английских полковников индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние воплощения под ивами Лхасы. <...> В начале моих исследований прошлого я не совсем понимал, что безграничное на первый взгляд время есть на самом деле круглая крепость <...>. Первобытная пещера, а не модное лоно, - вот (венским мистикам наперекор) образ моих игр, когда было три-четыре года"[6]
  
  Отметем все наносное (иронию, изощренность изложения) и заглянем в самую суть цитаты. Что получается в сухом остатке? Пятидесятипятилетний Набоков сообщает нам, как в молодые годы (во время или до работы над "Защитой...") он "чуть не вывихивал разума", пытаясь определить свое место в вечности. В этот период он познакомился с некоторыми восточными учениями, в том числе, с теорией реинкарнации. Позже, будучи уже зрелым, писатель пришел к выводу, что подсознание человека хранит воспоминания не о девяти месяцах, проведенных в утробе (венским мистикам наперекор), но о прежних своих воплощениях вплоть до первобытных времен. Посему воскрешенный в памяти Лужина-старшего "спор с профессором Василенко о бессмертии души" (с.44) вызывает у нас справедливый интерес: какие трактовки бессмертия души обсуждали эмигранты?
  
  Допустим, наше предположение насчет короля белых верно - им и впрямь является отец главного героя. Чтобы доказать, "что шахматист в своей королеве видит маму", нам придется отыскать определенное родство душ жены и матери Лужина.
  
  Первое, что приходит на ум (вот оно влияние венских мистиков!) - отсутствие у молодоженов сексуального влечения друг к другу. Их отношения действительно больше напоминают отношения матери и сына. Однако в романе имеются и прямые сходства между женой и мамой Лужина. Вывихнув ногу, родительница юного шахматиста "долго потом лежала <...> в розовом капоте" (с.30). Став женихом, наш герой застает свою невесту "лежащую в розовом платье" (с.52). Мать просит сына: "Ну, расскажи мне что-нибудь" (с.32). Через много лет к нему обращается будущая жена: "Расскажите мне еще что-нибудь" (с.46). Еще одна просьба матери к сыну: "Подними жалюзи, пожалуйста" (с.32). В первую брачную ночь супруга Лужина, перед тем как лечь, "отодвинула штору окна, чтобы посмотреть, спущено ли жалюзи. Оно не было спущено" (с.107).
  
  Готовясь к брачной ночи, жена Лужина принимает ванну и, взглянув на себя в зеркало, произносит: "Прекрасная турчанка" (с.107). В доме матери Лужина возле обширного зеркала стоит копия с "купающейся Фрины" (с.19), а один из приглашенных на музыкальный вечер, "взглянув мимоходом на Фрину, которая, благодаря усиленному освещению была особенно ярка", по поводу наряда супруги Лужина-старшего вздыхает: "Опять вышла нагишом" (с.19). Спустя годы, глядя на невесть откуда взявшуюся собеседницу (свою будущую спутницу), Лужин, "стараясь уяснить себе <...> впечатление чего-то знакомого, <...> с потрясающей ясностью вспомнил лицо молоденькой проститутки с голыми плечами, <...> стоявшей в освещенной пройме двери..." (с.55).[7]
  
  Еще схожие замечания: обращаясь к сыну, мать Лужина говорит: "Ты совсем не загорел в этом году <...>. А может быть, я просто не вижу, тут <...> все синее" (с.32). Его будущая супруга, глядя на ухажера, обращает внимание на "синеватый, влажный блеск" (с.48) в глазах. Синий цвет, сопутствующий Лужину, в восточных учениях (даосизм, буддизм) символизирует мужское начало Ян. В романе не просто подчеркивается половая принадлежность Лужина и одинаковое цветовое восприятие героинь, но и указывается на способность матери и супруги Лужина увидеть скрытое от глаз обычных людей сияние.
  
  Повествование лишено диалогов и скупо на описания внешности, оттого подобные совпадения приобретают особую значимость. Если к тому же принять во внимание, что Лужин в первый же день знакомства почувствовал что-то родное в будущей жене: "такой неожиданный и такой знакомый заговорил голос, как будто всю жизнь звучавший под сурдинку и вдруг прорвавшийся сквозь привычную муть" (с.55), а сама Лужина сразу же отметила, что хотя она "в шахматы не играла, никогда шахматными турнирами не интересовалась, но каким-то образом его имя было ей знакомо, бессознательно въелось в память" (с.46), - думается, мы вправе констатировать перевоплощение мамы Лужина в его супругу.
  
  Но причем здесь Восток? Почему не предположить, опираясь на приведенную цитату из Джойса, древнегреческий метемпсихоз или, скажем, "вечное возвращение" Ницше? В самом деле, ссылки на Инь и Ян выглядят неубедительными, и мы бы не посмели выдвигать свою версию без письменного одобрения автора. Поэтому обратимся к тексту. В библиотеке супруги Лужина мы находим "брошюру "Как сделаться йогом", а в ее воспоминаниях "на синем фоне, окруженный синим воздухом" всплывает учитель географии "побывавший - говорили - в гостях у Далай-ламы" (с.49). Кстати, "пришедший из другого <...> мира" географ, Валентин Иванович, то и дело появляясь на втором плане, сыграет важнейшую роль в судьбе главного героя. Это из-за его отсутствия в школе окажется свободным урок, во время которого будущий гроссмейстер станет свидетелем шахматной партии между одноклассниками и впервые почувствует, "что каким-то образом он ее понимает лучше, чем эти двое, хотя совершенно не знает, как она должна вестись..." (с.25).
  
  "Через много лет, в неожиданный год просветления" (с.5), Лужин, рассматривая с женой карту мира, к своим любимым "очертаниям" отнесет "каплю Цейлона, упавшую с носа Индии". О корнях древней игры нам напоминает и его антрепренер: "Валентинов утверждал, что шахматисту можно курить (оттого что и в шахматах и в курении есть что-то восточное) <...> почему-то (быть может, тоже в туманной связи с "востоком") очень поощрял Лужина в его любви к сладостям" (с.52). Имея дело с текстами Набокова, говорить о случайно оброненных фразах не приходится.
  
  Вернемся к "мертвым душам".
  
  Исходя из все той же, почти фрейдовской, мистификации, можно предположить, что и Лужин-старший, коль скоро он вовлечен в игру, должен видеть в короле противника "достойного" соперника - скажем, тестя (с отцом писателя Лужина мы не знакомы). А значит, нам предстоит идентифицировать души Лужина-младшего и его деда по материнской линии.[8]
  
  Как известно, дед Лужина был скрипачом и композитором, "довольно, впрочем, сухим и склонным, в зрелые годы к сомнительному блистанию виртуозности" (с.11). Лужин, оглядываясь на восемнадцать с лишним лет шахматной жизни, видел "нагромождение побед вначале, а затем странное затишье, вспышки побед там и сям, но в общем - игру вничью, раздражительную и безнадежную, благодаря которой он незаметно прослыл за осторожного, непроницаемого, сухого игрока" (с.55).
  
  Впервые у Лужина появляется желание научиться играть в шахматы на музыкальном вечере в годовщину смерти деда после слов скрипача, исполнявшего его сочинения: "Комбинации, как мелодии. Я, понимаете ли, просто слышу ходы" (с.21). Через несколько дней Лужин становится свидетелем шахматной партии, которую разыграли одноклассники, и наблюдает за игрой, "стараясь понять, где же те стройные мелодии, о которых говорил музыкант" (с.25). Одна из фраз, произнесенных на музыкальном вечере, эхом отзовется через много лет: обращаясь к скрипачу, Лужин-старший говорит: "Вас ждут, маэстро", во время матча с Турати к опоздавшему Лужину подбегает "человечек" со словами: "Вас ждут, вас ждут, маэстро".
  
  Доктор, друг отца, один из первых соперников Лужина, рассказывает "о великом Фелидоре, знавшем толк в музыке" (с.36). Сам отец "не раз, в приятной мечте, похожей на литографию, спускался ночью со свечой в гостиную, где вундеркинд в белой рубашонке до пят играет на огромном черном рояле" (с.11). Уже зная, каким именно талантом наделен сын, отец Лужина в своей повести "Гамбит" неосознанно придает ему черты "скорее "музыкального", нежели шахматного вундеркинда" (с.42). Примечательно, что в квартире, снятой молодоженами, наряду со столиком с "перламутровой шахматной доской и портретом "хозяйского дедушки", висела гравюра: "вундеркинд в ночной рубашонке до пят играет на огромном рояле, и отец, в сером халате, со свечой в руке, замер, приоткрыв дверь" (с.101). Дальнейшее описание квартиры - "Окно в ванной комнате, снизу голубовато-искристое, будто подернутое морозом, оказалось надтреснутым в своей верхней прозрачной части" (с.102) - наводит на мысль, что автор наметил в квартире этапы жизненного пути Лужина: дедушка - вундеркинд - шахматы - окно...
  
  Во время знакомства с будущей супругой, Лужин и вовсе становится похож на деда: "Он снова положил руки на трость тем печальным, слегка старческим движением, которое ему теперь было свойственно, и, как будто слушая музыку, наклонил голову" (с.39). Неслучайно ей он показался "почему-то похожим на музыканта" (с.47): "Артист, большой артист", - часто думала она" (с.49).
  
  Восприятие искусства у Лужина такое же, как у деда. Уже в детстве он "открыл в себе свойство, которому однажды позавидовал, когда отец за столом говорил кому-то, что он-де не может понять, как тесть его часами читал партитуру, слышал все движения музыки, пробегая глазами по нотам <...>. "Большое, должно быть удовольствие, - говорил отец, - воспринимать музыку в натуральном ее виде". Подобное наслаждение Лужин начал испытывать сам, пробегая по буквам и цифрам, обозначавшим ходы <...> он научился разыгрывать партии <...> - беглым взглядом скользил по шахматным нотам и беззвучно переставлял фигуры на доске <...> угадывал <...> гармонию по чередовавшимся знакам" (с.30) В полной мере в сознании Лужина музыка и шахматы сольются воедино в кульминации романа - виртуозно исполненной автором партии с Турати (с.80).
  
  Здесь мы опять вправе задаться вопросом: нельзя ли объяснить все эти сходства обыкновенным родством, генетикой, влиянием деда на воспитание внука, в конце концов? Набоков утверждал, что для сочинительства шахматных задач (он уподобил этот процесс писательскому искусству) нужен "не только изощренный технический опыт, но и вдохновение, и вдохновение это принадлежит к какому-то сборному, музыкально-математически-поэтическому типу"[9]. Похоже, настал черед математики.
  
  На момент годовщины смерти деда Лужину исполнилось десять лет (об этом сказано в романе), следовательно, дед умер, когда ему было девять. С будущей супругой Лужин знакомится на балтийском курорте, который он посетил шестнадцать лет спустя. В день их знакомства мы узнаем, что ей двадцать пять. Во время предыдущего визита в санаторий, то есть шестнадцать лет назад, умерла мать Лужина. Нетрудно подсчитать: супруге Лужина в год смерти его матери было также девять лет. Можно долго рассуждать о мистическом значении числа девять. Однако мы не станем углубляться в оккультную нумерологию - довольно и того, что наше уравнение обрело тождественное равенство.
  
  Продолжим следить за "развивающимся узором".
  
  Возможно ли, в принципе, вселение души в тело уже живущего человека? Да, подобный процесс допустим в индуизме и буддизме, называется он авеша. Эта необычная реинкарнация характерна лишь для уникальных личностей - аватар: "Дело в том, что для выполнения своей уникальной миссии аватаре иногда приходится использовать чужое тело <...>. Спустя приблизительно семь лет <...> аватара полностью преображает это тело, каждую его молекулу, и только тогда оно начинает по праву принадлежать ему. <...> Многие спрашивают: "Как можно заменить все молекулы?" Ответом может послужить простой электролитический процесс, в ходе которого молекулы переходят от одного электрода к другому".[10]
  
  Уникальность душ Лужина и его супруги подчеркивается. Лужин с детства наделен даром - уже первый его соперник восклицает: "Далеко пойдете, если будете продолжать в том же духе" (читай: в той же душе) (с.29). А у его жены отмечается "таинственная способность души <...> постоянно ощущать нестерпимую нежную жалость к существу, живущему беспомощно и несчастно, чувствовать за тысячу верст, как в какой-нибудь Сицилии грубо колотят тонконогого осленка с мохнатым брюхом. <...> И потому жила она в тайном волнении, постоянно предчувствуя <...> новую жалость" (с.60) - иначе говоря, Лужина испытывает непреходящее сострадание ко всем живым существам, что, собственно, является основой буддистской нравственности.
  
  Аватары сравниваются с ангелами из Библии, "которые спускаются в глубины ада, чтобы прийти на помощь страдающему человечеству".[11] Вспомним, какие черты придал своему сыну Лужин-старший в неоконченной повести: "что-то болезненное, что-то ангельское, - и глаза, подернутые странной поволокой, и вьющиеся волосы, и призрачную белизну лица" (с.42). После матча с Турати Лужин спускается в царство теней (правда, без определенной цели): "Прошла тень и, остановившись, начала быстро убирать фигуры в маленький гроб. <...> Кое-какие призраки еще стояли там и тут, обсуждая что-то. Было холодно и темновато. Призраки уносили доски, стулья <...> Черная тень с белой грудью вдруг стала увиваться вокруг него, подавая пальто и шляпу <...> "Сюда", - бодро сказала тень <...>. Увидев лестницу, он стал ползти вверх, но потом передумал и пошел вниз, так как было легче спускаться, чем карабкаться. Он попал в дымное помещение, где сидели шумные призраки. <...> У призрака, шмыгнувшего мимо, он спросил дорогу на мызу. Призрак ничего не понял, прошел <...> на перилах моста выросли мокрые от дождя, дрожащие, голые великанши, и невиданный отблеск запрыгал в реке" (с.82).
  
  Брак Лужина и его жены также состоялся не без помощи потусторонних сил: в одном из эпизодов появляется белокурый мальчик, который смотрит на Лужина "с невыносимой детской внимательностью". Внезапно Лужин почувствовал, как "камушек, очень ловко пущенный, попал ему в левую лопатку. Он ахнул и обернулся. Никого, пустая дорога, лес, вереск" (с.58). В разговоре с будущей тещей Лужин объясняет происшедшее следующим образом: "Кого же я встретил? Из мифов. Амура. Но не со стрелой, а с камушком. Я был поражен" (с.65).
  
  Итак, на стороне Лужина (черного короля) играет в лице супруги (черной королевы) его покойная мать. Кроме того, мы выяснили, что в Лужина переселилась душа деда, стало быть, против отца Лужина (белого короля) играет аватара - тесть и сын в одном лице (каково звучит: игра отца, сына и духа!). Этих фигур нам будет достаточно, чтобы разобраться, какая именно партия происходит в романе.
  
  Отец Лужина - "писатель очень второго сорта" (с.13), в шахматы "он играл с юношеских лет, но редко и безалаберно, со случайными игроками <...> и все эти партии, полные зевков и бесплодных раздумий были для него небрежным отдохновением или просто способом пристойно молчать в обществе человека, с которым беседа не клеится". (с.34), в музыке он "разбирался мало, питал тайную, постыдную страсть к Травиате, на концертах слушал рояль только в начале, а затем глядел, уже не слушая на руки пианиста..." (с.19). Судя по всему, перед нами человек от искусства далекий (постыдная страсть к Травиате чего стоит!), хотя и считает себя писателем. Лужин-старший имеет успешную карьеру, верную жену, молодую любовницу - все то, что позволяет обывателю чувствовать себя счастливым.
  
  Лужин и его дед наделены таинственным даром, который, однако, полностью реализовать не могут. Если о гениях говорят: "шахматист от бога", "музыкант от бога", то про Лужина с дедом можно сказать, что это люди, отмеченные, но забытые богом. Недаром Валентинов думает о своем подопечном, как о человеке, "которого сама природа проглядела".
  
  Стало быть, призрачная баталия разворачивается между людьми "ничем не замечательными" (с.11) и теми, кто от рождения получил свыше "едва уловимую особенность <...> тайное волнение таланта" (с.11). Эта игра ведется вечно (о чем сообщает скрипач на музыкальном вечере: "Игра Богов. Бесконечные возможности"). Из всех героев романа лишь безумному Лужину удалось разглядеть тайную шахматную партию.[12] Он ведет себя соответственно ситуации на шахматном поле, что противоречит общепринятым жизненным нормам - потому на уровне буквального смысла воспринимается нами как человек не от мира сего.[13]
  
  В шахматах существует ситуация вечного шаха. Она возникает, когда сторона, владеющая инициативой, может лишь постоянно угрожать королю соперника, не доводя дело до мата, то есть до победы. Именно таким исходом закончилась первая удачная партия Лужина, сыгранная им с престарелым воздыхателем его тети: "Ну, что ж, ничья", - сказал старик. Он двинул несколько раз туда и сюда ферзем, как двигаешь рычагом испортившейся машины, и повторил: "Ничья. Вечный шах" (с.29). Подобное положение, по-видимому, сложилось и в аллегорической шахматной партии.
  
  На стороне Лужина играет только его супруга, все остальные персонажи - это белые фигуры, которым, бесспорно, принадлежит инициатива: "Седой еврей, побивавший Чигорина, мертвый старик, обложенный цветами, отец, с веселым, хитрым лицом, приносивший журнал, и учитель географии, остолбеневший от полученного мата, и комната в шахматном клубе, где какие-то молодые люди в табачном дыму тесно его окружили, и бритое лицо музыканта, держащего почему-то телефонную трубку, как скрипку, между плечом и щекой - все это участвовало в его бреду и принимало подобие какой-то чудовищной игры на призрачной, валкой, бесконечно расползавшейся доске." (с.38); "Лужин, с тех пор как стали приходить гости, появлявшиеся теперь каждый вечер в различных комбинациях, ни минуты не мог остаться один с невестой, и борьба с ними, стремление проникнуть через их гущу к невесте, немедленно приобрели шахматный оттенок. Однако побороть их оказалось невозможно, появлялись все новые и новые, и ему мерещилось, что они же, эти бесчисленные, безликие гости, плотно и жадно окружают его в часы турнира" (с.74); "За дверью, меж тем, голоса и грохот росли, было там человек двадцать, должно быть, - Валентинов, Турати, старик с цветами, сопевший, крякавший, и еще, и еще, и все вместе чем-то били в дрожащую дверь" (с.151).
  
  В сложившейся ситуации: "по отношению к каждому предмету <...> он стоял под шахом, - надо было спасаться" (с.81) - король черных не может выиграть, так как вынужден постоянно защищаться, однако имеет шанс не проиграть, если только его королева (ферзь) не допустит ошибку. Этого-то и опасается Лужин. Уже перед матчем с Турати он заметил некоторую "слабость на ферзевом фланге", а в конце романа, вспоминая тысячу партий, сыгранных им когда-то, он и вовсе смешивает шахматные и любовные переживания: "были нежные содрогания в уголке доски и страстный взрыв, и фанфара ферзя, идущего на жертвенную гибель... Все было прекрасно, все переливы любви, все излучины и таинственные тропы избранные ею. И эта любовь гибельна" (с.146).
  
  У скрытого противостояния два возможных исхода: либо обе стороны делают повторяющиеся ходы, и игра лишается смысла; либо черные, вследствие ошибки, теряют свою королеву и проигрывают. Супруга Лужина не понимает, во что втянута, потому рискует бездумно принести себя в жертву. Не желая гибели своей королевы, Лужин пытается прекратить игру: "мысль, что повторение будет, вероятно, продолжаться была так страшна, что ему хотелось остановить часы жизни, прервать вообще игру, застыть, и при этом он замечал, что продолжает существовать, что-то подготовляется, ползет, развивается, и он не властен прекратить движение" (с.126). Не умея предотвратить развитие событий, он принимает решение: "Единственный выход, - сказал он. - Нужно выпасть из игры" (с.149). Самоубийство Лужина можно расценивать как нелогичную для шахмат жертву короля во имя своей королевы ("эта любовь гибельна"!). Игра окончена? Нет. Перед смертельным прыжком Лужину открывается новое измерение, где он, несомненно, продолжит партию: "Там шло какое-то торопливое подготовление: собирались, выравнивались отражения окон, вся бездна распадалась на бледные и темные квадраты <...> он увидел, какая именно вечность угодливо и неумолимо раскинулась перед ним" (с.152). Причина, подвигнувшая героя на самоубийственный ход, более или менее ясна. Но что послужило поводом для столь решительного поступка?
  
  Незадолго до роковой развязки в доме Лужиных появляется гостья из Советской России с мальчиком Митькой. Лужин развлекает его, как может, и вдруг: "Маленький, страшный его двойник, маленький Лужин, для которого расставлялись шахматы, прополз на коленках по ковру... Все это было уже раз..." (с.129). Действительно: в детстве Лужин картавил - Митька говорит: "у нас в Ленинграде ляботают, а в Беллине бульзуи ничего не делают" (с.123); Лужин-старший думает о своем сыне: "Он не здоров, у него какая-то тяжелая душевная жизнь" (с.15) - у жены Лужина схожее впечатление о сыне своей гостьи: из жалости она покупала игрушки "мрачному, толстому мальчику, лишенному при чужих дара речи" (с.126). И у маленького Лужина, и у Митьки расчесанные коленки, у обоих привычка не смотреть в глаза... Налицо все признаки процесса авеша.
  
  Впрочем, встреча с двойником, согласно народным поверьям, имеет различные смыслы. К примеру, на британских островах считают, что человек видит свой облик перед смертью, а для евреев явление двойника было свидетельством обретения пророческого дара.[14] Может, оттого, что у Набокова отец был англоман, а жена - еврейка, именно эти суеверия отразились в романе.
  
  По окончании матча с Турати Лужину почудилось, будто ключ к комбинации наконец нашелся: "Идите домой", - вкрадчиво шепнул другой голос, и что-то толкнуло Лужина в плечо. "Как вы сказали?" - переспросил он, вдруг перестав всхлипывать. "Домой, домой" - повторил голос <...> Лужин улыбался. "Домой, - сказал он тихо. - Вот, значит, где ключ к комбинации" (с.81). Спутав в бреду берлинский парк с русским лесом, он безуспешно искал заветную тропинку, ведущую домой, пока не потерял сознание. Единственная попытка заговорить о России пресекается женой: "Что вы, Лужин, Господь с вами, в Россию вам нельзя". - "Почему?" - спросил Лужин. - Меня туда звали". - "Глупости, замолчите, пожалуйста", - сказала она, рассердившись <...> на то, что Лужин говорит о невозможном" (с.109).
  
  И все же вплоть до знакомства с Митькой "дошахматное детство", "охотно посещаемое теперь мыслью Лужина", казалось ему "удивительно безопасным местом". Теперь, когда "комбинация <...> неожиданно <...> открылась" (с.125), он ужаснулся: там уже существуют и маленький Лужин, и "петербургская тетка", научившая "своего маленького племянника играть в шахматы", которой "неотвязная дама из России" непременно расскажет, "что видела ее маленького шахматиста, ставшего большим, известным"... Наступившее затишье - лишь "обман <...> и вскоре наметится новое роковое повторение"... До трагической развязки остаются считанные дни, но мы еще успеем рассмотреть четвертый, моральный, уровень романа.
  
  
4-й уровень
  
  Вряд ли писатели набоковского типа, создавая свои произведения, помышляют о морали. Вместо назиданий они предлагают читателю получить эстетическое удовольствие от со-творения, ощутить сопричастность к величайшему таинству, дабы в один прекрасный день прочувствовать, насколько "это хорошо". Метафизика подобных романов неразрывно связана с их архитектоникой.[15] Перед нами стоит задача упорядочить этот на первый взгляд хаотичный мир.
  
  Начнем со всеобщего круговорота.
  
  Вселенскому вращению подчинены все персонажи романа: родители Лужина "ходили вокруг него, с опаской суживая круги" (с.5); "молодые люди в табачном дыму тесно его окружили" (с.38); гости родителей невесты "окружают его в часы турнира" (с.74); мать Лужина "окружена обманом" (с.28); сам Лужин, перед тем как сделать предложение своей избраннице, "кругами зашагал по комнате" (с.58); Смирновский говорит супруге Лужина, "что он, мол, не вращается в таких кругах, и стал порицать подобное вращение и быстро объяснил, что вращается в других кругах, где вращение необходимо, и у Лужиной неприятно закружилась голова, как в Луна-парке на вращающемся диске" (с.133)...
  
  Из приведенных цитат видно, что белые фигуры чувствуют себя вполне комфортно в бессознательном круговороте (особенно показателен пример со Смирновским), черным же, напротив, вращение явно не доставляет удовольствия. Единственный раз, делая предложение невесте, сиречь совершая поступок общепринятый, Лужин добровольно предается круговому движению. В целом же он сторонится общего пути, и ищет спасения на плоской шахматной доске: игру Лужин "вел в неземном измерении" (с.51). Его отец, приступая к повести "Гамбит", ломает себе голову: "как могла революция задеть его сына?" (с.44). "Революция" в переводе означает "вращение, оборот" и происходит от слова "revolve" - вращаться, периодически возвращаться. Другими словами, отец вопрошал: "как могло вращение задеть его сына?" - он ведь явно противится ему...
  
  Уже в детстве Лужин пытается выйти за границы возможного: "Блаженство и ужас вызывало в нем скольжение наклонной линии вверх по другой, вертикальной, - в примере, указывающем тайну параллельности. Вертикальная была бесконечна, как всякая линия, и наклонная, тоже бесконечная, скользя по ней и поднимаясь все выше, обречена была двигаться вечно, соскользнуть ей было невозможно, и точка их пересечения, вместе с его душой, неслась вверх по бесконечной стезе. Но при помощи линейки, он принуждал их расцепиться: просто чертил их заново, параллельно друг другу, и чувствовал при этом, что там, в бесконечности, где он заставил наклонную соскочить, произошла немыслимая катастрофа, необъяснимое чудо, и он подолгу замирал на этих небесах, где сходят с ума земные линии" (с.18). Две книги, подаренные ему тетей, Лужин полюбил на всю жизнь - "Восемьдесят дней вокруг света" и "Приключения Шерлока Холмса", однако "не жажда дальних странствий заставила его следовать по пятам Филеса Фогга, и не ребячливая склонность к таинственным приключениям влекла его в дом на Бэкер-Стрит, где, впрыснув себе кокаину, мечтательно играл на скрипке долговязый сыщик с орлиным профилем. Только гораздо позже он сам себе уяснил, чем так волновали его эти две книги: правильно и безжалостно развивающийся узор, - Филеас, манекен в цилиндре, совершающий свой сложный изящный путь с оправданными жертвами <...>; и Шерлок, придавший логике прелесть грезы..." (с.16).
  
  Маленький Лужин, в своих мечтах и грезах замирающий от блаженства и ужаса на небесах бесконечности, вынужден жить в мире, где даже обстановка в комнате ориентирована на "приземленную" фантазию: "Там обои были белые, а повыше шла голубая полоса, по которой нарисованы были серые гуси и рыжие щенки. Гусь шел на щенка, опять то же самое, тридцать восемь раз вокруг всей комнаты. На этажерке стояли глобус и чучело белки, купленное когда-то на Вербе. Зеленый паровоз выглядывал из-под воланов кресла" (с.15) - и узор на обоях, и глобус, и белка, возможно, когда-то бегавшая в колесе, и зеленый паровоз - все намекает на движение по кругу. Будучи ребенком, Лужин подсознательно отчуждается от всего, что подчинено законам вращения и потому среди двух самых нелюбимых книг, наряду со "Слепым музыкантом", - "Фрегат Паллада" - книга, повествующая о кругосветных плаваниях.
  
  Повзрослев, он какое-то время находит утешение в шахматах, где мог безраздельно властвовать, подчинять фигуры своей воле, создавать свои законы ведения игры, следуя лишь шахматным правилам. В ранней юности Лужин поражал знатоков "невиданной дерзостью и пренебрежением основными как будто законами шахмат" (с.54). В этот период "он эту внешнюю жизнь принимал, как нечто неизбежное, но совершенно незанимательное" (с.53). Однако с появлением Турати, который "по темпераменту своему, по манере игры, по склонности к фантастической дислокации, был игрок родственного ему склада, но только пошедший дальше <...>, Лужин попал в то положение, в каком бывает художник, который вначале поприща усвоив новейшее в искусстве и временно поразив оригинальностью приемов вдруг замечает, что незаметно произошла перемена вокруг него, что другие неведомо откуда взявшись оставили его позади в тех приемах, в которых он недавно был первым, и тогда он чувствует себя обкраденным, видит в обогнавших его смельчаках только неблагодарных подражателей и редко понимает, что сам виноват, он, застывший в своем искусстве, бывшем новым когда-то, но с тех пор не пошедшим вперед" (с.55).
  
  Своей смелой, неординарной игрой открыв новую дорогу в шахматах, Лужин остановился в развитии, пока вездесущий антрепренер зарабатывал на нем деньги, устраивая многочисленные гастроли: "последние годы ему не везло на турнирах, возникала призрачная преграда, которая ему все мешала прийти первым. Валентинов это как-то предсказал <...>, незадолго до исчезновения. "Блещи, пока блещется", - сказал он. <...> "Пока блещется, - лукаво повторил Валентинов, - а то ведь скоро конец вундеркиндству". Вчерашний вундеркинд сбился с выбранного курса, окунулся в круговерть крупных и мелких соревнований ("Я много вояжировал <...> Там и сям. Повсюду понемножку") и в конце концов увидел спины своих последователей (неизбежный исход движения по кругу).
  
  Отчаянная попытка возглавить гонку предпринимается на последнем для него турнире: "как будто движение ускорилось, и то, что сперва казалось чередой полос, было теперь мельканием" (с.72), однако силы на исходе: "Чем смелее играло его воображение, чем ярче был вымысел во время тайной работы между турнирами, тем ужасней он чувствовал свое бессилие, когда начиналось состязание" (с.55), поэтому мозг работает в усиленном режиме: "сон не мог войти к нему в мозг, искал лазейки, но у каждого входа стоял шахматный часовой, и это было ужасно мучительное чувство, - что вот, сон тут как тут, но по ту сторону мозга" (с.72),[16] на пределе своих возможностей: "После трехчасовой партии странно болела голова, не вся, а частями, черными квадратами боли" (с.72), на грани с безумием: "он <...> все с большим и большим трудом вылезал из мира шахматных представлений" (с.72).
  
  Находясь в высшей степени умственного напряжения, сознание Лужина творит чудеса: оно решает бытовые проблемы: "Лужин <...> был смутно благодарен угодливому воспоминанию, которое так кстати назвало нужный курорт, взяло на себя все заботы, поместило его в уже созданную, уже готовую гостиницу" (с.55) и даже ненадолго перемещает своего хозяина на родину: "самым замечательным <...> было то, что кругом по-видимому Россия, <...> веселые люди, пившие чай, разговаривали по-русски, и сахарница была точь-в-точь такая же, как та, из которой он черпал сахарную пудру на веранде, в летний малиновый вечер, много лет тому назад. Это возвращение в Россию Лужин отметил <...> с удовольствием" (с.76).
  
  В этом, почти бредовом, состоянии Лужину начинают приоткрываться тайны бытия, он вдруг понимает: все, что с ним происходит, когда-то уже было - и это не случайно - у повторов существует тайный смысл. Однако мозг - всего лишь механизм: "Голова, лежавшая у нее на плече, была большая, тяжелая, драгоценный аппарат со сложным, таинственным механизмом" (с.75) - потому возможности его ограниченны. Не в силах справиться с огромной нагрузкой, Лужин теряет сознание и заболевает.
  
  Его молодая супруга изо всех сил старается развлечь мужа, то атласом, "где мир, сперва показываемый, как плотный шар <...> развертывался плоско, разрезался на две половины и затем подавался по частям" (с.108); то кинематографом, где вращающиеся бобины воспроизводят на экране кадры из прошлого: "поседевший отец играет в шахматы с совершенно не изменившимся за эти годы доктором" (с.112); то граммофоном, на котором вращаются дисковидные пластинки, - бессознательно, она пытается донести до Лужина устройство этого мира: земной шар в плоскости карты; круглые бобины, проецирующие изображение на прямоугольный экран; диски, помещенные в квадратный корпус граммофона...[17] На какое-то время ей удается отвлечь супруга: они обновляют его гардероб, что отмечается автором как "обновление лужинской оболочки", и портной, снимая мерки на костюм, замечает, что "господин несколько в теле", т.е. какая-то его часть живет в земном измерении.
  
  Однако неумолимая судьба сводит на балу Лужина с бывшим одноклассником Петрищевым, который снова заставляет задуматься над "тайной параллельности": "Странно у вас тут живут <...>. Мир открыт со всех четырех сторон, а тут отбиваются чарльстончики на весьма ограниченном кусочке паркета" (с.115). Вот еще пара замечаний Петрищева: "Давно я не был на балу", "Какие женщины на Кубе". Эрик Найман в упомянутой работе расшифровал эти ребусы так: "Давно я не был на шаре (ball)" и "Какие женщины на кубе", - дескать, помимо этого, вращающегося, мира существуют иные, по-другому устроенные. Впрочем: "Он все врет, - раздался ленивый голос сзади" (с.117). Иные миры - всего лишь выдумка одноклассника, но с этого момента Лужин вновь потерял покой.
  
  Еще до болезни повторяющиеся жизненные ситуации заставили Лужина задуматься о своей причине и задали вектор развития его мыслям. Пользуясь терминологией буддизма, можно сказать, он находился в состоянии долговременной аналитической медитации. Для ее возобновления после вынужденной паузы хватило пустословной болтовни Петрищева, а "долетевшие из другой комнаты" реплики гостьи из Страны Советов сыграли роль своеобразных "пузелей", "образующих в последний миг отчетливую картину" (с.18).[18] Какие же фразы дополнили мозаику в сознании шахматиста?
  
  Как мы помним, Советская Россия предстает в романе страной потусторонней: "она (Лужина) обращалась к газетам потусторонним, советским" (с.132), следовательно, гостья - пришелица из потустороннего мира, явившаяся в этот, чтобы объяснить его обитателям, что "нужно широко мыслить", что у них "все плоско" и "круговая порука" ( с.124). Единственный человек непохожий на всех - Лужин - вызывает у нее мимолетный интерес, она спрашивает у хозяйки дома: "Но какой он? Реакционер? Белогвардеец?" (с.124). Вновь обратившись к этимологии иностранного слова, получим: "реакционер", дословно, - это лицо, совершающее повторное действие. Стало быть, вопросы "пришелицы" можно "перевести" следующим образом: "Он вращается? Он относится к белым (фигурам)?" Ответы, как всегда, в тексте. Пытаясь спастись от назойливости Петрищева, Лужин про себя думает: "...просто не реагировать" (с.116). Он не реакционер, не белогвардеец - он другой, этот мир ему чужд.
  
  Осознав безысходность тайной партии, бесконечную бессмысленность мироздания, Лужин задумывает "неожиданное действие, которое бы выпадало из общей планомерности жизни и таким образом путало бы дальнейшее сочетание ходов, задуманных противником" ("неожиданный ход, великолепный ход"). Но "маленький маневр" себя не оправдал: "Осторожно, - шепнул он вдруг самому себе, - я, кажется, попадаюсь. Взгляд восковой дамы, ее розовые ноздри, - это тоже было когда-то". Схожая ситуация сложилась в детстве, когда он спрятался от географа Валентина Ивановича в дамской парикмахерской. На сей раз он все же попался, - попался Валентинову, своему бывшему антрепренеру, ныне владельцу кинокомпании "Веритас". Неожиданное столкновение - и истина (veritas) открылась: "Ключ найден. Цель атаки ясна. Неумолимым повторением ходов она приводит опять к той же страсти, разрушающей жизненный сон. <...> Вовлечение в шахматную игру, и затем"... "Опустошение, ужас, безумие".
  
  Не в силах завершить партию и тем более остановить Вселенную, он решает прекратить свое вращение, в надежде "выпасть из игры": "Лужин остановился. Это было так, словно остановился весь мир" (с.149). Решение, как мы уже говорили, ошибочно - бессмысленная игра и бесконечный круговорот продолжаются. Не зря Набоков как-то заметил: "Приглядевшись к завершающей сцене романа, я неожиданно обнаружил, что книга не окончена".[19]
  
  В буддизме круговорот бытия зовется Сансарой.[20] Проникнуться отвращением к Сансаре и покинуть ее - цель адептов религии. Для буддистов, посвятивших себя какому-либо искусству: танкаписцев, мастеров чайных церемоний, восточных единоборств и пр., призвание - это, прежде всего, нескончаемый путь самосовершенствования, способствующий просветлению. Пока человек развивается, он не перестает меняться, воспринимает себя как нечто непостоянное, все время находящееся в процессе становления. Стоит начать лелеять свое "эго", он тут же "застывает"; борьба за выживание, вечное состязание за место под солнцем становятся для него важнее преодоления собственного "я". Тем самым он лишает себя возможности подняться над круговоротом бытия и вынужден каждый раз заново начинать игру за призрачное первенство... Для тех, кто по-прежнему сомневается, что "Защита..." выстроена, согласно законам буддистского мировоззрения, мы приберегли еще одно "убедительное доказательство".
  
  Некоторые произведения искусства раскрываются, когда любуешься ими на расстоянии. Давайте вновь ненадолго отступим к "Другим берегам", где создатель "Защиты..." размышляет над "спиральностью" "вещей в отношении ко времени": "Спираль - одухотворение круга. В ней, разомкнувшись и высвободившись из плоскости, круг перестает быть порочным. <...> Возьмем простейшую спираль, т.е. такую, которая состоит из трех загибов или дуг. Назовем тезисом первую дугу, с которой спираль начинается в некоем центре. Антитезисом будет тогда дуга покрупнее, которая противополагается первой, продолжая ее; синтезом же будет та, еще более крупная, дуга, которая продолжает предыдущую, заворачиваясь вдоль наружной стороны первого загиба. Цветная спираль в стеклянном шаре - вот модель моей жизни. Дуга тезиса - это мой двадцатилетний русский период (1899-1919). Антитезисом служит пора эмиграции (1919-1940), проведенная в Западной Европе. Те четырнадцать лет (1940-1954), которые я провел уже на новой моей родине, намечают как будто начавшийся синтез".[21]
  
  Аналогичные дуги можно обнаружить в жизни Лужина. По крайней мере, границы антитезиса в романе определены довольно четко: "Лужин почему-то необыкновенно ясно запомнил то утро, этот завтрак, как запоминаешь день, предшествующий далекому пути" (с.22). Упомянутый завтрак произошел на следующий день после музыкального вечера, на котором приглашенный скрипач познакомил Лужина с шахматами. Выздоровление Лужина после обморока на последнем турнире уподоблено возвращению: "Так Лужин вернулся обратно из долгого путешествия" (с.93). Следовательно, тезис - это дошахматное детство, антитезисом послужат годы со дня знакомства с шахматами до нервного расстройства во время матча с Турати, ну а синтезом будет период от выздоровления до самоубийства.
  
  О троичности повторов в жизни Лужина напоминать излишне: существуют отдельные исследования, посвященные этому вопросу. Напомним для примера о "судьбоносных" окнах в жизни Лужина: в детстве он бежит от родителей и через окно попадает на чердак, где впервые видит шахматы; перед матчем с Турати сквозь окно пробивается в комнату лунный свет и, как мы выяснили, довершает метаморфозу главного героя; третье окно - в квартире молодоженов - становится роковым. Итак, в романе не только персонажи подвластны своим орбитам, но и все повествование движется по кругу, образуя некую спираль.
  
  Безусловно, в "спиральности вещей" легко заподозрить гегелевскую триаду, согласно которой, собственно, и разделил свою жизнь на три этапа Набоков. Однако таинственный узор "Защиты..." несколько усложнен. В конечном итоге он образует мандалу.
  
  Графическое изображение сакрального буддистского символа, наверное, известно многим: круг, вписанный в квадрат, который в свою очередь вписан в круг и так далее. (Самое время вспомнить о развлечениях четы Лужиных в период реабилитации). Как правило, при воспроизведении своеобразной схемы мироздания ограничиваются тремя кругами, каждый из которых, по мнению Карла Густава Юнга, отражает определенный уровень сознания человека. Кроме того, авторитетный психолог считает, что "круг неизбежно символизирует процессы природы или космоса как целое, в то время как квадрат отражает вселенную, связанную с человеком и организованную им. Круг представляет подсознательные и сверхсознательные качества природы, квадрат соотносится с сознательными рациональными свойствами. В своей совокупности они представляют божественное видение мира".[22] (Сравните с детскими ощущениями Лужина: "Жизнь с поспешным шелестом проходила мимо, и вдруг остановка, - заветный квадрат, этюды, дебюты, партии").
  
  С кругами жизненной спирали мы разобрались - осталось вписать квадраты.
  
  Будучи молодым, дерзким игроком, Лужин властвует над фигурами: "Стройна, отчетлива и богата приключениями была подлинная жизнь, шахматная жизнь, и с гордостью Лужин замечал, как легко ему в этой жизни властвовать, как все в ней слушается его воли и покорно его замыслам" (с.77), его ощущения автор передает так: "он <...> успел почувствовать острую радость шахматного игрока, и гордость, и облегчение, и то физиологическое ощущение гармонии, которое так хорошо знакомо творцам" (с.125) - в нашем случае слово "творец" следует понимать как Творец, Демиург: "Прямо какой-то божок" (с.75), - отмечает про себя Лужина, увидев своего мужа перед игрой. Лужин-игрок - Господь для своих фигур. Соответственно, шахматная доска во много раз меньше Лужина, как и любого другого игрока. В той партии, что тайно ведется против него, наш герой является королем черных - статус становится ниже, а размеры шахматной доски вырастают до периферии, попадающей в его поле зрения (будь то "пятнистая аллея" или гостиная тещи). Перед смертью Лужин видит, на наш взгляд вещий, сон: "во сне <...> простирались все те же шестьдесят четыре квадрата, великая доска, посреди которой, дрожащий и совершенно голый, стоял Лужин, ростом с пешку, и вглядывался в неясное расположение огромных фигур, горбатых, головастых, венценосных" (с.139), а за секунду до смертельного прыжка перед ним "раскинулась" целая "вечность" - статус Лужина неумолимо снижается, он превращается в пешку, а квадрат шахматного поля становится больше, раскидывается в вечности. Набросок перспективы уменьшения можно найти в следующих строках: "и в темноте памяти <...> была только суживающаяся светлая перспектива: Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной доской, только поменьше, и потом еще меньше, и так далее, бесконечное число раз" (с.78).
  
  Совместим круги и квадраты: круг тезиса обрамим квадратом первой, наименьшей шахматной доски (детские годы, ознаменованные знакомством с шахматами), антитезис - "королевским" полем сражений (карьера, увенчавшаяся окончательным переходом в шахматное измерение), синтез же впишем в последнюю, "великую", доску ("неожиданный год просветления", закончившийся уходом в иной мир). Мандала проступает сквозь ткань романа достаточно отчетливо - не правда ли?
  
  В своем предисловии к английскому изданию романа Набоков вроде как мимоходом бросил, мол, фамилия Лужин рифмуется со словом "illusion". Дабы наглядно проиллюстрировать завуалированную метафизику структуры романа, продолжим мысленно рисовать мандалу. Набоковеды давно обратили внимание на то, что первая и последняя фразы романа замыкаются друг на друге. В нашем изложении самое протяженное сюжетное кольцо - это не обретение имени Лужина, а его отрицание. Иллюзорность бытия - важнейший постулат буддизма. Ничто не существует самостно: все в мире - взаимозависимость причин и следствий. Любой человек (литературный персонаж) представляет собой совокупность свойств, нареченную именем. Причем совокупность весьма субъективную: для кого-то Лужин обезумевший шахматист, кто-то разглядел в нем шахматного короля, а кому-то он показался аватарой. Единственное, что объединяет эти суждения - то, что он был и "будет Лужиным". В соответствии с теорией пустоты, фразу "никакого Александра Ивановича не было" следует понимать буквально, как констатацию априорного отсутствия[23]. Последнее предложение - это своеобразное разоблачение фокуса - разрушение мандалы (ритуал для буддистов столь же важный, как и ее возведение). Лужин - лишь символ, молчаливое согласие читателя обозначать некий комплекс признаков и качеств именно так. Процесс оживления персонажа, наделения его характерными чертами происходит в результате созидательной работы воображения писателя и со-творчества воспринимающей стороны. Потому последний миг главного героя автор в прямом смысле вверяет в руки читающих. Книга в раскрытом виде - есть квадрат мандалы, заключающий в себе кольцо сюжета. Мы захлопываем обложку, и "в тот миг, что Лужин разжал руки, в тот миг, что хлынул в рот стремительный ледяной воздух" (с.152), пространство другого измерения несется навстречу герою. Нам же остается "легкое сомнение", неясный отзвук прочитанного: "никакого Александра Ивановича не было"...
  
  
  
  
  [1] См.: Эко У. Открытое произведение. Симпозиум, 2006. С.100-101.
  
  [2] Набоков В. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т.2. С.127. Далее ссылки на это издание даны в тексте.
  
  [3] Насколько нам известно, первой из российских исследователей трансформацию набоковского персонажа в шахматного короля черных выявила литературовед Ирина Слюсарева. Своим "разоблачением" аллегории романа мы во многом обязаны ее работе. (См.: Слюсарева И. Построение простоты: Опыт прочтения романа В. Набокова "Защита Лужина" // Подъем. - 1988. - ?3. - С. 129-140).
  
  
  
  [4] Цит. по: Pro et contra. СПб.: РХГИ, 1997. С.55
  
  [5] Мы употребляем прилагательное "духовный" в значении "все, относящееся к душе".
  
  [6] Набоков В. Собр. соч.: в 4 т. М.: Правда, 1990. Т.4. С. 136-138.
  
  [7] Ср. у Джойса: "Как бы ей лучше запомнить это слово: метемпсихоз. Хорошо бы ей пример. Пример. Над кроватью "Купанье нимфы" <...> Похожа на нее с распущенными волосами, только потоньше. <...> Обнаженные нимфы - Греция - а вот и пример - все люди, что тогда жили. <...> - Метемпсихоз, - сказал он, - так это называли древние греки. Они верили, что человек может превратиться в животное или, скажем, в дерево. Что они называли нимфами, например". (Джойс Д.: Улисс. М.: Республика, 1993. С.52).
  
  [8] На мистическую связь покойного скрипача с внуком обращает внимание известный биограф Набокова Брайан Бойд: "Одна груда сцеплений в романе настойчиво связывает открытие юным Лужиным шахмат с его дедушкой, другая - ассоциирует лужинского отца с женщиной, которая столь стремительно входит в жизнь героя. <...> Конфликт между стерильным "искусством" деда и подслащенной жизнью отца разрешается, по-видимому, благодаря таинственной искусности, которая мерцает где-то за пределом земного бытия". (См.: Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы. Биография. - СПб: Независимая газета, Симпозиум, 2001. С. 390-394). В нашем истолковании, жену Лужина с его отцом "ассоциирует" супружество в прежнем воплощении.
  
  
  
  [9] Набоков В. Собр. соч.: в 4 т. М.: Правда, 1990. Т.4. С. 289
  
  [10] Рампа Л. Мудрость древних. София, 1997. С.10.
  
  [11] Там же.
  
  [12] "Именно аватара является тем особым типом человека, который может посмотреть на мироздание так, как того желает Бог. Ведь обычные люди зачастую не могут за деревьями разглядеть леса, и к тому же они так увлекаются игрой, что не могут заметить того, что видит посторонний наблюдатель. Таким образом, аватара приходит, чтобы увидеть то, чего не видят игроки". (Рампа Л. Указ. соч. С.71-72).
  
  [13] "Вы можете не узнать аватару, потому что зачастую он сильно страдает. Дело в том, что он чист духовно, и поэтому для продолжения земного существования ему нужно страдать. Аватару можно сравнить с глубоководным ныряльщиком, который вынужден прикреплять к телу груз для того, чтобы опуститься в глубины темного и таинственного моря". (Рампа Л. Указ. соч. С 9-10).
  
  
  
  [14] См.: Борхес Х. Книга вымышленных существ. М.: Фолио, 2002. С.40
  
  [15] Об архитектонике романа см.: Найман Э. Литландия: аллегорическая поэтика "Защиты Лужина" // Новое литературное обозрение, 2002. С. 164-204, где автор статьи рассматривает отношения писателя и персонажа. Благодаря этому добротному и "объемному" исследованию стали возможны наши наблюдения на четвертом уровне текста, хотя мы и преследуем совершенно иную цель.
  
  
  
  [16] Любопытно отметить: во время буддистских медитаций начинающим практикам рекомендуют некоторую часть сознания как бы превратить в "часового" - этот "страж" должен следить за тем, чтобы посторонние мысли не мешали сосредоточиться на объекте медитации.
  
  [17] Смысл этих символов мы раскроем ниже.
  
  [18] Именно так, благодаря случайным, чаще всего абсурдным фразам в дзен-буддизме достигается сатори (состояние просветления).
  
  [19] См.: Анастасьев Н. Феномен Набокова. М.: Советский писатель, 1992. С. 198.
  
  [20] Примечательный факт: в период создания "Защиты Лужина" любимый Набоковым Джойс работал над своим последним романом "Финненганов помин", в структуре которого также использованы восточные концепции всеобщего круговорота. (См. об этом: Эко У. Поэтики Джойса. СПб.: Симпозиум, 2006. С.335).
  
  [21] Набоков В. Собр.соч.: в 4 т. М.: Правда, 1990. Т.4. С.283.
  
  [22] См.: Аргуэлес Х. и Мириам А. Мандала. М.: Благовест, 1993. С.102-103.
  
  [23] Неслучайно в конце романа упоминается последняя сцена из "Ревизора": в гоголевской пьесе никакого ревизора на самом-то деле не было - Хлестакова приняли за такового.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) М.Ртуть "Попала, или Муж под кроватью"(Любовное фэнтези) М.Шмидт "Волшебство по дешёвке"(Антиутопия) Е.Шторм "Жена Ночного Короля"(Любовное фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"