Близнецы А. Д.: другие произведения.

Калаас: след упавшей звезды

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 7.92*29  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Книга опубликована, тираж - 3000 экземпляров. Первый том нашего романа, который мы пишем в соавторстве с Медведниковой Владой
    Калаас - не просто пустыня, многие местные жители верят, что это живое существо, наделённое разумом и душой. С хищным оскалом он наблюдает за теми, кто отчаянно борется за жизнь - за теми, кто родился здесь и в чьих жилах вместе с кровью течёт красный песок, за теми, кто попал сюда по чужой воле и мечтает вернуться домой, за теми, кто сослан сюда за преступления, и за теми, кто молится ложным богам.
    Сиа, мальчик из самого многоликого народа - тайо - попадает в поселение посреди Калааса - нетронутое песком, защищённое мерным гулом чёрного каньона. Это место, куда ссылают несовершеннолетних преступников с разных планет, или просто тех детей, что слишком непохожи на других. В это же самое время банда местных разбойников - все они пришли из разных концов мира, и сами они, их привычки, их верования такие разные, что непонятно, как удаётся им удержаться вместе - планирует нападение на эту странную "тюрьму"... Сайт проекта: Калаас

Обложка книги [А.]

Белая крепость в песках отражает солнце.
Знать бы куда идти, да только подводят карты.
Дорога ведет от горизонта и к горизонту,
странным узором на желтом лице ландшафта.
В крепости знают, как делать вино из пепла
(у каждого странника пепла всегда в избытке),
но воды во фляжке осталось на два привала,
кажется, даже камни трещат от жара,
в агонии дорассказывая легенды
о Белой крепости,
где помнят, как жить неспешно,
и по утрам принимают холодные ванны.
Пути в пустынях проложены звездным небом,
и так переполнены жаждой живых и мертвых,
что в теченье песчинок слышится общий шепот
и пахнет безумством, отчаянной спешкой и страхом.
А рюкзак натирает плечи и не знаешь, куда бы скрыться,
в это время дня даже змеи и те остаются в норах,
в это время истории людям нужна опора,
но вместо дома наследством становится голос крови,
зовущий вперед, по звездным путям, в дорогу.

Белая крепость всегда в трех днях перехода.
Не сдвинулась ни на йоту
с тех пор, как рюкзак был куплен,
а может, украден - кто же теперь вспомнит,
кто пропоет обо мне в песках
и о чем промолчат на камни
лучше не думать.
Идти и идти дальше.
И вот Белая крепость в усталых лучах заката.

В легендах пустынь не бывает ни слова фальши.

(с) Tove

      /пролог/
      0. Ты можешь всё, что захочешь
     
     

They understood about dreaming, he knew that: they dreamed themselves. Crake hadn't been able to eliminate dreams. We're hard-wired for dreams , he'd said. He couldn't get rid of the singing either. We're hard-wired for singing. Singing and dreams were entwined.

M. Atwood, "Oryx and Crake"

     
     
     
      Клод устало прикоснулся прохладными пальцами к воспалённым векам. Шли третьи сутки вынужденной бессонницы, переполненной сигаретным дымом и запахом незнакомого густого раствора, составлявшего его завтрак, обед и ужин. Этот раствор и эти сигареты - Клод был уверен, что в них нет ни грамма табака и что они вообще не имеют отношения к растительному миру - сохраняли его сознание спокойным и ясным, похожим на мерцающую поверхность стен Станции, но - Клод чувствовал - разрушали его тело.
      Он всегда мечтал попасть на Станцию, но никогда не верил, что это случится. Он даже не выучил в своё время всех пунктов программы дипломатического обмена, но стопроцентно знал, что она его не затронет - ведь Клод не был гениальным физиком, не обладал никакими сверхгенетическими особенностями и не разбирался в политике. Клод писал музыку.
     
      Его мелодии, похожие на кардиограммы, утончённые, воздушные и нервные, будоражили кровь и наркотические галлюцинации пресыщенной молодёжи в подпольных клубах. После того, как прослушивание одной из первых его композиций вызвало сердечный приступ у абсолютно здоровой - и, что важнее, абсолютно трезвой - двадцатилетней девушки, Клод получил приглашение в суд и широкое признание среди неразличимых в темноте детей подземки. Официальная карьера Клода на этом закончилась, и он не сомневался - за пределами родного города его имя никому неизвестно.
      Станция была различима из окон просторной студии, как самая яркая звезда. Клод мог позволить себе не жить под землёй - редкая и опасная роскошь.
      Приглашение на Станцию стало вторым приглашением в его жизни - после повестки в суд. Но этот лист, усыпанный для доказательства достоверности буквами двух языков - многословное, богатое апострофами наречие Клода занимало на странице в два раза больше места, чем загадочные знаки тайо -он распечатал дважды и подписал дрожащей рукой, чтобы сохранить. Сбылась мечта, которая, в сущности никогда не была настоящей мечтой.
     
      Клод провёл три месяца в праздном безделье, знакомясь со Станцией и её обитателями, прежде чем его попросили немного поработать. К тому моменту Клод впитал в себя столько здешнего серебрящегося воздуха, что сам ощущал себя немного звездой. Ему казалось, что вернувшись домой, он будет излучать свет. Клод научился разговаривать и ходить почти бесшумно - но по сравнению с тайо всё равно казался угловатым, неуклюжим и слишком громким.
      Клод обожал их, каждого из них. Они были воплощением его музыки.
      Больше всех он обожал Ни.
     
      Ни была идеальной женщиной.
      Идеальной в старомодном смысле этого слова. Её нежная кожа, как лепесток орхидеи, её запах - фруктовый и свежий, россыпь высоких нот; её искристые голубые глаза и мягкие солнечно-рыжие волосы - всё было изумительно тёплым, тёплым и живым. Клоду часто приходилось слышать, что тайо - не люди, но когда он видел Ни, он был уверен - она более человек, чем он сам, чем все те, кого он знал в жизни; или - что-то ещё более совершенное, более сложное, чем человек. Воплощенье души, не зависящей от угловатой грузности скелета и медленного течения крови. Воплощение звёздного света.
     
      Но больше всего Клод любил в ней две вещи: её мелодичный голос и то, что она, в отличие от других тайо, выглядела всегда чуть-чуть беззащитной - даже когда говорила о войнах. Даже когда привела его сюда и закрыла дверь.
      Ему обещали создать все условия для работы - и обещание было выполнено точно. Сверхточно.
      Клод пробыл здесь три недели, в компании своего лаптопа - на нём не оставили музыкальные программы - и звуковых приборов.
      Неделю назад его попросили работать быстрее, а три дня назад изменили его рацион так, что Клод не мог больше спать.
      Здесь, в окружении музыки, Клод утешался тем, что раствор, который он пил каждое утро, содержал апельсиновую нотку запаха Ни, и тем, что знал о том, что пишет музыку для её брата. Она сама ему сказала - с таким трогательным выражением лица, словно тайо знали, что такое семья.
      -- Клод?...
     
      Он открыл глаза и обернулся.
      Ни сияла. Полумрак не касался её синими тенями. Клод поймал себя на том, что глупо улыбается. Ни села рядом с ним на пол. Это движение было таким мягким, и её тепло стало таким близким, что Клод почувствовал сбивчивое дребезжание сердца под рёбрами.
      -- Устал?...
      Клод кивнул. От её голоса во рту стало сладко.
      -- Дай послушать.
      Он вернулся в начало кардиограммы, усилил звук и закрыл глаза прежде, чем включить музыку. Он ещё ни разу не слышал этот трек целиком - и так громко.
      Всё наполнилось мелодией - слишком поспешной, но светлой и чистой. Эта чистота звенела, как ручей под землёй. Звенела, тонкими лёгкими прикосновениями покалывая сердце, и каждое касание, каждый звук проникал чуть глубже, чуть больнее, чуть слаще, каждый звук прохладной каплей скатывался между лопаток, будоража и обещая. Клод почти увидел - сквозь шепчущую шероховатость низких звуков, обрамлявших главную тему - какую обманчиво-беззащитную, ломкую хрупкость он написал. Он уже знал, как заставить её бушевать в кульминации неожиданной силой, как заставить её разорвать сердце в клочья, как заставить разлиться в груди щекочущим теплом, засиять вместо сердца, заполнить своим светом дыхание, кожу, мысли...
      Он почти не заметил, как Ни коснулась его руки.
      -- Клод... - с сомнением прошептала она, -- это не слишком... закручено?... мы собираемся... вплести диаграмму этой музыки в генетический код, и... я не знаю... не чересчур?
     
      Не открывая глаз, Клод покачал головой. Он знал, что эта музыка может убивать, и больше его ничего не волновало. Он знал, что всей мелодии целиком может не выдержать его собственное сердце - но был не против.
     
     
      ***
      -- Мару! Мару, открой!!! - Ни кулаком выстукивала по прохладной поверхности двери мотив, застрявший у неё в сердце. Радость была такой сильной, что ей было тесно в собственном теле. Ни хотела пробить, уничтожить эту гадкую дверь, но дверь была создана из той же материи, что и она сама, а значит, была неуязвима.
     
      -- Здесь есть шифр для звонка. - Мару наконец-то открыл ей. Его голос звучал из темноты глубоким эхом - так же наполнял всё пространство зала. Обычно Ни страшновато было заходить в это помещение - то была самая тёмная и длинная комната Станции из известных ей, прохладной густотой воздуха и гулкостью стен похожая на колодец. Но сейчас девушка ворвалась туда, рассеивая, расшвыривая темноту - она сияла ярче, чем когда-либо, ярче, чем было можно. Ей казалось, что даже дробный стук шагов складывается в мелодию Клода.
      -- Мне не нужен этот дурацкий шифр для звонка, я хочу знать тот, что открывает дверь!
      -- Чтобы ты прибегала сюда тридцать раз в день? - Мару не обернулся к ней. Он устроился у экрана, проницаемого только для его взгляда. Экран мерцал в темноте, как огромный влажный глаз - овальное голубоватое бельмо во всю стену. - Успокойся. Всё готово?
      -- Дададада! - Ни помахала перед его носом тонкой переливающейся пластиной - она не выпускала её из пальцев. - Дай мне на него посмотреть, а то не отдам!
     
      Она села на край стола. Мару мягко столкнул её.
      -- Я тебе много раз говорил - не делай так, заденешь клавиши.
      -- Твои клавиши сейчас во внутренней панели, не надо морочить мне голову! Покажи!
      -- Отдай диск. - голос Мару звучал монотонно и устало. Как и Клод, он не мог уйти отсюда до окончания проекта. Мару был одним из уникальных тайо - он появился за несколько лет до Ни и был её старшим. После завершения проекта Ни сама станет старшей для того, кто будет создан. Это очень сильно беспокоило Мару.
      -- Не дам! Хочу посмотреть!
      -- Это просто внешность, ты ничего не увидишь интересного. Там даже физического тела нет, только приблизительная проекция.
      -- Я диск сломаю, если не покажешь! Я хочу видеть, над чем мы столько работали!
      -- Ломай, мне всё равно. - Мару уставился в экран - плотная белизна словно успокаивала его, он едва заметно улыбнулся, -- Проблемы будут у тебя.
      -- Да ну? - Ни перебросила пластину из одной руки в другую, -- Пусть, но ты знаешь, какая там музыка?!
      -Ммм?.. - лицо Мару расслабилось, он заворожено смотрел перед собой, отражая голубоватый свет глазами.
      -- Не покажешь - никогда не услышишь!
      -- Ну хорошо. Мы сейчас всё загрузим, посмотрим и послушаем сразу. -он мягко поймал запястье Ни, ласково высвободил диск из её пальцев. Затем прижал пластину к экрану - тот впитал её, разноцветная волна прокатилась по белой влаге. Ни встала у Мару за спиной, положила руки ему на плечи и вся подалась вперёд - экран постепенно становился прозрачней.
     
      Мару нажал несколько клавиш, проступивших на поверхности стола, словно капли, и тёмнота вокруг наполнилась музыкой Клода. Гулкие стены усилили её, сделали бездонной и сочной. Ни вздрогнула - за радостью, переполняющей сердце, неслышно шевельнулась тревога. Мару едва заметно нахмурился, хотел сказать что-то, но туман, наполнявший пространство за податливой перегородкой экрана, наконец-то рассеялся.
     
      -- Ты специально так сделал? - прошептала Ни на ухо Мару. Тот улыбнулся, ответил голосом далёким и тихим:
      -- Сделал, как ты просила.
     
      Перед ними, запрокинув голову, стоял мальчик - то есть, он мог бы стоять, если бы в вихрящихся вспышках света вокруг него, был пол. Руки его были протянуты вверх, а глаза под закрытыми веками, пальцы ног и ладоней вздрагивали музыке в такт. Он лучится цветом, разными цветами, и улыбался. Единственным нарушением этой разноцветной симфонии была чёрная тушь - его длинные волосы.
     
      -- Красивее, чем я. - мрачно сказала Ни. Музыка давила ей на плечи и заставляла прижиматься к Мару сильнее.
      -- Дурочка, Ни. - Мару ничего не замечал. - Ты идеальна. И что это за разговоры? Это только внешность.
      -- Знаю я, я знаю. -- Ни вздохнула. - А когда я появилась....я улыбалась?
      -- Не могу сказать. Мне тебя не показали. Хорошая музыка.....а что с этим... как его звали?..
     
      Ни вздохнула снова:
     
      -- С ним всё. Он умер. Послушал своё сочинение и умер, представляешь? - Она посмотрела в экран с опасливой злостью, -- он умер, а этот... улыбается.
     
      Мару не ответил ей. Он тоже улыбался - не мимолётной, а видимой, почти мечтательной улыбкой - это было редкое и чудесное зрелище, но Ни не стало радостней и спокойней.
      Последний аккорд сжал горло горячим отпечатком - ей показалось, что на коже остались следы пальцев Клода - и постепенно исчез, стихающим эхом затерявшись в далёком тёмном углу.
     
     
      ***
      Мару знал, что с ним будет непросто, и от этого было ещё интересней. Он знал так же, что у Ни не получится справиться, как бы она не старалась. Мару не сделал её достаточно старательной - он сделал её уникальной. Сейчас уникальная Ни убежала, наверное, плакать - Мару нравилось, что она это умеет, но на неё теперь совсем не было времени. Ни была взрослой, Ни считала себя самостоятельной - Ни была уже не так важна.
     
      -- Не бойся, -- сказал он тихо и утешительно, -- всё хорошо. С тобой теперь всё будет хорошо. Ты видел очень долгий сон, а теперь проснулся.
     
      Сиа, его последнее произведение - последнее в самом печальном смысле, ведь даже его Мару уже не имел права создавать, и добиться этого права было непросто -отполз от него к стене и закутался в одеяло. Одеяло такое же, как было в его сне, и почти такая же вокруг комната - Мару не хотел, чтобы переход от внушаемой во время развития каждого тайо предварительной жизни к настоящей жизни на Станции был слишком неожиданным.
     
      -- Всё хорошо. - повторил Мару и осторожно придвинулся ближе. Скомканная жёсткими складками ткань постели, разложенной на полу, зашуршала, и этот шорох напугал Сиа ещё больше - он забился в угол, весь сжался, обхватил колени руками, так что теперь Мару видел только его яркие карие глаза под тёмной чёлкой. - Почему ты боишься?
     
      -- Кто вы?.. - это был чудесный, мелодичный голос -- Мару мысленно поблагодарил
      Ни за то, что она смогла отыскать того музыканта, - Она сказала...что моих родителей на самом деле нет...она сказала...но это неправда?..
     
      -- Конечно, неправда, -- Мару мягко улыбнулся, -- Просто...просто у тебя другие родители. Они ждали, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы познакомиться с ними.
     
      Сиа несколько секунд смотрел на него, не мигая, затем обернулся к окну. Там было то, что он никогда ещё не видел так близко - чёрное небо, звёзды, галактики. Когда Мару впервые увидел их, он почувствовал спокойную радость возвращения - как и всякий тайо после пробуждения. Но Сиа был особенным, и реагировал по особенному. Он уронил голову на колени и некоторое время молчал, а потом произнёс тихо, с отчаяньем в голосе:
     
      -- Я или умер, или всё ещё сплю.
     
      Мару рассмеялся, покачал головой и придвинулся снова:
     
      -- Не то, и не другое. У тебя будет замечательная жизнь, гораздо лучше той, что тебе снилась, поверь.
     
      Наверное, я слишком рано его разбудил?.. Тринадцать лет - слишком неустойчивый возраст... но это последний мой шанс, другого не будет...
     
      -- Кто вы?.. - больше Сиа на него не смотрел - наверное, потому, что Мару сидел слишком близко. Мару вздохнул и ответил:
     
      -- Я твой старший брат. Разве ты не видишь?...
     
      Изменить себя так, чтобы Сиа, привыкший за время своего сна к человеческой жизни, узнал в его лице собственные черты, было очень просто. К тому же, у Мару сейчас были такие же чёрные волосы и такая же светлая кожа. К тому же, это было не такое уж враньё. Сиа вскинул голову и посмотрел на него внимательней.
      -- Это сон, - пробормотал он уже не так уверенно. Мару восхищался каждым его движением и словом. Ни, впервые проснувшись, вела себя почти так же, как и он сам - разве что капризничала первое время. Сиа же удивлял его каждым жестом, -- или я умер. Мама говорила, что после смерти человек может попасть в другой мир.
     
      -- Да, в это верят в Истейне, -- с улыбкой согласился Мару, -- но ты не человек. Ты не можешь умереть, если сам того не захочешь.
     
      -- А кто я? - взгляд Сиа оживился, в нём зажглось любопытство и мелькнула какая-то неясная надежда. Это было так необычно - так по-человечески, и в то же время иначе. Мару ощутил лёгкое сожаление от того, что не может видеть его мысли, что может наблюдать за тем, как он меняется, проснувшись, только внешне. Внезапно ему захотелось протянуть руку и найти артерию у Сиа под подбородком - почувствовать тепло, почувствовать, как она бьётся, сосчитать его пульс.
     
      -- Ты - тайо. Ты воплощение души, неограниченной физическими законами.
     
      -- Какими законами?..-- его зрачки удивлённо расширились. До их пор он видел вокруг себя только Истейн, дикую страну непроходимых джунглей и многоликих религий. Он ещё не мог осознать той информации, что внедряется в память во время предварительной жизни. Задачей Мару было ему в этом помочь.
     
      -- Я хочу сказать, ты можешь делать всё, что пожелаешь. Для тебя нет преград и ограничений - как и для всех, кто здесь живёт. Ты можешь...становиться кем угодно, внутренне или внешне, ты можешь изменять мир вокруг себя, можешь изменять других людей -- ты можешь всё, что захочешь.
     
      -- Это такое волшебство?..
     
      Я всё сделал правильно.
     
      Мару рассмеялся и обнял его за плечи - чтобы убедиться, что он не разобьётся от прикосновения, как хрусталь. Слишком уж он казался тонким и хрупким. Сиа вздрогнул от этого движения, дёрнулся прочь - но в конце концов, Мару был теперь его старшим братом, и поэтому не отпустил.
     
      -- Да, это волшебство. Такое волшебство, которому долго нужно учиться.
     
     
      ***
      Шаттл бесшумно и вертикально поднялся в воздух, с такой скользкой и неуловимой скоростью, что даже песок не вздыбился следом. Можно было не беспокоиться об опасности быть замеченными: их взлёт был неразличим для человеческого глаза, -- короткая вспышка до неба, как след упавшей звезды - и всё.
      Ни устало откинулась на спинку кресла, поморщившись, проследила за тем, как стремительно теряются очертания маленького поселения. Песок с этой высоты выглядел красным бархатом, вспоротым в том месте, где протянулась линия чёрных гор.
      -- Гадкое, гадкое место! - с чувством воскликнула Ни. Мару покосился на неё неодобрительно и мрачно.
      -- Я всё ещё считаю, что ты совершила безответственный идиотский поступок. Надо вернуться.
      -- Молчать, пилот! Он всё-таки мой, и я могу делать, что захочу! - Ни рассмеялась, потянулась к нему, из-за чего шаттл дёрнулся и отклонился от курса, -- слушай, ну что такого? Они там слишком тупые, чтобы суметь использовать его как-то по особенному. Я же не на Сианту его отправила.
      -- Хм.
      -- А с другой стороны - с ним-то уж точно ничего не случится. Он много чего умеет, правда. Я следила. А в таких условиях ещё много чему научится. Просто обязан. Считай что это моя собственная образовательная программа, Мару. Уникальная. Да? Ведь нам нужно было что-то уникальное.
      -- Тш-ш-ш.
      -- Ладно, ладно. - она фыркнула снова, потянулась, закрыла глаза. Больше они не разговаривали.
     
     
      1. Правила теста
     
      /Сиа/
     
      Засыпая, никогда нельзя быть уверенным, что проснёшься в том же самом месте. Двух раз достаточно, чтобы подтвердить это правило, хотя принято говорить, что обычно требуется три.
      Я до сих пор не знаю, следует ли считать сном бесконечную равнину красного цвета, со вздыбленными вихрастыми облаками и всполошенным песком, каждое движение которого отдавалось болью в горле. По этой равнине я пробирался к ясному сознанию - если оно когда-нибудь и где-нибудь было.
      После того, как красная ночь в очередной раз сменилась таким же красным утром, я сделал очередной шаг и почти проснулся. Что-то тёплое прикоснулось к моим губам, а воздух стал ещё теснее, чем во сне. Я понял, что это новая порция песка и отмахнулся. Что-то загремело совсем рядом, на языке остался привкус тёплой влаги, и кто-то наотмашь ударил меня по щеке. Я почти видел, как расползается от взмаха когтей кожа. Потом - удаляющиеся шаги, очень быстрые и громкие. Давно не слышал ничего громче.
     
      -- Канд, я больше не могу!!! - я не мог открыть глаза, этот вопль был оглушительным, как взрыв, -- зачем я это делаю?!!
      -- Так надо. Мы заботимся обо всех. Агри. - этот голос, ровный и спокойный, мне захотелось задержать, перемотать обратно, убрав из него все звонкие согласные. Тогда можно было бы заснуть. И проснуться где-нибудь ещё. Я ещё не видел ничего вокруг, но это место мне уже не очень нравилось. В воздухе было слишком много металла, слишком много серы. Он был того же цвета, что мой сон - но только очень грязный.
      -- Нет смысла о нём заботиться! - новый взрывной вопль, -- три недели прошло! Он не осунулся, не похудел! Такой же, какого привезли!!!
      -- Он тайо.
      -- Да, Канд! Поэтому пусть сам себя лечит! Пусть тянет силы из воздуха, разбирает кровать на молекулы, или чем они там занимаются?!!
      -- Именно это он и будет делать, когда придет в себя.
      Мне хотелось продлить этот медленный голос, или утопить в нём визгливую девчонку. Потому что она продолжала орать:
      -- Из-за него я потеряла воду! Может, он ещё три года так пролежит! Может, он не болеет, а вообще в сознании, и притворяется! Издевается надо мной!
      Последнее предположение заставило меня вздрогнуть. Я испугался, что они каким-то образом поймут, что я проснулся, и накажут меня за то, что не дал знать сразу.
      -- Ты сама просила разрешить тебе...
      -- Я думала, что можно будет убить его через неделю! Мне надоело! Возись с ним сам!
      -- Ты меня перебила. Агри.
      -- Да пошёл ты!!!
      Раздался короткий и почти мягкий звук удара. Девушка тихо взвизгнула.
      -- Я уже объяснял. Даже в таком состоянии это тайо. Если он не придёт в себя, мы его продадим. Кто-нибудь сможет уехать в большой город. Может быть, ты.
      -- Нет никаких больших городов! - Агри зарыдала.
      Я не хотел, чтобы меня продавали. Я открыл глаза. Воздух был таким горячим и едким, что я чуть не обжёгся от одного взгляда, и сразу зажмурился.
      Мне было больно, и я не сразу понял, как тихо в комнате. Я ничего не успел увидеть - только белый всполох (волосы Агри, как выяснилось позже) и густую тень (а это был Канд).
      -- Я же говорила - он притворяется! - удивительно, но она изъяснялась криками постоянно. Её сжигала собственная энергия.
      -- Уйди, Агри.
      Отрывистая ругань была слышна ещё долго - я не понимал языка, но мог представить, о чём она возмущается. Почти каждое слово было понятно. Она хотела, чтобы меня не было.
      Я проснулся, но ничего не изменилось.
     
     
      * * *
      Канд оказался очень похож на свой голос. Он двигался красиво и медленно, а по его глазам ничего нельзя было понять. Кроме того, что они светло-серые и того, что у Канда был тяжелый день.
      Канд сидел на корточках у кровати и смотрел на меня. Я смотрел на него. Наверное, он ждал, что я скажу что-нибудь, но мне не нравился его изучающий взгляд. Это казалось знакомым и жутким - проснуться под такой взгляд неизвестно где.
      И, к тому же, в этом воздухе неприятно было разговаривать.
      Слишком сухой, слишком горячий.
      -- Хорошо. Так. - он произносил слова ещё медленней, чем раньше, явно сомневаясь в том, что я его понимаю, -- почему ты здесь?...
      Я пожал плечами. Мне самому было интересно, почему. Может быть, это новый тест? Я нервно обернулся. Точно. Если так, это значит, что в ближайшее время произойдёт что-то ужасное.
      Эта идея немного меня успокоила. Даже если допустить, что всё вокруг реально, я буду готов к тому, что произойдёт какая-нибудь гадость, я не буду удивляться. Я очень постараюсь.
      -- Ты понимаешь, о чём я спросил? - Канд был терпелив, он смотрел на меня, не мигая, будто ему важно было видеть каждый взгляд, выдох, жест. Это тоже было знакомо. Сейчас важно показать, что я не боюсь. Я заставил себя улыбнуться:
      -- Да. Я не знаю, почему я здесь. Меня зовут, -- я привычно начертил в воздухе незавершённый треугольник, и пояснил, -- Сиа-Линн.
      Это дурацкое имя. Ни говорила, что мне можно будет взять себе другое, но я не успел его подумать. Как-то не было времени.
      Ясность моего ответа понравилась Канду. Он кивнул:
      -- Хорошо. Ты действительно тайо?
      -- Да.
      -- Докажи.
      Это был смешной тест. Но я старался не засмеяться.
      -- Что сделать?...
      -- Докажи, что ты тайо.
      -- Как?
      Он задумался, внимательно посмотрел на меня.
      -- Превратись в девочку.
      Я отодвинулся от него к стене.
      Если это главный вопрос теста, я его провалю.
      -- Не буду. Не хочу.
      Стена была неприятно, шершаво-настоящей. Когда я проснулся впервые, в той комнате, что повторяла мою, был деревянный пол, деревянные стены - но в них не было запаха леса, и они были гладкими. Поэтому я сразу понял, что проснулся в другом мире - в чужом мире, притворявшимся моим. А эта стена не притворялась поверхностью из рыхлой застывшей глины. Я мог изменить её, я чувствовал, что могу - а значит, она была реальна.
      Сердце стучало слишком громко, удашающе громко.
      Где я? Что это вокруг?
      Я совсем забыл про Канда и его вопросы.
      -- Хорошо, -- неожиданно было слышать такое во время теста, -- Сделай, что хочешь.
      Не задумываясь, я взялся за край одеяла, лежавшего у меня на ногах. Ткань была хорошая, плотная. Я смял её в горсть, оторвал. Закрыл глаза. Ни одной сложной структуры в памяти. Ладно. Между пальцев у меня прошуршал песок. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять, какого он цвета. Канд молчал.
      -- Убедился?... - всё так же, с закрытыми глазами, я отряхнул руки.
      -- Да. - Канд закашлялся - наверное, песочная пыль попала ему в нос.
      Судя по тону, он решил, что это моя месть за его первое предложение. Ну, он был не так уж не прав.
      -- Это моё единственное одеяло. Сделай, как было.
      Дурацкий тест. Как будто моё обучение волшебству начинается с самого начала.
     
     
      * * *
      Больше Канд не задавал мне вопросов. Он объяснял правила теста.
     
      По легенде Канда, я находился в естественной тюрьме в центре бескрайней пустыни.
      "Естественной" -- потому что отсюда невозможно - и абсолютно некуда было выбраться. Естественный заповедник. Естественная преграда из многих километров песка и раскалённого воздуха. Это так естественно. Я повторял и переворачивал это слово, и пока мне не стало совсем тоскливо - не из-за того, что слова Канда были страшными. Просто это было очень скучно.
      -- Ты сам веришь в то, что сказал?
      Канд нахмурился. Что-то моём облике явно не сочеталось с моими словами.
      -- Нет. Но все здесь верят. Лучше тебе их не разубеждать.
      -- Ясно. Это такая ваша религия.
      -- Правильно понял.
      Канду понравилось, что я не испугался мифа о бесконечной пустыне. Он взял с меня слово, что я не буду никого тревожить лишними разговорами - обещание было безвкусным и ничего для меня не значило, -- и рассказал о том, что знал сам. По его словам выходило, что можно было - за немыслимо долгий срок - пересечь пустыню, и найти там одно из трёх сокровищ: ещё один лагерь ссыльных, какой-нибудь грязный, душный город или банду мутантов-уголовников. Из этого, разумеется, следовало, что мне лучше всего будет не тратить силы на бесполезный побег и остаться здесь. Во-первых, потому, что жизнь здесь обустроена гораздо лучше, чем в других таких же лагерях, а во-вторых, потому что Канд будет меня защищать.
      Я процедил взглядом бугристые стены цвета охры, выжженное до белизны небо за мутным стеклом, раскалённый квадрат света на одеяле. Всё было неподъёмно-тяжёлым, беспросветно - унылым. Навязчивая духота разубеждала в том, что это тест или сон.
      Но правдой это тоже быть не могло.
      Меня не могли никуда сослать. Это было слишком абсурдно. От этой мысли становилось как-то слишком уж плохо, не страшно, не больно, а именно плохо, дурно, тошно... я почувствовал, что сейчас меня стошнит песком. Нет, это неправда, неправда! Это тест. Мару сказал, что мы полетим на Сианту, чтобы я согласился заснуть для нового теста. Да, так и есть.
      -- От кого защищать и зачем?... - произнёс я, торопливо, цепляясь за скучный разговор. Внутри ворочалось что-то склизкое - щекочущая паника. Я притянул колени к груди. Нельзя было срываться. Я подожду, подожду, подожду - и Мару заберёт меня с этой Дистанции. Как всегда. Нужно только выдержать, перетерпеть.
      Канд снисходительно улыбнулся. Он решил, что ему удалось меня напугать.
      -- Тебе не нужна еда и вода. Ты тайо. Ты наверняка много умеешь. И ты такой... чистый. Вряд ли тебя здесь полюбят.
      Я посмотрел на Канда внимательно. Сам он чистым, действительно, не был. От него исходил очень человеческий запах пота, труда, усталости. И песка. Песок, казалось, въелся ему под кожу, от чего она приобрела такой же красновато-шероховатый вид, как стены глиняной коробки, в которой мы сидели.
      Я уронил голову на колени. Я устал. Я не верил.
      Канд ещё что-то говорил, говорил долго, своим красивым медленным голосом. Сначала он рассказывал про какую-то руду, каких-то детей... всё это было слишком длинно для теста, и я перестал запоминать. Я заплакал. Я умею плакать бесшумно и беззвучно, и некоторое время Канд этого не замечал. Он говорил, говорил... я чувствовал, что все эти тонны, километры песка вокруг проглотили меня, погребли меня, смешались с моими клетками. Я решил никогда не выходить из глиняной коробки, я решил заснуть под чужой медленный голос и больше никогда не просыпаться...
      Но тут Канд заметил. Что я плачу. Он замолчал. Это было плохо. Совсем другим тоном он сказал:
      -- Всё будет хорошо. Не бойся. - это было ужасное враньё, некрасивое. Я перестал плакать, чтобы он оставил меня в покое. Я очень старался. Я кусал себя за руку - больно, боль вызывает у меня в голове разноцветные вспышки, и мне удаётся отвлечься от чего угодно, почти всегда.
      Но Канд ничего не понял.
      Он погладил меня по волосам, он обнял меня за плечи. Прошептал что-то влажным солоноватым голосом - на губах у него были мои слёзы, поэтому и голос был такой.
      Внутри у меня всё перекувыркнулось, что-то резануло в животе, я почувствовал такое огромное, мутное, паническое отвращение, какого не испытывал ещё никогда.
      Я отшвырнул его от себя - слишком сильно и слишком неожиданно для него, он ударился о стену затылком, из носа у него пошла кровь, и кровь была на моём локте. Ярость билась во мне тяжёлым каменным стуком. Я хотел ударить его ещё раз, расколоть, расшвырять по пустыне весь этот дом -- но я не стал. Я вышел из глиняной коробки до того, как Канд пришёл в себя - не столько от боли, сколько от шока.
      Очевидно было, что больше он не собирается меня защищать.
     
     
      2. Когда будет нужно, ты всё узнаешь
     
      /Тау/
     
      -- Заблудился?
      -- Нет.
      -- ...Правда?
      Горизонт разрезает солнце на две половины - раскалённый белый полукруг дрожит в красном тумане, уже не обжигает мысли, только меняет цвет воздуха. От мутно-жёлтоватого к оранжевому. Потом ночь окрасит пустыню в густой бордовый цвет. Это по-своему даже красиво, к тому же - ночью легче дышать. Мы всегда радуемся наступлению ночи, но сегодня, сейчас -- здесь что-то не так.
      Но с этим местом что-то не так - я слишком хорошо знаю вкус этого воздуха.
      -- Конечно-конечно. Правда...
      -- Тогда чего встал?...
      Я не спал два дня, всё это время мы двигаемся по пустыне, мы двигаемся и не должны останавливаться. Мы не уверены, что воды хватит на обратный путь. Точнее - я не уверен, потому что это я собирал инвентарь, а не Линне, Линне думает, что всё в порядке.
      Так что если мы не доберёмся до лагеря живыми, виноват буду я. Эта мысль приятно щекочет где-то в затылке, потому что в глубине души я всё равно знаю, что мы не можем умереть так глупо. В сущности, мы вообще не можем умереть, потому что умирать - это глупо.
      -- Подожди...
      Справа от нас, там где небо уже темнеет, приобретая чёрный цвет, неровной цепочкой тянутся горы. Отсюда почти ничего невозможно рассмотреть, но я слишком хорошо знаю эти очертания, я знаю, что там, за ними...
      -- Это Тирракон. Там мой дом.
      Я улыбаюсь, даже не замечаю, как губы растягиваются, а Калаас тут же бросает мне в лицо горсть песка. Глаза я успеваю закрыть, а вот перестать улыбаться - нет.
      -- Ну... я поздравляю тебя. А теперь двигайся, двигайся, быстро!
      Линне хватает меня за шею сзади и тащит вперёд.
      На иттонском наречии "Линне" значит "скользкий". Я не знаю его настоящего имени, так же, как он моего. Он говорит, что имя слишком длинное, поэтому я всё равно не смогу его выговорить.
      -- Отпусти.... Отцепись!
      Мы идём дальше, молча.
      В первое время, когда мы летели на зикте, рассекая горячий воздух, мы разговаривали много, особенно я. Сначала Линне начал бурчать на Райши, с которым я постоянно ругаюсь и дерусь - в этот раз мы тоже подрались, когда разбивали лагерь и он (случайно?) наступил на мою ещё не растянутую палатку. В сущности, никого, кроме нас двоих, это не касалось, но Линне всё равно решил вмешаться и помочь мне. Не потому что он всегда на моей стороне, а потому что ему не нравится Райши. А потом я стал рассказывать о том, как однажды, ещё до того, как оказался в банде, долго жил в городе, где было много храмов, я видел там много служителей и знаю, что от них нельзя ждать ничего хорошего. Кажется, Линне не знал, что Райши когда-то жил в храме - не в том городе, где я был, а где-то ещё. Линне смеялся, а потом я стал рассказывать про жертвоприношения на главной улице, про неизвестную болезнь, которую служители насылали на город и многое другое. Линне это не понравилось и он стал ругаться.
      Чем дальше уходим мы от лагеря, тем меньше сил остаётся. Я думаю, что на обратном пути мы могли бы отдохнуть, я так бы и сделал, если бы был один, но Линне зачем-то отправили со мной и это всё усложняет.
      Я впервые задумываюсь об этом - в самом деле, зачем? Когда Ллойт сказал, что на разведку мы отправляемся вдвоём, я был почти рад - тащиться через всю пустыню с кем-то, кого можно всю дорогу доставать, гораздо веселее, чем в одиночку. А ещё -- Линне любит летать. Но мою крылатую зикту мы оставили возле скал, последнюю часть пути мы идём пешком, и поэтому у Линне плохое настроение.
      -- Поганое место, да?....
      -- А?
      -- Этот город. Ну, твой дом. Выглядит, как что-то очень поганое.
      -- У тебя удивительное зрение. Я вот например отсюда не могу его рассмотреть.
      -- Да нет, просто... ты так туда смотришь, как будто тебя сейчас стошнит.
      Линне смеется и быстро облизывает губы длинным языком. Это значит, он нервничает. Это значит, он тоже очень сильно устал и хочет отдохнуть. Поэтому его так разозлило, что я остановился. Это сбивает с ритма. Когда ты настраиваешься на нужный ритм, то можно отключить сознание и работать как машина - он так говорит. Я раньше тоже так умел, когда-то давно. Но теперь всё не так, теперь меня всё время что-то отвлекает.
      -- Вроде того. Там правда было ужасно. - я снова начинаю улыбаться-- непроизвольно.
      -- Верю. В таком месте... Бррр...
      Линне тоже ухмыляется. Он может наговорить ещё много гадостей, чтобы отомстить мне за ту идиотскую остановку. И в обычной ситуации это могло бы вылиться в многочасовую перепалку, но сейчас у меня нет на это сил.
      Я стал слабее, с тех пор, как вернулся.
      Когда я думаю об этом, мне становится страшно.
      Мы молчим, Линне злится, проходит очень много времени, прежде чем он снова поворачивается и бормочет что-то про то, что если б он родился здесь, то наверное был бы таким же двинутым, как я, и что теперь ему многое стало понятно.
      -- Отвяжись.
      -- ...
      Я выплёвываю набившийся в рот песок, похоже, Линне воспринимает это как личное оскорбление. Мне тоже обидно, потому что я ничего не имел в виду, но он, кажется, даже готов остановиться, чтобы подраться.
      Нам надо экономить силы, у нас осталось не так много воды, поэтому я отворачиваюсь, чтобы не раздражать его.
      Тирракон остался далеко позади, край мира заглатывает всё больше жёлтой солнечной плоти, и цвет неба меняется с сумасшедшей скоростью.
      -- Ладно, не злись....
      Внутри меня вырастают слова, как ядовитая плесень, они щекочут горло, которое и без того дерёт от жажды и песка.
      -- Да иди ты... - бормочет Линне, но уже не так злобно.
      -- Там правда было ужасно... знаешь....
      Воздух становится холоднее. Воспоминания пробиваются наружу, как пустынные колючки, я говорю и никак не могу остановиться. Я даже не знаю, слушает ли меня Линне, или нет, если нет - я начинаю рассказывать песку и ветру. Я убеждаю себя, что говорю для того, чтобы не заснуть, на самом деле, так оно и есть, правда...
     
     
      * * *
      В этом городе умирают в тридцать лет. Если повезёт, ты доживёшь до тридцати пяти, но это сомнительное везение, потому что к этому возрасту (даже если ты не живёшь под землёй, в шахте), ты будешь выплёвывать свои внутренности по кусочку каждый день до тех пор, пока однажды тебе уже нечем будет дышать - в прямом смысле этого слова.
      Те, кто живут вдали от шахты, на окраине возле стены иногда дотягивают до сорока, но к этому возрасту уже ничего не соображают. Так что в общем-то, это не важно, сколько ещё лет ты проживёшь.
      Но....
      Иногда в городе рождаются люди с чёрными волосами. Есть такая легенда, говорят, что эти люди делают воздух чище. Если жить рядом с ними, то будешь меньше кашлять, и вообще - жизнь будет казаться гораздо лучше. Я не знаю, я не проверял. Но я много об этом слышал. Чистый воздух. Настоящий. Мне было десять лет, когда мама рассказала мне об этом, я думал, всё это тоже сказки - как те истории про добрых духов, которые живут в скалах. Однажды они выйдут оттуда и сделают что-то хорошее, так что всем станет легко и весело. Например, в городе перестанут наконец рождаться беловолосые дети.
      (-- Нет, мне даже повезло - я по крайней мере не из древней расы тау. У них кожа совсем белая, и волосы тоже. И с головой совсем плохо.
      -- Да ну? Я думал, ты оно и есть... из древней расы. По крайней мере, ты же так себя называешь?
      -- Ну, на самом деле, я отличаюсь от них только тем, что у меня не белые ресницы. И не красные глаза. Когда с моим лицом ещё всё было в порядке, я думал, что у меня красивые глаза...
      -- Х-х-ха!...
      -- .....)
      Но многие верят в эти сказки, особенно те, кто живут в шахтах. Когда-нибудь они отколют большой кусок скалы и увидят духов.
      Я никогда не верил в это, и только злился, когда ЛэйкТанту, моя мама, рассказывала об этом. Я орал на неё и убегал рыдать куда-нибудь подальше.
      (-- Вообще, ты, похоже, был мерзким ребёнком, да?...
      -- Нет... я был милым и хорошим. Но когда живёшь в таком месте иногда сносит крышу...
      -- Понятно. Какой кошмар...)
      А потом у наших соседей родился ребёнок с чёрными волосами. Никто не знает, почему.. .Они скрывали его несколько лет, они сказали всем, что он умер, едва глотнув воздуха. Никто не сомневался - в городе такое случается довольно часто, но потом Неска, мамина сестра заболела. Точнее - она просто начала умирать раньше времени. Ей было девятнадцать лет, но она всё время плевалась кровью и не вставала. Я не знаю, что именно с ней было, мы жили довольно далеко от шахт, но видимо, она ходила туда к кому-то, тайком и подцепила какую-то заразу. Может, встретила духов и они оказались не теми, за кого их принимали.
      Соседка очень любила мамину сестру....
      Через несколько дней, ночью, она привела к её постели своего черноволосого сына. Ему было года три...
      (-- Сейчас должно случиться что-то ужасное, да?... Мне начинать бояться?...)
      Я не знаю, откуда это стало известно остальным, может, Эйк рассказала, или кто-то случайно видел их на улице - но на следующее утро дом наших соседей осадили десятки людей. Они колотили в двери и окна, кричали и собирались всё разнести, если им не выдадут ребёнка.
      Кажется, они покончили с собой, все трое. Во всяком случае, когда толпа ворвалась к ним в дом, там нашли только трупы. Неске стало лучше, мы даже думали, что она поправится, но через неделю она умерла.
      (-- Вообще, хорошо, что мы идём мимо, в этом твоём доме меня бы наверное порвали.
      -- Я не знаю, живёт ли там ещё кто-нибудь. Я ушёл, когда мне было тринадцать, и люди там начали умирать уже гораздо быстрее...)
     
     
      * * *
      Когда идёт дождь, улицы города превращаются в потоки жидкой бурой грязи, кровь в вперемешку с ржавчиной, ноги увязают в ней - по щиколотку.
      Я всегда боялся дождя.
      Я всегда боялся этих узких улиц ещё сильнее, когда шёл дождь. Иногда там шёл снег - раз в год или реже. Тогда воздух становился почти совсем чистым, из него исчезал привкус каменного яда.
      Я очень любил запах снега...
     
      ...ноги увязают в песке - по щиколотку, он здесь мелкий и вязкий, как болото.
      Я стараюсь заставить себя думать, что я нахожусь здесь и сейчас, а не там и тогда, я даже дёргаю себя за волосы - они длинные, видишь, придурок, длинные, а тогда были короткие! В Тирраконе короткие волосы только у детей и у мёртвых.
     
      Но я знаю, всё это бесполезно, мне не удастся отвлечься и успокоиться - моя вывернутая наизнанку тень, которая живёт в левом зрачке, всё ещё спит, но запах каменной пыли щекочет её и она ворочается внутри, отзываясь тягучей болью внутри головы.
      Линне ругается, кажется матом. Его голос расползается по низким дюнам, но почти не касается меня - до тех пор, пока его суженные глаза не оказываются прямо напротив, на расстоянии дыхания.
      На расстоянии удара?
      От его пальцев невозможно увернуться, они у него слишком длинные, и их длина увеличивается или уменьшаются в зависимости от того, что Линне собирается делать. Сейчас он кажется собирается приводить меня в чувство.
      -- О нет, ты ведь не будешь меня бить, правда?
      -- Нормально так тебя накрыло... - фыркает Линне, наверное, моя идиотская широкая улыбка каким-то образом погасила его злость и он только озадаченно чешет в затылке, хватает меня за воротник и тащит дальше - уже молча.
      Я знаю, что он не оставит меня.
      На самом деле, это потому, что Линне - мой друг. Мне нравится эта мысль, она придаёт какую-то определённость всему, что происходит в моей жизни.
      Нет, правда...
      Когда я был в Найрате, сидел в холодной сырой камере, прижавшись спиной к ледяной стене и убеждал себя, что совсем не хочу умирать, я думал о Кершете и Джеран, и ещё о нём -- всего несколько имён, которые вспыхивали перед моими глазами причудливыми разноцветными символами. Эйк тоже вспыхивала внутри меня белыми чёткими линиями, но она была тем знаком, который тянул меня куда-то в черную глубину страха и отчаяния, а они, они были теми, кто вытаскивал наружу.
      Так что Линне до сих пор остаётся для меня одним из этих светящихся цветных символов, благодаря которым мне удалось выбраться, и которые связывают меня с тем, что происходит вокруг на самом деле. Потому что с тех пор всё, происходит вокруг - странно и неправильно, и мне иногда трудно удержаться наяву. Всё стало не так, когда я вернулся. Райши говорил о том, что меня нужно пытать - он знает как, он умеет, у него много разных ядов - потому что неизвестно что там со мной делали и что я там рассказывал. Я всегда много болтаю - в этом главная проблема. Ллойт был с ним согласен, но Кершет им не позволил. Я всегда знал, что я не нравлюсь Райши, но раньше ругаться с ним было весело, и я никогда не воспринимал его нападки всерьёз, но после этого я начал злиться по-настоящему. Потому что из-за него мне начало казаться, что многие в банде мне теперь не доверяют и хотят, чтобы я ушёл.
      С тех пор, как я вернулся из Найратской тюрьмы, пошло уже почти пять месяцев, но я знаю, что всё уже никогда не будет, как раньше. Как будто что-то надломилось, сломалось, внутри меня или в том, что меня окружает. Со мной происходит что-то очень плохое, как будто безумие, от которого я убежал шесть лет назад, безумие, которое прячется за ломанной линией скал справа от нас, всё-таки догоняет меня.
     
      Линне снова начинает материться.
      -- ... Слушай, ты не замечал, что у тебя в последнее время с головой совсем плохо? - я успеваю ухватить только последнюю фразу, чему в общем-то можно порадоваться - наверняка первые десять были ещё более обидными.
      Темнота наступает стремительно.
      Слишком быстро и страшно. Всегда так? Я не помню... Я уже видел эту ночь, она такая же, как сотни других, но в ней что-то не так. Она что-то скрывает.
      -- Думаешь, это с головой?
      -- Хрен тебя знает. Но в общем - плохо.
      -- А что не так на этот раз?
      -- Да откуда я знаю?! Ты идёшь и над чем-то хихикаешь!
      -- Я?... А... извини...
      -- Извини?! Извини?! Сначала этот город, а теперь это!!!... Твою мать... И зачем я с тобой пошёл?!
      --... не знаю. Наверное, чтобы проследить за мной. Вдруг я слиняю. Или сделаю что-то не так? Или потому, что мы с тобой друзья? Или потому что тебя Ллойт попросил?
      Линне вздыхает и прибавляет шаг - такое ощущение, что у нас обоих открылось второе дыхание, он идёт быстрее, а я безостановочно говорю. Слова вырываются вместе с облачками пара, воздух стал холоднее, чем моё дыхание.
     
     
      * * *
      Мы наблюдаем за объектом уже два часа, но ничего не происходит.
      От этого почему-то очень страшно.
      -- ...а это точно оно, ты уверен? - Линне спрашивает уже, кажется, в третий раз, и если в первый я подробно рассказывал ему про координатную сетку и о том, как хорошо я в этом разбираюсь, то теперь просто киваю. Он меня не видит, он рассматривает объект и иногда начинает нервно вертеть головой в разные стороны. Его хвост шелестит по песку, вычерчивая в нём замысловатые узоры. У Линне длинный хвост, как у ящерицы. И он тоже может менять длину, как его пальцы.
      -- Всё это очень странно....
      -- Да неужели...
      Если бы там были вооружённые охранники, бетонная стена, увитая колючей проволокой, наблюдательная вышка, с вершины которой падает вниз луч света и шарит по песку в поисках опасности...
      Всё это было бы хорошо знакомо. Мы же умеем нападать быстро и бесшумно, разбираться с охранниками за несколько минут, до того, как они поднимут тревогу и разрушать даже самые толстые стены.
      То есть, волноваться нам вроде как не о чем. Раз мы всё это умеем, то крохотная база, состоящая из нескольких глиняных домиков и небольшого каньона, не должна стать для нас проблемой. Там нет ничего, даже какого-нибудь раздолбанного забора отгораживающего это место от пустыни. И никаких людей - ночью все спят. Только в двух домах тускло светятся окна.
      Картина такая мирная, что внушает мне панический ужас. Мы сидим с Линне, наполовину закопавшись в песок, и ждём, пока что-нибудь случится. Хоть что-нибудь. Это место похоже на хищного зверя, который прикидывается безобидным и пушистым, чтобы откусить тебе голову, когда ты подберёшься ближе.
      Я не хочу думать, что это предчувствие - пару раз раньше мои предчувствия сбывались и это всегда касалось чего-то плохого. Скорее всего, это просто беспричинный страх, который в последнее время всё чаще шевелится внутри меня.
      Я не говорю об этом Линне, но думаю, что всё-таки мог ошибиться. Датчик координат на левом предплечье показывает точно те цифры, которые сообщил Ллойт. Линне тоже видит эти цифры, значит, всё правильно. Значит, мог ошибиться датчик, что почти невозможно. Или Ллойт. Что в принципе возможно. Или что-то в этом мире стало не так, и я уже почти готов в это поверить.
      В одном из домов погас свет, теперь горит только последнее окно на окраине. Они, там, кто бы они ни были, они спят...
      "Дети" -- сказал Ллойт.
      Просто дети.
      Значит - просто какие-то неопытные придурки? Возможно, у них есть какое-то оружие, но всё равно разобраться с ними будет легко.
      Поэтому мы готовимся к налёту за месяц.
      Поэтому "если вас кто-то заметит, вы можете уже не возвращаться". Ллойт редко шутит, но в тот день, когда мы с Линне отправлялись искать цель, он, видимо, был в особенно хорошем настроении. Теперь я думаю, я что вообще обо всём этом знает Кершет?
      У меня начинают стучать зубы, но мы с Линне не сговариваясь ждём, когда погаснет последнее окно, только тогда мы сможем повернуться к базе спиной.
      -- Слушай... Это всё-таки ненормально. Тебе же страшно, да? Ну скажи...
      Он кажется заснул, в темноте невозможно рассмотреть, открыты ли его глаза. Шорох осыпающегося песка заглушает дыхание.
      -- Линне, ну скажи, что тебе тоже страшно, а то я....
      -- ....где-то день часов я видел на горизонте какую-то муть. Я тогда подумал, что это может быть песчаная буря, но ветер дул в противоположную от нас сторону, к лагерю. И подумал, а что если мы вернёмся и увидим, что весь лагерь замело и всё умерли?
      -- ....и?
      -- Просто это было... страшно. Но потом я подумал - а что если ветер поменяется и бурей заметёт нас? Это же страшнее, верно? Или например, мы попадём в зыбучие пески. Или нас засекут и убьют эти, там, -- он указывает на базу. Пальцы у него теперь нормальной длинны.
      -- Но ты здесь не то ожидал увидеть.
      -- Нет. Но в любом случае, то, что там - ерунда. Буря страшнее. И ещё миллион других вещей. Я хочу сказать, просто если что-то оказалось не тем, то мы ожидали увидеть - это ещё не повод для паники.
      -- А что буря?
      -- А?
      -- Ты её точно видел?
      -- Нет. Оказалось, что эта муть... Из твоего города. Потом там появились горы, а потом ты начал нести свой бред про черноволосых людей и так далее.
      -- Понятно. Ладно, давай обратно, пока я тут не заснул...
      Последнее окно погасло. Мы выбираемся из песка, он царапает кожу, но это привычно, это - нормально. Я думаю о том, сколько шрамов остаётся на мне каждый день. Эти крохотные царапины от песчинок, их даже не видно, только кожа на руках и на лице потом зудит. Иногда мне кажется, что песок живой. Иногда он и правда бывает живым.
      Это не страшно.
      Даже то, что я вижу через вывернутую наизнанку тень - не так страшно. Потому что я знаю, что увижу, когда она проснётся, я знаю, как изменится мир вокруг меня. По крайней мере, я знаю, какого он будет цвета.
      Самое страшное - неизвестность. То, чего ты даже не можешь предположить. То, на что у тебя никогда не хватит фантазии.
      Неизвестность притаилась там, за чернеющими позади дюнами, она погасила все огни и спит, убаюканная ночным холодом.
     
      Если наш лагерь не проглотила буря... если мы доберёмся до него, не умерев от жажды... я тоже смогу наконец заснуть.
     
      Кажется, самое время сказать Линне, что воды у нас осталось примерно в два раза меньше, чем он думает.
     
     
      * * *
      На этот раз в моих снах было пусто, поэтому - это были хорошие сны.
      Когда мы с Линне прилетели в лагерь и рассказали Ллойту про маленькую базу возле каньона - он почти ничего не говорил, только кивал -я свалился спать, а Линне пошёл пить.
     
      Шитоу, моя крылатая зикта, умерла. Она была старой, я даже не помню, сколько ей было лет - я улетел на ней из ещё Тирракона, с тех пор она всегда была со мной. Я не знаю, что её убило - близость того места, куда мы ходили на разведку, близость дома, или я просто загнал её, потому что озверевший от жажды Линне обещал оторвать мне голову.
      Я оставил её в загоне с остальными зиктами, но она просто тихо уползла в пустыню, а потом внутри у меня поселилось ещё чуть-чуть пустоты. Эта пустота прокралась в мой сон и окрасила его чёрно-багровым цветом смертельной усталости, такой тяжёлой и бесконечной, что мне казалось - утро никогда не наступит и я никогда не проснусь, казалось, что я умру вместе с шитоу, зарывшись в остывший песок с головой.
     
      Утро для меня наступило через много часов поздним холодным вечером. В этой части Калааса было особенно холодно по ночам, и спать приходилось, завернувшись во всё, что удавалось найти. Поскольку отрубился я мгновенно, ничего найти, конечно же не успел, поэтому меня разбудил холод. Я трясся во сне несколько часов, прежде чем тело не начало вопить о том, что ещё чуть-чуть - и оно превратится в кусок льда.
      Меня никто не трогал и не пытался разбудить, но кто-то накинул сверху мою же куртку - добрый Линне или Тэйт. Мне хотелось бы думать, что это была Сетт, но я решил, что это было бы слишком мило с её стороны, то есть - слишком уж мило.
      Я натянул куртку до самых ушей, волосы запутались в застёжках и я завыл.
      -- Кошмары?
      -- Н-н-нет...
      Или да. Не во сне, но тут, наяву, холод был просто кошмарным.
      Где-то рядом трещал костёр. Мне нужно было встать и переползти к нему. Но я никак не мог выпутаться из куртки или хотя бы заставить окоченевшие руки двигаться как надо.
      -- Тэ-э-эйт... будь другом, принеси что-нибудь горячее....
      Ответом была тишина, и я кажется снова провалился в сон на какой-то короткий миг, потому что вряд ли Тэйт мог бы наяву принести мне кружку горячего.. я не знаю чего, но пахло оно, даже во сне, вполне сносно.
      -- Пойдёт?
      Я кивнул, пытаясь сесть. Я чувствовал себя лет на шестьдесят - при условии, что до такого возраста вообще можно дожить. Куртка наконец отцепилась от меня, я натянул её на плечи и некоторое время мы с Тэйтом молча смотрели на огонь, который лизал воздух в нескольких шагах от нас. Я всё ещё думал до него добраться, но от той жидкой горьковатой дряни, которая дымилась в кружке, мне стало теплее и никуда идти уже не хотелось.
      -- Ллойт сказал, что ничего особо ценного вы не узнли... но у нас ещё куча времени. Я думаю, кто-нибудь должен сгонять туда ещё раз и нарисовать подробную карту базы.
      -- Я и так могу нарисовать карту... А, Линне - тварь....
      Тэйт вздохнул и поёжился. Он был тощим и угловатым, потому что очень мало ел. Ему нужно было что-то особенное, какая-то особенная еда, потому что все ткани его тела были тоньше и чувствительнее, чем у других, так что он мог, например, поцарапать себе горло мелкой костью или получиться страшный ожог от горячей воды. Тэйт ходил весь замотанный в какую-то специальную плотную одежду, которая хранила его кожу от ветра и песка. Если бы моя память не издевалась так надо мной в последнее время, я бы наверное мог вспомнить о нём много хорошего. Кажется, я когда-то спас ему жизнь, поэтому он хорошо ко мне относился.
      Почему-то я считал Тэйта умным. И, кажется, не только я. Должно быть потому, что в отличие от меня, Линне и остальных, он не казался полным придурком. Мне нравятся умные люди, поэтому мне нравился Тэйт, хотя внешне он выглядел странно.
      -- Ну, он тебя не убил и даже не побил. Наверное, слишком устал.
      -- Он? Меня?
      -- Ну да. - Тэйт усмехнулся. Это было с ним не часто, так что я даже подался вперёд, чтобы рассмотреть его лицо - сухое и узкое, улыбка прорезала его кривой трещиной, -- он рассказывал, как ты забыл воду и на обратном пути пытался от него удрать, чтобы он не оторвал тебе голову. И орал.
      -- Не-а, я просто хотел скорее добраться до лагеря. Ну это же понятно, у нас было и правда мало воды. И я не орал!
      Тэйт не ответил, просто пожал плечами. Мы снова смотрели на огонь, и я старался убедить себя, что совсем не хочу есть. Это было не правдой, но я знал, что за едой нужно будет идти в левый конец лагеря, где трещал ещё один костёр под навесом... оттуда доносились голоса, крики, смех; особенно громким был голос Линне, который судя по всему опять напился и громогласно требовал, чтобы Кершет спел что-нибудь о любви. Всех это страшно забавляло, даже Ранду, которая смеялась и поддакивала Линне.
      -- А тебе Ллойт что-нибудь рассказывал про цель?
      Тэйт молчал довольно долго, потом моргнул, тряхнул головой и наконец посмотрел на меня.
      -- Немного.
      -- Ты всегда знаешь больше других...
      -- Не в этот раз.
      -- Я хочу знать, что это за место!
      -- Это тюрьма. Туда ссылают детей - преступников. Нам нужно кое-кого оттуда забрать. Ллойт сказал, что имена и описания даст потом. Пока я больше ничего не знаю.
      Мне казалось, что он врал, но мне часто кажется то, чего нет, и я часто не замечаю того, что есть.
      Я хотел пойти к Ллойту и спросить прямо - что за хрень с этой базой, с каких пор тюрьмы - пусть даже для детей - выглядят так, с каких пор у него появилось такое количество тайн, или это тайны всего лагеря лично от меня?...
      -- Тау, не дёргайся. Когда будет нужно, ты всё узнаешь.
      -- Когда будет нужно - кому?
      Тэйт встал, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы. Если у него там вообще есть какие-то мышцы, а не только кости.
      -- Всем.
      -- Да, я понял. Просто там, с этой базой - что-то не так. И он не хочет, чтобы мы узнали раньше, то есть... чтобы узнали такие как я, верно? Потому что я начну психовать, орать, все вокруг тоже начнут психовать и орать, и это может помешать выполнению плана, и...!!!!
      -- Да, верно. Вот видишь, ты только что проснулся, а уже орёшь.
      Я так увлёкся, пока ругался на Тэйта, что даже не понял сразу, что он смотрит не на меня, а на кого-то за моей спиной. Я обернулся и увидел Ллойта, он стоял, засунув руки в карманы и слушал, кажется, уже довольно давно.
      -- Я хотел с тобой поговорить, как только вернулся, но не успел. Я хочу знать...
      -- Ты многое мог бы узнать, пока был там. Что тебе помешало? Линне?
      -- Что я там мог узнать?! Мы видели только... - я запнулся.
      -- Что-то, что тебя так напугало?
      -- Я не говорил, что меня что-то напугало!
      Ллойт был похож на призрака. Он был выше меня и мне приходилось вскидывать голову вверх, чтобы смотреть ему в глаза, меня это раздражало и я злился ещё больше. Ллойт никогда не был здесь целиком. Казалось, что он существует здесь только наполовину, вторая его половина всегда была где-то ещё. Из-за этого он всегда казался мне немного прозрачным. Несмотря на то, что Ллойт тоже был ужасно худым, под этой прозрачностью и бледностью было что-то правильное. Он был таким неизуродованным, неотравленным этим воздухом, которым мы все дышали, этим ядом, который мы пили и ели в течение всей жизни с самого рождения. Иногда мне хотелось к нему прикоснуться, чтобы проверить, что он настоящий, но всегда становилось немного страшно. Тэйта нельзя было трогать руками, потому что его можно было повредить. Точно так же я боялся повредить Ллойта. Но не потому что боялся причинить вред - я боялся того, что может открыться, если порвать эту тонкую внешнюю оболочку.
      Ллойт видел и знал больше всех нас вместе взятых - поначалу мне это казалось странным, я думал, что люди с Рианны вообще не приспособлены к жизни в пустыне и ничего о ней не знают. А ещё - он тоже был умным. И надёжным. Он всегда рассказывал нам обо всех планах, во всех подробностях.
      Всегда - до этого случая.
      Впрочем, у Ллойта был один очень большой недостаток. Я ему не нравился.
      -- Ты не говорил, но это видно. С чего ты так нервничаешь? Если я не ошибаюсь, вы видели всего лишь несколько глиняных домов, котлован и пару горящих окон. Что из этого списка тебе не понравилось, Тау?
      -- Всё! Ты сказал - тюрьма, да? Тогда где охрана? Или хотя бы стена?
      -- Это просто дети, я уже говорил. Подумай сам, куда они могут уйти? Вокруг пустыня. Без средств передвижения и провизии никто не сможет оттуда выбраться - это равносильно самоубийству. Их просто незачем охранять.
      Всё было логично. Правильно. Но всё равно - я слишком хорошо помнил то чувство, тот страх. Который накрыл не только меня одного...
      -- Ладно, считай это просто дурным предчувствием. Можешь считать меня больным уродом, но... Но... ты ведёшь себя странно!!
      -- Я? Нет, это ты ведёшь себя странно. Мало того. Твоя паника - это... просто глупо.
      Он развернулся, чтобы уйти - его руки всё так же были в карманах, он сутулился и казался ещё прозрачней, чем обычно. Никогда ещё мне так сильно не хотелось порвать ту плёнку, за которой прятался от реального мира настоящий Ллойт. Даже тогда, когда он допрашивал меня после Найрата. Мне казалось, что тогда он был в своём праве, но сейчас - нет.
      Народ возле костра притих, и многие смотрели теперь на нас с любопытством - в лагере не так часто случались какие-то развлечения. Я почувствовал себя идиотом. Это было привычно. Пока я думал, что бы обидного проорать ему вслед, он неожиданно остановился и снова повернулся ко мне.
      -- Тау, нарисуй карту. Может, это тебя успокоит.
     
     
      3. слишком много нужно узнать
     
      /Сиа/
     
      Ещё несколько дней прошли в молчании. После того, как я разбил Канду нос, я отправился на разведку. Пейзаж не радовал разнообразием: семь убогих глиняных коробок, огромный котлован, в котором что-то мерно и страшно гудело - не машина и не стихия, а что-то третье, незнакомое мне; большая теплица, укрытая серой солнцезащитной плёнкой и три колодца.
      На то, чтобы обойти окрестности, мне потребовалось несколько часов: я никуда не торопился, а все постройки находились довольно далеко друг от друга. В целом, в этой тюрьме ничего тюремного не было - ни одной решётки, ни одного заграждения, ни одного видимого ограничения и никаких магнитных полей - если не считать чудовищного поля самой планеты. Да, всё это было очень естественно.
     
      Я обошёл лагерь, но не встретил никого - наверное, это было рабочее время, и все жители прятались от беспощадного солнца в домах, или работали в гудящем котловане. Мне не хотелось ни с кем знакомиться, и я решил пройти дальше, чтобы проверить, насколько правдива была вторая часть легенды Канда. У меня не было сил на побег, не было сил на желание скрыться отсюда, моё тело с самого пробуждения было пустым и как будто бумажным, и так же бумажно, бесцветно и пусто было у меня на душе. Всё, что я видел вокруг, отпечатывалось во мне, как блёклые карандашные строчки, бессмысленные невесомые слова. Но одно чувство, всё ещё не утонувшее в песке и тоске, гнало меня вперёд. Любопытство.
     
      Если у этой местности, страны, мира был флаг, то наверняка белый с красным - песок и небо. Я думал об этом, медленно двигаясь между барханами, надеясь, что к вечеру высота над головой изменит оттенок - и что вечер наступит.
      Я шёл очень долго, и оттенок действительно изменился: на некоторое время воздух словно стал синее и прозрачней, он застрекотал электричеством, колкий, шипящий. Я поднял руки над головой, впитывая искрящуюся вокруг энергию. Это было приятно, дышать стало легче, разряды скользили под кожей, придавая сил - но на секунду, когда я зажмурился, мне показалось, что меня щекочет кто-то незнакомый, и сразу стало противно и тошно. Я сел на песок, обхватив себя руками, чтобы как-то спрятаться от этого чувства. Горизонт всколыхнулся, смешался с красными дюнами - мне показалось, что это взрыв, но потом я понял - нет, закат.
      Ночь была чёрной. Ни одной звезды, только голубовато-лиловая планета, довольно большая - она была очень близко отсюда, иначе сквозь здешнюю атмосферу её было бы не различить. Я не вспомнил и не узнал её. Я просто отрешённо смотрел вверх, а потом, когда веки стали слишком тяжёлые, и смотреть, не мигая, больше не было сил, я лёг и заснул прямо на песке. Он был уже совсем холодным, но мягким - мягче, чем кровать в глиняной коробке. Мне ничего не снилось.
      Рассвет я пропустил. Когда я проснулся, мне не было хорошо и не было плохо. Но всё ещё было чуть-чуть интересно. Потом, за несколько часов исследовательской прогулки я выяснил:
     
      -- в пустыне растут колючки - ядовитые и на невероятно прочных стеблях. Я не смог сорвать ни одной, и мне пришлось разбирать стебель на отдельные волокна, больше похожие на грубую ткань с примесью железа, чем на что-то растительное и живое.
      -- в пустыне живут покрытые хитиновым панцирем существа - нечто среднее между ящерицей и тараканом. Они были очень агрессивны, а значит, здесь водились и более крупные виды, например, тараканоподобные пустынные волки, или тараканоподобные пустынные люди - но с ними мне пока не хотелось встречаться.
      -- в некоторых местах песок был живой. Уже не красный, а тёмно-бордовый, оттенка высохшей крови. Это было жутко. Густая колония микроорганизмов, песчаный планктон. Судя по ленивой размеренности движения этой бордовой широкой реки, и по тому, что река радушно хлынула ко мне, когда я подошёл слишком близко, этот песок был плотояден. Эта дрянь попала мне на ботинок, и с ботинком пришлось попрощаться. Ботинка стало жаль: глупо было надеяться, что Канд выдаст мне другую пару такой же форменной обуви со Станции.
      -- ещё одно -- и главное! -- открытие заключалось в том, что воздух, несмотря на свой отвратительный вкус, был так богат минеральной пылью, что я мог не искать других источников энергии, а просто дышать. Я знал, что в отличие от Канда, я не стану от этого песчаного оттенка. Но мне страшно было представить себе детей, которые рождаются у местных аборигенов.
      "То есть, -- решил я вечером, устроившись на вершине бархана в ожидании заката, -- планета вполне обитаема, а пустыня вполне пересекаема - я смогу уйти, если захочу. Нужно только решить, куда."
      Я говорил себе это несмотря на то, что я всё ещё не хотел ничего. Жить в тюрьме, или жить в чёрном, окутанном металлической пылью городе в горах - я видел его в середине дня, и почти испугался тёмной опалённой гряды вдалеке, -- или жить на этом бархане - мне было всё равно.
      У меня не осталось ни желаний, ни сожалений, только немного любопытства. Я не заметил того момента, когда перестал верить, что это тест. Я старался просто об этом не думать. Не думать, только смотреть вокруг, изучать, запоминать. Может быть, это поможет мне позже. Может быть, я смогу на этот раз всё сделать правильно. Но это было слишком уж долго. Слишком долго никто меня не забирал.
     
      Утром я вернулся к котловану.
     
     
      * * *
      В "тюрьме" мне снова стало плохо. Наверное, присутствие людей, их удивлённые взгляды и сдавленные голоса так на меня подействовали. Это были люди, это было как в те ненастоящие времена, когда я сам верил, что я -- человек, когда я не знал ничего про Станцию и когда у меня ещё не было старшего брата, но зато были родители и друзья. Ненастоящие друзья. Ненастоящие родители.
     
      А дети вокруг - были ли они настоящими? Был ли реальным сыпучий стук их шагов? Все они шли к гудящему котловану, а я шёл мимо них, сквозь них, и плакал. Я уже сам толком не понимал, о чём - перед глазами, сквозь трещины на земле под ногами, мелькали обрывки, отблески моего первого, самого долгого сна, чистого, свежего, с частыми дождями и запахом морской соли.
      Я хотел вернуться, провалиться под землю - в этот сон, но на этот раз реальность была непробиваемо-плотной.
      Я шёл вперёд, оплакивая своё ненастоящее детство, и, наверное, вышел бы из "тюрьмы" с другой стороны, и долго брёл бы по пустыне, но меня поймали за плечи - на этот раз я не стал бить того, кто это сделал, мне было уже всё равно - и отвели в пёструю комнату чужого человека. Мне стало легче, когда я упал на кровать, укрытую пледом из разноцветных лоскутов -- плед покалывал щёки выбившимися нитками, но был удивительно душистым, хотя запах уже поблёк от времени. Я закрыл глаза и стал слушать. Вой ветра, шуршание песка и чьи-то невнятные разговоры издалека - всё это, и далёкий сладкий аромат, в который я зарылся носом, убаюкивало меня. На этот раз мне удалось увидеть сон. Во сне "тюрьма" была видна с большой высоты, наполовину занесённая багровой пылью. Дома, расколотые, как скорлупки орехов. Каньон не чёрный, а серый, молчаливый и пустой. Меня кружило, кружило над ним, и я никак не мог сдвинуться с этой орбиты. Когда мельтешение стало совсем невыносимым, я проснулся.
     
      Следующие два дня снова были похожи на тест, и я нарочно его провалил, надеясь, что Мару надоест всё это и он меня наконец-то отпустит. Мару мне снился. Он говорил со мной, объяснял мне что-то, а я пытался кричать, когда он появлялся, чтобы не слышать этих объяснений, чтобы не видеть его, чтобы он усыпил меня снова и отправил домой, чтобы я проснулся в своей комнате с живым запахом сосен, моря и солнца, чтобы меня будила мама, а не он.
      Я кричал:
      -- Зачем ты заставляешь меня смотреть на всё это, зачем ты оставил меня здесь? Почему ты не вернул меня домой, если вам так хотелось от меня избавиться?!
     
      Но он не слушал меня, он подходил ко мне, он не обращал внимания на мои вопросы, и ему удавалось меня утешить, как всегда - и я просыпался в слезах, я долго не мог дышать, я отупело смотрел в потолок, покрытый трещинами, а потом меня тошнило сухим красным песком. Я царапал себе горло, как в лихорадке, и всё внутри было сплошной ободранной раной, я кашлял, рыдал, а когда не оставалось больше сил, засыпал - и всё повторялось сначала.
     
      Канд приходил ко мне, он хотел, чтобы я шёл работать. Я не отказался, но не пошёл никуда. Я боялся гудящего котлована, а любопытство у меня временно вышло из строя.
      Узнав, что я не послушался, Канд меня наказал. Это наказание окончательно доказало мне, что всё вокруг настолько реально, насколько вообще может быть.
      Канд изменял фактуру и плотность воздуха, делая его тяжелее и гуще до тех пор, пока у меня не пошла из носа кровь (он, как оказалось, был мстительный, Канд), пока я не упал на пол. Много позже я придумал, как можно бороться я таким наказанием, но в тот момент я сначала скучал, потом растерялся, потом испугался - в самом конце. Но ничего не сделал.
      Канд остановился сам, испугавшись, что я умер. Поскольку я не отвечал ни на один его вопрос и некоторое время не шевелился. Давление воздуха ещё гудело внутри, мне не было больно, но двигаться я не хотел. Я чувствовал, что мой позвоночник стал очень тяжёлым и продавил желудок, как железный штырь, и что лёгкие стали двумя лопнувшими тряпками. Шевелиться и проверять, так это или нет, было страшно, дышать было страшно тоже. Понять, жив я или нет, Канд не мог. Прикасаться ко мне он боялся, но оставался в комнате до тех пор, пока я не поднялся на ноги. Очень терпеливый Канд. Он был сильно недоволен, и глаза у него стали гораздо злее, чем после удара в нос.
      Тест был провален, но время не остановилось, Канд не исчез, а я не оказался снова на Станции. Поэтому я вышел из дома, как мне велели, и шёл за Кандом, не отставая, до самого гудящего котлована. Там я остановился и сказал, что не пойду вниз, потому что мне страшно. Канд, глаза которого оставались такими же злыми всю дорогу, а теперь потемнели ещё больше, ответил, что раз я могу ходить после трёх его волн, то могу уже ничего не бояться. Я повторил, что не пойду вниз. Это странно, но иногда меня просто невозможно переубедить. Я не умею спорить, просто повторяю одно и то же, как заклинание, пока меня не оставляют в покое - или не бросают посреди пустыни красного песка.
      Не знаю, какое средство убеждения было в запасе у Канда - наверное, он собирался тащить меня в котлован силой. Но тогда ему пришлось бы до меня дотронуться, и я снова бы его побил - сама мысль, что кто-то ко мне прикоснётся, вызывала стук ярости в голове.
      Но прежде, чем это случилось, вмешалась Ксави.
     
     
      ***
      Это очень глупо, но в первый момент я подумал, что Ксави - туристка. Очень красивая туристка в очень жутком месте, с полным комплектом снаряжения в рюкзаке за плечами. Защита от солнца, защита от ветра, защита от грязного воздуха, ещё двадцать или тридцать защит. В полной безопасности в увлекательном путешествии. Как и я.
      Это очень глупо, но в итоге оказалось, что я не слишком сильно ошибся, хотя и отбросил сразу эту идею, как чересчур идиотскую.
      Но было в ней очевидное с первого взгляда.
      Ксави была с Сианты. Это понимание-узнавание вызвало целый фейерверк воспоминаний и догадок. Канд говорил с ней, голос у него становился ещё протяжней и глубже, она улыбалась, совсем не так, как улыбаются люди в тюрьме, а я пытался составить хоть что-то связное из своих знаний -- из своих знаний, а не из того, что я помнил - ведь то, что я помнил, было, по словам Мару, просто фантазией.
      Систематизировать то, что я знал про жителей этой планеты, было не проще, чем перестраивать осязаемые вещества.
      Я часто видел людей с Сианты на Станции. Они единственные не были там рабами. Я не успел узнать, почему, но они жили и работали свободно, уезжали и приезжали, когда хотели. Они умели многое из того, что умеют тайо - это часть их всеобщей образовательной программы. Конечно, и способы у них были другие, и результаты, но стремления - те же.
      Но это было уже не важно.
      А важно было то, что здесь оказалась Ксави.
      И то, что я видел синюю планету в чёрном ночном небе. Видел, не узнал, но вспомнил теперь. А значит, я почти понял, где нахожусь.
      Сердце у меня забилось так сильно, что трудно стало видеть, дышать, стоять на месте. Всё вокруг стало близким и ярким, словно я всё это время был в коме и наконец-то очнулся.
      У Ксави был ровный золотистый загар и густые волнистые волосы такого чёрного цвета, какой не выгорает даже под очень жестоким солнцем. Она много улыбалась и говорила с лёгким, почти неуловимым акцентом - голос чистый, спокойный и жизнерадостный. Кажется, она сплетала вместе два языка, и один из них был Канду родным. Я всегда обращаю внимание на голос, но тогда Ксави говорила негромко, и я больше смотрел и вспоминал, чем слушал, поэтому успел заметить её глаза - светло-голубые, искрящиеся. Странные. В глазах у неё спиралью закручивался водоворот. По три зрачка, один в другом, каждый - темнее, синее...я не знаю, как это описать. Цвета двигались, смешивались - это было похоже на случайный гипноз. Случайный - потому что Ксави на меня почти не смотрела. Она смотрела на Канда.
      Поговорив с ней, Канд сказал:
      -- Тебе повезло. Ксави хочет, чтобы ты помогал ей, - он посмотрел на девушку, -- уверена? С ним невозможно договориться, хотя кажется, что он послушный.
      Ксави улыбнулась:
      -- Да, уверена.
      А я был уверен, что в этот момент она думает: "Послушный здесь ты,
      Канд" -- такая это была улыбка. Она добавила:
      -- От него всё равно не будет толку в вашем котловане. Он ничего не станет делать.
     
      Канд только пожал плечами и пожелал ей удачи. Ксави поблагодарила его, и, кивнув мне, пошла прочь. Я догнал её, меня захватил лихорадочный азарт, мне хотелось задавать вопросы и смеяться, но слишком сильно стучало сердце - я чувствовал каждый удар - бум-бум-бум, сейчас сломаются рёбра.
     
      Могут ли оставаться синяки на сердце?..
     
      Ксави сказала:
      -- Не сердись на него. Он просто очень принципиальный.
      Мне неясно было, в чём заключается очень-принципиальность Канда, но я ответил, что не сержусь. Глупо было бы сердиться на Канда теперь: слишком много нужно узнать.
     
     
      ***
      Ксави работала в той самой теплице, недалеко от каньона. Глухое гудение доносилось из под земли, и каждый шаг делало тяжелее. Я подумал, что яркая непохожесть Ксави на других жителей лагеря, её непротравленная песком кожа - всё из-за того, что она не проводит весь день на солнце. Но оказалось, что внутри теплицы находиться ненамного приятней, чем снаружи.
      Воздух здесь был плотный и насыщенный, и двигаться в нём было всё равно что двигаться в кислом овощном бульоне. Здесь были незнакомые мне растения с едким запахом, игольчато-узкими листьями, мелкими ягодами и тусклыми плодами - в два ряда они стелились по земле и оплетали редкие поддерживающие жерди. Здесь был ещё один колодец. Здесь был всё тот же песок, но мягкий, пропитанный влагой. Я бродил по этой душной оранжерее, испытывая беспокойную, притаившуюся радость от того, что мог чувствовать ступнями свои следы в тёплой почве, от того, что вокруг была жизнь - и от того, что рядом была девушка с настоящей Сианты.
      -- Это можно есть? - я с сомнением посмотрел на усыпанный чёрными ягодами куст, льнущий к земле. Мне хотелось попробовать, узнать, что это, но я помнил, что некоторые растения бывают так ужасны на вкус, что есть их больно - если вкус слишком острый, например.
      -- Зачем ты спрашиваешь? - Ксави встала на цыпочки, стягивая вместе тряпичные полотна, занавесившие вход в теплицу. Потом она резко дёрнула что-то вниз, и теплица, испустив короткий свистящий "вжжжик!" застегнулась на молнию, как сумка - я вздрогнул, -- Тебе ведь всё можно....
      Я задумался над тем, надолго ли хватит в теплице воздуха, и можно ли опьянеть, если дышать слишком долго и слишком глубоко, но Ксави сбила мои мысли, остановившись совсем близко:
      -- ...Повелитель Вселенной.
      Я решил, что она злится, или издевается, и сердито обернулся - но Ксави выглядела весёлой, наверное, ей было смешно. Я нахмурился. Мы изучающе смотрели друг на друга несколько минут - это были самые неуютные минуты за всё время в пустыне. Когда я увидел Ксави, когда понял, что она с Сианты, мне стало ясно, что я должен делать. Теперь эта ясность зашаталась, зашаталась земля под ногами, я снова почувствовал себя никем, находящимся нигде. Надежда панически заметалась во мне, спасаясь от сомнений, заметался мой взгляд - если молчание продлится дольше, я упаду, или исчезну. Мне давно пора исчезнуть.
     
      Может быть, Ксави снится мне, и фиолетовая планета тоже приснилась?..
      Если я разочаруюсь снова, то просто умру. Умру, и всё, несмотря на все законы тайо.
     
      -- Для чего ты здесь? - спросила Ксави серьёзно. Канд спрашивал : "Почему?", и его вопрос теперь казался мне проще.
      Потому что на Станции я ни на что не годился.
      Для чего...
      -- Я не знаю.
      Теперь нахмурилась Ксави.
      -- Только не говори, что ты совершил преступление и тебя прислали сюда, как всех остальных, в наказание.
      -- Я не совершал преступлений. Я... -- Даже если бы совершил, не оказался бы здесь. Тайо своих не сдают. Так для чего тебя прислали?
      На вид Ксави было около семнадцати лет. С Кандом она говорила так же, как выглядела, а со мной вдруг стала гораздо старше. Я пожал плечами.
      -- Мне не объяснили.
      Ксави смотрела на меня, склонив голову.
      -- Правду говоришь?
      -- Ага.
      Внезапно я вспомнил, что говорил мне Канд. Религия. Никуда нельзя выбраться. Можно только работать до тех пор, пока тебя кто-нибудь куда-нибудь не заберёт. Такой детский дом в пустыне. Канд договорится, и я уеду. Канд не знает -- я слышал всё, что он объяснял крикливой девчонке, я слышал, о чём он собирается договориться.
      Ксави спрашивала про что-то совсем другое. Она жила как-то по-другому.
      -- Ксави, ты с Сианты?
      -- Конечно. - она медленно шла по тропинке между рядами растений, бережно поливая их из большого ковша. Вода с тихим плеском скользила по листьям, как эхо всего того, что я любил и потерял. Я стоял, зачарованный этим звуком. Всю свою жизнь я боялся, что Сианты на самом деле не было никогда, что она - просто фильм в круглом мониторе окна. И сильней всего я боялся в эти минуты - я был уверен, только Ксави может подтвердить всё или опровергнуть.
      Почему я был так уверен в этом с первой минуты, как только она появилась?..
      Почему сразу поверил ей?..
      Не знаю, может быть, потому, что иногда меня просто невозможно переубедить.
     
      Вода струилась, как колыбельная, и всё было хорошо. Всё было так хорошо, так спокойно и так правильно, что мне захотелось лечь прямо здесь, спрятать лицо в незнакомых травах и уснуть. Но делать этого было нельзя - ведь я мог проснуться совсем в другом месте. Мне нужно было очнуться, нужно было что-нибудь сказать.
      -- А ты для чего здесь? - спросил я тихо.
      -- Пока ты не расскажешь, я тоже ничего говорить не буду. Сиа, ты агент?
      -- Нет. Я не знаю, зачем меня прислали. Мне здесь не нравится. Канд правду сказал, что вся планета такая?
      Ксави обернулась, внимательно посмотрела на меня. Странный водоворот в её глазах замер.
      -- Неправду. Канд просто пока нигде больше не был. - она села на землю, скрестив ноги. Волнистая прядь прилипла к её щеке, но она не заметила, -- Слушай... я вижу, что ты не врёшь, но не могу тебе поверить. Ты можешь быть кем угодно, и только выглядеть, как тринадцатилетний мальчик... тебе ведь не тринадцать лет?
      -- Нет.
      -- Естественно. А сколько?
     
      Естественно, что она мне не верит. Она, наверное, много знает про тайо. Я бы тоже не верил на её месте. Ну и пусть.
      -- Шесть месяцев.
      Она замерла, уставившись на меня. Затем черпнула воды ладонью и плеснула себе на лицо.
      -- Нет смысла врать, и говорить такую глупость. - тихо сказала она.
      -- Я тоже так думаю.
      -- Тогда скажи правду.
      -- Это правда.
      Ксави закрыла глаза. Она сидела так довольно долго, настолько неподвижная, что я снова вспомнил о том, что здешний воздух и запах чёрных ягод может воздействовать на людей странно. Я тоже сел на песок, сорвал несколько тонких листьев с ближайшего куста, потёр их между ладонями и попробовал на вкус. Пряное, резкое, придаёт сил и может вызывать галлюцинации, если съесть слишком много. Всё на этой планете какое-то ядовитое - даже то, что съедобно.
      -- Сиа, пойдём со мной. - Ксави очнулась. Она поднялась на ноги, разминая плечи, как после долгого сна. Я оглянулся.
      -- Куда?
      -- Вниз. - и она направилась к колодцу.
     
     
      ***
      Колодец оказался глубоким, и воздух там был такой спёртый, что у меня закружилась голова. Я вспомнил наказание Канда. Я спускался, прижав к стене ладони и пальцы ног, убеждал себя, что верхний слой кожи у меня мягкий и клейкий, что мне это под силу. Я ловил воздух ртом, это был, наверное, самый густой воздух во всей пустыне. Ксави спустилась раньше меня - обвязала себя верёвкой за пояс, закатала рукава рубашки - под рукавами оказались браслеты, плотно обхватившие запястья и предплечья, четыре на одной руке и пять на другой. Ксави потёрла их друг об друга, и браслеты выпустили широкие когти. Сначала я слышал, как она спускается - камень крошился под этими когтями. Потом был плеск - и тишина. Я успел подумать о том, что она разбилась - тёмные колодцы и глубокие спуски всегда пугали меня - но не успел двинуться с места, она засмеялась и крикнула:
      -- Не бойся! - и ещё, -- Иди ко мне!
      Если б она сказала "иди сюда", я бы остался наверху.
      Я чувствовал, сколько метров осталось до воды. Стены становились всё более влажными, но не становились холоднее. Четыре, три, два - я замер, мне страшно отпустить руки, но нет больше сил на то, чтобы изменять себя в такой духоте. Я не смотрел вниз и не смотрел вверх, я думал о каменной кладке, об отпечатках когтей Ксави, о том, ждёт ли она меня внизу, о том, снится мне всё это или нет.
      Эта мысль сделала мои руки снова плотными и я соскользнул вниз, успев только оттолкнуться от стены. Я закричал - и захлебнулся тёплой тёмной водой.
      Мне понравилось падать, и я решил, что в следующий раз не буду цепляться за стену.
      Ксави сидела в нише, похожей на пещеру, свесив ноги в воду, и улыбалась.
      И после тёмного коридора, под пятью метрами красного песка, у Ксави была мастерская
      Кода я увидел её, то снова засомневался в том, что Ксави семнадцать лет.
      Хотя я и не знал точно, сколько это - на самом деле.
      -- Всё это твоё?
      Здесь было почти прохладно, а у дальней стены что-то неопределённо гудело - эхо гудения из каньона. Когда мы вошли, вспыхнула лампа - смутный дневной свет, разбавленный красным. Я понял, что свет зажгла Ксави, но не успел проследить, как.
      -- Да.
     
      Здесь был широкий экран под самым потолком, стол, на котором горой были свалены оружие, датчики и лишние детали. Здесь был холодильник - и что-то, гудевшее в тёмном углу. Настоящая древняя пещера, в которой живёт легендарный монстр.
      Ну, пещера с холодильником. Так даже лучше.
      -- А что там? - я не остановился на пороге и спросил уже на полпути к чудовищу. Я уже почти видел - огромное круглое тело, шесть механических лап. Большой паук.
      Очень большой.
      -- Я хочу, чтобы ты помог мне его закончить.
     
     
      4. Калаас поёт свои песни
     
      /Тау/
     
      Я никогда не знаю, когда тень проснётся снова.
      Иногда она спит несколько месяцев, иногда - несколько часов. Иногда мне начинает казаться, что она не засыпает вовсе.
      Время остановилось в тот момент, когда солнце достигло наивысшей точки - прямо у меня над головой.
      Оно замерло на секунду, чтобы в следующий миг рухнуть вниз.
     
      Темнота бросается мне в глаза - я не успеваю зажмуриться, я никогда не успеваю...
     
      Когда тень просыпается, левая половина моего лица покрывается трещинами. Это не совсем трещины, это просто неровные ломанные линии, как паутина, бордовые или чёрные. Они расползаются от шрамов вокруг левого глаза, оставленных когтями той безумной ведьмы, которая несколько лет назад вывернула мою тень наизнанку и спрятала её внутри моей головы. С тех пор я схожу с ума.
      Линии тянутся по щеке и по лбу, иногда - до шеи и ниже, по плечу, до локтя, по груди - если совсем плохо. В последние месяцы, с тех пор, как я вернулся из Найрата, мне становится всё хуже - такое чувство, что с каждым следующим пробуждением тень отгрызает новый кусок моей души и навсегда изменяет что-то во мне, медленно превращая меня в одного из тех, кто живёт на дне Тирраконских шахт, и скоро я стану совсем одним из них -- бесцветной бледной тенью, буду прятаться от солнца и бросаться на людей.
      Самое смешное - я не знаю, кто может мне помочь.
     
      То, что я вижу левым глазом - это всегда неправда, но становится правдой, как только я это увижу. Реальности путаются, вот поэтому я никогда не доверяю своей памяти, я привык думать, что прошлого вообще нет, потому что я всё равно не знаю, что было на самом деле, а что осталось правдой только для меня. Я живу каждым днём, каждой минутой - есть только настоящее и планы на ближайшие пару дней - в лучшем случае. Самое большое - на неделю.
     
      Посреди дня наступает ночь, солнце разбивается о край мира, и я шарю руками в темноте, чтобы найти какую-нибудь тряпку и завязать левый глаз. Иногда это помогает - если не смотреть им напрямую, становится немного легче. Но эта тварь внутри любит играть со мной, и она всегда выигрывает.
      -- Что опять?....
      Линне, кажется, перестал на меня злиться. В этот раз он вообще побил все рекорды и злился три дня. Но сейчас он оказывается рядом - но ведь так и положено другу, верно?..
      -- Мне нужна повязка. А-а-а, мне плохо. Я умираю... А-а-а-а, помогите, кто-нибудь!...
      -- .... Твою мать. Ранда!!!
     
      Какое-то время они возятся со мной - это так здорово, когда о тебе заботятся. Линне дёргает меня за волосы и тянет их куда-то, чтобы они не мешались, Ранда завязывает мне на голову кусок длинной тонкой тряпки, которую она оторвала откуда-то - кажется, от своего же платья.
      -- Тау, я думала, что-то серьёзное случилось... кто-то ранен или лихорадка. А это всего лишь ты...
      -- А я не могу быть ранен или умирать от лихорадки?
      -- Ты... можешь конечно... да...
      Ранда вздыхает и встаёт, чтобы уйти, но я хватаю её за юбку.
      -- А?...
      -- Спасибо.
      Я правда очень растроган её заботой, но знаю, что если буду благодарить слишком навязчиво, она на меня наорёт. Большую часть времени Ранда старается быть спокойной - как Ллойт. Она вообще во всём за ним следует, как будто хочет стать его сестрой-близнецом. Но на самом деле она совсем на него не похожа. Когда Ранда злится - а злится она довольно часто, но лучше не говорить ей об этом, иначе она снова разозлится, -- она начинает кричать. Когда Ллойт злится, он просто становится совсем, абсолютно реальным. Как будто проступает его истинная сущность. При этом он никогда не кричит. Но от этого только хуже.
      Ранда уходит, Линне, в очередной раз высказав всё, что он обо мне думает, уходит вслед за ней, в надежде получить свою порцию заботы и нежности. И он, и я, и Ранда знаем, что ждёт его вместо этого, но он всё равно идёт за ней, положив ей руку на плечо и что-то говорит. Это такая игра, которая ничем не закончится, но Ранде приятно чужое внимание, а Линне просто нечего делать.
      Я пытаюсь уйти как можно дальше от лагеря. Датчик координат не даст мне заблудиться, но в таком состоянии, когда мир плывёт и качается перед глазами, медленно выворачивается наизнанку и обратно, когда люди и предметы становятся не тем, что они есть на самом деле - или наоборот? - в такие моменты мне лучше быть одному.
      Это ужасно, потому что я ненавижу одиночество.
     
      -- Эй! Подожди!
      Сетт появляется сзади и машет мне рукой.
      -- Ты куда? Ллойт просил никого не отходить далеко от лагеря без предупреждения, пока Кершет не вернётся.
      -- А мне можно.
      Сетт появилась в банде когда я был в Найрате. Когда я вернулся, она уже была здесь. Не знаю, откуда она взялась, говорят что её привёл Ллойт, говорят ещё, что она его сестра, но я знаю точно, что она не с Рианны, а из какого-то маленького загаженного городка в промышленной зоне. Сетт пятнадцать лет, она похожа на парня, потому что коротко обрезает волосы и ходит в мужской одежде. К тому же, по её фигуре совершенно невозможно понять, какого она пола, это невозможно понять даже когда она говорит - голос у неё очень низкий и очень странный. От её голоса внутри меня как будто что-то сдвигается и встаёт на место только тогда, когда она замолкает и уходит - как будто нужно повернуть тумблер в голове и настроиться на нужную волну, чтобы понимать о чём она говорит.
      Но у Сетт красивые руки. Мне нравятся её пальцы; и теперь, когда она стоит передо мной, я машинально ищу их глазами, пока наконец мой взгляд не цепляется за кончики её ногтей. Теперь настроиться на её голос будет проще.
      -- Почему это - тебе можно?
      -- Я особенный.
      Взгляд уползает куда-то в бок, тень выбирается из-под повязки, чтобы показать мне, как рубашка Сетт внезапно расползается по швам на боку, как лопается кожа и из неё вылезает кто-то другой, другая, (не)настоящая Сетт, которую я совсем не хочу видеть.
      Я успеваю отвернуться прежде, чем светящиеся красные глаза этого существа показываются из-под края кожи. Я отворачиваюсь и быстро иду прочь от лагеря, от неё, от их обоих.
      Где-то позади, но довольно далеко кричит Ранда.
     
     
      * * *
      -- Ну твою мать, ну отстань от меня! Тебе что, делать больше нечего?!
      -- На самом деле - нет. Ну и ещё - ты такой забавный, когда... когда становишься таким.
      -- Забавный?! Слушай, иди отсюда. Если я сейчас забавно снесу тебе голову...
      Сетт смеётся, от её смеха меня как будто царапают изнутри ржавые гвозди.
      -- Отвяжись!
      -- А что если я беспокоюсь?
      -- Хватит издеваться!
      -- Ну хорошо - что если Ллойт просил меня за тобой присматривать?
      -- Мне мамочка не нужна.
      -- А по-моему, как раз нужна, -- она опять смеётся, и я уже хочу её придушить. Закопать лицом в песок и вдавливать её голову вниз до тех пор, пока она не перестанет дёргаться.
      -- Нет! Иди обратно. Я просто хочу побыть один! Я что, не имею на это права?
      -- Ллойт сказал присматривать за тобой, -- упрямо повторяет она.
      -- Но почему именно ты?! Почему не Линне и не Тэйт или кто-нибудь ещё, почему именно ты?
      -- Наверное, потому, что я кое-что такое умею, что сможет тебя удержать в случае чего.
      Я опять не могу сосредоточиться на Сетт, на её голосе... она умеет как-то усыплять людей. То есть, это даже не сон, но какое-то странное состояние, когда можешь смутно слышать то, что происходит вокруг и даже смутно чувствуешь, что с тобой делают, но не можешь управлять своим телом.
      -- Я ничего не собираюсь делать.
      -- Правда?.. а ты сам-то знаешь, что собираешься делать? Ты себя со стороны не видел...
      -- Я лучше тебя знаю, что собираюсь делать, а что нет. И вообще, кончай умничать! Раз уж тебе так принципиально со мной увязаться, можешь хоть молчать и не дёргать меня?!
      Сетт неопределенно хмыкает, но замолкает и дальше мы идём в тишине. Калаас поёт свои песни, но это всё равно - тишина. Звук, который слышишь постоянно перестаёт быть значимым и со временем становится частью тишины. Мне тоже хочется стать частью этой тишины, но я знаю, у меня не получится.
     
      -- Тау, о чём ты думаешь?
      -- Тау, здесь жарко.... ты точно не можешь точно так же лежать в лагере? там есть навесы, тень...
      -- И вообще, я хочу пить...
      -- Тау, ты сволочь. Пошли уже, а?
      -- Ты до ночи собираешься здесь торчать?
      Оказывается, иногда у Сетт бывает много разных голосов. Некоторые из них даже начинают мне нравиться.
     
     
      5. Я угнал корабль, чтобы попасть на Сианту
     
      В этом небе не было звёзд - вот что было самым ужасным на этой планете.
      Ни одной паршивой звезды - только чёрное полотно от горизонта до горизонта.
      Первое время Ретрик вглядывался в это небо, до боли напрягая зрение, а потом вообще перестал смотреть в окна по ночам. Это было бессмысленно и только расстраивало. Расстраиваться Ретрик не любил.
      Зато там, в небе, он видел Сианту, она была ближе, чем когда бы то ни было раньше. Эта несбыточная мечта, его навязчивая идея - самая яркая звезда из всех, что были видны с его планеты. Можно было тянуться к ней пальцами, тянуться до тех пор пока не наткнёшься на толстое стекло.
      Но - она была ближе, чем всё это время, ближе, чем за всю жизнь и Ретрик знал, что никогда не сдастся - пусть даже через десять или через двадцать лет, но он будет там.
      Он знал, что это в сущности очень глупая мечта, мечта малолетнего придурка, но его она вполне устраивала. Для того, кто вообще по сути не имел право ни на мечты, на ни свою собственную жизнь, этого было даже больше чем достаточно. Но, Ретрик знал - если у тебя чего-то нет, но очень хочется - то есть хочется по-настоящему, а не просто так - то ты этого обязательно добьёшься. А если сразу не получается - то это просто вопрос времени.
      Поэтому он никогда не сдавался. Это было просто в порядке вещей.
      Если уж он смог угнать большой боевой корабль и удрать с Киатона, то удрать отсюда - это вообще не проблема. Если бы только было куда. И если бы было на чём.
      Эта планета была самой настоящей задницей, но лучшего места для ссылки преступников невозможно было придумать. Эта планета была воплощением безысходности, само её существование казалось Ретрику бессмысленным. Да, он не имел права так думать, по большому счёту и его существование должно было бы стать бессмысленным, когда он отказался делать то, для чего был предназначен, а красная планета, в отличие от него, неплохо справлялась со своей основной функцией. Это была самая идеальная тюрьма, какую только можно было найти. Технический прогресс здесь был на нуле, единственным транспортом, на котором можно было отсюда выбраться, были шаттлы, которые привозили сюда новых ссыльных. Но о том, чтобы угнать такой шаттл не могло быть и речи.
      Ретрик злился на эту планету, но ещё больше он злился на себя. Когда его поймали и приговорили к ссылке - это было настоящее судебное заседание с кучей народа и репортёров - он и подумать не мог, что его отправят сюда. Атендра, Красная луна Сианты. Здесь её называли Калаас - точнее, так называли бесконечную красную пустыню, раскинувшуюся от горизонта до горизонта. Мир красного песка.
     
      Он рассчитывал попасть на рудники или на завод - места, куда чаще всего ссылали преступников на Киатоне. Туда отправляли даже маньяков и безумных учёных, изобретавших новые болезни. Выбраться оттуда для него не представлялось сложным - он ещё во время судебного заседания перебирал в уме варианты побега, а когда судья огласил приговор, Ретрик почти придумал способы слинять и с завода и с рудников, и так увлёкся этими мыслями, что не сразу даже осознал до конца произнесённый приговор. В нём заключалось одно-единственное слово - Атендра.
      Он был к этому не готов, он даже подумать не мог... он растерялся настолько, что не мог ничего сказать, не мог даже пошевелиться. Это было неправильно. Несправедливо. Он хотел рассказать им обо всём -о повстанцах, которые готовили правительственный переворот, об их лабораториях и оружии, но вовремя прикусил язык - упоминание об этом могло привести сразу к смертной казни. Ретрик не знал, как его можно убить, потому что не успел пройти все испытания в лаборатории отца, но проверять это ему совсем не хотелось. Его отвели под конвоем на станцию - даже не дав времени подумать и осознать случившееся.
      Ретрику хотелось кусать локти от досады - его загнали в угол, точнее, он сам загнал себя в угол. Он никогда не считал себя умным, но знал, что всегда может что-нибудь придумать. Потому что безвыходных ситуаций не бывает. Не бывает. Выход есть всегда. В конце концов он немного успокоил себя этими мыслями.
     
      Но в первое время, особенно после Киатона это место показалось ему почти интересным. Планета, на которой по крайней мере оставалось естественное покрытие поверхности - песок, уже не выглядела такой уж ужасной. Здесь даже водились какие-то живые существа, которые поначалу ввергли Ретрика в шок - звери на Киатоне были большей частью механические, искусственная имитация тех, что когда-то жили на планете, но были уничтожены людьми почти три сотни лет назад. Он слышал, что были заповедники, в которых ещё жили клонированные или искусственно выведенные животные, но в таких заповедниках Ретрику бывать не приходилось, только один раз он попал на экскурсию в оранжерею и смотрел на живые цветы.
      Поэтому иногда он уходил в пустыню следить за ящерицами - его завораживала скользкая подвижность их узких тел. Он мог часами смотреть, как они мелькают в песке, перебирая длинными лапами. Иногда ящерицы бросались в атаку, но это тоже было забавно.
      Самыми интересными живыми существами были остальные обитатели тюрьмы. В одном доме с Ретриком жили две странные девчонки и ненормальный по имени Трай, которому Ретрик уже неоднократно бил морду. Больше всего на свете этот парень любил нарываться и лезть к тем, кто младше и слабее его, Ретрика это бесило и в этой ситуации он не считал нужным скрывать свои чувства.
      Тъер-Ноу была его другом. Ей было не больше десяти лет и она казалась ужасно одинокой. Хотя сама говорила, что никогда не бывает одна -- у Тъер-Ноу было раздвоение личности. В те моменты, когда она была Ноу, а не Тъер, с ней можно было весело поболтать, но большую часть времени она всё равно была странной и замкнутой, как будто жила в каком-то непробиваемом панцире, но несмотря на то, что разговаривали они не так часто, им удавалось хорошо друг друга понимать и Ретрик беспокоился за неё.
      Четвёртная обитательница дома, Мирта, была самой странной из всех - она, казалось была настолько оторвана от реальности, что вообще не понимала, где находится, и что с ней происходит. Поэтому за ней приходилось следить особенно тщательно - она постоянно влипала во всякие переделки, к тому же, была любимой жертвой Трая, которому ужасно нравилось доводить её до слёз, пока Ретрик не видел. Она никогда не жаловалась на него, просто потому что не хотела, чтобы из-за неё Трай в очередной раз получил в морду. Мирта считала Ретрика кровожадным варваром и старалась общаться с ним как можно меньше.
      Её забрали несколько недель назад, как раз в то время, когда Тъер-Ноу погрузилась в свой сезонный сон. Ретрик смотрел, как её, растерянную и напуганную, ведут к шаттлу - непричёсанные с утра волосы, заспанное лицо, мятое платье... ему было до боли жалко её, почему-то она выглядела так, как будто её ведут на казнь. Она была очень красивой и совершенно беспомощной.
      Её комната довольно долго пустовала - до тех пор, пока тайо не очнулся после лихорадки. Ретрик знал, что с ним разбирался Канд - разбирался очень долго, потому что с ним было много проблем. Ретрик видел его мельком только один раз, когда он ещё был без сознания, потом пару раз заходил в комнату Мирты, которую теперь занимал этот новенький - Сиа? Кажется так его звали, но Ретрик не был уверен, потому что вообще плохо запоминал имена. - но самого новенького там не было. Наверное, тоже отправился на экскурсию по пустыне. Или просто не хотел сидеть в душной глиняной коробке и гулял по территории лагеря. Это было так понятно и так знакомо...
     
      Первым он увидел Трая - его длинная тощая спина в ярко-зелёной майке маячила впереди, и маячила она явно не просто так - Трай нашёл себе очередную жертву и теперь изливал на голову несчастному литры желчи. Ретрик выругался про себя - он тащил на спине тяжёлый рюкзак с провиантом для всех обитателей домика не ближайшие несколько дней. По идее, это было обязанностью Трая, но сегодня утром Ретрик обнаружил, что кухня абсолютно пуста, а на столе лежит печальная записка от Ноу - "а где же еда?..." Так что ругаться с Траем пришлось бы всё равно, но теперь поводов стало ещё больше.
      -Трай!!!
      -- .... ой, ну надо же! Кто бы мог подумать!
      В некоторые моменты Трай притворялся глухим - или настолько был увлечён своей жертвой, что и правда не слышал.
      -- Трай, кому говорю!
      Ретрик не умел громко кричать - он вообще не любил кричать и говорил всегда довольно тихо. Если не злился.
      Трай наконец обернулся, мерзкая ухмылка стёрлась с его лица, моментально превратившись в презрительную гримасу.
      За ним стоял новенький - Ретрик наконец-то его увидел, этого парня, о котором столько говорил Канд. Парню было лет тринадцать на вид, у него были густые тёмные волосы до плеч, каким позавидовала бы любая девчонка с Киатона- да и кто угодно из живущих здесь, -- ярко-карие большие глаза и светлая кожа. Пустыня стирала все краски, а этот пацан, хоть и был здесь уже довольно давно, всё равно выглядел так, как будто только что появился. Или не появился - взгляд спотыкался на нём, как будто ты видишь что-то, чего здесь просто не может быть.
   Похоже, Трай тоже на нём "споткнулся" и это очень сильно его расстроило.
      Ретрик опустил рюкзак на землю и засунул руки в карманы.
      -- Ты должен был сделать это, -- он ногой подпихнул рюкзак поближе в сторону Трая, -- ещё вчера. Какого хрена я опять должен выполнять твои обязанности?
      -- Наверное, потому что ты у нас самый крутой и умный, нет?
      -- Нет. Потому что ты мудак. И ты меня достал. Трай, ты меня на самом деле достал.
      -- Ну и не лезь ко мне. Ты меня тоже достал.
      -- Хочешь, я поговорю с Кандом и он переселит тебя поближе к себе, там, где Агри?... Раз ты не в состоянии справиться с элементарной обязанностью -- приносить еду, то может, сам хочешь стать едой?
      Ретрик знал, что ведёт себя глупо, переселять Трая поближе к Канду и Агри было некуда, и никто в любом случае не стал бы этого делать - но Трай был уверен, что Ретрик ведёт себя "как крутой" и "слишком много на себя берёт" именно потому, что он - друг Канда. Или - вроде как друг. Поэтому он поверил этой дурацкой выдумке. К тому же - он безумно боялся Агри, с которой однажды, ещё в самом начале своего пребывания здесь, у него была ужасная стычка, после которой Трай неделю не вставал с кровати.
      Его лицо перекосилось и он нагнулся за рюкзаком.
      Ретрик едва сдерживался, чтобы не рассмеяться - надо было сохранять серьёзное и злое лицо по крайней мере до тех пор, пока Трай не отвернётся.
      -- Мда. Теперь он точно плюнет во всё, что есть в этом рюкзаке... Эй, ты - тот самый Сиа?
      Новенький ещё несколько секунд смотрел на Трая с серьёзным видом, как смотрят на подопытный экземпляр в лаборатории, явно размышляя о том, какая будет реакция, если дать ему пинка, и не станет ли он весь зелёного цвета, как его майка. Затем посмотрел на Ретрика - с очень вдумчивым видом.
      -- "Тот самый Сиа" - это здешняя знаменитость?.. -парень говорил очень тихо, и неуверенно улыбнулся, как будто опасался, что его улыбка может привести к каким-то нехорошим последствиям.
      -- Да нет, не в том смысле. - Ретрик тоже улыбнулся, -- Просто ты же у нас новенький, то есть - в нашем доме, мне про тебя рассказывали, но ты какой-то... неуловимый. Я заходил к тебе несколько раз, но так и не застал.
      Сиа посмотрел на него удивлённо, потом слегка нахмурился.
      -- Зачем заходил? Что тебе рассказывали?
      -- Ну, я тут вроде как старший - в нашем доме. Хотел тебе рассказать и показать всё здесь, но ты похоже такой самостоятельный, что сам решил сам во всем разбираться, -- ответил Ретрик серьёзно - в тон Сиа, и зашагал в сторону дома, -- Рассказали, что ты тайо. - продолжал он на ходу, -- Честно говоря, я плохо себе представляю, что это такое... только в общих чертах.
      "А он подозрительный. Не доверяет... что в общем-то неудивительно". Первые дни здесь Ретрик тоже никому не доверял. Он по натуре своей был одиночкой, никогда ни с кем не завязывал длительных отношений - потому что никогда не знал где окажется на следующий день. Да и потом, привык делать всё сам - так было удобнее, потому что в случае чего не пришлось бы никого обвинять. Но здесь он как будто расслабился - слишком серьёзно стал относиться к людям, с которыми ему приходилось жить.
      -- Хочешь, покажу, что это такое? - Сиа сказал это немного громче, резче, и очень странным голосом - с грустью и вызовом одновременно.
      Ретрик посмотрел на него - мальчик шёл рядом , легко подстраиваясь под его шаг, но сам ступал почти бесшумно. Он занавесил лицо волосами и смотрел под ноги - наверное, чтобы Ретрик его не видел.
      -- Хм... Нет, знаешь, если бы каждый из тех, кто тут живёт, стал бы мне показывать, что они из себя представляют, я бы наверное уже умер, -- он невольно усмехнулся, но это вышла грустная усмешка. Потому что много чего можно было бы вспомнить про тех, кто жил здесь. Ничего весёлого в этом не было и никому из них на самом деле не хотелось выставлять свои особенности напоказ. В конце концов, многие попали сюда не потому, что совершили что-то ужасное. А просто потому, что сами по себе - такие, какие они есть - были опасны.
      -- Кто ты такой - это твоё личное дело. А мы не настолько близко знакомы, чтобы я лез в твои личные дела. Кстати, -- добавил он уже веселее, -- я Ретрик, -- и на ходу протянул Сиа руку.
      В первую секунду Сиа дёрнулся в сторону, глаза у него стали такие, как будто его неожиданно попытались ткнуть ножом - испуганные и огромные. Но почти сразу успокоился, поймал руку и пожал её, очень легко и невесомо. Пальцы у него были прохладные, хотя вокруг стояла привычная жара. Он улыбнулся и сказал:
      -- Ретрик или очень интересный, или очень скучный.
      -- Скорее скучный. - серьёзно ответил Ретрик, -- хотя, если подумать, раз я сюда попал, то наверное всё-таки в чём-то интересный.
      Сам Сиа был - интересным. С ним было легко и приятно разговаривать, и хотя он и выглядел немного растерянным, всё равно держался молодцом, а главное, был любопытным. Ретрику он нравился, казалось, что он хороший парень, хотя судить о ком-то по первому впечатлению он не привык.
      Канд много рассказывал про Станцию и про тайо. Точнее - не то чтобы очень много, но некоторые выводы Ретрик сделал сам. По всему выходило, что просто так они не ссылают сюда своих. Значит, здесь что-то сильно не так. И по идее, с ним нужно было бы быть осторожнее, но никакой опасности Ретрик не чувствовал. А ещё, Канд просил никому не рассказывать о том, кто такой Сиа на самом деле. Но какой в этом был смысл, если он сам первому встречному готов продемонстрировать свои супер-способности?
      -- Почему ты сюда попал?
      -- Я угнал космический корабль.
      Сиа посмотрел на Ретрика гораздо внимательнее, и какое-то время молчал, видимо, что-то обдумывал, потом спросил:
      -- Зачем тебе был нужен космический корабль?
      -- Чтобы осуществить мечту. Разве непонятно? А ещё - я просто очень сильно их люблю.
      На лице Сиа появилось упрямое выражение.
      -- Это не ответ.
      -- Слушай, ты просто как государственный обвинитель, - Усмехнулся Ретрик, -- тот мужик на суде таким же тоном говорил - "отвечайте конкретнее, это не...." - он неожиданно оборвал себя на полуслове. Тряхнул головой, задумчиво посмотрел на Сиа и сказал:
      -- Я угнал корабль, чтобы попасть на Сианту. Но у меня ничего не получилось, меня поймали и я оказался здесь.
     
     
      6. Рау'тен
     
      /Тау/
     
      -- Ты, придурок!!.... Урод!! Я тебя на части порву!!...
      На самом деле я плохо дерусь. То есть - если нужно просто от кого-то отбиваться, без необходимости убить, то... у меня правда плохо получатся. Меня никогда не учили никаким приёмам или ударам, там что всё, что я могу - это удрать или попытаться убить.
      Я не могу убить Джеран, драться с ней я не хочу, поэтому мы бегаем по лагерю уже полчаса, сшибая на своём пути всё, что попадается под ноги.
      Пару раз она меня достала - но всего пару раз, она даже не сломала мне рёбра. Кажется...
      Я попал в неё всего один раз, но с этого всё и началось.
      Я проткнул ей руку ножом, почти случайно.
      Мы просто сидели рядом, о чём-то спорили - в последнее время мы с ней вообще часто спорим и ругаемся, даже чаще, чем с Райши - потом я заметил выглядывающий из её ботинка нож и выдернул его. Она сказала, чтобы я отдал обратно и протянула руку. У Джеран вообще лицо недоброе, она всегда как будто немного хмурится, даже когда у неё хорошее настроение, но если она злится, то становится по-настоящему страшной.
      Мне всегда становится страшно, когда на меня злятся. Когда мне страшно - я не соображаю, что делаю, а это значит - могу сделать всё, что угодно.
      -- Ай! Прости! Я не...
      Дослушивать она не стала.
      Первые несколько минут мы дрались почти честно, потому что я не сразу понял, насколько она разозлилась, не сразу понял, что кровь, которой пропитывался её рукав - настоящая. Потом я решил, что разумнее всего будет сбежать.
      -- Стой, ушлёпок!!! Ты тут нигде не спрячешься!!!! - в её голосе звучит ликование и ярость, эта погоня явно доставляет ей удовольствие, несмотря на распоротую руку.
      -- Да чего ты от меня хочешь, я извинился, что я ещё могу сделать?!
      Стоит остановиться всего на секунду - орать на бегу у меня не получается, на выдохе воздух обжигает лёгкие и звуки тонут в волне горячей боли, -- как чьи-то когтистые пальцы впиваются мне в локоть, не давая двинуться с места.
      Песок скрипит на зубах, песок скрипит под ногами и внутри меня - звук заглушает всё остальное.
      Джеран врезается в меня с размаху, врезается столпом разноцветных брызг и разноцветной боли. Ей смешно. И не ей одной, кажется смеётся уже весь лагерь.
      Тот, кто меня держит - держит очень крепко, так что я не могу вывернуться, не сломав руку или ещё что-нибудь, но в такие моменты и правда задумываешься над тем - а что собственно хуже: залечивать сломанную руку или лишиться всех зубов. Джеран целится в лицо, всегда. Или в ноги - чтобы свалить на землю, а потом уже раздирать пальцами лицо. Но сейчас она не может до меня дотянуться, потому что тот, кто держит меня, непостижимым образом удерживает и её.
      -- Керрррршет!! Ты вернулся?!
      Он схватил нас обоих, вытянув руки в разные стороны, меня - за локоть, её - за плечо. Она смеётся и тянется ко мне своими когтистыми пальцами. Это не так страшно, потому что у Кершета когти длиннее, но они всё глубже и глубже погружаются в меня.
      -- Слушай, хоть меня-то отпусти?
      -- Считай до десяти и дыши глубже, Дэйскау, -- он встряхивает Джеран, голос у него весёлый и злой, -- оба давайте, вслух.
      -- Раз - два - десять.
      Мне слишком больно, я не помню, что там посередине.
      Мне всегда кажется, что если ты находишься рядом с кем-то, дышишь одним с ним воздухом, то впитываешь в себя какую-то часть его. Поэтому меня иногда тошнит рядом с Такари, а от Тэйта тянет в сон.
      Рядом с Кершетом я всегда как будто немного пьянею.
      Кершет - не такой, как все мы.
      Кершет - рау'тен, так у меня дома называли тех, кто пришёл из другой, лучшей части мира, тех, кто делает мир ярче, а воздух - легче. Он и сам говорил, что родился в далёкой части Калааса, где-то, где всё было не такое, как здесь. Только он не помнит, откуда пришёл и что с ним было до того, как он встретил Ллойта - с ним случилось что-то, после чего он потерял память. Он выглядит таким сильным и живым, что становится больно глазам, если смотреть на него слишком долго, он выделяется на фоне всего остального лагеря ярким цветовым пятном. У него длинные красно-рыжие волосы, в которые вплетены какие-то амулеты и разноцветные шнурки, он делает вид, что это просто так и ничего не значит, но я ему не верю. Потому что один из этих амулетов когда-то давно подарил ему я, а значит и остальные он носит не просто так.
      -- Пока ты не успокоишься, я тебя не отпущу.
      -- Я не успокоюсь, пока во мне твои КОГТИ.
      Кершет недоволен, но ничего не говорит, просто держит меня - я не знаю, сколько времени проходит, но всё вокруг затихает, Линне, Суанн и ещё пара поганцев, ставших зрителями этого весёлого бесплатного представления, вяло тянутся прочь.
      Потом он отпускает меня - и только теперь становится по-настоящему больно.
      -- Ладно, свободен.
      Джеран он отпустил раньше меня, она стоит, обхватив левой рукой кисть правой, смотрит на меня неотрывно и молчит, сжав губы в злую улыбку.
      Я почти вижу, как в её голове зарождается план мести. Между пальцами всё ещё течёт кровь. Это странно, мне казалось, что я просто чуть-чуть её задел. Теперь мне стало по-настоящему стыдно, я не хотел, чтобы ей было больно, я не хотел её ранить, но то, что я видел в её глазах, то, что я видел через мою тень, было слишком страшным.
      -- Скоро у нас будет очень много дел, перестань нарываться. - говорит Кершет и разворачивается, чтобы уйти.
      Он успевает уйти довольно далеко за те несколько секунд, что я стою в оцепенении, пытаясь успокоить боль в расцарапанной руке.
      -- О-о, неужели это значит, что нам наконец-то что-то расскажут? То есть... Неужели эти великие дела и меня тоже касаются?
      Кершет оборачивается и улыбается, но не мне, а каким-то своим мыслям. Потому что он смотрит мимо меня, так как обычно смотрю на вещи я - не видя их, а видя что-то за ними. Или изнутри. Страшно подумать, что увидел бы Кершет, если бы смог сейчас заглянуть внутрь меня. Наверное, ему лучше не знать, о чём я иногда думаю, когда на него смотрю. У него красивая улыбка, такая, что мои губы непроизвольно растягиваются в ответ.
      -- Если бы тебя не касались великие дела, вы с Линне не ходили бы туда. Но если ты ещё с кем-нибудь подерёшься, останешься вместе с Рандой варить суп. Ты умеешь готовить?
      -- Нет, просто я подумал, вдруг на этом наше участие закончилось? Ужасно похоже, что так оно и есть, знаешь... никто ничего не говорит и не объясняет. - я перевёл дыхание, но Кершет молчал и добавил на всякий случай:
      -- Готовить... я... нет, я могу, но не знаю, кто из вас после этого выживет.
      Он хмурится, наверное, всё-таки что-то увидел или услышал во мне, что ему не понравилось. Но голос его всё равно звучит весело
      -- Хорошо, тогда с Рандой мы тебя не оставим, возьмём с собой. - Кершет хлопает меня по исцарапанному плечу. Я вздрагиваю и думаю о том что если у меня начнётся заражение крови из-за этих царапин, то мне придётся отрезать руку. Прежде, чем она снова вырастет, пройдёт довольно много времени - особенно в таких условиях. Тогда меня точно оставят здесь. Неожиданно я ловлю себя не том, что мне этого почти хочется. Неожиданно я понимаю, что не хочу туда возвращаться. - Не суетись так, я всё расскажу ближе к делу.
      Он снова пытается уйти от меня, ускоряет шаг, но я не отстаю.
      -- Ага. "Не дёргайся, когда будет нужно, всё узнаешь"... я всё это уже слышал от Тэйта. Нет, мне правда не нравится, всё, что происходит. Не помню, чтобы когда-нибудь было что-то подобное. Ну скажи мне что-нибудь, что меня успокоит.... а?
      Он останавливается, смотрит на меня, как на недоразвитого трёхлетнего ребёнка.
      -- Дэйскау, ты особенный у нас? Хочешь всё узнать раньше всех? У тебя была такая возможность -- ты был там, ты всё видел, и твоей работой было рассказывать нам о том, что происходит. Что ещё ты хочешь услышать?
      -- Угу, я там был и мне оно не понравилось. Я таких мест никогда не видел, и мы никогда не готовились к налётам за месяц, а это вообще должно быть сущей ерундой, судя по тому, как оно выглядит. Ты ездил за оружием и за чем-то ещё в город, как будто, мы будет штурмовать Рианну. У меня как-то не укладывается в голове - колония для детей, для маленьких, несчастных, беззащитных детей, которых даже никто не охраняет, потому что они сами боятся выходить из домов, но никто ничего об этом месте не рассказывает! И вы все молчите об этом, потому что не хотите, чтобы все раньше времени узнали и подняли панику - это даже Ллойт подтвердил. Так вот, может, я полный идиот, но мне кажется, что это ненормально!
      Кершет останавливается, и смотрит мне в глаза. В первую секунду я даже не могу в это поверить. Он снова улыбается, но уже не так, когда хочется улыбнуться ему в ответ.
      Его ноздри слегка раздуваются, втягивая запах моих испуганных мыслей.
      -- Тебе так страшно?
      -- Ну а какого хрена, я, по-твоему, так дёргаюсь?! - злость гаснет внутри, так и не успев разгореться как следует. - Ты можешь что угодно обо мне думать, но...
      -- Тогда оставайся. Тебя никто не заставляет идти с нами. Если ты запаникуешь там, толку от тебя не будет никакого. - Его голос меняется и как будто становится ниже и тише. Теперь он говорит серьёзно, даже его глаза перестают блестеть и кажутся глубже. -- Это не опасней любого другого дела. Но всё же опасно. Мы так готовимся, потому что там может быть кто угодно. А может и не быть.
      Я привык верить Кершету, я знаю, что он не станет мне врать. Значит, он тоже ничего не знает. От этого уже не страшно - просто тоскливо. Я знаю, что пойду с ними, просто потому что не могу не пойти. Потому что я не могу признать, что я уже ни на что не способен и потому что в этом месте, там - было что-то, что зацепило меня изнутри маленьким ржавым крючком, который засел под рёбрами и теперь скребётся каждый раз, когда я вспоминаю о нашей разведке.
      Кершет неожиданно делает один короткий шаг ко мне, теперь он стоит совсем близко, так что его дыхание щекочет мне щёку, а вид у него такой, как будто он сейчас сообщит мне какой-то очень важный секрет.
      -- ...Но я думаю, -- тихо говорит он, -- всё будет в порядке. Когда мы пришли сюда, я видел новую звезду. Очень яркую. Только... -- он не успевает договорить, в этот момент сзади появляется Клои - как всегда внезапно и бесшумно, как будто вырастает из красного песка. На ней слишком много одежды, наверное, так она скрывает свою ничем не изуродованную красоту, чтобы на неё не покусился кто-нибудь ещё, кроме Кершета.
      У Клои кожа смуглее, чем у нас обоих, и очень длинные чёрные волосы, и я на её фоне должно быть выгляжу как бледная бесцветная тварь. Когда тень просыпается, я вижу, что внутри Клои прячется часть души Калааса - раскалённая и страшная, но спрятанная под внешней мягкостью и спокойствием, переплетённая с её собственной душой, и поэтому я не могу её рассмотреть, когда с моим зрением всё в порядке.
      Но сейчас я вижу красный песок, который шелестит под её кожей, я вижу багровые искры в её чёрных глазах.
      Иногда я думаю, что Калаас не сожрал нас до сих пор именно потому, что Клои с нами. Клои умеет с ним договариваться.
      Но иногда я боюсь её, потому что не знаю, кто она на самом деле.
      -- Тебя долго не было, -- говорит она.
      Кершет на неё не смотрит, потому что всё ещё стоит, повернувшись ко мне.
      -- Может быть, тебе станет понятней, когда ты узнаешь про цель. Но я не расскажу тебе раньше, чем остальным.
      Он больше ничего не говорит, я тоже молчу и они уходят - Кершет берёт Клои за плечи, впрочем, гораздо осторожней, чем он обычно обходится с кем-либо - и ведёт прочь.
      Клои оборачивается и внимательно смотрит на меня прежде, чем они скрываются за палаткой. Сердце неожиданно начинает колотиться в два раза быстрее и красный туман наползает на меня со всех сторон.
      -- О, спасибо, Кершет! Спасибо, что поговорил со мной, мне стало легче, правда!....
     
     
     
      7. сон, который сбывается
     
      Последнее, что помнила Тъер-Ноу -- как хлопнула массивная деревянная дверь большого трехэтажного дома. Этот звук был похож на испуганный вскрик. Как будто бы дом вскрикнул от неожиданности.
      -- Куда-нибудь, пожалуйста, куда-нибудь, -- шептала Крейла странным людям с прозрачными глазами, -- подальше...
      Но они и без неё знали, что им делать. Тъер-Ноу улыбнулась и сказала, что обязательно ещё вернётся. Но её увезли, а потом было что-то, чего она не помнила.
      Очнулась она уже совсем в другом месте.
     
     
      * * *
      Тъер думала, что будет хуже. Тъер думала, что вообще умрёт здесь, когда её только привезли и началась лихорадка. Но Ноу не дала ей умереть. Из них двоих Ноу всегда была сильнее. И хитрее.
      Этот лихорадочный сон был самым ужасным в жизни Тъер, поэтому она пообещала себе - и Ноу тоже - что больше никогда не будет спать. Ей было проще сдерживать обещания, которые она давала не себе, а кому-то другому. Но в этот раз у неё не получилось. Она не сдержала это обещание, так же как то, другое - которое она дала Крейле в день отъезда. Потом что почти сразу стало ясно, что она отсюда не вернётся. Тъер это не очень расстроило. Она быстро привыкла к порядкам этой странной пустынной жизни.
      По большому счёту, им было всё равно, где жить. Их уже давно было двое и это было единственное, что имело значение.
     
     
      * * *
      Мирта много рассказывала про свою планету, про свой дом. Когда она говорила, её руки возбуждённо летали в воздухе, рисуя очертания деревьев и цветов, она пыталась вылепить пальцами запахи и оттенки, но воздух оставался таким же сухим и неподвижным.
      Мирта была красивой, даже пустыня не смогли уничтожить её красоту, только украла цвет волос и глаз. Здесь она выцвела, как выцветает забытый на солнце рисунок. Но внутри у неё всё равно бурлили яркие краски.
      Их она и пыталась нарисовать пальцами в воздухе, выплёскивала наружу и удивлялась, почему никто кроме неё их не видит.
      Никто не понимал.
      Никому не хотелось слушать её истории, потому что тогда они тоже начали бы вспоминать.
      Иногда Тъер казалось, что здешнее самое распространённое хобби - убийство памяти. Ей было интересно слушать чужие воспоминания и ей нравилось смотреть на Мирту. И, в отличие от многих, она действительно интересно рассказывала, так что можно было погрузиться в чужой странный мир на несколько часов и ни о чём не думать.
      Ноу это не нравилось и она всегда начинала тихо ворчать внутри - но слишком тихо, так, что можно было не обращать на неё внимания. Ноу говорила, что Мирту всё равно когда-нибудь заберут отсюда, так что не нужно так сильно к ней привыкать.
      "Заберут, знаю, не беспокойся. Она всего лишь /человек снаружи/, так что беспокоиться не о чем."
      Но однажды кто-то из местных напал на Мирту и Ноу сама сломала ему руку. Это вышло случайно, Тъер даже не разозлилась - наверное, за неё разозлилась Ноу, она всегда соображала и двигалась быстрее.
      Потом Мирта кричала, что это жестоко и что так нельзя. Тъер не покидало ощущение, что она страдает каким-то странным сумасшествием - её пугал вид крови и громкие крики, она готова была пострадать сама, чем причинить боль другому.
      Тъер никогда не спрашивала, почему она здесь. Мирта рассказывала обо всём на свете, кроме этого. Возможно, ей было трудно начать и она ждала, пока её спросят, но Тъер этого так и не сделала.
      Иногда они с Ноу пытались угадать, это было вроде игры, которая длилась до тех пор, пока Ноу не начинала выдвигать совсем уж безумные версии, вроде - "однажды она чихнула и половина её планеты вымерла от страшного вируса".
      "А почему же тогда мы все не вымерли?"
      "А ты слышала, чтобы она чихала? И потом... почему ты так уверена, что мы живы?..."
      Мирта была такой светлой, такой нежной, что Тъер думала, что она оказалась здесь по ошибке. Ноу иногда говорила, что Мирты не существует, что она - плод их фантазии.
      Через три дня после того, как Тъер заснула, Мирту забрали. А ещё через четыре дня в их доме появился новенький.
     
     
      * * *
      Обычно на то, чтобы проснуться уходило несколько часов. Здесь все оказалось сложнее, шли уже третьи сутки, но Тъер никак не могла встать с кровати.
      Самым страшным было открыть глаза - они отвыкали от света за месяц и просыпаться было больно.
      Ноу всё ещё спала. Это было хорошо, потому что когда Ноу просыпалась раньше, Тъер не могла её контролировать ещё очень долго. Как будто у Тъер в голове был какой-то пульт управления, который Ноу умудрялась занять раньше её. Но с ней всегда можно было договориться, и, к тому же, это увлекало Ноу лишь на какое-то время. Потом ей становилось скучно.
      Большую часть времени Тъер здесь тоже было скучно. Но она привыкла к этой скуке, в ней было уютно. Она ни на что не жаловалась и ни с кем особо не общалась. Исключением была Мирта и ещё пара человек, которым почему-то нравилось общаться с Тъер. Например Ретрик - он был весёлым и тёплым, хотя Ноу немного настораживало то, что он частично состоит из металла. Но снаружи этого металла видно не было, да и Тъер это не особенно волновало - все здесь странные.
      Гораздо хуже был Трай, который был похож на большую тощую гусеницу. Кажется, его когда-то кто-то очень сильно обидел, и с тех пор он злился на весь мир.
      И ещё был Канд. Он был таким правильным, что Ноу начинало клонить в сон, когда она с ним разговаривала.
      Это место не было ни плохим, ни хорошим. Оно просто было. В приюте было плохо и грустно. Здесь хотя бы не было страшно - всё было так тихо и медленно.
      В последний раз Тъер-Ноу стало страшно незадолго до того, как она попала сюда.
      Тогда кто-то из взрослых хотел провести какой-то ритуал и разделить их. Чтобы у каждой было своё тело. Ноу тогда не позволила этого сделать. Тот, кто хотел их разделить, умер. Потом умерло ещё несколько человек, которые обвинили Тъер-Ноу в смерти этого человека. А потом они, Ноу и Тъер, оказались здесь.
      Лежа на своей кровати и глядя в потолок, Тъер думала о том, как здорово было бы, если бы сейчас кто-нибудь принёс чашку холодного чаю или воды. Она прислушивалась, но слышала только сонное бормотание Ноу внутри головы - она просыпалась и тоже жаловалась на жажду и жару.
      -- Где мы?.. почему так жарко?...
      -- Ты не помнишь?
      -- Не-а... Ну...
      -- Совсем?
      -- Ты издеваешься?! Стала бы я спрашивать, если бы помнила?!
      -- Нас увезли из дома и привезли в красную пустыню.
      Ноу замолчала надолго, как будто опять уснула - Тъер рассматривала потолок, потом закрыла глаза и прислушалась.
      Кто-то прошёл по коридору, тихо-тихо, крадучись. Вряд ли Ретрик стал бы так красться - скорее всего это был Трай, задумавший какую-нибудь гадость. Ноу снова забурчала что-то недовольное. Всё было как обычно.
      -- Ночью... будет не так жарко. - Сказала Тъер.
      -- Да, я помню.
      Ноу рывком села на кровати и спустила ноги вниз.
      -- Эй, ты чего? Аккуратнее! Мы ещё не совсем...
      -- Да ты тут ещё год будешь валяться, я знаю!
      Ноу хихикнула и резко встала. Тело пошатнулось - маленькое, неуклюжее тело, которое становилось ещё более неповоротливым и тяжёлым в первые часы после пробуждения. Первые несколько шагов дались с большим трудом, каждая нога весила как целый дом. Пол, как ни странно, был прохладным и шагать стало чуть легче. Дверь, коридор... перед глазами всё плыло и качалось, стены были шершавыми и как будто норовили оцарапать ладонь.
      На кухне было пусто. Пусто было не только на полках, но и в холодильнике - там была только прозрачная бутылка и кусочек чего-то странного и совершенно несъедобного на вид.
     
      Тъер-Ноу снова прошла по коридору с шершавыми стенами и постучала в комнату Ретрика. Но его не было, должно быть, он был в каньоне, а стучаться к Траю она не стала.
      Ноу вернулась к себе в комнату и взяла там лист бумаги и карандаш.
      На листе Ноу написала : "а где же еда?..." и положила её на стол на кухне. Потому что спросить было некого, а дойти до дома Канда она пока ещё не могла.
      Потом она вернулась к себе в комнату, легла на кровать и стала ждать.
     
     
      * * *
      Еда появилась ближе к полудню. Тъер-Ноу слышала, как за дверью прошёл Трай, неся на себе тяжёлый рюкзак с едой, он громко дышал и шипел себе под нос какие-то гадости в адрес Ретрика и кого-то ещё, чьё имя она не смогла расслышать или просто не узнала.
      Потом он гремел на кухне, расшвыривая еду по полкам, потом что-то разбил и начал громко ругаться. Тъер-Ноу ждала, пока он уйдёт, но он как на зло надолго застрял там, видимо, и сам решил поесть.
      Канд просил её зайти, когда она проснётся совсем, значит, скоро надо будет выйти наружу. Тъер решила, что выйдет ближе к ночи - когда будет не так жарко и потемнее, свет всё ещё делал больно глазам. И хотя Ноу очень хотелось поскорее выбраться из дома и посмотреть, как всё вокруг изменилось, пока они спали, Тъер её не пускала. Ноу ругалась, но не громко.
      Вскоре Трай прошёл в обратную сторону и с грохотом закрылся у себя в комнате. Он был расстроен, и Тъер было немного жаль его, она даже сказала об этом Ноу, но та заявила, что Тъер слишком много общалась с Миртой и стала уже как она.
      Потом они пошли на кухню и взяли там немного еды - одно из немногих сходств Тъер и Ноу заключалось в том, что они обе любили есть в одиночестве.
      Потом в доме снова послышались голоса - один был голосом Ретрика, а другой был незнакомым. Этот голос не принадлежал никому из тех, кто жил в лагере и внезапно, где-то глубоко внутри Тъер снова кольнул страх: чужие - здесь? Она пришли кого-то забрать?
      -- Нет. Скорее всего УЖЕ кого-то забрали.
      Голос Ноу был лишён эмоций и это было гораздо страшнее, чем то, что Тъер слышала за дверью.
     
     
      * * *
      После того, как стало понятно, что Мирту увезли, Тъер-Ноу ещё несколько дней боялась выходить из комнаты. Она тайком бегала на кухню, брала там еду и общалась с Ретриком посредством записок, которые оставляла Ноу на кухонном столе.
      "Ты уже проснулась, как ты?"
      "Спасибо, хорошо!"
      "Почему ты прячешься?"
      "Мне не хочется никого видеть. Но я заходила к Канду, как он просил, всё хорошо!"
      "Про Канда я знаю, а как всё остальное? Как поживает Тъер?"
      "Тъер поживает хорошо, но ей сейчас нравится сидеть под кроватью"
      "Эй, но там же наверное очень тесно и душно. Это вредно для здоровья, выходи гулять хотя бы по ночам. Я уже не говорю о том, как это вредно для головы... "
      "Да, я хочу, но не могу пока её вытащить. Мы знаем, что Мирту забрали, она боится того, кто пришёл вместо неё."
      "Почему? Он совсем не страшный. Вам просто нужно с ним познакомиться. Меня по крайней мере он не съел. И даже не покусал."
      "Правда? Если так, я могу попробовать её вытащить, но не уверена, что у меня получится."
      Тъер ругалась на Ноу, потому что она писала неправду - Тъер боялась не того, кто пришёл вместо Мирты, она боялась того, что ещё могло случиться. Вдруг они решили забрать их всех из этого домика. Тъер не хотелось никуда отсюда уходить. И ей не хотелось, чтобы Ретрик уходил. Вдруг вместо него придет кто-то другой, такой как Трай или Агри?
      -- Ну неужели ты думаешь, что если мы будем сидеть здесь, в этой комнате, они не найдут способ нас отсюда вытащить?! Неужели, ты думаешь, что здесь безопасно?!
      Тъер ничего не отвечала, она только ещё сильнее зажмуривала глаза, а Ноу стонала у неё в голове, но всё было бесполезно.
     
      Тъер не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она проснулась, по ночам она теперь не спала, потому что наступила длинная фаза не-сна, а считать сколько раз наступает и отступает темнота на улице, она забывала.
      Ноу сказала, что у них есть ещё пара дней - а потом для них начнётся работа и тогда уж точно придётся выйти, иначе все будут ругаться.
      -- Лучше выйти пораньше! Надо привыкнуть к нему, к тому, кто теперь вместо Мирты, а то, если мы будем постоянно от него прятаться, то... то... это просто глупо!
      Тъер никак не могла поверить, что Мирты тут теперь нет, и её комнату занимает кто-то другой. Теперь эта дверь, когда она проходила мимо неё на кухню, стала чужой и незнакомой, как будто вместе с новым обитателем новым стала целая часть дома.
      Ей потребовалось много времени, чтобы решиться, но когда до начала работы остался всего один день, Тъер-Ноу провела несколько часов, прижавшись ухом к двери своей комнаты, слушая доносящиеся снаружи звуки, пока не убедилась, что новый обитатель прошёл к себе и захлопнул дверь. Тогда она решительно встала с пола, вышла в коридор и постучалась в дверь, за которой когда-то жила Мирта.
     
     
      * * *
      На стук ответили не сразу, и Тъер уже хотела уходить, но потом за дверью послышалось:
      -- А?
      А потом ещё:
      -- Заходи.
      Тъер поёжилась, потому что голос всё ещё был непривычным, и толкнула дверь.
      На полу, прислонившись спиной к миртиной кровати, сидел темноволосый мальчик с чашкой в руках. Тъер-Ноу сначала показалось, что это вообще не человек - такой у него был нездешний вид, такое красивое лицо и такая гладкая светлая кожа, как будто он бы сделан из какого-то другого материала, не из того, из которого все остальные существа.
      "Вот видишь, я тебе говорила...."
      Ноу нахмурилась и подошла поближе. В комнате Мирты всё было так, как раньше, даже картинки на стенах, и клетчатый плед на кровати, казалось, он лежал в том же положении, что и много дней назад, когда Тъер-Ноу видела его в последний раз.
      Ноу хотела подойти ещё поближе, но Тъер остановила шаг, когда нога уже была занесена, из-за этого тело неуклюже качнулось, но им удалось не упасть.
      -- Меня зовут Ноу... Тъер. Тъер-- Ноу. А тебя?
      Мальчик улыбнулся и сказал:
      -- Я Сиа. -- Он вертел в руках чашку и выглядел таким приветливым и любопытным - почти таким же любопытным, как Ноу на картинках Тъер. Только на этих картинках Ноу была ещё и хитрой, как будто хотела узнать какую-то страшно тайну или убить кого-то нехорошего. А Сиа выглядел так, как будто не был виноват в чём-то ужасном - в том, из-за чего его сюда отправили.
      -- А что это значит? - спросила Ноу.
      -- Что значит Сиа?... - он начертил в воздухе знак, похожий на треугольник и ненадолго задумался. -- Это Сиа-Линн, если целиком. Это...такие знаки старого алфавита. Значит... - он перебирал про себя какие-то слова, Тъер видела, как дрожали его губы, -- "пронзительный" -- как оружие... и "музыка"... но это неправильный перевод... правильный мне не сказали. Вернее... сказали много разных, но я не знаю, какой правильный. А что значит Тьер и Ноу?
      -- Ты музыка? - Она задумалась на секунду, пытаясь себе это представить, -- А Тъер - это значит сон, который сбывается. Это то, что я. Мне говорили, что это проклятие. А Ноу не знает, что значит её имя. Она не помнит свой язык. Мне говорили, что Ноу - это тоже проклятие, но я так не думаю.
      Что-то из сказанного Тъер очень сильно удивило Сиа, он поднял на неё взгляд и несколько секунд смотрел потрясённо, даже глаза у него стали ещё больше, а потом спрятался за чашкой и сделал большой глоток.
      -- Проклятий не бывает, -- сказал он потом. Он так крепко держал в руках чашку, как будто ему было холодно или как будто он сам не верил в то, что говорил, -- а как выглядит Ноу? Вы меняетесь?
      -- Откуда ты знаешь, что их не бывает? Там, где я жила, они были... Проклятия. Ноу... я много раз пробовала её нарисовать, но она говорит, что у меня не получается похоже.
      Ноу, которая всё это время насторожено следила за их разговором, неожиданно отпихнула Тъер и сказала:
      -- Но один раз у неё всё-таки получилось почти то, что надо. Хочешь, я тебе покажу? Я не такая злая, как там нарисовано, но это самый лучший рисунок из всех.
      Сиа встал и поставил чашку на стол. Тъер зажмурилась, но он не сделал ничего опасного, только сказал:
      -- Покажи... у вас есть на чём рисовать, да?
      Ноу улыбнулась и качнулась на мысках и спрятала руки за спину.
      -- Ну... да. Ты тоже хочешь рисовать? Мы можем поделиться, у нас рисует только Тъер, но она иногда рисует такие странные вещи...
      "Не вздумай ему показать! - предупредила Тъер, -- это нельзя..."
      "Да знаю я, знаю! Я не собираюсь!"
      -- А что ты хочешь нарисовать?
      Сиа пожал одним плечом и ответил:
      -- Я ещё не знаю, но иногда в свободное время очень скучно бывает. Если бы вы поделились со мной, было бы здорово.
      -- Ну хорошо, мы поделимся. А хочешь, Тъер тебя нарисует? Правда, она однажды нарисовала Мирту, но ей не понравилось... наверное потому, что Тъер видит людей не такими, какие они есть внешне, а рисует то, что ей кажется похожим на...
      -- Она очень много болтает, -- сказала Тъер, -- пошли, я поищу бумагу. И карандаши. Кажется, у нас их было много.
      Сиа и правда оказался совсем не страшным. Он тоже хотел рисовать, и это очень понравилось Тъер. Правда, Ноу это казалось смешным, она вообще думала, что это очень глупое занятие - переносить на бумагу то, что видишь, особенно, когда это что-то такое, о чём никому чужому лучше не знать. Но Тъер не могла делиться этим ни с кем из тех, кто жил во внешнем мире, поэтому она делилась этим с самой собой.
      -- Я хочу, мне интересно. - сказал Сиа, -- Не меняйтесь так быстро.
      Он был весёлым и у него было почти такое же любопытное лицо как в начале разговора. Тъер кивнула, потом остановилась на пороге и ещё раз окинула взглядом комнату Мирты. Теперь это уже была не комната Мирты, а комната Сиа. Но пока что она совсем не изменилась.
      Потом они все трое вышли оттуда и закрыли дверь.
      "Мы к нему привыкнем, он хороший" -- сказала Тъер.
      "У тебя все хорошие... - усмехнулась Ноу. - Он снаружи."
      "Да, я знаю. Поэтому нам нечего бояться."
      "Эй, это ты боялась, а не я!....."
     
     
     
      8. .. чтобы не сорваться вниз
     
      /Тау/
     
      Всю ночь мне снились мерзкие стрекочущие твари - они вылезали из песка и кусали меня за ноги. Я знал, что это сон - редкое состояние, обычно я до последнего момента не могу отличить сон от реальности, -- но всё равно было противно.
      Миаттэ говорит, что мне снится такая дрянь, потому что я часто ночую под открытым небом. Он говорит, что это плохое небо. Всё равно другого неба нет, а в палатке я часто начинаю задыхаться. Ночью снаружи воздух чище. И легче.
      И я думал, что может быть тоже смогу увидеть ту новую звезду, про которую говорил Кершет, но небо было чёрным всю ночь, даже Луна пряталась за облаками и в конце концов мне удалось провалиться в эту черноту - к кусачим тварям в моём сне.
      читать дальше
      -- Крейган и этот его... друг. Вернутся сегодня.
      Шорох песка, голос, потом усмешка, больше похожая на кашель. Потом Линне пытается поднять меня, потянув за воротник сзади.
      -- Порвёшь, отпусти...
      Со мной сегодня что-то не так - я не могу оторваться от земли, кажется, она втягивает меня в себя.
      -- Нежный какой.... Я думал, ты вообще не проснёшься. Давай, утро уже.
      -- ....а я и не хочу... просыпаться.
      Крэйган и этот... его друг. Вернутся сегодня - если бы я чуть-чуть подумал, я бы сам смог посчитать - восемь дней.
      Этот сон - он был не случайно. Я уже почти готов признать, что у меня открылся дар предвиденья. После стычки с Джеран и когтей Кершета, после ещё одной стычки с Джеран - уже без участия Кершета, -- у меня совсем нет никакого желания встречаться с Крейганом. За эти несколько дней я успел забыть о нём, ещё пары дней мне бы хватило, чтобы забыть окончательно - и его самого и то, что было перед его отъездом.
      В моей голове поселился зыбучий песок. Он засасывает все мысли и чувства. Левая рука, которую чуть не сломала Джеран, ноет в такт пульсирующей боли от царапин на правой - единственные реальные ощущения, которые связывают меня с тем, что происходит снаружи. Когда я открываю глаза, я вижу вывернутый наизнанку мир, разлапистую тень-паутину, которая стелется по песку - от моего лица и дальше, в красный туман, я чувствую, как дрожат ресницы и туман мерцает.
      Это плохо.
      Это очень плохо...
      Такого не было уже давно - я подтягиваю ладонь к глазам и вижу тонкие трещины, расползающиеся по руке - по всей длиннее от плеча и до локтя, ныряют под каэну'тан - широкие браслеты на моих запястьях. Едва заметные линии уже ползут по тыльной стороне ладони, устремляясь к кончикам пальцев. Я закрываю глаза, чтобы всего этого не видеть - это не больно, и если не видеть, то можно сделать вид, что ничего нет.
      Земля пульсирует, откуда-то из глубины её звучат глухие удары. Они приближаются и становятся всё быстрее.
      Этот звук...
      Я вспоминаю сколько-то дней назад Кершет говорил с Крэйганом, как всегда их голоса звучали слишком громко - Крейган орал даже громче меня.
      Биат-Ноут, три дня пути.
      Звери.
      Эти удары - топот десятков лап.
      Уже здесь. Я должен встать, потому что возможно, среди них - та зикта, которая мне нужна.
     
     
      * * *
      Я просил их посмотреть, есть ли в Биат-Ноуте крылатые зикты, но Ренто мог забыть или просто плюнуть на всё, а Крейган мог просто не захотеть. К тому же, я просил его довольно давно - не помню точно когда, но в то время наши отношения точно были не такими, как сейчас.
      Тогда ещё тень спала, и я видел мир чётким и ясным. Я тогда подумал о том, что моя зикта, шитоу, очень старая и может скоро умереть, поэтому просил Крейгана привести новую - раз уж он всё равно за ними идёт и если вдруг там окажется хоть одна крылатая. Но я надеялся, что шитоу всё-таки не умрёт до того момента и я успею вернуть ей разум и отпустить её. Я никогда этого не делал - не пытался возвращать зиктам разум, но Эйк говорила, что это возможно.
     
      Ренто проносится мимо меня, на ходу делая какой-то знак рукой - если судить по его улыбке - он не забыл о моей просьбе. Если верить тому, что я вижу левым глазом, он -- безумно оскалившаяся тварь с торчащими дыбом волосами. На самом деле - это просто горячий ветер взъерошил ему чёлку.
      Ренто забавный. И рыжий. Иногда мне кажется, что вместо волос у него песок. Или вместо мозгов.
      Зверей больше десяти, и вокруг них уже собрались люди, их не очень много, но за спинами я не могу ничего рассмотреть. К тому же, звери пригибают головы к земле, спасаясь от шума.
      Мне тоже хочется спрятать голову в песок или просто оглохнуть. Ноги слушаются с трудом, руки тоже - я морщусь от боли, пытаясь нащупать в карманах что-нибудь, чем можно было бы перевязать глаз. Кажется, Ранда давала мне что-то...
      -- По одному, вашу мать! Я кому сказал - подходить по одному! - кричит Крейган, -- Или я сейчас их всех передавлю, и вы будете ходить пешком!
      Одна из зикт сдавленно верещит - она ещё обладает сознанием, а Крейган точно знает, на какие точки надо давить, чтобы причинить боль.
      -- Ты криворукий урод!- голоса становятся гораздо тише и поэтому голос Джеран звучит особенно чётко, -- а если б покалечил? И вообще, на хрена столько, мы их что, разводить собираемся?
      -- Для тебя лично я привёл пять, чтобы ты могла таскать свои кривые ржавые железки, не могу смотреть, как ты каждый раз надрываешься, -- усмехается он уже спокойнее и - почти миролюбиво.
      Джеран ругается в ответ, у неё в последнее время такое настроение - злое и ненормально-радостное. Наверное, ей тоже не нравится всё, что происходит.
     
      Крейган выглядит странно. Он выглядит так, как будто с него содрали всю кожу, перевернули жгутами мышцы, а потом одели кожу обратно. В тех местах, где её натянули неровно - прижгли каким-то странным раствором, так, что он весь покрыт пятнами. Нет, я не думаю, что с ним и правда сделали что-то подобное - после такого он бы наверное не выжил. Но я верю, что сам он способен с кем-то такое проделать.
      Он пришёл в банду одним из последних, вместе с Суанном. Кажется, они друзья, хотя, глядя на них обоих, трудно поверить, что они вообще знают, что такое дружба. Суанн, кажется, молится каким-то своим богам - он молчаливый, почти как Тэйт, и всё время говорит шёпотом какие-то слова, которых я не понимаю. Он умеет делать оружие - странное и опасное. Крейган умеет обращаться со зверями. Дело не в том, что они слушаются его, как Кершета - просто он умеет делать с ними что-то нехорошее, что-то такое, от чего они становятся тихими и безвольными. Я знаю, что с некоторыми людьми он умеет делать тоже самое.
     
      Ноги подкашиваются и я сажусь в песок. Он горячий и тут же забивается в ботинки.
      Люди постепенно расходятся - новую зикту уводит Итрейл и Суанн. Такари и Реджек долго ходят между ними - Такари гладит длинные морды и что-то шепчет, а Реджек что-то советует ей с умным видом.
      Кажется, проходит целый день, прежде, чем в загоне остаюся только зикты и Крейган.
     
     
      * * *
      Сначала мне казалось, что в этот день я так и не смогу к нему подойти - просто не смогу встать, тело совсем перестало меня слушаться. Я так и сидел на вытоптанном песке, вокруг меня гудел лагерь, а я просто ждал, пока кто-нибудь поднимет меня или скажет что-нибудь, что заставит меня встать. Мимо прошёл только Райши, фыркнув в мою сторону что-то презрительно-остроумное, но это не заставило меня подняться на ноги, скорее наоборот, ещё сильнее прибило к земле.
      Крейган задумчиво-равнодушно гладит морду зикты. Та стреляет узкими глазами в разные стороны - как бы не работал этот его способ усмирения зверей, его действие подходит к концу. Ещё немного - и тихое послушное существо превратится в дикую беснующуюся тварь, которая всё здесь разнесёт.
      Меня это мало волнует, гораздо больше бесит то, что он её трогает.
      На меня он не смотрит и это бесит тоже - как будто меня здесь нет. Зикта дёргается в сторону, его рука накрывает её голову и она визжит - заунывным пронзительным визгом, от которого внутри просыпается злость. Она такая худая и длинная, не похожа на шитоу, не похожа на тех, которых выращивают в Тирраконе.
      Зачерпнув рукой горсть песка, я рывком поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, иду к загону. Песок утекает сквозь пальцы -- слишком быстро, щекочет ладонь, а я надеялся, что смогу донести его до Крейгана и швырнуть ему в рожу.
      Последние песчинки падают на землю между нами.
      -- ... Ну?
      -- Что?
      -- Что скажешь?
      -- Дай сюда.
      Он хмыкает и отворачивается. Все его движения и мимика - такие же странные, Как будто он не подчиняется материальным законам этого мира. Он выше меня на голову, но если постараюсь, смогу дотянуться и размазать по лицу эту его мимику вместе с материальными законами. И -- если успею.
      -- Сил у тебя не хватит, -- говорит Крейган, -- даже не пытайся.
      Я сжимаю руку в кулак - не для того, чтобы ударить, я для того, чтобы унять звон, нарастающий внутри меня. Он струится по рукам и затихает там, где запястья перехвачены браслетами. Каэну'тан -- это мой замок, который запирает внутри меня силу, с которой я не могу справиться сам.
      Крейган ухмыляется и ждёт, когда я разозлюсь ещё сильнее. Для чего? Чтобы подраться?
      У дальнего конца загона появляется Джеран. Внимательно смотрит на нас, потом прислоняется к каменной глыбе, врытой в песок, и ждёт, скрестив руки на груди. Обычно драки прекращает Кершет, либо она - если сама не участвует в этой драке. Наверное, ей очень хочется прекратить эту нашу ещё не начавшуюся драку, повозив меня мордой по песку - и так понятно, что я начну первым и в любом случае окажусь виноват. И потом, повозить Крейгана мордой по песку - это сложно.
      -- Да я даже не собираюсь тебя.... эй!....
      Он тянется своей лапой к моему лицу - короткое, но очень быстрое движение. Я замечаю его слишком поздно, поэтому не успеваю отскочить, успеваю только качнуться назад, так что его пальцы застревают в моих спутанных волосах. Но Крейган не выглядит расстроенным - наоборот, он снова ухмыляется, как будто изначально и планировал просто потаскать меня за волосы.
      Силы постепенно возвращаются - злость придаёт сил.
      Ко мне тянется его вторая рука, красный туман сгущается и все движения как будто становятся медленнее. Я не глядя бью его ногой куда-то ниже пояса, он воет и отскакивает назад, оставив в песке две глубокие борозды своими ботинками. Я знаю, что не смогу свалить его с ног в обычной драке, даже если приложу все усилия, справиться с ним - ещё более нереально для меня, чем справиться с Джеран. Но я могу просто снести ему голову, и звон, перебрашийся в мои пальцы и дрожащий уже у самых ногтей, всё нарастает, заглушая все остальные звуки.
      Джеран перепрыгивает через каменное заграждение и бежит к нам. Нет, не бежит, неторопливо шагает, высоко подпрыгивая при каждом шаге, так что кажется, как будто она бежит - но очень медленно.
      -- Эй, Крейган! Не трогай его, если покалечишь наше нежное сокровище, он ещё полдня будет бегать и орать!
     
      Зикта дёргает головой, острые, как иголки зубы щёлкают рядом с моим левым ухом. Она выгибает длинную шею, чтобы схватить меня - или Крейгана - она уже почти очнулась, но всё ещё двигается не так быстро, как в нормальном состоянии.
      Я успею. Я просто должен успеть... поднырнуть под живот зикты, и проскочить под ней прежде, чем она вцепится в меня своими когтями, и прежде чем Крейган схватит меня за ногу.
      -- Эй! Стоять!! Ты мне должен за неё!
      -- Да пошёл ты!!
      Она распахивает крылья через секунду после того, как я оказываюсь у неё на спине. У неё гладкая тёмно-бордовая кожа, я обхватываю её обеими руками за шею, и прижимаюсь так сильно, что всё тело сводит, и пальцы немеют, а длинный шип, вырастающий прямо из её головы, едва не царапает мне щёку. В ушах свистит ветер, горячий ветер пустыни, он бьёт по лицу и я вижу землю - где-то далеко-далеко внизу лагерь, палатки, они стремительно уменьшаются в размере.
      Снизу раздаются крики и две точки мельтешат по загону. Я тоже кричу, без слов, длинно и протяжно, но не слышу собственного голоса из-за рёва ветра. Земля, красный песок, он то удаляется на немыслимое расстояние, то приближается так стремительно и страшно, что сердце перестаёт биться от ужаса - только для того, чтобы в следующую секунду начать бешено колотиться в горле.
      Она не может меня достать лапами или зубами, но у неё есть увенчанный тремя шипами хвост, который постоянно извивается в воздухе, с каждым новым ударом всё ближе ко мне. Во время очередной петли в воздухе, когда ей удаётся каким-то образом извернуться, она видит меня и снова бьёт хвостом, порвав штанину и кожу на ноге. Я впиваюсь пальцами в её шею - ещё сильнее. Я не умею делать так, как Крейган, и зикта почти ничего не чувствует. Она мечется в панике, и у меня остаётся всё меньше времени, чтобы дотянуться до её головы и лишить её разума прежде, чем она лишит меня жизни. Нас обоих. Земля снова приближается, на этот раз быстрее, чем раньше. Мы падаем.
     
     
      * * *
      /Сиа/
     
      Жизнь неожиданно стала такой прекрасной, что я перестал переживать о том, как тяжело мне будет в ближайшее время. Это было неважно - как трещины на потолке, как случайно забившийся в обувь песок. Это было неважно, потому что я знал, что мне делать. И потому, что мне снова стало интересно. Я всё ещё боялся поверить в то, что меня оставили здесь навсегда - но о том, что за мной могут вернуться, теперь тоже неприятно было думать. Эти мысли были как то гадкое ощущение чужих быстрых пальцев на коже, и за ними огромным, неподъёмным страхом, ворочалась Станция, окружённая слепящим сиянием - и я запретил себе вспоминать, и запретил себе бояться будущего. Я просто перебрасывал в ладонях секунды, как тёплые разноцветные камушки, одну за другой, и каждая из них, полная ощущений, звуков и красок, радовала меня.
      Я понимал, что иду по невидимой нитке над бездонной неизвестностью, но чтобы не сорваться вниз, мне оставалось только наслаждаться каждым шагом и двигаться как можно легче. Пока что у меня хорошо получалось - и я почти что гордился собой. Я не видел больше Мару во сне и не хотел его видеть наяву. Я с ним справился. Я не мог ничего забыть, но мог заставить себя не думать. Я повторял себе слова Ни: "Это была просто иллюзия, обман. Чем быстрей ты забудешь, тем будет для тебя лучше". Когда Ни говорила со мной так, она ещё была хорошей. Она ещё в меня верила. Она не наказывала меня за то, что я срываюсь на каждом задании, и угощала меня карамелью. Поэтому все свои воспоминания я заменил карамельным вкусом - я превращал горсти песка в застывший прозрачный сахар, и хрустел им, пока слёзы не переставали меня душить. И всё было хорошо.
     
      Комната, в которой меня поселили, оказалась любопытнее всего, что я видел за время своего путешествия по пустыне - может быть, потому, что я снова начал различать цвета и видел перед собой не только красный и белый, но и много другого. Комната принадлежала девушке из незнакомых мне мест, и всё здесь о ней напоминало. Я ничего не стал менять, и старался не перекладывать её вещи с места на место - так мне казалось, что я живу не один. В комнате был стол, кровать, на стенах - рисунки и фотографии, а под матрасом - целая стопка секретов. Дневник и книжки.
     
      Я легко учусь почти любому чужому языку, мне нужно услышать всего несколько фраз, чтобы понять, в чём суть -- это умеют все тайо. Правда, в самом начале мне сложновато говорить самому, я часто повторяю слова собеседника, так что речь у меня получается странная - но до сих пор никто не обращал на это внимания. С дневником и книгами получилось сложнее - я не так много читал в жизни книг, и мне пришлось долго вспоминать все примеры письменности, что были мне известны, чтобы найти правильную аналогию. Девочка из этой комнаты, Мирта, могла бы не прятать всё это под матрас - вряд ли кто-то здесь, кроме неё, сумел бы прочитать эти переплетающиеся между собой вертикальные строчки. Я обнаружил, что если долго смотреть на одну и ту же страницу, у меня начинает болеть голова - совершенно по-настоящему. Я посвятил этой расшифровке несколько ночей, а днём ходил сонный и невнимательный, чем очень сердил Ксави. Она говорила "Ты такой вялый, что скоро я начну сомневаться в том, что ты тайо. Где твоя летящая походка, где твой сияющий взгляд, а, повелитель вселенной?.." Мне не хотелось признаваться ей в том, почему я такой - не хотелось выдавать Мирту. Тем более, что дневник её на комнату оказался совсем не похож. Мирта боялась почти всех, и больше всего боялась вернуться домой. Больше всего она записывала снов - и это были такие сны, что я понял: всё произошедшее со мной очень легко пережить, потому что ничего подобного не показывали даже мне. Мирта была странной, но именно по её запискам я познакомился с теми, кто жил в лагере.
      Книг у неё было две: одна - про любовь, другая - про хирургию. Обе напугали меня почти так же, как сны, и не слишком между собой отличались. Мне ни за что не хотелось бы оказаться там, откуда привезли эту девушку, и я надеялся, что уехала она куда-нибудь далеко.
     
      Но Мирта и её комната не были главным моим интересом. Интереснее всего мне было с Ксави. Ксави много рассказывала про Сианту, про свою странную семью, про свою противозаконную работу - про всё. Я задавал ей не столько вопросов, сколько Ретрику, потому что она умела говорить так, что мне страшно было перебить её, пока она не закончит - мысли у Ксави и без того не задерживались на одной теме долго, все её истории были такими многоцветными, и как будто бы даже многоголосыми, что я забывал, где мы находимся. Меня постоянно удивляло то, как она сама не теряется среди всех этих событий и слов и всегда доводит историю до конца - если никто не мешал ей. Помешать могло то, что Ксави натыкалась на какой-нибудь болезненный факт, о котором ей не хотелось говорить - тогда она сбивалась, делала глоток из ковша, которым полагалось поливать растения, и предлагала: "Давай теперь ты откроешь мне какую-нибудь сокровенную тайну тайо? Ты знаешь, в Истейне считают, что тому, что вы делаете, может научиться любой человек - важно понять, как это происходит" -- и я смотрел на неё растерянно, и сам пытался понять, как же это происходит, и как объяснить ей - пока она не начинала смеяться над моим ошеломлённым выражением лица, повторяя сквозь смех: "Ты из самого многоликого народа, а всему, всему веришь, так нельзя, Сиа, так нельзя. Не нужно мне никаких тайн, я вижу, что ты ни одной не знаешь". Тогда я почти обиделся на неё за эти слова, я ведь знал гораздо больше, чем Ксави, в тысячу раз больше - но ей было так весело, что она обняла меня, и сказала: "Хорошо, что ты не остался на Станции, правда, хорошо, здесь место лучше, чем там, только это сложно заметить", и я перестал обижаться. Я был счастлив.
      Я не думал, что буду ещё когда-нибудь счастлив от того, что кому-то захотелось ко мне прикоснуться, но Ксави меня оживила, она меня вылечила, она как будто излучала счастье -- прозрачное, невесомое. С нею рядом тесная теплица в пустыне казалась мне джунглями, и, пока мы были вместе, вся моя боль становилась такой лёгкой и далёкой, что я забывал о ней - пока звучал серебристый смех Ксави, пока она рассказывала свою жизнь, больше похожую то на легенду, то на весёлую сказку, я мог дышать спокойно и глубоко, и не вспоминать ни о чём.
      Были две вещи, о которых я хотел попросить её, но так и не решился.
      Я хотел попросить разрешения иногда приходить к ней вечером после работы, потому что оставаться в комнате одному ночью мне всё ещё было страшно. Мне больше не снился Мару, но снилось много плохого - поэтому я и читал дневник Мирты по ночам.
      И ещё я хотел спросить её, существует ли мой город на самом деле.
      Но мне было так страшно услышать "нет", что обе просьбы я оставил себе.
     
      Канд мешал нам. Именно из-за него мы не так уж часто могли спускаться вниз, в мастерскую - кто-то один, а лучше - мы вместе, обязательно должен был оставаться в теплице, и заниматься какой-нибудь ерундой, например, подрезать испортившиеся листья или сортировать ягоды разных сортов, или поливать дозревающие овощи - это было ужасно скучно, но не требовало много времени. Когда он приходил, Ксави замолкала и становилась очень серьёзной, она хмурилась так, словно всем нам грозила смерть от голода, и только она могла это предотвратить, а Канд отвлекал её и ставил тем самым существование всего лагеря под угрозу. Канд и Ксави жили в одном доме, он явно был в неё влюблён, и общался с ней осторожней, чем она - с самыми хрупкими деталями нашей машины. Было очень смешно наблюдать, как он ходит за ней между грядок и придумывает, что сказать, а Ксави терпеливо и вдумчиво разрыхляет влажную землю вокруг каждого куста. Я уже знал, что Канд очень ценит тех, кто серьёзно относится к своей работе, и, видимо, он очень уважал Ксави за это и не хотел её отвлекать. Однажды он бродил по нашей теплице целых полчаса, это было невыносимо печальное и одновременно комичное зрелище, я не выдержал и начал хихикать. Хоть я и ушёл для этого в самый дальний угол и старался стать как можно незаметней, Канд посмотрел на меня очень сурово и спросил, не жалеет ли Ксави, что забрала меня сюда, ведь я вообще ничего не делаю и, наверное, только мешаю ей. Она загадочно улыбнулась и ответила беззаботно, что с работой она в основном справляется сама, и что я такой ужасно милый, что ей просто приятно, что я здесь, и кроме того, я делаю всё, что она попросит, как только она попросит. "Не понимаю, почему ты говорил, что с ним невозможно договориться? Сиа очень-очень послушный мальчик". В этот момент я хотел убить её, а Канд явно хотел убить меня. Потом Ксави признала, что это было чересчур, но она просто не могла удержаться. После этого Канд возненавидел меня окончательно, но приходить стал гораздо реже.
     
      Работу - и настоящую, и ту, благодаря которой нам можно было находиться в теплице с самого раннего утра, -- нужно было заканчивать немного раньше, чем стихнет гул каньона. На самом деле, каньон гудел постоянно, ночью и днём, но днём громче, чем ночью. Даже во сне я его слышал. Я боялся, что он проникнет мне в уши, впитается в волосы, и даже выбравшись отсюда, я буду продолжать его слышать. Но это монотонное, тяжкое давление было такой равномерно размазанной по всей нашей "естественной тюрьме" константой, что я очень быстро перестал забывать о том, кто я и где нахожусь. Гул не был неприятным сам по себе - ровный и глубокий, он напоминал мне голос Канда, но и вес этого звука, делавший голову тяжелее и заставлявший сутулиться, был похож на его наказание, на первую волну. Вскоре я понял, что именно эта подземная волна прогоняет от наших домов песок и делает всё здесь таким безопасным. Может быть, она же делала детей такими послушными во время работы - потому что в остальное время многие из них считали лучшим развлечением продемонстрировать дурной характер, помноженный на дурное настроение. Впрочем, что им ещё оставалось делать? Другие развлечения в тюрьме не были предусмотрены.
     
      Кроме меня и Ретрика в нашем доме жили ещё двое: невероятно мерзкий Трай и взлохмаченная темноглазая девочка, имя которой меня напугало - сбывшийся сон, Тъер-Ноу.
     
      Трай разговаривал с каким-то приквакиванием, у него что-то чавкало в горле, и это было особенно заметно, когда он сердился. Рассердить Трая было просто, и мой исследовательский интерес привёл в итоге к тому, что он стал всегда сердиться именно на меня. Дело было в том, что он принял меня именно за того, кем я казался внешне - хрупкое существо, которое можно сломать об колено, или изуродовать навсегда одним ударом -- он много раз обещал это сделать. А мне было интересно, что нужно сказать, чтобы он перестал орать и попробовал со мой подраться. Но что-то постоянно удерживало его, как будто невидимый гул между нами был непреодолимо плотным - но это не мешало ему караулить меня на кухне по утрам и орать у меня под дверью всякие гадости вечером после работы. Наверное, больше всего Трая сердило моё отсутствующее выражение лица. Но Трай ничего про меня не знал, и поэтому не мог по-настоящему расстроить, и тем более не мог напугать.
     
      -- Ты!! - бульканье в горле становилось таким громким, что ему трудно было выплёвывать слова, -- ты хоть представляешь, с кем разговариваешь?!!! Хоть представляешь, -- от злости Трай становился очень однообразным, -- за что меня отправили сюда?!!!
      -- Наверняка ты настоящий преступник. - я размешивал в чашке с горячей водой тонкую тростинку из старых запасов, чтобы она растворялась быстрее - такой местный чай, горький и бодрящий.
      -- Да, мать твою, именно так!!!
      -- Наверняка ты совершил что-то по-настоящему ужасное.
      -- Ты себе даже не представляешь, что, и если не хочешь, чтобы....
      -- Нет, ну почему же? У меня есть предположение.
      -- Какое? - он так удивился, что сбился с мысли и стал булькать тише.
      -- Должно быть, ты изнасиловал какую-нибудь маленькую рептилию, и защитники животных вашей планеты, возмущённые такой циничной жестокостью....
      ..Трай хлопнул дверью и больше со мной не разговаривал.
     
      Тьер-Ноу мне нравилась, хотя общаться с ней было непросто. Может быть, её и в самом деле было две - они так ловко подменяли друг друга, что менялся и голос, и взгляд, и отношение ко всему вокруг. Ко мне тоже. Одной из них я нравился, а другая меня боялась. Вместе мы рисовали - я изобразил для неё Сианту - не фиолетовый круг на чернильном фоне, а море, много моря и солнца, Ни - ту, которая ещё была хорошей и не злилась на меня; и несколько своих снов - когда я видел во сне маму, или своих друзей, или прогулку по покатым крышам своего города, то спешил их нарисовать. Нарисованные, они становились настоящим моим прошлым, и уже сама Станция обращалась в ночной кошмар - очень страшный, но всё же -- приснившийся. За это я был благодарен Тьер-Ноу. Она говорила, что когда-то её сны, все сны - сбывались. И, когда она была рядом, я верил, что мой настоящий дом - не ослепительная холодная звезда-Станция, а уютная хижина у моря, с тесными комнатами, скрипучими досками на полу и огромными окнами, до самого потолка - солёный ветер. Я верил, что если доберусь до Сианты, этот мой дом там найдётся, и там меня будут ждать. Тьер-Ноу говорила, что здесь, в этой пустыне её сны уже не сбываются, но я всё равно верил, что сон может превратиться в жизнь, а жизнь - в сон. Верил - хотя мне и страшно было в этом признаться себе или ей.
     
      Я приносил для Тьер-Ноу разные сладкие фрукты из теплицы, и мне нравилось её слушать. Их обеих. Отвечать на вопросы не нравилось - я был уверен, что если она узнает про меня всё, что я про себя знаю, то обязательно разочаруется, а это было бы слишком обидно и больно. Поэтому я рассказывал о чём угодно другом, например, пересказывал ей параграфы учебников, тех, что были намертво впечатаны в мою память во время моего первого сна и во время спокойных дистанций. Сами по себе они были такими сложными, что я не понимал полностью всё, что помнил, и поэтому для Тьер-Ноу я превращал научные знания в сказки без начала и конца. У меня даже получилась однажды почти романтическая история про бивалентность - может быть, мне следовало бы её записать. И отправить на Станцию при первом удобном случае - чтобы обновили учебную программу.
      Впрочем, меня ведь отправили в Калаас - это название сказала мне Ксави - более радикальное обновление сложно представить.
     
     
      Гадание по облакам
      /Клои
      Калаас, Кру,
      два года назад/
     
      Она почти привыкла уже к тому, что этот маленький шиа приходит каждый день в тот час, когда небо становилось круглее и мягче, звуки - глубже и дольше, а земля готовилась опуститься в темный ночной холод и поэтому дольше хранила отпечаток каждого шага.
      Шиа каждый раз наблюдал за ней, остановившись поотдаль, или бесцельно гуляя по площади, то и дело поглядывал - искоса, быстро. Она видела - ему до смерти любопытно, тысячи вопросов покалывают ему пятки, требуя подойти ближе, ближе - ведь в этом городе она занималась тем, что отвечала на вопросы. Люди приносили их к ней, а она помогала им сделать легче тяжёлые мысли и усмирить слишком вёрткие. Проснувшись утром, она выменивала то, что отдавали ей в благодарность люди на травы, амулеты или истории. Впрочем, нужна ей была только одна история, но складывалась она из многих - нужно было лишь нанизать её на одну прочную нить. Она не спешила, и никто не тревожил её, никто не мешал - только этот маленький шиа, появлявшийся слишком часто и не задавший ни одного вопроса.
     
      Но в этот вечер он, словно почувствовав, что другого шанса не будет, скользящим шагом подкрался к ней и замер совсем рядом - теперь она видела не рой вопросов, а каждое слово в отдельности - и все эти слова были запретными. "Кто ты, откуда и почему?..." -- этого она не станет объяснять. Об этом ей самой нельзя думать - вдруг рядом окажется тот, кому слышимы мысли?
     
      -- Учитель сказал, -- пробормотал шиа тихо, сминая и распрямляя в руках вышивку по краю рубашки, -- что я могу... что мне можно попросить у тебя.. предсказание. Он завтра заплатит.
     
      Она улыбнулась:
     
      -- Завтра я ухожу.
     
      Шиа тонко вздохнул, поражённый, и словно вечер рядом с ним сгустился - город, небо над ним, воздух вокруг и земля под ногами отразили эхо его печали. Способный мальчик, но слабый. Она посмотрела в его глаза - золотисто-карие зрачки среди густого тумана - и добавила:
     
      -- Но я могу ответить тебе просто так
     
      Шиа кивнул так поспешно, словно боялся - она рассеется дымом в красных сумерках - но рассеялась только его печаль.
     
      -- Клои? Тебя зовут Клои? - спросил он чуть слышно. Она поднялась, взяла его за руку и вывела из под старого, но яркого до сих пор навеса.
      -- Я ещё не делала этого здесь, но тебе покажу самое верное гадание. Где самое высокое в вашем городе место?
     
      Стараясь не ступать на трещины старых ступенек -- ходить по расколовшейся почве - дурная примета -- они поднялись к вершине башни. Клои не знала, была это башня домом богатого человека, или храмом погибшего бога - но тишина этих стен заставляла затаить дыхание. Сейчас она не хотела видеть, что сделали с этим домом шиа, во что превратили, хотя порой яркие картинки, какими они окрашивали небо и землю, радовали её в скучное время между полуднем и первым приближением заката. Сейчас ей нужно было видеть ясно - не только для маленького шиа, но и для себя самой.
     
      Они вышли на крышу - её спутник тревожился, боялся спугнуть Клои неосторожным движением, но не выпускал её пальцев. Она мягко высвободилась и повернулась к той стороне горизонта, где остался дом. Там небо горело, гремело, бушевало красками - и Клои запела, не размыкая губ. На минуту или на вечность она вернулась, и всё стало таким прозрачным, таким отчётливым, чистым, что песни было больше не удержать, она раскинула руки и рассмеялась свободно, забыв обо всём.
     
      -- Что ты увидела там? - спросил шиа с надеждой и страхом, когда она пришла в себя, вернулась на опалённую солнцем крышу, -- что-то хорошее? Что-то про меня?...
     
      Клои всмотрелась в него пристальней. Тонкое призрачное лицо и зачарованный взгляд. Доверчивая душа. Что, если его судьба сейчас изменилась - от того, что он был с ней рядом?
     
      -- Ты увидишь много разных мест, и тот, кто тебе дорог, будет с тобой до последнего дня. - Она потрепала его по щеке. Закат догорал у неё за спиной, и она чувствовала последние его искры. Шиа, обрадованный, улыбнулся:
      -- Правда?...
      -- Это самое верное гадание.
     
     
      ***
      Кру был самым удивительным оазисом Калааса, и, хотя очертания его, и даже целые улицы при приближении оказывались миражами, там хотелось оставаться как можно дольше. Многие считали, что некоторые дома и площади здесь точно такие же, как на полюсе, но проверить это было невозможно.
      Кру почти полностью принадлежал шиа - мало кто ещё мог прожить среди этих миражей долго, мало кто знал, что среди этих домов вряд ли найдётся хоть десять настоящих. Кершет знал: достаточно было закрыть глаза, чтобы почувствовать всё настоящее. Плотное , прожженное солнцем. Но он предпочитал не закрывать глаз: ему нравилось, что город разный каждый раз, нравилось проходить сквозь стены из воздуха, после многоцветного мельтешения - горсть всполохов, на три секунды закладывает уши - наблюдать ошалевшие лица приезжих и недовольные - шиа. Шиа хранили этот город и считали свои иллюзии несокрушимой защитой - Кершет смеялся над ним.
      Но не только иллюзии были в Кру интересны. В этом городе можно было найти самые странные товары со всего света, самые сильные наркотики и самую крепкую выпивку. Конечно, любая из купленных здесь вещей - будь то оружие, или карта, или человек - могла рассеяться туманом через два часа пути, но если умеешь в Кру проходить сквозь стены, это тебе не грозит. Может быть много других опасностей - в подворотнях между настоящими домами, или на выходе из города, или в любом месте, где ты осмелишься остановиться на ночь - но всё это опасности не только Кру, но и любого другого города, утомительные, или забавные; но всегда разрешимые.
      На этот раз поездка получилась очень спокойной, почти скучной - город снова изменился, но уже помнил Кершета. Достать всё необходимое - и даже сверх того, как обычно - удалось быстрей, чем всегда, на оставшиеся деньги Кершет купил две фляги какого-то нового особенного напитка густо-зелёного цвета. Хотя иллюзии шиа не были для него настоящей преградой, то что они варили в огромных котлах прямо на площади, вызывало самые настоящие галлюцинации. Некоторые из них будоражили разум, другие навевали такую тоску, что он весь день потом ходил потерянный и разбитый, пытаясь вспомнить, что же видел на этот раз.
      Иногда в голову Кершету приходили дурацкие идеи насчёт того, как можно было бы сделать путь домой веселее. К примеру, напиться у ворот города и попытаться идти, не теряя направления. По неведомой причине он был уверен, что только этот путь вернёт его туда, где он родился. Ллойт говорил, что город Кершета давно разрушен, и что, скорей всего, сам Кершет потерял память в этой катастрофе. Ллойт жил давно, дольше, чем живут шиа или люди из города гор, и Кершет долго выяснял у него, где могла случиться эта катастрофа - ведь ему было бы тогда точно известно, когда это случилось. Иногда Ллойт просто пожимал плечами, иногда пытался даже что-то объяснить - но сдавался после третьего нетерпеливого вопроса.
      Однажды они даже приехали к развалинам какого-то города - древнего-древнего, десять или двадцать жизней назад обрушившегося на тех, кто жил в нём. Основой Кру был такой же город - только меньше и проще. Кершет тогда сказал, что это место не может быть его домом, потому что погибло задолго до того, как он родился. Ллойт в задумчивости посмотрел под ноги - выражение его лица означало "я слишком занят, чтобы отвечать" или "ты говоришь ерунду" или "сейчас я впаду в транс и буду раскачиваться" -- Кершет ненавидел, когда он так делал. Но вслед за этим произошло неожиданное : Ллойт глухо рассмеялся, взъерошил ему волосы и произнёс жутким голосом, голосом из другого мира:
      -- Раз ты умнее меня, выясняй сам.
      Кершет не успел зарычать на него в ответ: к ним подбежал Итрейл и начал - очень недовольно и громко - выяснять, какого хрена они приехали сюда, в самое, бля, безлюдное место на всей планете. Кершет и раньше недолюбливал его, а в этот момент - возненавидел. А Ллойт спросил:
      -- Итрейл, ты хочешь вспомнить то, что забыл?
      -- Что? Какого хрена? Мы все останемся без ужина, спечёмся на солнце и нас сожрут ящерицы, если вы продолжите пялиться на эти камни! На них что, записана чья-то память?
      Тогда Кершет ударил его в челюсть - ему показалось, что удар был несильный, но Итрейл пошатнулся и сел на песок. А Ллойт сказал:
      -- Не беспокойся. У меня есть карта. К вечеру доберёмся до деревни, где нас покормят. - он засунул руки в карманы и, ссутулившись, пошёл прочь. Кершет поднял Итрейла, -- тот смотрел на него как-то дико, но с уважением. Больше они не говорили о воспоминаниях.
     
      ...ещё одна безумная идея насчёт Кру заключалась в том, чтобы остаться здесь ненадолго и дождаться, пока город изменится.
      Кершету было ужасно интересно увидеть, как это происходит. Он всегда справлялся со всем быстро, у него всегда оставалось время - и однажды он решил забрать всё это оставшееся время себе. И ненадолго растянуть его. Возможно, он растянул время сильнее, чем было можно - потому что на третье утро, вместо изменившегося города и изменившейся главной площади, он встретил на этой площади Дэйскау. Дэйскау смотрел вокруг безумными глазами, а жители Кру так же смотрели на него и на зверя, принесшего его сюда.
      По его словам выходило, будто Ллойт испугался, что у Кершета что-то изменилось в голове, и он заблудился в Кру, и не может найти выхода. Сначала этот рассказ показался ему смешным - он не мог представить себе Ллойта испуганным. Но когда Кершет вернулся, ему стало стыдно. Ллойт выглядел ужасно, так, словно перенёс болезнь или голод. Он спросил:
      -- Что случилось?
      Кершёт ответил:
      -- Я люблю этот город.
      -- Ясно.
      Больше он не задерживался без причины, хотя и был уверен, что это несправедливо.
     
      Третья идея была о том, чтобы привести кого-нибудь из Кру в лагерь. Она была самой простой и самой несбыточной. Шиа опасались Кершета и столько раз нападали на него, пробуя всё новые и новые кошмары наяву - это было удивительное представление, но Кершет был уверен - никто из сильных этого города не пойдёт с ним - слишком обидной была его невосприимчивость к их мастерству. Те же, кто приезжал сюда на время, занимались в основном торговлей, и для жизни в лагере не подходили. Это было несправедливо: так часто Кершет находил людей в случайных местах, таких, где не запоминались ни названия, ни улицы; он ни разу не ошибся, он чувствовал, кто им нужен; но здесь он ещё не встречал никого, с кем хотелось бы заговорить и провести вместе больше двух часов.
     
      Кершет немного задержался у длинного прилавка с лёгким оружием - широкие ножи, изящные кинжалы, какие-то незнакомые наконечники из ворсистого, но прочного материала - такие следует пропитывать ядом. Нужно было выбрать что-то для Джеран - это всегда занимало много времени, и было почти невозможно найти то, что пришлось бы ей по душе. Пока Кершет стоял там, перебирая кинжалы и решая, остаться ли в Кру ещё ненадолго, чтобы посмотреть новые улицы, он впервые почувствовал чей-то внимательный взгляд. То, что за ним наблюдают, было так же ощутимо и реально, как металл под пальцами.
      Следующий взгляд был осязаемым, плотным. Кершет был уверен: это взгляд того же цвета, что небо ночью. Он не обернулся, отправил выбранный кинжал за пояс, оскалившись в ответ на мрачную мину торговца вместо оплаты - и неторопливо зашагал прочь. Взгляд подталкивал его между лопатками, Кершет делал вид, что не замечает ничего. Он несколько раз останавливался - вроде как чтобы взглянуть на угловатые рисунки под крышами домов, но на самом деле - чтобы преследователь не потерял его в толпе. Он двигался с самой ленивой непринуждённостью, на которую был способен. Ему было смешно, и трудно было удержаться от того, чтобы развернуться резко и помахать рукой тому, кто рассматривал его. Он сворачивал в незнакомые дымчатые переулки, чтобы сделать дорогу длиннее. Он надеялся, что преследователь осмелится догнать, показаться ему, он петлял по Кру очень долго, он не проходил сквозь дома и почти довёл себя этим до головокружения. Откуда-то издалека, как эхо пустыни, дотронулась до него тревога: он задерживается, сильно задерживается, не так сильно, как в тот раз, но время кончилось. Кершет остановился в тупике. Стена, преградившая ему путь, была исчерчена устрашающими знаками так, что казалась почти плотной. Пора было заканчивать эту игру. Кершет обернулся.
      За спиной никого не было. Он втянул носом воздух, чтобы удостовериться. Тёплые следы, шаг в шаг за ним - но никого не было. Во рту стало влажно, больше всего хотелось теперь вывернуть правила игры наизнанку, поймать того, кто так ловко спрятался - но тревога мягкой лапой снова коснулась сердца. Пора было возвращаться.
      Кершет пожал плечами и шагнул в стену.
     
      Ему долго пришлось идти сквозь иллюзию, но этот морок освежил его, ощущение взгляда между лопатками почти исчезло - остался только чуть тёплый отпечаток.
      "Мне показалось?..."
      Таб, его зикта, ждала, растянувшись на песке.
      Она подняла голову при его приближении, повела кожистыми ушами. Кершет сел рядом с ней, положил руку на её длиннопалую лапу, чтобы успокоить. Таб, единственная из всей их стаи, была дикой. Ллойт был очень недоволен, когда Кершет привёл её, но как управлять существом, сознания которого едва хватает на то, чтобы пережёвывать пищу - это для Кершета было непостижимо. С Таб, при каждом удобном случае пытавшейся убить любого неугодного хвостом ли лапой, договориться было гораздо проще. Правда, неугодны её были почти все, и в особенности - Ллойт. Джеран смеялась и говорила, что дикие зикты очень ревнивы.
      Кершет туго перевязал свои длинные волосы, сделал большой глоток из купленной сегодня фляги - густо-зелёный напиток так обжёг ему рот и горло, что Кершет зажмурился, оглушённый. Пить больше было нельзя, и, встряхнувшись, но не открывая глаз, Кершет повторял себе: "Я вспомню, я вспомню, я вспомню!"
      Таб утробно, гулко зарычала из-под его руки. Кершет открыл глаза и увидел взгляд цвета чёрного неба - на расстоянии одной ладони от своего лица.
     
      Можно было броситься вперёд без раздумий, можно было разорвать в клочки того, кто так ловко подстерёг его, того, кто обманул даже Таб - ни Таб, ни Кершет не позволяли обладателям незнакомых запахов подходить так близко без предупреждения, даже если запахи эти были тёплыми и сочными, как цвет того вихря у горизонта, где небо сливается с пустыней на закате. Это был ещё запах силы, и - запах опасности, и Кершет даже сделал движение - резкое, как ему показалось, почти незаметное на самом деле - но внезапно у него закружилась голова и померещилось, будто он падает в чёрную пропасть.
      -- Тихо, тихо...-- чьи-то мягкие пальцы коснулись его щеки. Кершет встряхнулся, отмахнулся, слепо отбрасывая незнакомую руку с незнакомым запахом. Он зажмурился снова, решив рассеять эту иллюзию, как рассеивал все иллюзии шиа, и у него почти получилось, он почти увидел - и только после этого открыл глаза.
     
      На песке перед ним сидела девушка с кожей такого удивительного цвета, какого Кершет не замечал ни у кого и нигде - не обожжённая солнцем, а пропитанная им, гладкая, золотистая. Девушка сложила руки на коленях, она очень хотела казаться спокойной, даже умиротворённой - но Кершет чувствовал, почти осязал, как что-то вздрагивает в ней, как капля влаги скользит по её шее ниже и ниже, так что сам он задержал дыхание - хотя девушка дышала спокойно и глубоко. Платье у неё было новое, ярких и незнакомых цветов - наверное, она купила его в Кру, как и прозрачный светлый платок, лежавший на плечах. Волосы у неё были такие длинные, что сейчас, когда она сидела, касались земли. Кершет не всматривался на её лицо, не поднимал взгляда выше тёмных губ, пытавшихся удержать улыбку. Выше была чёрная пропасть неба, в которую он чуть не провалился.
      "Кто бы она ни была, это глупо." -- решил Кершет и посмотрел ей в глаза. И не увидел ничего страшного - пушистые ресницы и весёлые искры смеха, притаившиеся на дне её зрачков.
      -- Извини, я следила за тобой. Ты из-за этого сердишься? - спросила она серьёзно и тихо. Кершет нахмурился.
      -- Нет. Хотя мне интересно знать, как тебе удалось в последний момент исчезнуть.
      Она улыбнулась:
      -- Я бы на твоём месте беспокоилась о том, как мне удалось так незаметно здесь появиться.
      -- Об этом я тоже беспокоюсь.
      Она засмеялась - это был смех такой тихий, что Кершет сильней ощутил его, чем услышал - так тёмный мех легко и мягко щекочет кожу.
      -- Не беспокойся, - и одним движением, как осыпающийся песок, она оказалась рядом с ним, над ним, ещё ближе, чем в самом начале, руками оперевшись о бок Таб, одна ладонь у его правого плеча, другая - у левого - а Таб молчала, она была спокойна, словно спала. Грудью она касалась его груди, и под тканью незнакомых ярких цветов было её встревоженное тепло, и биение её сердца как будто отдавалось в нём эхом, и это было почти больно. Кершет не пытался выбраться из ловушки, он глубоко втянул в себя её запах - запах густой, спелый и томный, влажный запах желания и тонкого, далёкого страха - и чуть было снова не бросился на неё, но она опять его опередила, -- не беспокойся, я не враг тебе... но мне кое-что интересно узнать.
      Он посмотрел на неё вопросительно, уже почти забывший, как складывать мысли в слова. Она больше не казалась ему человеком, она казалась спустившимся с неба солнцем - жестокая и горячая льнущая к нему мягкость.
      -- Меня зовут Клои. Я знаю, кто ты и куда пойдёшь. Я хочу, чтобы ты взял меня с собой. Я очень много умею.
      Он торопливо кивнул, слыша, как где-то очень далеко, может быть, на другом конце Калааса трещит под его когтями ткань её платья. Она говорила что-то ещё, она гладила его по щекам, чтобы успокоить, но он не понимал смысла её слов. По тому, какими вязкими и медленными стали секунды и по тому, как легко стало дышать, он понял - он меняется, и понял -- это наверняка её напугает, но она не исчезла, не испугалась, она губами вталкивала ему в ухо сбивчивый шёпот....
      Да да так хорошо подожди.... подожди... я сама.... будь хорошим... я сама
      .....и пока она шептала, он мог дышать, а она смогла опрокинуть его прямо на раскалённый песок. Где-то в другом времени, не сейчас и не здесь, он помнил, что нельзя лежать на песке в это время суток - нельзя обычному человеку, но можно ему - волдыри у него заживали очень быстро, но это всё равно было больно, слишком песок был горячий, но Кершет забыл про это теперь - Клои была горячее, чем песок, и горячее, чем всё, что было внутри этой жаркой земли, она двигалась, удерживая его своими тонкими смуглыми руками, и бормотала что-то, и смеялась, и пела.
     
     
      ***
      Возвращаться в лагерь слишком скоро Кершету не хотелось - несмотря на то, что он и так уже задержался. Он обнимал Клои за плечи, и прикосновение к её тёплой коже словно лечило от дурных и спутанных мыслей. Они медленно брели вперёд, а Таб шла рядом, осторожно принюхиваясь к девушке. Солнце, почти видимое сейчас, опускалось в песок у горизонта. Воздух был тихим, прозрачным и сладким.
     
      -- Клои... Откуда ты пришла?
     
      Она вздрогнула, не подняла глаз - но её мягкое плечо словно стало прохладней.
     
      -- Я не могу рассказать, - она запнулась, и добавила,-- мне нельзя рассказывать. Не спрашивай больше.
     
      Кершет пристально посмотрел на неё, рука соскользнула с её плеча, но Клои поймала его ладонь и мягко сжала.
     
      -- Это моя тайна, но это не важно. Я не вернусь туда никогда. Я хочу пойти с тобой.
     
      Таб тихо вздохнула, а Клои продолжила:
     
      -- Я могу рассказать что угодно...другое....
     
      Кершет остановился, запрокинул голову к небу. Клои осторожно обняла его, и он слушал, как она дышит - сбивчиво, взволнованно, и чувствовал, как она перебирает пряди его волос, укрывавшие спину. А прижав её к себе крепче, ощутил, как бьётся сердце Клои - разрываясь, срываясь с каждым ударом.
     
      -- Можешь говорить или не говорить, - произнёс он ровно, -- Ты пойдёшь со мной.
     
      И Клои заплакала - это было мучительно и странно, но он не пытался её успокоить, только гладил по волосам, понимая, что плачет она не от горя.
     
      -- Хорошо...-- её руки скользили извилистыми узорами, и даже сквозь плотную ткань своей куртки Кершет чувствовал каждое движение её пальцев, словно она проникла под кожу, -- хорошо...
     
      Отстранившись на расстояние долгого вдоха, Клои посмотрела на пылающий горизонт, и не отводила от него сияющего слёзами взгляда, пока небо не окрасилось чистым синим. В этот вечер закат не был долгим.
     
      -- Что ты там видишь? - спросил Кершет.
      -- Я обещала что угодно, да? - она улыбнулась лукаво и сказала как будто самой себе, -- Вижу то же, что и вчера, то же, что и в тот день, когда...уходила - тебя и душу Калааса. -- Меня? - Кершет рассмеялся, забираясь на спину Таб - они остановились надолго, но он не чувствовал времени, и это взволновало его - секунда, в которой они замерли, была похожа на магический круг, по которому можно блуждать бесконечно. Он подал ей руку, -- Уверена в этом?
      -- Конечно, -- она улыбнулась в ответ, а потом оттолкнулась от земли и оказалась у него за спиной так ловко, что стало понятно: не нужно будет учить её ездить верхом, -- иначе как бы я тебя узнала?
     
     
     
     
     
      9. Никто из тех, кто пойдёт со мной, не умрёт
     
      Клои держала в руках гребень с острыми зубьями, и лучи солнца, проникавшие снаружи, так серебрили его, что эта простая игрушка превращалась то ли в ощерившуюся пасть, то ли в опасное оружие. Впрочем, в палатке у Клои не было простых игрушек - все в лагере об этом знали, а Кершет знал лучше всех.
  
      -- ..И ещё он сказал, что один из них изменяет себя, другой - реальность, а девочка, самая младшая - чужие чувства, - Кершет глубоко вдохнул томно-сладкий запах, чтобы успокоиться. Он лежал, положив голову Клои на колени и ткнувшись ей носом в живот, -- и больше ничего важного он не сказал. Не захотел.
     
      Клои никогда не спрашивала про Ллойта и никогда не говорила с ним сама - после первого и единственного долгого разговора, когда Кершет привёл её в лагерь, Ллойт словно бы исчез из её мира, она не замечала его, хотя иногда произносила что-нибудь как будто случайно. Чаще всего она говорила: "Дух обманывает Кершета", а когда он пытался выяснить, что это за обман, поясняла: "Огромная ложь, долгая ложь, длиннее чем всё, что ты помнишь". И это были единственные её слова, которые Кершет старался забыть.
      Клои никогда не спрашивала, но ему было ясно -- она хочет знать.
     
      Она глубоко вздохнула, и Кершет тронул её мягкую смуглую кожи губами. Клои начала выплетать амулеты из его спутанных прядей - только те, что сделала сама, к другим она не прикасалась.
      -- И теперь я знаю -- ты была права. Теперь я знаю, он меня обманывает. Или просто не хочет рассказывать.
      -- Обманывает. - Клои утопила гребень в его волосах, движения её были спокойными, а голос - глубоким и очень тёмным. - Дух думает, что Кершет - глупый щенок.
      Он закрыл глаза и обнял её крепче, хотя знал -- это мешает тому, что делает Клои. Сейчас, в темноте, в её запахе, было спокойно, жарко, и жаркость эта была приятной, но вот уже долго-долго, несколько месяцев, весь остальной мир словно бы постепенно пустел. И то, что было когда-то просто обидой и просто злостью, не проходило, не желало заживать, как все другие раны. Как песок, рассыпалось то, чем он так дорожил все эти годы.
      -- Я сказал ему: "Мне не нравится то, что происходит сейчас. Каждый здесь кого-нибудь ненавидит".
      -- Что он ответил?
      -- Он меня не понял. Сказал "Тау и Райши были всегда". А когда я объяснил, сказал, что это из-за меня.
      -- Из-за тебя?
      -- Из-за того, что я больше не привожу никого. Поэтому такие люди приходят - сами.
      Волны тепла проникали сквозь её руки, сквозь его волосы, и это была новая сила, чистая и безбрежная, мощная и спокойная. Но говорила Клои устало:
      -- Никого нельзя больше приводить к Духу. Я тебе говорила.
      -- Я знаю. Я всё помню, что ты говоришь.
      -- Не всё. Кершет не запоминает то, что ему не нравится. Но это не важно.
      Клои знала много причин, почему это было не важно. Некоторые из них она даже называла вслух. Но главная причина заключалась в том, что Клои знала будущее. Она не говорила ничего наверняка, но даже когда объясняла смутно, оказывалась права. Почти всегда. Кершет верил, что в чём-то она всё-таки ошибается. И когда он пытался объяснить, почему, Клои говорила точно так же: "Это не важно".
      -- Клои?...
      Она отложила гребень и стала разминать его левое плечо - её прикосновения проникали очень глубоко, смывая скованность и затаившуюся в мышцах боль.
      -- Да?...
      -- Почему ты его называешь духом?
      -- Потому что он мёртвый, но всё равно живёт. - она замерла на секунду, прижав ладони к его шее, а затем сказала, гораздо мягче, -- А ты живой, и должен делать то, что хочешь. Хоть тебе и нравится бродить среди миражей, надо помнить всегда о том, что настоящее. Помнишь, сам говорил...
      Он поднялся - быстрее, чем она могла бы заметить, быстрее, чем она успела бы остановить - прижался лбом к её лбу и посмотрел ей в глаза. В её зрачках, в чёрном ночном небе плясали искры, Клои смеялась, хоть этого и не было слышно.
      -- Я правильно решил? -- он спрашивал обо всём сразу, обо всех своих мыслях, и вчерашних, и теперешних.
      -- Я уже сказала тебе. Как выбрал, так и сделай. Но только не....подожди...
      Но он её не послушал. Ни один важный ритуал у Клои рядом с ним не получалось довести до конца.
     
     
      ***
      ... Тэйт жил рядом с колодцем. Кершет считал, что это самое лучшее место - но сейчас, когда они перенесли лагерь поближе к цели, и колодец, и палатка Тэйта находились дальше от остальных, чем обычно.
      Вчера Ллойт не сказал ему, кто именно был автором плана захвата. Плана, в которой Кершет сначала отказывался верить, а потом отказывался признавать - то, что предлагал Ллойт, было невозможно выполнить, не из-за сложности задачи, а из-за того, что ни одна из команд не могла бы даже добраться до этого странного убежища странных детей, не переругавшись, не то, что работать сообща. Ллойт предлагал отправить Клои вместе с Крейганом - а после того, что случилось вчера, это было невозможно. Но за Клои Кершет не волновался - он знал, что в случае, если Крейган сумеет её разозлить или обидеть, то лишится не только пальцев. Вчера, когда они дрались, даже сорвав себе горло от оскорблений, он не сказал ничего про Клои. Кершет помнил этот момент смутно, как сквозь завесу красного песка, разъедающей глаза ярости - но он знал, Крейган ничего не сказал про Клои, иначе был бы уже мёртв. Кершет никогда и ни с кем здесь не дрался так, но теперь был уверен, что в следующий раз - если будет следующий раз -- с Крейганом он справится. Кершет не изменялся, чтобы драться с ним, и не собирался его убивать, но мог бы, если б их не остановили. Было неприятно думать об этом -- до сих пор никто из стаи не погиб, даже с самых сложных заданий все возвращались, и мысль о том, чтобы убить того, кто живёт здесь, совсем ему не нравилась. Но для Кершета Крейган так и не стал частью их жизни - как и Суанн, как и Такари, как и Арджел - он был чужим. До вчерашнего дня Кершет думал, что ошибается, что нужно привыкнуть, но оказалось, что он был прав. Давно, в незаживающем времени, врезавшемся в память, когда Кершет хотел ехать в Найрат, пусть даже только с Джеран и Клои, пусть даже и один, когда разочарование не давало ему дышать и злость окрашивала всё вокруг багрянцем - тогда Ллойт сказал ему: "Перестань относиться к ним, как к своей семье, это не имеет смысла".
      Теперь его слова сбывались, сбывались так быстро и точно, словно были проклятьем.
      Тэйт сидел в тени у палатки, прислонившись спиной к опорному столбу. Во всех этих тёплых тяжёлых вещах, в этом шарфе и перчатках у него был такой беспомощный вид, что Кершет перестал сердиться на него за идиотский план, к которому, он знал, Тэйт был причастен. Тэйт придумывал почти все планы, но теперь с ним что-то случилось. Может быть, он заболел. Может быть, весь их лагерь болен чем-то общим и незаметным, и поэтому всё разваливается. Кершет сбавил шаг и постарался ступать тише, и Тэйт заметил его только за десять шагов - и, заметив, вздрогнул.
      -- Здравствуй, -- сказал Кершет, -- ты вроде ничем не занят, так что я хочу поговорить. Ллойт вчера объяснил мне ваш план - и этот план никуда не годится.
      -- Наш?... О, так меня значит всё-таки приобщили к этому плану. - его голос звучал странно, незнакомо - слишком много острых камней под мягким шуршанием, отзвук злости, отзвук раздражения, отзвук досады - но выражение лица не изменилось. Тэйт смотрел на свои руки отрешённым и пустым взглядом. Кершет сел перед ним на землю, чтобы видеть выражение его лица. Это выражение было самым дурным зрелищем за последнее время и, наверное, самым дурным знаком.
      -- Когда я спросил, придумал он это один или вы вместе, Ллойт сказал, что я слишком много пью, -- Кершет улыбнулся, в надежде, что Тэйт отвлечётся от созерцания своих пальцев и вернёт ему улыбку, -- Больше он ничего не сказал. Ты всегда всё придумываешь, или вы вместе - я решил, что всё как всегда.
      -- В последнее время всё не так, как всегда. Когда он показал мне этот.... - Тэйт запнулся, его глаза стали почти насмешливыми, -- план, я сказал ему примерно то, что и ты мне сейчас - что это никуда не годится.
      Эта новость вызвала у Кершета почти такое же молчаливое недоумение, как и список команды, с которой ему предстояло идти за мальчиком, умевшим превращать своё тело во что угодно. Если Тэйт говорил, что план "не очень хорош", план меняли. Теперь он говорил, что план никуда не годится - а Ллойт оставил всё, как есть.
      -- И он что сказал?
      -- Что в этот раз он во всём разберётся сам. Я пытался убедить его, что это как минимум опасно... не говоря уже о том, что непродуктивно. - он замолчал и на какое-то время погрузился в себя - как будто перебирал в уме воспоминания, -- В конечном итоге он сказал, что отстраняет меня от всех дел, связанных с этой операцией. - Тэйт явно хотел сказать что-то ещё, но не стал.
      Кершет закинул руки за голову, откинулся на спину и стал смотреть в небо. Чистый и слепящий белый свет не успокаивал, а раздражал глаза. Может ли быть такое, что Ллойт сошёл с ума? Нет, скорее уж, всегда был сумасшедшим. Ллойт, который подобрал его на перекрёстке главной площади огромного грязного города, в который они никогда больше не возвращались, пять лет назад, Ллойт, казавшийся единственным знакомым человеком во всём этом свихнувшемся мире, Ллойт, учивший его читать и боявшийся, что он потеряется в Кру - этот самый Ллойт теперь отстраняет от дел Тэйта, никому ничего не рассказывает и отправляет Кершета на такое задание с абсолютно несовместимой командой - просто чтобы заработать денег и получить "полезные связи и много хороших дел". Это объяснение годилось только для Итрейла.
      Если он не собирается считаться с моим мнением, я с его мнением тоже не буду считаться.
      -- Он хочет, чтобы я взял с собой Тау. Ему это очень нужно. - Кершет рассуждал вслух, потому что Тэйт знал всё это и без него. - Он хочет, чтобы туда шёл Крейган, хотя... он ранен и времени осталось мало...Чтобы Такари шла туда, хотя про третью цель он сам почти ничего не знает. Как ты думаешь, почему?
      Неожиданно Тэйт рассмеялся - его смех был похож на кашель, тихий и болезненный. Он ещё глубже зарылся лицом в свой шарф, натянув его почти до самых глаз.
      -- После всего этого странно, что он не послал с вами меня. Но видимо, я не разозлил его настолько, чтобы он захотел меня убить.
      Все эти слова и мысли были похожи на сон - муторный, бесконечный. Вчера Кершет уже думал об этом - если с ними пойдёт Тау, то, скорей всего, не вернётся. Вчера он говорил об этом Ллойту, но не добился ничего, кроме смутного обещания - "если ему будет совсем плохо, он останется" и "я поговорю с ним". Ни то, ни другое не внушало особых надежд и было похоже на вялую попытку успокоить ребёнка, отказывающегося слушаться с первого слова.
      Да, Клои права, Ллойт думает, что Кершет - глупый щенок.
      -- Почему тогда просто не выгнать их? - Кершет продолжал рассуждать вслух, -- потому что я не разрешу выгнать Тау. Когда я сказал, что не пойду с такой командой, он ответил "Разве не ты всех их привёл?"
      Кершет рассмеялся в раскалённое белое небо.
      -- Я получаюсь кругом виноват.
      Тэйт покачал головой и снова стал рассматривать свои пальцы, шевелил ими едва заметно, как будто пытался нарисовать в воздухе какую-то схему. Казалось, он мучительно подбирает слова, и никак не может найти нужных.
      -- Я не понимаю, о чём он думает. Раньше понимал. Теперь - нет. Скоро все перестанут ему верить. Если даже я перестал..
      Кершет зажмурился, сел, встряхнул головой - глаза теперь болели, как от ожога, но эта боль проходила очень быстро - затем поднялся и упрямо сказал:
      -- Никто из тех, кто пойдёт со мной, не умрёт, -- сказать вслух, когда Тэйт это слышал - это было почти то же самое, что сделать. Кершет задумался ненадолго, вспоминая состав двух других команд, -- Джеран и Клои... я с ними поговорю. А дальше... посмотрим, что будет дальше.
     
     
      10. злость внутри
      Такари сидела на краю покрывала и нервно комкала уголок. Её маленькие пухлые пальцы суетливо шуршали, запутываясь в складках грубой ткани.
      -- Там какой-то шум, надо пойти посмотреть...
      -- Опять драка?
      -- Нет кажется...
      -- Тогда сами разберутся.
      Джеран потянулась к фляге с водой и сделала несколько больших глотков. Вода была тёплой и солоноватой на вкус, как будто пьёшь чьи-то слёзы. Голова раскалывалась. Вчера, после того, как Кершет показал и рассказал Джеран всё, что знал о предстоящем деле, после того, как они ещё раз долго и внимательно изучали составленный Ллойтом список команд, когда нервно смеяться и материться уже надоело, они оба напились до такого состояния, что теперь Джеран не могла открыть глаза от боли.
      "Сволочь... ему-то сейчас не так... плохо..."
      Тёплые слёзы из фляги заструились по подбородку, Джеран фыркнула и наконец-то смогла заставить себя сесть. Голова тут же взорвалась сотней разноцветных искр.
      Это было невыносимо.
      -- Позови Миаттэ.
      -- Зачем?... Он же не...
      -- Просто позови!
      Такари вскочила с покрывала и исчезла снаружи.
      Она в последнее время часто приходила к Джеран, пыталась подружиться. Старалась казаться несчастной и беззащитной, рассказывала грустные истории и уже дважды пыталась положить голову ей на плечо. В первый раз Джеран просто отодвинулась, во второй - довольно грубо отпихнула. В третий раз она намеревалась врезать Такари в ухо.
      Такари иногда действовала на нервы, но с другой стороны, её можно было гонять по разным мелким поручениям - например как сейчас.
      Её не было довольно долго -- должно быть, сначала она пыталась убедить Миаттэ в своём существовании - иногда он просто отказывался её замечать, так же как многих других членов банды, пришедших сюда после него. В начале Джеран раздражало такое отношение, но в последнее время она всё лучше понимала его.
      Когда полог палатки качнулся ещё раз, свет снаружи резанул по глазам, вызвав новую вспышку боли. Джеран рявкнула:
      -- Быстрее, твою мать!!!!
      Миаттэ резко задёрнул полог, оставив Такари снаружи - её объёмистый силуэт, высвеченный солнцем, вырисовывался чётким контуром.
      -- Что с тобой?.. Опять напились?
      -- .....
      -- И опять без меня.
      Он вздохнул и присел рядом.
      -- Ладно... закрой глаза и расслабься.
     
      Когда-то давно Миаттэ много рассказывал о том, что он умеет лечить болезни; кое-что он действительно умел, но на практике эти умения оказались гораздо меньшими, чем он сам думал. Он не смог вылечить Тау, хотя пытался несколько раз. После этого он никогда больше не говорил о том, что умеет и никогда больше никому не предлагал свою помощь. Джеран считала, что это глупо, но ничего ему об этом не говорила - просто когда ей была нужна помощь, она просила об этом сама.
      Потому что лучше всего у Миаттэ получалось снимать похмелье. За это она его особенно ценила.
      Он прижал ладони к её вискам и Джеран зажмурилась.
      -- Я же сказал, расслабься. Давай... и руки тоже расслабь.
      Она разжала пальцы, которыми вцепилась в коленки - ей не нравились чужие прикосновения, но сейчас это был необходимо.
      Джеран попробовала представить себе, что она спит и видит какой-нибудь красивый сон, но почему-то в голову упорно приходили неправильные образы - низкий покосившийся дом, каменный забор, покрытый красным мхом и выбоинами, узкая горная тропинка.... такая знакомая картина, от которой её пальцы снова сжались - ещё сильнее, чем раньше.
      -- О чём ты думаешь? У меня ничего не получается.
      Джеран вздрогнула и открыла глаза.
      -- А ты что, видишь, о чём я думаю?
      Он ничего не ответил, только нахмурился и снова прижал ладони к её вискам.
      Джеран снова увидела эту тропинку и чьи-то смуглые грязные ноги, быстро бегущие по ней - сбитые в кровь пальцы, ссадины на коленях... это были её собственные ноги и она бежала куда-то, прочь от того старого дома и забора, бежала очень быстро, как будто кто-то её преследовал, но это было так легко и весело, что она вскоре забыла, где находится и куда двигается.
      Прошло очень много времени, прежде чем голос Миаттэ вывел Джеран из полусна очередным вопросом.
      -- А как твоя рука?
      -- А... нормально.
      -- Не болит?
      -- Не-а.
      -- Надо бы промыть... и перевязать заново. А то...
      -- Слушай. Я без тебя знаю, что делать. Вот с этим я как-нибудь сама разберусь, ладно?
      Миаттэ качнул головой и вздохнул.
      -- Вечно ты так...
      -- Как?
      Он опять не ответил, встал и пошёл к выходу - навстречу маячившему снаружи силуэту Такари. Джеран хотела его поблагодарить, но не успела - он скрылся прежде, чем она успела подобрать слова, а в следующий момент внутрь уже прошмыгнула Такари.
      -- Ну как?
      Джеран не хотела с ней разговаривать - голова уже не болела, но настроение стало ещё хуже чем было. Вместе с ясностью сознания вернулись мысли о предстоящем налёте, о составе её команды и о том, что происходило в лагере в последнее время. Вчера они много разговаривали с Кершетом. Вместе со словами выходила грусть, но этой грусти было слишком много - не всю её удалось запить горько-терпкой травяной настойкой.
      Джеран достала из сумки старую рубашку и швырнула Такари.
      -- Оторви кусок.
      Та пару раз хлопнула ресницами, прежде чем поняла, что надо делать - и принялась тянуть рубашку в разные стороны, чтобы оторвать от неё длинную полоску ткани.
      Джеран смотрела на глубокий косой порез на ладони, внутри копилось раздражение и досада. Причиной была не пораненная рука, и даже не то, что Такари никак не могла справиться с рубашкой, а всё это сразу и много чего ещё...
      Джеран казалось, что пустыня решила сожрать их банду. Незадолго до того, как нож Джеран оказался в руках Тау, он говорил, что рано или поздно Калаас сожрёт этот мир. Все города, всех людей. Все расы.
      "Не знаю, как на счёт всего мира, -- сказал Джеран, -- но что-то важное в твоей голове он точно сожрал".
      "Нееет! Это не Калаас! Это тень жрёт мою душу и скоро ничего уже не останется..."
      Почему-то это показалось ему смешным, а Джеран разозлилась и начала ругаться.
     
      Такари протянула ей неровный и короткий лоскут ткани и нерешительно улыбнулась.
      -- Пойдёт?...
      -- Пойдёт, - буркнула Джеран и начала наматывать тряпку на руку.
      -- Может я?...
      -- Уйди.
     
      На этот раз Такари всё-таки обиделась; шмыгнула носом и ушла.
      Джеран откинулась назад и закрыла глаза.
      Эти люди, четыре человека с которыми она должна была идти на задание, они не складывались у неё в уме в единый образ. Команда. Она перебирала в уме имена, но они казались ей почти незнакомыми. Нгларт был пожалуй единственным из этого списка, с кем она согласилась бы работать в такой ситуации.
      Ллойт сошёл с ума. Давно и безнадёжно. Но сейчас Калаас добрался и до содержания и его головы -- вслед за Тау.
      Когда-то давно, ещё до того, как появился Арджел и его говорящий хвост - Нир-ро, до того, как пришёл Ренто, Такари и Сетт, тогда Джеран говорила Кершету - нужно уходить. Забирать своих и уходить.
      Когда появился Крейган, она заговорила об этом ещё раз. Уже без особой надежды и без нажима, поэтому в этот раз они не поругались. Но.. Крейган был из Найрата. Уже само по себе это было плохим знаком, хотя в общем-то - ничего не значило.
      Просто дурацкие суеверия.
      Эти мысли всегда заставляли злиться. После таких мыслей всегда хотелось пойти и выместить куда-нибудь, на ком-нибудь эту злость.
      "Если я так и буду тут валяться целый день, то скоро начну кусать саму себя...."
      Снаружи не стихал какой-то гул - лагерь шумел сегодня громче, чем обычно. Джеран решила в конце концов выбраться и посмотреть, что там происходит.
     
     
      * * *
      -- Он... он.... Он... - Ранда беспомощно тыкала пальцем в Итрейла.
      Итрейл стоял к ним спиной, выжимая мокрую одежду и не видел подошедшую Джеран.
      Она отказывалась верить своим глазам.
      Это было невозможно.
      -- Вода... Вода... - причитала Ранда, -- я ему говорила, а он... всю воду из колодца... на себя.... только пожалуйста, не бей его сильно, а то....
      Джеран подошла сзади и ударила - не сильно, в затылок.
      Итрейл даже не упал, он только пошатнулся, повернулся к Джеран и удивлённо посмотрел на неё.
      -- Что такое?...
      -- Ты помылся? - вкрадчиво спросила она, медленно сжимая в кулак пораненную руку. Ярость монотонно стучалась в висках.
      -- Ну да, а что?
      У Джеран были такие глаза - не добрые. Даже когда она не злилась, в глубине её глаз всё равно мерцала опасная искра, в некоторые моменты раздувавшаяся до размеров настоящего пожара.
      Как сейчас.
      -- Ну а что такого-то? Я так больше не могу!! Мы тут уже хрен знает сколько дней, эта грязь уже приросла! Так жить невозможно! Если вы можете жить, как животные и вам всё равно, то я!!!...
      -- Ты особенный. Вас, таких особенных, очень много... - Она говорила медленно, растягивая слова. Это было такое приятное состояние - несколько секунд неподвижности перед ударом, как будто натягиваешь внутри невидимую пружину, чтобы в следующий миг просто расслабиться и снести всё на своём пути.
      -- Да при чём тут это? Вечно ты передёргиваешь!...
      Джеран уже почти не слушала, что он говорит, и хотя Итрейл явно произносил какую-то чувственную речь, смысл его слов был ей не важен.
      Он ожидал получить удар в челюсть, поэтому пятился от неё, отклонившись назад и внимательно следил за её руками. Итрейл дрался ещё хуже, чем Тау, поэтому был лёгкой мишенью. Это немного раздражало, но и веселило одновременно - Джеран рассмеялась, когда он с воплем свалился на бок от неожиданного удара по коленке.
      "Он в моей команде. Сильно бить нельзя."
      -- Ты!! Я опять из-за тебя испачкаюсь! Я же всё это стирал!! - он держал в вытянутой руке мокрые тряпки и тряс ими, как амулетом, отпугивающим злые силы.
      -- Ты истратил всю воду. - Она метнулась к нему, припала на одно колено, хотела вцепиться в воротник рубашки, но он был голым по пояс, и Джеран пришлось схватить его прямо за горло. Она выплёвывала каждое следующее слово с новым ударом, вколачивая эти слова ему в лицо. -- Нам теперь будет нечего пить!! Ты об этом подумал? О чём ты вообще думал?! О том, что кому-то может приглянуться твоя чистая задница?!
      Итрейл хрипел и размахивал руками, Джеран вырвала из его пальцев комок мокрой ткани и бросила куда-то в сторону Ранды. Где-то далеко внутри ещё маячила та же мысль - "он со мной в одной команде, сильно бить нельзя...", но потом вспыхнула другая - "мне сломанная челюсть не мешала защищать мой дом. И даже пара сломанных рёбер. А он, этот ублюдок.. помылся...." -- ты знаешь, что у меня дома делали с такими, как ты?!
      Итрейл беспомощно тряс головой. Он уже был весь грязный - песок, красная пыль налипла на мокрую кожу, впитывалась в неё, оставляя разводы разных оттенков.
     
      -- Почему в последнее время каждые полчаса кто-нибудь кого-нибудь бьёт?... - голос Кершета прервал очередной удар Джеран - её рука замерла возле самого носа Итрейла. Кершет был весёлым и бодрым, он явно не страдал никаким похмельем.
      -- Можешь подойти и поблагодарить его - для разнообразия! - рыкнула она и встряхнула Итрейла вверх, показывая его Кершету, как показывают товар на рынке, - Он помылся!
      Несколько секунд Кершет недоумённо смотрел на Итрейла, пытаясь различить сквозь грязь и потёки крови из носа, что именно он там мыл. Потом перевёл ошалевший взгляд на Джеран и спросил уже тише:
      -- Правда что ли?
      -- А что, уже не видно? Бедняжка, он снова испачкался...
      Ранда где-то сзади ахнула от удивления, когда Итрейл неожиданно для всех начал отбиваться и махать руками. Джеран отпустила его - злость уже стихла, к тому же, на небольшой площадке возле колодца, набралось ещё немало желающих побить чистюлю. Итрейл, попытался встать и броситься прочь, но Кершет, неглядя, поймал его за волосы.
      -- Мы теперь без воды, да? - спросил он у Джеран, -- Ллойт говорит, Данрен не может идти, потому что он болен, я думал, что нельзя брать Тау, потому что ему плохо, но это, бля! - его голос постепенно набирал силу и становился громче и раскатистей с каждым словом, -- Это самый дебильный поступок в истории!!! Какого хрена ты это сделал?!!!! - отрывисто прорычал он в лицо Итрейлу. Итрейл зажмурился и, казалось, стал меньше размером. Он не отвечал, только вертел головой, будто надеялся найти какую-то поддержку от окружающих - возле колодца собрался уже почти весь лагерь.
      -- К нему грязь приросла. Он не мог так больше жить. - пояснила Джеран, -- просто мы - как животные, а он - бог.
      Вслед за Джеран, толпа вокруг них загудела на разные голоса.
      Кершет устало вздохнул, ткнул Итрейла головой об опорный столб палатки Тэйта и отпустил. Тот снова рванулся было прочь, но Кершет рявкнул уже не совсем по-человечески:
      -- Стоять! - и добавил мрачно, -- будешь рыть новый колодец, к середине дня должен закончить. И ещё.. ещё... Клои, придумай, что ещё с ним сделать?
      Клои, в задумчивости заплетавшая и расплетавшая косу, подошла поближе и внимательно посмотрела на Итрейла. Вид у неё был невозмутимый, почти сочувственный.
      Однако нечастный шарахнулся от неё, как от ядовитой змеи.
      -- Нет, Кершет, не надо Клои, Кершет, давай ты придумаешь! - взмолился он, но никто не обратил на него внимания.
      Клои сказала:
      -- Поскольку Итрейл пойдёт с Джеран, он должен быть жив и здоров. Поэтому я думаю, будет справедливо, если Итрейл поделится с кем-нибудь ужином. И будет ухаживать за зиктами до тех пор, пока мы его не простим.
      Итрейл издал какой-то неопределённый жалобный звук, этого никто не услышал тоже.
      Кершет пожал плечами:
      -- По-моему, в самый раз. Не бейте его по спине, а то он копать не сможет.
     
     
      ***
      Толпа вокруг колодца постепенно разошлась по своим делам и площадка почти опустела.
      Это был хороший глубокий колодец. Реджек даже соорудил вокруг него каменную кладку, как он сам сказал, для "красивости", чем очень позабавил Такари. Теперь они оба склонились над этим колодцем и о чём-то шептались.
      Итрейл, вместе с Рандой, которая прижимала к груди его ещё мокрые вещи, ушли за инструментами. Он вытирал разбитый нос и говорил, что расскажет обо всём Ллойту.
      Упоминание Ллойта, о котором Джеран большую часть времени предпочитала не помнить, снова натолкнули её на невесёлые мысли.
      читать даль
      -- Пойдём сейчас? - спросила она у Кершета, -- мы вроде бы вечером собирались, но какая разница?.... - на самом деле разница была - большая часть её сегодняшней злости досталась Итрейлу, а значит, она может быть заставит себя спокойно поговорить с Ллойтом. А не орать на него матом.
      Кершет отряхнул руки от мокрого песка.
      -- Давай. Я спрашивал Клои, но она даже теперь с Ллойтом разговаривать не собирается.
      -- Хотел, чтобы мы втроём к нему пошли? - Хмыкнула Джеран. Они двинулись к палатке Ллойта - та стояла на противоположном краю лагеря, ближе к скалам. -- Я не думаю, что это что-то прояснит. Но я хочу хотя бы попробовать понять, что всё это значит. Теперь, после выходки этого придурка, я тем более не хочу, чтобы он с нами шёл. Если ему на задании захочется помыться или постричь ногти...
      Кершет фыркнул:
      -- Да, соблазн будет велик, там три колодца.
      -- Придётся его к ним не подпускать. У меня вообще такое чувство, что мне придётся связать всю мою команду верёвкой и водить за собой, чтобы с ними не случилось чего-нибудь... Или вообще лучше оставить на подходе к месту, чтобы сторожили пути к отступлению... - злость снова шевельнулась внутри - всё бесполезно, все эти разговоры с Ллойтом ни к чему не приведут. Если бы его было можно избить так же, как Итрейла, потребовать, чтобы он отвечал чётко и ясно - почему, зачем, для чего всё это нужно? Или просто избить. Джеран мечтала об этом не первый год. За то, что он такой, какой есть, не человек, а что-то другое... какое-то странное существо. Арджел был из рода шиа, но даже он не был таким ненастоящим как Ллойт. Она ему не верила, не единому его слову или делу. Она не понимала, почему другие верят.
      -- Я думаю, ты можешь так сделать, если захочешь, -- вид у Кершета был решительный и вместе с тем немного хитрый -- такая у него была улыбка. Он сердился, и улыбка эта выглядела не весёлой, а опасной, предупреждающей, -- если Ллойт не станет нас слушать, то и мы не обязаны во всём слушать его.
      -- У меня была идея ещё хуже - в день операции отойти подальше от лагеря, и собрать команды так, как нам удобно. -- Джеран смотрела под ноги - там был песок и мелкие камни, которые она пинала ботинками, -- но потом я подумала... это может привести к расколу, и потом, я не уверена, что все нас послушаются. Проще тогда вообще от всего отказаться и не ходить. Но это тоже будет обозначать раскол и бунт. Но тогда.... - В её голосе звучала досада и она говорила всё тише с каждым словом, палатка Ллойта была уже близко - Джеран не стала договаривать, она вдруг объявила неожиданно громко, так, что слышал наверное, весь лагерь:
      -- Ллойт, ты не занят? Нужно поговорить! -- и резко отдёрнула полог.
      Если Ллойт и был занят, то не больше, чем обычно - он сидел в глубине палатки, прислонившись к опорному столбу, глаза его были закрыты, а губы беззвучно шевельнулись, когда они вошли.
      Он вопросительно посмотрел на Джеран и Кершета - как будто не сразу узнал их. Кершет приветственно взмахнул рукой, но опасная улыбка с его лица так и не исчезла, и по его движениям в первые секунды можно было подумать, что он пришёл, чтобы расшвырять весь хранившийся здесь хлам и обрушить палатку на голову Ллойту.
      -- Я тебе говорил: то, что ты придумал - это бред! - с вызовом объявил он. Тон у него был азартный, а голос - слишком громкий для этой пыльной палатки, таким тоном он предлагал врагу сдаваться, даже если не был уверен в победе, раззадоривая и себя, и тех, кто был с ним, -- Если ты ничего нам не объяснишь, мы никуда не пойдём.
      Ллойт выглядел усталым и измождённым. Джеран знала, что он с Рианны, а значит, он мог прожить гораздо дольше любого из них. Если бы он родился где-то здесь, в пределах Калааса, то ему бы оставалось всего пара лет до смерти. Сейчас он выглядел именно таким - как будто стоял в шаге от смерти. Казалось, каждое слово Кершета причиняет ему физическую боль - если он вообще способен её испытывать.
      -- Кершет... Успокойся. Сядь.
      Кершет смотрел на Ллойта сверху вниз, и, хотя злость светилась в его глазах таким же ярким-синим, было видно, что ему грустно. Он глубоко втянул носом воздух, как делал всегда, когда хотел стряхнуть с себя слишком сильные чувства, и опустился на мятое серое покрывало, застилавшее пол. Безотчётно поймав один из вплетённых в его волосы амулетов в кулак, он стал смотреть на Ллойта упрямым потемневшим взглядом - казалось, что Ллойт рассеется, как туман, если он будет смотреть слишком долго.
      Джеран присела рядом с Кершетом.
      -- Мы хотим знать, что происходит.. В конце концов, мы имеем право знать, что происходит!
      Ллойт снова закрыл глаза. Казалось, что весь мир утомил его самим фактом своего существования. Джеран сжала руки в кулаки.
      -- Если вы будете так кричать, то я ничего не буду вам рассказывать.
      -- Мне не нравится моя команда, -- рявкнула она, -- с такой командой только.. только колодцы копать!!
      Ллойт ничего не сказал ей - должно быть потому, что она кричала. Он как будто не воспринимал громкие звуки - выражение его лица не изменилось, он даже не поморщился.
      -- Так, ну хорошо, ладно... - Джеран заставила себя говорить тише. - Давай начнём с начала. Что это за место? Подробнее.
      -- Это место, куда ссылают детей с необычными способностями. Их забирают из разных мест - когда в какой-нибудь расе.. под воздействием отравляющих веществ... или чего-то ещё.. рождаются такие необычные дети, они обычно оказываются... опасными для окружающих. Поэтому их ссылают... в это место. Это секретный объект, поэтому в мире о нём ничего не известно...
      Его голос накатывался на Джеран волнами и как будто убаюкивал. Она проваливалась в паузы между словами, которые порой затягивались дольше, чем это было нужно.
      -- Если ничего неизвестно, откуда они знают, куда нужно их ссылать? - Кершета волны голоса Ллойта не успокоили, как всегда, когда он сердился, слова получались у него отрывистыми и как будто отдельными, -- Откуда заказчик про них знает? Даже про самую простую цель мы всегда знали в десять раз больше, а теперь ты отправляешь нас неизвестно куда и рассказываешь какие-то сказки! Никто не согласен с этим, никому это не нравится, Тэйт был против этого, я против, Джеран против, но тебе всё равно! Я уже говорил, если ты хочешь, чтобы кто-нибудь умер, можно было бы придумать способ попроще, а если ты хочешь, чтобы кто-нибудь ушёл неизвестно куда....-- он подался вперёд, скомкал покрывало в руках, ткань затрещала под его когтями, -- ...то прямо скажи об этом.
      Джеран знала - под кем-нибудь, кто "должен уйти неизвестно куда", Кершет имел в виду себя. Значит, он всё-таки тоже думал об этом... Значит, независимо от того, каков будет исход дела, существует большая вероятность того, что банда развалится. Кажется, терять уже было нечего.
      -- Ты говоришь глупости, Кершет. Если только ты сам хочешь уйти... - голос Ллойта стал совсем пустым и тихим. Неожиданно его взгляд метнулся к Джеран - Откуда у тебя эта мысль? -- он спрашивал не у неё, но смотрел Джеран прямо в глаза. Она сжала зубы и отвернулась.
      -- Все мои мысли - это мои мысли. - ответил Кершет тихо и угрюмо. - Я не хочу уходить, но если так будет продолжаться, уйду. Потому что мне перестало нравиться то, что здесь происходит. А ещё потому что ты...-- он закрыл глаза и сказал странным, сдавленным, но таким же упрямым голосом, -- нас обманываешь.
      -- Нет. Я никогда вас не обманывал. - голос Ллойта всё ещё звучал устало, но теперь в нём зазвучали ноты, незнакомые Джеран. Больше всего это было похоже на интонации старого родителя, уговаривающего своего сына не уходить из дома. Кершет не был ему сыном. Хотя, он подобрал его где-то - очень давно. - И тебя тоже. Я просто сам пока не знаю всего, что ты хочешь узнать от меня. Информация поступает постепенно... когда буду знать больше, я расскажу вам.
      Кершет стал смотреть на свои руки. Вид у него был почти пристыженный и он казался немного младше, чем был на самом деле.
      -- Тогда почему ты не обращаешь внимания на то, что мы тебе говорим? - сердиться он явно перестал, и спрашивал из чистого упрямства, -- Если неизвестно, что нас там ждёт, то нельзя... нельзя так.
      Ллойт молчал довольно долго. За это время Джеран успела сбросить с себя оцепенение, которое вызывал его голос и уже хотела снова начать ругаться на него.
      -- Если из-за этого твоего дурацкого плана.. кто-нибудь из тех, кто пойдёт туда умрёт, то я... я не знаю, что сделаю...
      -- Я вижу больше, чем могу объяснить. - он, казалось, вообще не обратил внимания на слова Джеран - как будто она перестала для него существовать, -- Иногда от этого... очень плохо. Но раньше.. я никогда не ошибался. Правда, Джеран?
      Она поджала губы и смотрела на него - пристально, стараясь рассмотреть в этих тёмных глазах хоть что-то, хоть какой-то намёк на эмоции - но там было пусто, как в старом бездонном колодце.
      -- Может быть.
      Он снова закрыл глаза.
      -- Хочешь сказать - раз мы верили тебе всё это время, должны поверить и сейчас, не смотря на то, что происходит вот такая херня, да?
      "У нас есть выход?...." Она с тоской посмотрела на Кершета. Тот вскинул голову и сказал - уверенней и спокойней, чем прежде:
      -- Если ты ничего не можешь сейчас объяснить, значит, ты не можешь брать на себя ответственность за то, что мы будем делать. Я поговорю со всеми и буду поступать так, как посчитаю нужным.
      Ллойт снова погрузился в себя - несколько долгих секунд он молчал, размышляя о чём-то, или просто слушал что-то, слышное только ему.
      -- И как же ты собираешься поступить?
      Кершет улыбнулся - той самой опасной улыбкой, с которой шёл сюда.
      -- А я не могу пока сказать тебе, я сам ещё не знаю. Когда буду знать больше, я тебе расскажу. Наверное, сразу, когда вернёмся с задания, расскажу.
     
     
     
      Город Дождя
     
      /Эйтафф
      Миаттэ, Дэйскау
      три года назад/
     
      Когда дождь прекратится, ты умрёшь.
      Ворота дома закрываются - раз и навсегда, чтобы больше никогда не открыться.
      Когда кончится дождь, твой разум покинет тело - чтобы соединиться с богами навечно.
     
      .....Ну и где же ты?
     
      Последние капли бьют по камням мостовой, по ржавым крышам, последняя песня дождя тает в надвигающейся ночной тишине.
     
      Ты готов был шагнуть в бездну, готов был спорить с богами - уверен, что у тебя хватит сил? Переспорить тысячи голосов, перекричать тысячи глоток, поющих в едином ритме одни и те же слова - те, в которые ты перестал верить?...
     
      Ты умрёшь, как только уйдёт вода.
      Рано утром, ещё до того, как проснётся этот город.
      Рано.... ещё слишком рано.
      Твоя жизнь ничего не стоит.
     
      Он смотрел в каменное лицо огромной статуи, высоко задрав голову - шея болела, мышцы на плечах сводило, а где-то глубоко внутри билась мысль - я не сдамся. Вот так просто - не сдамся.
      Лицо статуи было неподвижным и безучастным, струи дождя стекали по нему, замирая во впадинах, в высеченных в камне морщинах. В глазах и в уголках губ. Губы улыбались мягкой снисходительной улыбкой, которая сейчас казалась глупой и бессмысленной.
     
      Небо светлело.
      Миаттэ сидел на ступенях храма и ждал, когда свершится произнесённый отцом приговор.
      Вода перестала литься с неба уже давно - мостовые сохли, впитывая в себя влагу.
      Статуя бога, охранявшая вход в храм, молчала.
      Миаттэ отвернулся от неё и встал.
      Становилось теплее. Он не умер. Солнце медленно выкатывалось из-за горизонта, пропитывая город слабым желтоватым светом. Откуда-то с задних дворов наползал туман, укутывая улицы мутной дымкой.
      -- И тут наврали, да?...
      Миаттэ пнул ногой гигантскую ступню каменного бога, последний раз посмотрел на запертые двери и побежал вниз.
     
     
      * * *
      Город менял цвет постепенно, начиная с высоких шпилей храмовых башен. Вниз по ним расползались чёрно-красные потёки, а ближе к фундаменту, там где дома врастали в скалу, они светлели - изначально камень был серого цвета, но вода медленно разъедала его, впитывалась внутрь и раскрашивала в безумные цвета.
      Дэйскау и его зикта стояли на вершине одной из таких башен - той, что оканчивалась не шпилем, а небольшой плоской площадкой - и смотрели вниз. Зикта шевелила ушами и фыркала - здесь был слишком влажный воздух, от него в груди нарастала тупая боль и постоянно было холодно. Они стояли здесь уже почти час и смотрели на город. Было раннее утро, люди выходили из домов и медленно текли по узким улицам, многоголосый гул нарастал, но отсюда было почти невозможно различить слов. Дома здесь сильно походили на те, что были в Тирраконе, только они здесь теснились ближе друг к другу, иногда даже прижимались стенами так плотно, что между ними не было прохода - один дом сливался с другим.Здесь было много храмов - они отличались от остальных домов тем, что не слипались друг с другом, были выше и красивее - высокие узкие окна, опутанные сложным узором, вырезанным прямо в камне, множество пристроек по бокам; некоторые храмы соединялись друг с другом подвешенными прямо в воздухе переходами.
      Зикта взмахнула крыльями, подняв вокруг себя волны холодного воздуха и испустила длинный гортанный крик. Она хотела есть, Дэйскау тоже хотел есть, но пока что не мог придумать, где в этом странном городе можно достать еду.
      Они прилетели сюда ночью, но кружили сверху, над домами, не рискуя спускаться вниз - в предыдущем городе, где они останавливались, Дэйскау сразу же попытались убить. Так было уже не в первый раз, поэтому теперь они были осторожнее - присматривались к городу, прежде чем окунуться в него, следили за жителями. Над городом ночью шёл дождь - мелкий и противный. Иногда он усиливался, иногда затихал, из-за него становилось ещё холоднее. Потом начало светлеть и на улицах появились люди.
      Дэйскау и зикта опустились на площадку башни и теперь мёрзли там, рассматривая город. Дом, который стал их наблюдательным пунктом, кажется, не был храмом. Во всяком случае, ничем примечательным, кроме этой самой башни, он не отличался.
      Они оба - Дэйскау и его крылатая зикта - были слишком заметными и непохожими на жителей этого города. У неё были крылья, которые даже в сложенном состоянии были слишком заметны, а у него была слишком светлая кожа и слишком светлые волосы. Так что сразу становилось понятно, кто он и откуда. Дэйскау удивился, когда понял, что многие люди в разных городах знали про Тирракон, знали расу тау, но все твердили, что никогда не видели, чтобы кто-нибудь из тау, или даже кейтау выходил за пределы города и просто так без цели шатался по окрестностям. Но это его как раз не удивляло. Все знали, что жители Тирракона не выходят за пределы ограждающей стены, потому что думают, что как только отойдут от города достаточно далеко, умрут. Тех, кто уходил, но возвращался, убивали свои же - чтобы поддерживать веру в то, что никто не может выжить за пределами города. Те, кто осмеливался уходить - уходили навсегда, но само то, что они решались нарушить запрет, можно было считать признаком безумия.
      Поэтому появление Дэйскау всегда вызывало крайний интерес, любопытство или агрессию. Однажды его пытались поймать, чтобы продать в Кру. Несколько раз пытались отобрать зикту, но гораздо чаще просто хотели убить - потому что все тау сумасшедшие уроды. Или потому что Дэйскау у кого-то что-то украл, покалечил кого-то или что-то разрушил.
      За те два года, что прошли с момента его побега из Тирракона, он успел побывать в десятке окрестных городов - чаще всего маленьких и ничем не примечательных, там было безопаснее, но иногда его заносило в более странные места. Как сейчас.
      Последние полгода Дэйскау прожил в мирной тихом городе в горах; там был почти чистый воздух и почти не чувствовалось дыхание Калааса. Там было хорошо, но он не мог долго сидеть на одном месте - рано или поздно ему становилось скучно и он делал что-то, после чего ему приходилось убегать. На этот раз тишина почти захватила его в плен - тишина царила на улицах этого маленького города, она пропитывала насквозь его стены и проникала внутрь каждого, кто жил там. На протяжении нескольких месяцев не происходило почти ничего - Дэйскау работал в доме местного торговца и даже ничего у него не украл, только в самом конце забрал всю выручку, какую смог найти под прилавком, и сбежал.
     
      Город, в котором он оказался сейчас, не был намеченной целью. Он, как и многие другие города, попался на пути случайно - однажды утром Дэйскау увидел в стороне ломанную горную гряду и резко свернул туда. В горах ему нравилось, особенно высоко в горах - там было легче дышать, там было чище и прохладнее и у воздуха был такой дурманящий привкус.
      Город раскинулся почти на вершине, прижавшись одним боком к высокой отвесной скале, а другим скатываясь вниз по каменным склонам. Город не понравился Дэйскау, он был слишком большим и громоздким, тесным и нелепым, с этими его разноцветными башнями и коридорами, соединяющими храмы. И храмы - они тоже раздражали, потому что попадались на каждой улице. В темноте ночью он насчитал восемнадцать храмов, но знал, что их гораздо больше.
      Но здесь было спокойно, потому что здесь царила эта странная религия. На улицах ночью было тихо, как будто кто-то следил за всем, что здесь происходит, и люди жили, скованные каким-то неведомым страхом.
      Боги. Или один - бог. Он или они - довлели здесь надо всем, определяли суть всего, а значит, надо быть осторожным и стараться не задевать их.
     
      Зикта снова завыла, и люди внизу завертели головами. Они не могли понять, откуда доносится звук, наверное, им не приходило в голову, что что-то там, наверху, может издавать такие вопли. Но Дэйскау всё равно схватил зикту за морду и сжал ей челюсти, чтобы она замолчала.
      -- Я тоже хочу есть, терпи. Скоро что-нибудь найду...
      Они взлетели вверх и, обогнув город сзади, понеслись к склонам, где было не так много храмов, а дома были не такими высокими, а значит - не такими высокими были и цены.
     
     
     
      * * *
      Когда жизнь неожиданно разворачивается в другую сторону, когда ты оказываешься на улицах города без денег и ночлега, всё, что раньше казалось тебе ценным и важным теряет смысл и значение. Дорога, длинная и чётко спланированная, расписанная по годам, дням, часам, неожиданно упирается в тупик. Ещё недавно всё шло правильно, но вот однажды утром ты просыпаешься и понимаешь, что никуда не движешься, что обманывал самого себя много лет, живя в плену иллюзий. Делал всё, как нужно, но всё равно где-то когда-то сбился с пути. Или просто шёл не тем путём? Как ещё нужно было идти, если все, кто встречался тебе в жизни, каждый, даже самый незначительный случайный человек, говорил, что этот путь правильный?
      Каждое утро должно было начинаться с молитвы. Каждое утро, едва открыв глаза, ты шепчешь про себя слова, которые должны услышать боги. Если будешь молиться усердно, искренне - а не просто повторять про себя заученный текст, чтобы отделаться поскорее - то день будет хорошим, всё, что ты задумал - получится.
      -- Удачной учебы...
      -- В этот день мы не проводили ритуалы, потому что пошёл дождь, и отец сказал...
      -- Где они, эти ваши боги?! Кто-нибудь, когда-нибудь их видел?!
      -- Мы надеемся на тебя, ты очень способный. Когда-нибудь ты заменишь меня...
      -- Почему, если ты говоришь, что они слышат тебя, почему они никогда не отвечают? Ты говоришь, что они создали весь мир, но ты же говоришь что те, кто не верят в триединых богов - прокляты? Они прокляли тех, кого создали? Но разве не сказано, в книге, что они любят ВСЕХ своих созданий, даже тех, кто сбился с пути?
      -- Почему люди теряют веру? Почему!?
      -- Ты можешь объяснить мне, почему? Мне скучно на этих ритуалах. Я не чувствую ничего. Когда мне нужно что-то сделать, я иду, и делаю это и результат зависит не от того, сколько часов до этого я молился, а сколько реальных сил я приложил.
      -- Я не знаю, не знаю за что... я всё делал так, как должен был... я не понимаю, почему... они отняли у тебя разум...
      -- Там ничего нет, ты понимаешь это?! Я ничего не вижу там, ничего... пусто... эти слова - как будто я разговариваю с пустотой.. скажи, они когда-нибудь отвечали тебе? Почему они молчат, когда я пытаюсь обращаться к ним?!
      -- Они говорят с каждым, с каждым, кто готов открыть свой разум, свою душу. Мы рождены, чтобы говорить с богами, но ты, ты!...в твоей душе бога нет...
     
      Осколки старых разговоров, обрывки фраз, резкие, неправильные слова звучали в голове нестройным эхом. Всё это путалось, мешая сосредоточиться на том, что происходило вокруг, а тело двигалось как будто само по себе. Миаттэ шёл по городу уже много часов, не останавливаясь, бродил кругами по одним и тем же улицам, потом внезапно сворачивал в узкий, едва втиснувшийся между домами переулок, и оказывался в совершенно незнакомой части города. Изнутри, где-то в груди щекотал рёбра нарастающий страх - почти приятной прохладой, сворачивался вокруг сердца.
      С тех пор, как отец прошептал свои последние проклятия и захлопнул дверь дома перед лицом Миаттэ, прошло уже почти два дня. Ночь он провёл без сна, блуждая вокруг храма, следя за тем, как одно за другим гаснут окна - сначала те, что наверху, потом - этажом ниже, а так до тех пор, пока темнота не наползла на здание сверху, сделав его почти невидимым. Тучи закрывали луну и эта ночь была особенно тёмной. Шёл мелкий дождь. Он то прекращался, то начинался снова, как будто раздумывал, стоит ли ему пойти в полную силу, но никак не мог решиться. Миаттэ промок, замёрз и устал, но знал, что должен двигаться. Просто потому что должен - никакого объяснения этому не было.
      Днём, с восходом солнца, спать расхотелось, стало теплее. Мысли немного прояснились, но думать о том, что происходит с ним сейчас, он всё ещё не мог - голова была забита воспоминаниями. Одни тянули за собой другие, и эта бесконечная цепочка неслась с бешеной скоростью, заполняя собой весь реальный мир.
      Голоса были такими чёткими, что иногда Миаттэ вздрагивал и начинал мотать головой - казалось, что говоривший находится здесь, рядом...
      Вырезанная из кости чаша, белая, покрытая замысловатым узором - из рук в руки, движется по кругу, переходя от одного к другому. Несколько глотков терпкой тёмной жидкости -- и ты проваливаешь внутрь себя, всё глубже и глубже... чтобы встретиться там, внутри с триединым богом, он внутри тебя, он ждёт, пока ты коснёшься его.
      Ты летишь всё дальше и дальше, в разноцветном вихре, взмывая то вверх, то вниз, разрывая мягкие облака, на там, ни на дне, ни высоко наверху никого нет...
      Нет бога внутри, нет ничего, только бурлящий океан собственных чувств - страх, надежда, разочарование, отчаяние, снова страх.
      Пустота.
      Он провалил обряд посвящения, после которого должен был стать официальным приемником своего отца, верховного служителя четвёртого храма. Всё, что случилось с ним, имело предельно простое, хоть и печальное объяснение. В душе каждого человека живёт частица триединого бога. Каким-то образом, Миаттэ лишился этой частицы. Точнее, был обделён с самого начала, но всю жизнь заблуждался и вводил в заблуждение других . Этого не могло быть, потому что тогда это обозначало бы, что он просто не мог бы родиться. Но, тем не менее, он был, и каким-то образом умудрился просущестовавать почти пятнадцать лет - с момента рождения и до сегодняшнего дня.
      Одно это опровергало существование богов. И не только это - только за последние полгода Миаттэ нашёл более десятка других опровержений. Он неоднократно пытался обсуждать это с отцом - я запутался, заблудился, помоги мне - но отец отвечал расстроено и раздражённо, говорил цитатами из священных книг, как будто у него не было никого собственного мнения ни по одному вопросу. Это злило и пугало ещё больше - никто не мог ответить, никто не мог объяснить.
      Миаттэ мог бы сказать прямо - я не отрицаю существования высших сил, я верю, что кто-то - или что-то -- правит этим миром. Но та религия, которой я вынужден слепо посвящать всю свою жизнь - врёт. В ней полно ошибок и нестыковок, она разваливается на части, если копнуть поглубже и задуматься, а не просто следовать прописанным в книгах правилам и законам.
      Миаттэ провёл много ночей, вчитываясь в книги, и с каждой новой странице, с каждым новым словом, смысл уходил от него всё дальше. Он рвал эти книги в отчаянии, расшвыривал страницы по комнате, но от этого внутри становилось всё тоскливее и больнее. Всё было не так, всё было ложью.
      Он снова и снова пытался заглянуть внутрь себя, в надежде услышать голос, узнать ответ, но там не было ничего, что он искал. Пустота.
      Миаттэ мог бы высказать это, а мог бы и не говорить - он и так задавал слишком много вопросов, это раздражало отца всё сильнее с каждым днём. Но когда Миаттэ провалил ритуал посвящения, его терпение кончилось.
     
      -- Тебя нет. Ты никогда не рождался. Все, кто знал тебя, забудут твоё имя, и никогда больше не будут упоминать его. А ты... ты умрёшь, как только....
     
      Дождь кончился в очередной раз - рано утром, на следующий день. Миаттэ в очередной раз остался жив, он продолжал бродить по угрюмым, не проснувшимся улицам, не глядя наступая в лужи и сталкиваясь с прохожими. Его шатало, он с трудом держался на ногах, но мысль о том, что нужно остановиться, внушала страх - где-то внутри ещё жила уверенность в том, что проклятия сбудется и он упадёт замертво.
      Умирать Миаттэ не собирался.
     
     
      * * *
      Несколько часов спустя голод стал почти невыносимым, и он выбрался на улицу Молчания. Он знал, что где-то здесь был благотворительный приют для бездомных детей, в котором он с отцом когда-то был - они приходили проведать хозяев, приносили им какие-то книги и деньги. Миаттэ знал, что здесь могли покормить бесплатно - даже если ты не живёшь здесь постоянно, но у тебя достаточно жалостливый и несчастный вид, то тебе не откажут.
      Это было унизительно. Не потому что ему было противно находиться рядом с этими людьми, а потому что это означало бы, что он сдался и смирился с жизнью бездомного, неприкаянного изгнанника. При мысли об этом его охватила злость - глупая злость, за которую раньше ему стало бы стыдно.
      Отец отобрал у него все знаки отличия - амулет в виде трёх сложенных друг с другом рук, который он должен был носить всегда и везде; браслеты, исписанные символами на древнем языке, такие же громоздкие и тяжёлые, как амулет; ритуальный кинжал с длинной рукояткой, изогнутый и острый - пожалуй, единственный предмет из всех, который нравился Миаттэ по-настоящему.
      Если бы все эти-- бесполезные теперь -- игрушки, всё ещё были бы при нём, он мог бы попробовать что-то из них продать - всё было сделано из драгоценных металлов, а на улицах Эйтаффа в любом случае нашёлся бы кто-то достаточно беспринципный, чтобы наплевать на возможную кару богов.
     
      Миаттэ прошёл мимо приюта, мельком взглянув на массивную деревянную дверь с вырезанными на ней неровными буквами. Голод заглушал свистящую пустоту внутри - и это радовало. Раз есть что-то, что сильнее этого чувства, значит, всё не так уж плохо. Значит, со временем, оно возможно замолчит совсем.
      Миаттэ постепенно возвращался в реальный мир. Оглушённость и равнодушие ещё томились внутри, не давая очнуться окончательно. Казалось, что всё, произошедшее с ним за последние годы было сном, от которого он наконец очнулся. И пробуждение было болезненным, трудным, но - это было пробуждение, это было начало чего-то нового.
      Эта мысль была радостной, и Миаттэ неуверенно улыбнулся самому себе.
      Он промок насквозь, одежда была холодной и липла к коже, в животе урчало и подкашивались ноги, но он был свободен. Он улыбнулся шире, а потом засмеялся. Запрокинул голову вверх, чтобы посмотреть в серое, промокшее небо, и продолжал смеяться до тех пор, пока взгляд его не наткнулся на вершину часовой башни.
     
     
      * * *
      Какое-то время крылатое существо не двигалось, и вначале Миаттэ принял его за каменную статую. Это было бы странно, но в принципе не так уж удивительно - город был старым, и в нём порой встречались причудливые вещи, которым трудно было найти объяснение. Но он помнил эту башню, он много раз проходил под ней - каменного зверя с крыльями там никогда не было.
      На такой высоте трудно было что-либо разглядеть, к тому же, утренний туман ещё расползался клочками над городом, и Миаттэ долго напрягал зрение, прежде чем увидел рядом с крылатым существом человеческую фигуру. На человеке была одежда тёмного цвета, из-за чего он почти сливался с силуэтом зверя. Они оба стояли на площадке часовой башни и смотрели на город. Слишком высоко, слишком далеко, чтобы понять, иллюзия это или нет.
      Потом зверь завыл. Долго и протяжно, как воют по ночам холодные восточные ветры, если неплотно закрыть окно.
      Люди на улице стали оглядываться. Никто не мог понять, откуда раздаётся звук, замешательство на лицах сменялось раздражением, потом - равнодушием. Дела, дела, город спешил по своим делам, ничто не могло отвлечь людей надолго.
      Миаттэ снова вскинул голову к вершине башни - человек теперь сидел верхом на звере. Резко взметнулись широкие перепончатые крылья, тело животного стремительно взмыло вверх вместе с наездником - и на сумасшедшей скорости они устремились прочь, к горам, туда, где никогда не таяла мутная дымка облаков. Некоторое время их очертания ещё были видны на фоне скал, потом превратился в мечущуюся точку, а потом резко свернул куда-то и исчез из виду.
      Миаттэ прислонился спиной к стене ближайшего дома и закрыл глаза. Кто-то толкнул его, он пробормотал извинения, машинально, не задумываясь, потому что так учили священные книги...
      Усталость и равнодушие навалились снова, как будто только ждали удобного момента; как будто удивление при виде крылатого зверя и человека, способного им управлять, выпило из Миаттэ все силы.
      Голод снова вгрызся в него, скрутил живот резкой болью.
      "Мне придётся что-нибудь украсть..."
      Эта мысль его совсем не расстроила. Опускаться до уровня бездомного изгнанника, вынужденного просить милостыню у благословенных богами, было унизительно. Но нарушать правила священных книг было приятно и радостно. Миаттэ оттолкнулся от стены и направился в сторону нижних кварталов.
     
     
      * * *
      Внизу было жарко. Улицы сползали вниз по склонам гор и чем ниже спускался Миаттэ по каменным мостовым, тем жарче становилось, тем сложнее становилось дышать и двигаться. Он с трудом пробирался сквозь волны горячего тяжёлого воздуха, периодически горло перехватывало от бьющих в нос запахов - гниющей еды, немытых человеческих тел, животных, ещё чего-то странного и незнакомого, но до тошноты омерзительного.
      Здесь было гораздо больше народу, чем в центральной части Эйтаффа. Все они были одеты в пёструю разномастную одежду, суетились, ругались, галдели, людской поток нёсся по улицам со стремительной скоростью. Трудно было поверить, что это один и тот же город - центральный Эйтафф с его величественным каменным молчанием, и эти шумные грязные кварталы.
      Миаттэ остановился у прилавка с какой-то едой - завёрнутые в красные листья куски сушёного мяса лежали длинными рядами. Это выглядело не слишком аппетитно, но он был так голоден, что даже от такого зрелища в животе заурчало, а рот наполнился слюной.
      -- Что смотришь? Есть охота? - хозяйка прилавка появилась неожиданно откуда-то сзади, и схватила Миаттэ за плечи. В любой другой ситуации он бы испугался, что его хотят ограбить, но сейчас красть было нечего. Сухие тонкие пальцы сжимали его - почти больно.
      -- Да... - пробормотал Миаттэ, недавняя уверенность в том, что он сможет вот так просто взять и что-нибудь украсть испарилась уже за вторым поворотом, -- только у меня нет...
      -- Денег нет? - она усмехнулась и отпустила его, быстрым движением перемахнула через прилавок, как будто это был какой-то низкий заборчик и устроилась там, облокотившись на доски с разложенной на них едой. Торговка была высокой и худой, как щепка, у неё было узкое лицо и впалые щёки. Серое платье, в которое она была одета, обнажало торчащие ключицы и глубокую впадину между грудей. Миаттэ никогда не видел таких худых людей -- это казалось ему почти страшным.
      "Это неудивительно... здесь нищие кварталы, должно быть им самим часто нечего есть..."
      Он чувствовал, что слабеет с каждой секундой, как будто даже мысли забирали силы. Он не был уверен, что может убежать от неё - слишком быстро она двигалась, слишком цепкими и колючими были её глаза. Она не упустит своего - если он попытается схватить еду с прилавка и бросится прочь, она поймает его за пару минут и оторвёт голову.
      -- Так ты можешь отработать, я вижу, ты крепкий парень, а?
      -- Отработать? Как?
      -- Легко. Давай сюда руку.
      Она потянулась к нему через прилавок и требовательно пошевелила пальцами.
      Миаттэ с сомнением посмотрел на неё, потом осторожно вложил свою руку в её ладонь. Мысль о возможно опасности шевельнулась в голове, но голод заглушил её.
      -- Меня зовут Кайрег. Сейчас будет немного больно, а потом всё будет хорошо. Не волнуйся. А тебя как зовут? Я вижу, ты не местный....
      В её пальцах мелькнула длинная тонкая игла.
      Блеснула в лучах солнца тонкой вспышкой.
      Он успел ударить первым - это был инстинкт, выработанный за годы тренировок в храме.
      Просто первое, что пришло в голову - перевернуть тяжелый прилавок, разорвать связь, освободить руку.
      Массивное сооружение из ситайской древесины взмыло в воздух, больно ударив их обоих по рукам и с грохотом рухнуло обратно на землю. Миаттэ получил удар по предплечью снизу, хозяйке прилавка не повезло больше - она перегнулась вперёд, чтобы быть ближе к нему, поэтому получила не только по руке, но и по подбородку. Похоже, она прокусила себе губу или язык, изо рта у неё текла кровь.
      У Миаттэ было всего несколько секунд - пока Кайрег не понимала что происходит, вытирала рукой текущую изо рта кровь и с удивлением осматривала рассыпанные по земле куски мяса и листья. Он нагнулся, хватил первый попавшийся кусок и бросился прочь.
      Вслед ему неслась ругань и какой-то многоголосый визг - но вдруг подумал, что Кайрег не побежит за ним, потому что тогда ей придётся оставить прилавок без присмотра. Но что если у неё есть какой-то помощник, который сейчас...
      Не останавливаясь, он впился зубами в сухое жёсткое мясо, в горло потекло что-то солёное, с тошнотворным привкусом то ли крови, то ли плохого вина. Он нёсся по узким улицам, расталкивая людей, налетая на стены и, как сумасшедший, вгрызался в еду. Постепенно он перестал чувствовать вкус, осталась только тошнота, комком стоящая в горле.
      Миаттэ прислонился к стене и долго плевался, пытаясь избавиться от этого привкуса. Становилось только хуже - казалось, что во рту у него что-то растёт, какое-то растение, постепенно обвивая язык и зубы, забиваясь колючими ростками в горло. Миаттэ сполз вниз, он кашлял и царапал себе горло, перед глазами всё плыло, из глаз лились слёзы.
      "Что это за дрянь?....
      Я что тут и умру так?......"
      Потом внезапно всё прекратилось.
      Цветок во рту рассыпался в пыль, эта пыль потекла ему в горло, у неё был удивительный сладко-кислый вкус, от которого закружилась голова и Миаттэ непроизвольно начал улыбаться.
      Он попытался встать, но ноги не слушались. Цветок был внутри него, он разделялся на множество побегов, выбирался наружу, сквозь кожу, оплетал его и обнимал узорчатыми листьями. Тело вдруг стало таким смешным и неуклюжим, Миаттэ никогда не было так хорошо, даже на ритуалах очищения разума, когда служители вдыхали дым из тонких трубок. Он нашарил на стене какой-то выступ, зацепился за него и смог наконец встать, но ноги всё равно разъезжались, как будто земля была скользкой.
      Блаженство закончилось неожиданно - короткий, но сильный удар в живот снова отбросил его к стене. Перед глазами всё ещё извивались цветы - такие красивые, такие удивительные, а во всём теле красной лентой извивалась боль - его били куда попало, ногами и какими-то тяжелыми предметами, похожими на палки. Кто-то тряс его и что-то кричал в лицо, чьи-то руки беспорядочно шарили по телу.
      Боги отвернулись от тебя, они не станут тебя защищать.
      Потому что...
      Тебя нет.
     
      Я не могу умереть так...
      Здесь..
      Нет, я не могу...
     
      -- У него ничего нет. - он узнал голос Кайрег. Второй, тоже женский, но более высокий и мелодичный, был ему не знаком.
      -- Ну, тело-то у него есть и ещё почти целое. Неплохое, кстати.
      -- Да ну его... пошли. С него нечего взять, а воровать он точно уже не будет. По крайней мере у нас.
      -- Эй, да что с тобой? Служителей испугалась? Был бы он одним из них, не пришёл бы сюда и уж тем более не стал бы у тебя воровать. Наверное, одежду тоже где-нибудь стащил.
      -- Я не хочу рисковать и не хочу проблем. Не хочу шутить с триедиными...
      -- Кайрег, ты дура...
      -- Пошли отсюда, я сказала!!
      -- Да ты просто сука трусливая!
      Голоса удалялись, но ни туман, ни боль не рассеивались. Только цветов, цветов больше не было - они ушли вслед за Кайрег и её спутницей, которую Миаттэ так и не успел рассмотреть.
      Эта еда - это был какой-то наркотик.
      Но это была всё-таки еда - по крайней мере, голода он больше не ощущал.
      Жизнь на улице оказалась гораздо сложнее, чем ему казалось вначале.
     
     
      * * *
      Дом, возле которого Миаттэ ползал некоторое время после того, как Кайрег и её подруга ушли, оказался пустым. Вместо окон здесь были неровные дыры, а вместо двери - провал в полстены, наполовину заваленный камнями. Похоже, этот дом так и не был достроен, он выглядел почти новым и чистым снаружи, но вместе с тем был наполовину разрушен.
      Миаттэ удалось кое-как разгрести камни и пробраться внутрь.
      Здесь было много каких-то осколков и тряпок, стены были исписаны чьим-то именами и знаками. Миаттэ узнал некоторые знаки - например, символ триединства, который был нарисован почти на каждом доме в Эйтаффе, но мало где он занимал почти полстены. Ещё были какие-то странные мелкие символы, как насекомые цепочкой бегущие от пола до потолка сразу в нескольких местах комнаты. От них почему-то стало не по себе, Миаттэ вздрогнул и поёжился.
      На другой стене был портрет девушки, её глаза были закрыты длинной чёлкой, а рот зашит ниткой. Она была нарисована красной краской, отчего её волосы были похожи на потёки крови.
      Миаттэ не нравилось это место, но ему было необходимо отдохнуть. В голове шумело, всё тело ныло, а наступать на левую ногу было больно. Он попытался осмотреть себя, но внешне никаких повреждений, кроме разбитой губы и пары длинных ссадин на руках, не обнаружил.
      В голове было пусто, как будто напавшие торговки выбили оттуда все мысли и чувства. Ему даже не было страшно, хотя с тех пор, как он оказался в нижних кварталах, страх и сомнение неотступно следовали за ним по пятам.
      Миаттэ пробрался вглубь дома, к двери, ведущей в другую комнату. Всего комнат было две и вторая показалась ему более безопасной. Если это место вообще можно было считать безопасным. Впрочем сейчас, здесь, в этом городе, этот дом казался самым безопасным и спокойным местом, какое только можно было себе представить. От этой мысли внутри шевельнулось отчаяние, как будто кто-то стукнул ещё раз по и без того отбитым рёбрам.
      "А что если я вернусь?...
      Скажу, что раскаялся, что всё понял....
      Скажу, что это было испытанием для меня...."
      Ещё один удар изнури заставил его согнуться пополам - этот удар был вспышкой ненависти к себе, тягучим вязким презрением, он склеил лёгкие, снова мешая дышать. Было что-то ещё, что-то похожее на вернувшийся предательский страх - а ты уверен, что за этой дверью никого нет? - но Миаттэ не позволил ему вырваться наружу. Он сделал осторожный вздох и открыл дверь.
      Эта комната была больше. И темнее. Окна здесь были заколочены, и свет проникал внутрь неровными полосами, выхватывая из полумрака новые рисунки на стенах, трещины и пыльные разводы на полу.
      А в глубине, на куче старых тряпок спал крылатый зверь - тот самый, что совсем недавно сидел на часовой башне. Вблизи животное казалось ещё больше и страшнее - гладкая бордовая кожа, длинные когти на лапах, сейчас втянутые, но всё равно ужасающе острые, шипы на голове, длинный хвост, вился кольцами по полу, он тоже заканчивался чёрным шипом. Бока зверя медленно вздымались и опускались, под кожей были видны выступающие вены.
      Сверху на звере, частично невидимый за его кожистым телом, спал его хозяин. Почти в такой же позе - свернувшись клубком, подтянув ноги к груди и уткнувшись в них лицом, так что Миаттэ видел только светлые, почти белые длинные волосы, и худые руки, которые на фоне тёмного зверя казались неправдоподобно бледными.
      Он замер, как вкопанный на пороге комнаты, судорожно хватая ртом воздух.
      Звуки снаружи и крики Кайрег не разбудили зверя. Шаги Миаттэ и грохот камней, которые он двигал, чтобы попасть сюда, не разбудили его.
      Его разбудило само присутствие чужого, его дыхание и запах.
      Ноздри зверя начали раздуваться - ещё на грани сна, ещё почти безопасно - дрогнули тяжёлые веки и глаза медленно приоткрылись, лениво шевельнулась его массивная голова. Дёрнулись чёрные губы, обнажая ряд тонких как иглы, острых зубов - только чуть-чуть, только самые кончики. Из глотки раздался длинный низкий рык, который и разбудил хозяина зверя.
     
     
      * * *
      Миаттэ пятился назад, медленно, не глядя шаря рукой в поисках двери. Дверь захлопнулась, когда он вошёл, рука натолкнулась на её шершавую поверхность и в ладонь впилась заноза.
      Он сжал зубы и на секунду закрыл глаза.
      Нужно было успокоиться.
      Икхон, повелитель разума, всегда особенно плохо относился к Миаттэ. Ему всегда было сложно успокоиться, всегда было сложно смириться, сложно было слушать разум, а не чувства.
      Он не мог успокоить бешено колотящееся в груди сердце, дыхание обжигало разбитые губы, а где-то на границе зрения, на границе между явным и сокрытым снова начали вспыхивать причудливые цветы.
      -- Эй!!
      Хозяину зверя было лет четырнадцать на вид, у него действительно была очень светлая кожа и очень светлые раскосые глаза с сужеными зрачками - две чёрные точки в центре почти бесцветной радужки. Он был закутан в какую-то тёмную одежду из-за чего его бледность ещё больше бросалась в глаза.
      В первую секунду, из-за этой бледности, Миаттэ подумал, что он чем-то болен и пришёл сюда умирать.
      Но потом он вспомнил.
      "Это тау.... точнее, кейтау, наверное так."
      Жители Тирракона приходили в Эйтафф очень редко. Миаттэ видел их всего два раза в жизни - один раз очень высокая красивая девушка, кейтау, приходила в храм за каким-то лекарством, но ушла, так и не получив его, а во второй раз один их тех, кого называли тау - древней расой -каким-то образом оказался на главной площади Эйтаффа. Его красные глаза горели огнём безумия и он носился по площади, бросаясь на всех, кого видел - до тех пор, пока его не связали и не увели куда-то. Что с ним было потом, Миаттэ не знал, потому что так же, как большинство свидетелей случившегося, предпочёл обо всём поскорее забыть.
      Зверь расправил крылья и, пригибаясь к земле, сделал несколько шагов в сторону Миаттэ. Его хозяин так и остался сидеть на куче тряпья, так же пригнув голову, и перебирая руками, как будто копировал движения зверя. Или зверь копировал его движение - если это существо было зиктой, то всё почти становилось на свои места. Только о существовании крылатых зикт Миаттэ никогда не слышал.
      -- Послушай, я не собираюсь причинять тебе вреда. Я не знал, что здесь кто-то есть.
      Говорить было больно.
      -- Да я понял, ага...
      Кейтау слез со своей постели - которая в этот момент показалась Миаттэ самой удобной в мире - и, пошатываясь, направился к нему. Одна из тряпок, в которые он был завёрнут, волочилась за ним по полу. Крылатая зикта остановилась, улеглась на пол и смотрела теперь на Миаттэ своими чёрными внимательными глазами.
      -- Мне просто нужно было где-то отдохнуть.
      -- Вид у тебя такой, как будто тебе было нужно где-нибудь умереть, -- смех кейтау резанул Миаттэ по ушам. Отголоски его собственных мыслей. Это было странно и почти страшно.
      Он наконец-то смог открыть дверь и сделал осторожный шаг назад.
      -- Я пойду.
      -- Куда?
      Миаттэ знал, что эти существа - отец называл их людьми, хотя всегда говорил, что они сильно отличаются, впрочем, никогда не говорил, чем - мыслят каким-то другим способом, отличным от прочих людей.
      В частности, говорил отец, они не верят в богов. Миаттэ теперь тоже не верил и это уже не казалось ему таким уж странным.
      -- Я не знаю... Куда-нибудь, где не буду никому мешать спать, -- он даже заставил себя усмехнуться, хотя это было ещё больнее, чем просто разговаривать.
      -- Ты похож на тех, кто живёт в городе... наверху. Ты не похож на тех, кто живёт здесь.
      Кейтау подошёл к нему совсем близко и потрогал за воротник.
      -- Ты чистый. Ну... почти.
      Миаттэ отвёл его руку в сторону - делать резкие движения он опасался, но не хотел, чтобы его трогали. Зикта, которая казалось снова задремала на полу, резко вскинула голову и зарычала.
      -- Хм... Да ладно, не переживай так, я не хочу тебя убивать. Ты выглядишь таким несчастным, что это было бы... несправедливо. Или наоборот? То есть я имею в виду - может, избавить тебя от страданий? - кейтау снова засмеялся. Миаттэ начал злиться по настоящему. Его выгнали из дома и из храма. Ему некуда было пойти. Он попытался достать еды, а вместо этого достал местный дурацкий наркотик. Его избили и чуть не утащили с собой две сумасшедшие торговки. Он просто хотел полежать неподвижно хотя бы полчаса, чтобы привести в порядок мысли и успокоить боль, а вместо этого наткнулся на неугодного богам придурка с крылатой зиктой. Который думает, что может над ним издеваться.
      -- Слушай, я сейчас просто уйду отсюда, а ты ляжешь спать дальше. Договорились? - Миаттэ сжал руку в кулак - слишком сильно и резко. Движение моментально отдалось болью во всём теле, как будто невидимый цветок всё ещё был внутри него, но теперь превратился в пустынные колючки.
      -- А.... Нет. Так не пойдёт. Давай ты мне расскажешь, что с тобой случилось, а я попробую тебе помочь?
      Кейтау потянулся рукой за его спину - чтобы закрыть дверь. Миаттэ попытался перехватить его руку, но в этот момент спереди раздался шум и в лицо ему полетела пыль и горячий воздух. Зверь поднялся на задние лапы и взмахнул крыльями, создав в комнате настоящий ураган.
      -- Ладно. Ладно... Успокойся.
      -- Здорово, молодец! Иди туда, -- он указал в сторону смятых тряпок в углу, на которых недавно спал, -- ты же хотел отдохнуть, разве нет?
      У Миаттэ не было сил с ним спорить и драться. У него не было сил уже ни на что - даже если этот сумасшедший решит ударить его в спину, это уже не было так важно. Он прошёл мимо зверя, зверь проследил за ним поворотом головы и прижал к ней остроконечные уши.
      Миаттэ свалился на тряпки и закрыл глаза.
      На какой-то миг всё остальное для него перестало существовать - тело, его тело было неподвижно, он лежал, раскинув руки и это было настоящее блаженство, самое прекрасное чувство в мире, даже несмотря на боль.
      -- Кто тебя так избил?
     
     
      * * *
      Миаттэ снились двухцветные сны - серо-красные. В этих снах он бесконечно долго бежал по узким улицам незнакомого тёмного города, а за ним по пятам нёсся кто-то - их было трое, у одного было лицо его отца и он бесконечно сыпал проклятиями и плевался; у другого - длинная узкая морда зверя, увенчанная острыми шипами, он рычал и шипел; а третий был бледным и беловолосым, он смеялся пронзительно громко, безумно, отчаянно...
      Миаттэ проснулся от холода. Точнее - от внезапного ощущения потери тепла, только что было хорошо и уютно, а потом это чувство куда-то ушло. Сквозь сон он слышал чьи-то тяжёлые шаги и дыхание - медленное, протяжное, как будто дышал кто-то очень большой. Но это могло быть всего лишь остатком сна, случайно пробравшимся в реальность - когда Миаттэ смог наконец открыть глаза, он не увидел никого - пустая комната с заколоченными окнами, дверь открыта и сквозь неё виднеется провал в стене напротив.
      Теперь здесь было темнее, солнце садилось. Дневное тепло просачивалось, уходило сквозь щели между досками, снаружи ещё лился слабый красноватый свет. Миаттэ поёжился. Должно быть он проспал весь день - хорошо, если один день. Определить это было невозможно.
      Он не успел подумать о том, куда делся кейтау и его странный зверь - сзади кто-то зашевелился, зашуршал и длинно вздохнул во сне. Миаттэ дёрнулся и попытался приподняться, но тело отозвалось острой болью и он смог только повернуть голову.
      То, что он вначале принял за неровную стену, в которую, как ему казалось, он упирается лопатками, на самом деле было тощей спиной кейтау, который спал вытянувшись на куче тряпья.
      Оказывается, они спали спина к спине, как будто были старыми друзьями или братьями, вынужденными делить одну комнату. Миаттэ отодвинулся подальше, насколько мог - было больно, особенно болели рёбра, живот и руки, которыми он кое-как пытался закрываться от ударов. Какое-то время в комнате царила тишина, прерываемая только сонным дыханием, потом кейтау недовольно заворчал и придвинулся ближе. Миаттэ вынужден был либо терпеть это, либо переползти на пыльный грязный пол. Он вздохнул - вздох оборвался на половине, это тоже было слишком больно - медленно выдохнул и попытался снова заснуть.
      Но едва он закрывал глаза, перед мысленным взором начинали кружиться серо-красные улицы, и лица, они двигались с такой скоростью, что начинала кружиться голова.
      Пытаться снова заснуть было бесполезно и Миаттэ сдался. Снова открыл глаза. Попробовал сесть - медленно, стараясь не делать резких движений.
      Темнело стремительно, но он успел рассмотреть тёмные синяки и ссадины на руках.
      Горло саднило от жажды, губы были намертво склеены коркой засохшей крови.
      Он тряхнул головой и ему показалось, что глаза разлетелись на сотни сверкающих осколков - больно, больно...
      -- Эй, ну ты куда?... Холодно же...
      От звуков чужого голоса осколки зазвенели уже где-то внутри головы. Это было невыносимо; впервые за все последние дни злость выплеснулась наружу, обожгла горло и рванулась сквозь сомкнутые губы.
      Но закричать он так и не смог - попытка открыть рот вызвала новую вспышку боли, Миаттэ прижал руку к губам и застонал.
      -- У-у... Бедняжка.
      Кайтау встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшие конечности, и сел напротив Миаттэ, который сполз на пол, привалившись спиной к тому, что недавно было его постелью. Несколько секунд кейтау рассматривал его, а Миаттэ рассматривал кейтау, пытаясь прочитать в прозрачных глазах хоть какую-нибудь мысль. В тусклом свете заходящего солнца его лицо казалось старше, тени под глазами глубже - это было почти жутко. Миаттэ не понимал, что ему нужно и не мог придумать, как от него отделаться - он всё ещё был слишком слаб и слишком беспомощен. Странный наркотик выбил его из реальности надолго, он до сих пор не мог заставить себя двигаться нормально и главной проблемой была даже не эта сковывающая боль... казалось, что цветы, оплетавшие его тело и сознание несколько часов назад, всё ещё оставались здесь, в нём, просто их было уже не видно, но они до сих пор пили жизненную силу.
      -- Я принесу тебе воды, сиди здесь, -- сказал наконец кейтау, вскочил и убежал прочь, грохнув дверью. Миаттэ остался один и некоторое время просто наслаждался тишиной. Тишина дробилась на сотни шорохов снаружи и внутри дома, эти звуки убаюкивали и успокаивали мысли и ему почти удалось снова заснуть....
      "Если я просплю ещё хотя бы несколько часов, мне станет лучше. Точно станет лучше. Тогда я смогу встать и уйти отсюда... куда-нибудь.. хоть куда-нибудь... главное, не сидеть на месте...."
      Кейтау вернулся гораздо раньше, чем можно было бы предположить. Миаттэ не знал точно сколько времени прошло, но явно не больше получаса - он даже не успел по-настоящему задремать.
      Снова грохнула дверь и уже знакомый голос расколол блаженную тишину заброшенного дома.
      -- Ты даже не представляешь, как тебе повезло! Они меня почти выгнали, но я успел!
      Он опустился на пол и протянул Миаттэ небольшую тёмную бутылку. В ней булькала вода и в этот момент Миаттэ почти готов был забыть о своей злости и раздражении - он выхватил бутылку из пальцев кейтау и, неловко отвинтив крышку, прижал горлышко к разбитым губам. Первые несколько мгновений вода текла по подбородку, но потом он ощутил прохладу на языке и в горле и жизнь снова стала прекрасна, так прекрасна, что хотелось обнять весь мир, и каждого, кто жил в нём, до тех пор пока...
      -- Эй, эй, ты аккуратнее! Тебя стошнит! Эй, ну я же...! Ну я же говорил тебе, ты, придурок!!
     
     
      * * *
      Кейтау говорил много и долго.
      О том, что он в этом городе недавно, о том, что здесь все сумасшедшие - там, наверху совсем странные, а здесь, в нижних кварталах всё более-менее нормально. Привычно. Он говорил о том, что у него ещё осталось немного денег - хватит ещё дня на три, это если на одного, но наверняка можно что-нибудь придумать.
      Его речь была странной - скользящие гласные, перетекающие друг в друга, иногда они путались и сплетались. Незнакомый, но не режущий слух выговор. Язык, на котором он говорил, не был ему родным и иногда он запинался, вспоминая нужное слово. Миаттэ почти не слушал, что он говорит, но его это уже почти не раздражало.
      Вода...
      -- Если ты думаешь, что здесь чем-то хуже, чем в любом другом месте... я видел места, которые были в сто раз ужасней...
      ...вода спасала, она была прохладной и чистой...
      -- ...Здесь по крайней мере не ходит патруль по улицам каждые пять минут...
      ...Миаттэ пил её маленькими глотками, замирая каждый раз, ожидая, что ему опять станет плохо, но наоборот - становилось всё лучше и лучше.
      -- Здесь не нужен патруль. - Выговорил он с трудом. Говорить всё ещё было больно. -- Здесь есть служители.
      -- А, эти... Да, я их видел. Здесь вообще все чокнутые, а эти служители чокнутые особенно. Такие лица.. как будто у них на голове стоит по невидимому ведру с водой и они ходят так, чтобы его не пролить. - Кейтау замолчал. На улице шуршал дождь. Если вслушаться, то можно было различить ритм, музыку... Миаттэ зажмурился, перед его глазами неожиданно возник отец, бредущий куда-то прочь с ведром на голове.
      Усмешка, приглушённая, сдавленная, оцарапала горло. Смех защекотал во рту, Миаттэ чуть было не рассмеялся - по-настоящему, первый раз за долгое время.
      Кейтау спросил:
      -- А ты ведь один из них, верно?
      Миаттэ дёрнулся, как от пощёчины. Смех провалился обратно в горло горьким комком.
      -- Нет.
      -- А похоже, что да. Значит, ты украл у кого-то из них одежду, и тебя скоро найдут и... ээ... как это? Покарают. Или как у вас тут это называется? А что ты сделал с тем беднягой, которого раздел, и главное, зачем?
      Миаттэ сделал ещё несколько глотков и откинулся назад. Боль во всём теле то утихала, то вспыхивала вновь. Они молчали довольно долго, слушали дождь и далёкий приглушённый ритм. В сотнях метров отсюда - должно быть, в ближайшем храме - кто-то пел.
      -- Слушай... я благодарен тебе... за то, что ты мне помог. Но ты...
      В соседней комнате зазвучали шаги, гулкие и тяжёлые. Не человек. Миаттэ вздрогнул и вжался в сваленные за его спиной тряпки. Зверь вошёл, выдыхая через нос облачка пара, его дыхание было шумным и тяжёлым, кожа лоснилась от влаги.
      В пыли остались мокрые четырёхпалые следы.
      Зверь остановился, секунду рассматривал Миаттэ - его глаза блестели в темноте, но были пустыми - как будто смотришь в бездонное горное озеро - и опустилась на пол, рядом с кейтау.
      Где он был? Ходил на охоту?...
      -- Но ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, да? А ты уже знаешь, что будешь делать дальше?
      -- Это не... не касается тебя. Я разберусь.
      -- Ты не похож на того, кто привык выживать в таких условиях... За что тебя избили, а? Ты так и не сказал... наверное, ты попытался что-то украсть, но... но ты не умеешь этого делать, верно? Нет, я конечно верю, что ты научишься. А вообще, ты.. а... ладно. На хрен, с тобой скучно. Утром можешь катиться отсюда, куда хочешь.
      -- Я?...
      -- Ну не я же?! Я не собираюсь пока никуда отсюда уходить. Это ты сюда пришёл, такой избитый и несчастный, я таскал тебе воду и.. и вообще, а теперь ты ещё пытаешься меня выгнать?
      Миаттэ помотал головой - нет, это было бы неправильно. Он должен был уйти, но он не представлял, куда. Всё, что говорил кейтау, было правильно - он не умел воровать, это было не так просто, как он думал. Всё было не так просто, как казалось вначале...
      В темноте было невозможно рассмотреть кейтау, был виден только его силуэт - закутанная в тёмное фигура, несколько светлых пятен - лицо и руки.
      "Вряд ли он причинит мне вред. Вряд ли он вообще способен причинить кому-то вред."
      Он даже уже не казался Миаттэ сумасшедшим - просто взбалмошный, нервный, неуравновешенный, но скорее всего он просто так защищается от опасностей внешнего мира. С ним можно договориться. И, скорее всего, если привыкнуть, его даже можно терпеть. Если не обращать особого внимания на болтовню, но отвечать иногда, чтобы не злить.
      -- Слушай, я пока не знаю, куда мне пойти. Я останусь на пару дней, пока не... не приду в себя. А потом уйду. Хорошо?
      Кейтау фыркнул. Он не отвечал довольно долго и Миаттэ уже решил, что он заснул.
      -- Как тебя зовут?
      -- Миаттэ.
      -- Ты оттуда, сверху, да?
      -- Да...
      -- А почему ты здесь?
      -- Мне пришлось уйти.
      -- Ха... кто бы ушёл оттуда добровольно. Тебя выгнали?
      Миаттэ не ответил. Он скрёб пальцами пол и сжимал зубы до тех пор, пока злость не улеглась внутри.
      Кейтау вздохнул и подполз к нему поближе.
      -- Что это за зверь?
      -- Это?... зикта.
      -- Я никогда не видел зикт с крыльями. Я думал, что это сказки...
      -- Это особенная, шитоу. Здесь они не... не живут.
      -- А где живут?
      -- В Тирраконе. Где-то ещё наверное. Их вообще мало.
      -- Тирракон... это твой дом?
      -- А то ты не догадался...
      -- А тебя как зовут?
      Кейтау молчал какое-то время, потом сделал какой-то странный жест рукой - как будто пытался отмахнуться от Миаттэ.
      -- А тебе точно надо это знать?...
      -- Скажи.
      -- По вашему это будет... как это... сейчас... Д... Дэйска.... Дэйскау.
      -- Дэйска?-- Миаттэ усмехнулся.
      -- Не-е-ет. Последнюю букву нельзя делить на два звука. Ау - это значит жизнь, ну... я плохо понимаю, как это на другом языке. Это значит, что ты живой, ну понимаешь? То есть я...
      -- Ясно. А лет тебе сколько?
      -- Пятнадцать... А что?
      -- Ну вот, видишь. Значит, осталась чуть больше половины жизни, да и то, если повезёт, то есть Дэйска - это будет правильнее.
      Кейтау ругался - сначала Миаттэ понимал его и смеялся, хотя это было больно, а потом стал ругаться на своём языке - должно быть, это были какие-то страшные проклятия, но Миаттэ их не боялся - богов не существовало, боги не могли его наказать. Чужие боги - тем более. Ему стало почти спокойно и он вскоре заснул, хотя Дэйска ворчал ещё довольно долго, а когда первые лучи солнца проникли в комнату, ушёл куда-то вместе со зверем.
     
     
      * * *
      Кайрег и её подруга пришли на следующее утро.
      Миаттэ ещё спал, когда они пришли, кейтау тоже спал, прижавшись к его спине, так что первым, кто их заметил, был зверь.
      Он зарычал громко и зловеще, приподнялся на лапах, шипы на затылке вздыбились.
      Кайрег замерла в проходе, в её руке тускло блестел изогнутый меч, блики скользили по стенам. Рука едва заметно подрагивала.
      -- Он не один, -- сообщила она своей подруга. Та стояла за её спиной, она была выше и красивее - почти молодой и почти здоровой на вид.
      Миаттэ попытался приподняться, боль была уже не такой сильной, но сердце билось так быстро, что он никак не успевал сделать вдох.
      Кейтау сполз на пол и, пошатнувшись, сделал шаг в сторону Кайрег.
      -- Но это не проблема, -- сказал её подруга.
      Они что-то узнали о нём или может просто знали где он и ждали какого-то удобного случая.
      -- Они хотят тебя убить, да? Это они тебя избили?
      Миаттэ не успел ничего ответить. Он видел, как Дэйска засучил рукава своего странного мешковатого одеяния, увидел на его запястьях широкие металлические браслеты с кожаными вставками, изрезанные какими-то замысловатыми символами. Он не успел проследить, что именно он делает, увидел только несколько движений руками, потом в ушах Миаттэ зазвенело, так сильно, что потемнело в глазах, а зикта метнулась к дальней стене и отвлекла на себя его внимание.
      А потом спереди раздался грохот.
      Кайрег, её подруга и половина стены исчезли. Из провала валила пыль, воздух вокруг него дрожал, и как будто переливался, но рассмотреть, что именно происходит Миаттэ не успел - пыль рассеялась и реальность перестала дрожать. Дэйска кашлял, закрывая лицо рукавом и ругался на своём странном языке.
      -- Суки...
      -- Что ты с ними сделал?! Что ты сделал?!
      -- Я думаю, они умерли, хотя я не уверен. Но обычно от этого умирают. Слушай, нам наверное лучше отсюда уйти, пока не.... не что-нибудь.
      -- Ты ненормальный!
      -- Ты можешь залезть на шитоу? Нам правда лучше отсюда уйти. Нет, слушай, я серьёзно....
     
     
     
      * * *
      Дождь шёл больше месяца.
      Днём и ночью, то сильнее, то слабее - мокрая пыль или ливень сплошной стеной.
      Дэйска кашлял по ночам и постоянно жаловался на холод.
      Миаттэ молча вздыхал и качал головой - он мог вылечить простуду, но не то, что было истинной причиной этого кашля, оно сидело гораздо глубже, в крови, в самой плоти или может быть - в душе.
      У Миаттэ вообще плохо получалось лечить. Лучше всего, как выяснилось, он умел снимать похмелье и лечить ту самую простуду, которой в этот сезон болела половина население Эйтаффа.
      Это было хорошим источником заработка - у него был определённый круг клиентов, к которым он приходил по утрам и избавлял их от головной боли и прочих симптомов вчерашнего праздника. Они рассказывали о нём своим друзьям и знакомым, таким же любителям по вечерам расслабляться в тавернах, так что ни одно утро не обходилось без работы.
      Иногда по вечерам он лечил больных простудой детей - это тоже получалось хорошо, почему-то с детьми было проще всего.
      Его старую одежду, одежду служителя, пришлось выкинуть. Миаттэ наотрез отказался жить в нижних кварталах, а появляться в верхнем городе в таком виде было глупо и опасно. Дэйска достал где-то другую одежду. Однажды он как всегда убежал куда-то ночью вместе со зверем (Миаттэ никак не мог привыкнуть называть её "зиктой"), и вернулся через несколько часов с увесистым мешком. С кого он это снял, Миаттэ решил не спрашивать. Дэйска утверждал, что никаких проблем не будет, что ему всё отдали добровольно, и что, как всегда, он успел в последний момент.
      Они нашли заброшенную башню в северной стороне Эйтаффа, там, где город прижимался к скале. Здесь было много заброшенных зданий, большинство из них были не жилыми - когда-то давно, ещё до того, как Миаттэ родился, кто-то из приезжих собирался прорубить шахты в скале. Там нашли что-то ценное, что-то, что непременно нужно было извлечь, но глава города и верховный служитель сильно не сошлись во мнениях по этому поводу. В результате глава города куда-то таинственным образом исчез, а приезжие, вместе со своими идеями, в срочном порядке покинули город. Они успели построить небольшой квартал, который стал самой верхней точкой Эйтаффа, но на этом их деятельность закончилась.
      Когда-то эта башня была складом, в нижней её части хранились какие-то старые проржавевшие насквозь машины, похожие на огромных суставчатых чудищ, притаившихся в темноте. - Дэйска немедленно начал что-то вдохновенно рассказывать про них, он видел похожие у себя в городе; а когда понял, что Миаттэ его не слушает, влез на одну из них и попытался включить, но это к счастью было бесполезно.
      Бесконечная винтовая лестница вела наверх, в апартаменты служителя - того, кто должен был следить за работами в шахтах.
      Апартаменты состояли из четырех комнат, но спальня была завалена каким-то хламом под самый потолок, а в двух других комнатах протекала крыша, так что временным домом Миаттэ и Дэйскау стала четвёртая, самая просторная комната, с большим круглым окном, открывавшим обзор на город. На стене был изображён знак триединства, которого здесь просто не могло не быть, а на полу валялись книги - инструкции к сваленным внизу машинам, исторические книги, описывавшие множество версий возникновения Эйтаффа, романы о любви и детские страшилки. Книги пахли плесенью и некоторые из них рассыпались, когда Миаттэ к ним прикасался.
      Похоже, здесь даже кто-то жил, но так давно, что даже стены не помнили его лица.
      Башня продувалась всеми ветрами - сквозняк гулял по полу и хлопал дверями сутки напролёт, так что пришлось заколотить все окна кроме того большого круглого окна.
      Возле него Дэйска торчал почти всё свободное время, вытянув ноги на подоконнике и смотрел на Эйтафф. Он часто говорил, что ему скучно.
      Говорил он вообще часто, но Миаттэ к этому привык.
      По ночам он уходил куда-то, а потом приносил деньги или еду. Рассказывал о том, какие все в этом городе странные, что ему здесь не нравится. Когда Миаттэ уставал от его нытья, он говорил, что Дэйска может уходить прямо сейчас, куда угодно, тогда все претензии прекращались и сменялись обидой, которая пять минут спустя снова сменялась бесконечной болтовнёй. Иногда терпение Миаттэ давало трещину и ему хотелось убить кейтау, о чём он обычно говорил ему прямо.
      -- Ты просто не понимаешь. Я не могу быть один. То есть, я не могу один жить, мне становится плохо, на самом деле плохо! Я с ума схожу...
      -- У тебя есть зверь. - Миаттэ прятал улыбку за книгой. Книга разваливалась в его руках, страницы были влажными и мгновенно рвались, если неосторожно их переворачивать, -- поговори с ним.
      -- Эй, шитоу, поговори с Миаттэ, он похоже понимает твой язык! Я вот не понимаю...
      -- Я имею в виду - какая тебе разница, кто будет рядом с тобой, я или кто-то ещё. Если тебе так важно, чтобы тебя слушали.. слушать может кто угодно, а я вообще не могу сказать, что я так уж хорошо понимаю, о чём ты иногда говоришь...
      -- Я к тебе привязался. - это прозвучало зловеще, Миаттэ не знал, намеренно или нет, но ему стало не по себе. Дэйска как всегда сидел на подоконнике и болтал ногами. На его губах играла странная полубезумная улыбка. Миаттэ вздрогнул и снова уткнулся в книгу.
      "Сейчас он очень мне помогает, это правда... Даже не знаю, как я смог бы выжить без него. Иногда он даже забавный, но... я не собираюсь таскаться с ним всё время. Когда соберу достаточно денег, я уеду отсюда. Но смогу ли я так просто от него отвязаться? Сбежать?..."
      -- Мне всегда говорили, что нельзя ни к кому слишком сильно привязываться. Нельзя ни от кого зависеть и впускать слишком глубоко в душу.
      -- Почему?
      -- Все слишком быстро умирают.
      -- Да это бред! Проще тогда вообще не жить, какой смысл, всё равно же сдохнешь!
      -- Так учит моя религия.
      -- Это самая тупая религия в мире!
      -- Пойди скажи это верховному служителю...
      -- А что? Я могу.
      -- Я знаю, что ты можешь... Эй! Стоять!! Стоять, я сказал!!!!
      Миаттэ ещё долго кричал, перегнувшись через подоконник, но зикта и Дэйска уже скрылись из виду, нырнув в лабиринт каменных домов.
      Солнце медленно погружалось в горный туман, окрашивая город в красный закатный свет.
      Дождь прекратился
     
     
      * * *
      /Эйтафф, год спустя/
      -- Нужно уходить... Говорю тебе, нужно уходить... Хочешь дождаться, пока и до нас оно доберётся?
      Улицы города пахли болезнью. Улицы были мокрыми - как всегда - и пустыми. Утром все молились, запирались в храмах и молились. В эти дни - особенно усердно и особенно тщетно.
      -- Ну что ещё? Ты ещё не все книжки тут перечитал? Что?..
      Миаттэ вырывал по одной странице какой-то книги и бросал их в огонь, разведённый прямо на каменном полу. Страницы были влажными и шипели, они дымились и этот запах, удушливый и горьковатый, перекрывал запах тревоги и ожидания. Дым поднимался к потолку комнаты и расползался по нему причудливыми узорами.
      -- Ты так и будешь молчать?! Нет, ну сколько можно, а?...
      Дэйскау тряхнул его за плечо, но Миаттэ отпихнул его и попытался отвесить подзатыльник, но Дэйскау увернулся и он попал не по голове, а по металлическому браслету, который глухо звякнул от удара.
      Было обидно. Дэйскау укусил себя за палец, чтобы не дать сдачи.
      Последние два дня Миаттэ собирал какие-то карты и сидел над ними часами, перерисовывал их на чистую бумагу, что-то высчитывал и беззвучно шевелил губами. Он почти не разговаривал. Это ужасно бесило, таких долгих периодов молчания Дэйскау не помнил. Они жили в заброшенной башне почти год, за это время у Миаттэ случалось немало заскоков, но такого ещё не было.
      В последнее время вообще всё было не так.
      Дэйскау было скучно. Ему снова стало скучно, его тошнило от постоянного дождя и постоянно-невозмутимых лиц на улицах. Шитоу много спала и мало ела. Миаттэ много молчал или огрызался.
      По улицам города лениво расползалась эпидемия какой-то неизвестной болезни. Дэйскау хотел поспорить с Миаттэ, что местные власти спишут всё на богов, но это было очевидно и так, и спорить Миаттэ отказался.
      Лечить болезнь запрещалось. Это было испытанием, в котором должны были выжить сильнейшие. Об этом боги поведали верховному служителю, который прямо на главной площади города принёс в жертву какую-то девушку.
      Дэйскау, зикта и Миаттэ смотрели на это, сидя на смотровой площадке часовой башни. Миаттэ говорил, что дела действительно плохи, потому что человеческие жертвы приносят только в особенных случаях.
      А потом он погрузился в себя и в карты.
      Было скучно.
      Дэйскау несколько раз спускался в нижние кварталы, но даже там было тихо и сумрачно. На него косились особенно враждебно, он был не похож на местных, на паломника он тоже не был похож, и теперь это казалось людям опасным.
      По вечерам Миаттэ ходил лечить детей от этой новой неизвестной болезни. Болезнь поддавалась неожиданно легко и как-то раз Миаттэ проговорился, что возможно, её происхождение - дело рук служителей. Верховный на главной площади вещал о том, что в последнее время вера в сердцах людей пошатнулась - "пожертвования стали меньше" -- пояснял Миаттэ - боги рассердились и так наказывают нерадивых.
      Это было мерзко, но всё равно - скучно.
      -- Если ты заболеешь, я тебя вылечу. Успокойся.
      -- Великий лекарь, тоже мне, -- огрызнулся Дэйскау, -- а если ты заболеешь, кто будет лечить тебя?
      Миаттэ не ответил, он смотрел пустыми глазами на страницу, которая мелко подрагивала в его пальцах.
      -- Скоро уйдём, -- невпопад ответил он. Голос был таким же пустым, как взгляд.
      Дэйскау пнул ногой ботинок Миаттэ и влез на подоконник.
     
     
      * * *
      Днём дождь не прекратился, наоборот стал лить ещё сильнее. Мокрые волосы липли к лицу, зикта шипела и фыркала. Ей нравилась жара Калааса, ей нравился горячий воздух , а здесь, в этой каменной западне было плохо. Последний месяц Дэйскау тоже было плохо. Он надеялся остаться здесь на пару месяцев, на полгода в крайнем случае - но город был таким безопасным, что скука начала сжирать его раньше, чем он думал.
      Отсюда нужно было уходить, но теперь он не хотел уходить один, потому что никогда ещё на его пути не встречался тот, кто смог бы терпеть его так долго. Миаттэ ему нравился, к тому же, он бы не выжил сам, зарабатывая на жизнь одним лечением. Дэйскау о нём заботился и ему было жаль оставлять его - поэтому он до сих пор торчал в этом проклятом городе. Миаттэ уже несколько раз повторял, что скоро они уйдут, но время всё тянулось и Дэйскау решил, что подождет ещё ровно пять дней и тогда уйдёт - с Миаттэ или без него.
      Он облетел город по кругу, дождь хлестал по лицу, мокрые пряди липли к щекам и ему хотелось собрать этот дождь в охапку, связать верёвкой струи-струны воды и забросить куда-нибудь подальше, за горы.
      Они опустились на землю за высоким длинным домом, изрезанным низкими арками.
      Дэйскау и зикта остановились под одной из этих арок. Глубокая лужа тянулась по всей её длиннее, и на улице растекалась в настоящую реку. Река пузырилась под ударами дождя, Дэйскау рассматривал как в ней дробится отражение города, дома выгибались и крошились на маленькие кусочки.
      Он не сразу заметил того, кто свернул в арку - неожиданно и резко, не бегом, но очень быстрым шагом. Кто-то лохматый и разноцветный, на секунду он мелькнул в воде пёстрым отражением, так что Дэйскау решил, что это небо сошло с ума и заиграло разными красками. А потом, этот кто-то, уже реальный, но такой же неуместно-яркий, чуть не врезался в Дэйскау, потому что как раз в этот момент оглянулся на тех, кто шёл за ним.
      -- Ну хорошо, уроды, раз вы не понимаете собственного языка, пусть тот, кто хочет подраться, подходит первый.
      Его голос был таким же ярким - он вспарывал унылый шум дождя жизнерадостным рычанием.
      Он встряхнулся, разбрызгивая вокруг себя капли воды.
      Он был тем, кого в Тирраконе называли рау'тен - чужак, пришёдший из другой, лучшей части мира. Иногда они приходили из-под земли, по рельсам, они забирали красный камень и давали взамен ценности и еду. Их прятали от тау, потому что тау порвали бы их на части.
      В Тирраконе рау'тен был любой чужак, чья кожа была смуглее, чем у жителей города, а волосы - темнее.
      Здесь, в Эйтаффе, казалось, невозможно было встретить кого-то, кто настолько бы отличался от местных жителей, потому что здесь вообще всегда было полно самого разного народа. Но этот парень был именно таким. Потому что на его фоне серые стены арки казались ещё тусклее.
      Те, кто бежал за ним, были служителями, они выглядели встревоженными и злыми. Дэйскау никогда не видел, чтобы служители за кем-то бегали. Он вообще никогда не видел, чтобы они бегали.
      Теперь они замерли, удивлённо рассматривая их обоих.
      Взгляд рау'тена наткнулся на шитоу, задержался на ней на пару секунд, потом он увидел Дэйскау и улыбнулся.
      -- Ты не с ними?... - спросил он.
      -- Нет. А тебя что, хотят принести в жертву?
      Рау'тен рассмеялся, так громко и заразительно, что Дэйскау показалось - свод арки расколется от его смеха и обвалится на голову служителям.
      -- Чего?... В жертву?... Эти?... - он продолжал смеяться.
      -- Они могут. Они зарезали девушку на главной площади... недавно.
      С чужаками нужно было разговаривать осторожно - это знали всё. Потому что можно случайно их обидеть и тогда они не сделают то, зачем пришли. Город был другой, жизнь была другая, но память о том, что Дэйскау твердили годами, всё ещё была жива. Но здесь, в этом месте всё это казалось ужасно смешным.
      Ему стало интересно и он спросил:
      -- А что ты здесь делаешь? То есть... вообще, в этом городе?
      Рау'тен перестал смеяться, щёлкнул по амулету, который висел у него на шее - словно этим щелчком оборвал свой собственный смех. Амулет был в виде оранжевой спирали, из которой снизу торчали два шипа - тоже оранжевых. Дэйскау подумал, что он похож на какое-то живое существо, свернувшееся у него на шее, он казался таким тёплым на вид, что его хотелось потрогать.
      -- Свою работу, -- рау'тен фыркнул, как будто это была шутка, и снова повернулся к служителям. Те так и замерли в стороне, на том берегу лужи-реки, о чём-то шептались, но ближе подходить боялись. Вода лизала их ботинки, вода лилась им на головы сверху, как кара богов - за нерешительность и неуверенность. За трусость.
      -- Ну что, вы решили, кого первого бить? -- спросил у них рау'тен. Так буднично, как будто интересовался, сколько времени.
      Служители что-то сказали ему - слова невнятные, смазанные, они тут же были проглочены шумом дождя. Дэйскау не разобрал этих слов - должно быть то самое древнее наречие на котором они читают свои молитвы и заклинания. Должно быть, они решили призвать на помощь высшие силы, потому что боялись рау'тена и явно не собирались нападать.
      Дэйскау не выдержал и рассмеялся.
      -- О, они всего лишь безмозглые слуги дурацких богов. - Нараспев протянул он, забираясь на спину шитоу, -- Сжалься над ними, о великий... эмн... как там тебя, рау'тен... как тебя, кстати?
     
      Неожиданно он изменился - точнее, изменилась его рука. Она стала длиннее, больше и когти на ней - чёрные острые когти - тоже вытянулись, как кинжалы. Кейтау тоже умеют менять своё тело но - не так. Такого он никогда и нигде не видел.
      Рау'тен сделал выпад с сторону служителей - не для того, чтобы ранить, а для того, чтобы напугать. Когти-кинжалы распороли мокрый воздух, распороли дождь, но служители стояли далеко, их не достать. После удара они отодвинулись ещё дальше, так что их бормотание стало почти неслышно.
      -- Эй, как же вы защищаете своих богов и свой город, если так боитесь? - Рассмеялся рау'тен, но служители не ответили - они снова о чём-то совешались, склонив головы друг к другу. "Сейчас они что-то придумают, нужно быть осторожнее..."
      Рау'тен посмотрел на него снизу вверх, погладил морду шитоу - та отозвалась умиротворённым урчанием, это было странно, потому что обычно она начинала шуметь только если хотела есть или чувствовала опасность, -- склонил голову на бок и ответил:
      -- Я Кершет. Рау'тен - это ругательство?
      Служители зашевелились - было трудно понять, что они делают, тёмная масса их тел колыхнулась и замерла.
      -- Ага, страшное ругательство. В переводе значит что-то вроде - "гнусный осквернитель великих и прекрасных триединых божеств дождя, тоски и занудства". -- Дэйскау стало весело, по-настоящему весело. Ему нравилось, как звучит это слово - Кершет. Оно тоже было тёплым - как та оранжевая штука у него на шее. И сам Кершет ему нравился - с каждой минутой всё больше, - У тебя зубастое имя. - Сообщил он.
      -- Неудивительно, -- ответил рау'тен и широко улыбнулся - у него и правда были клыки, острые и белые. Он смотрел на Дэйкау оценивающе, как будто интересовался - "а у тебя что есть такого же занятного?", но этот взгляд был не обидным, он был весёлым и любопытным, -- а тебя как зовут?
      Дэйскау не хотел говорить как его на самом деле зовут - он не любил своё имя и хотел придумать себе другое, но вспоминал об этом только в тот момент, когда кто-то спрашивал и времени на придумывание уже не было.
      -- Дэйска.... а-а-а!!! - служитель вырос из стены, слева от них, так внезапно и стремительно, что даже шитоу не успела среагировать и предупредить.
      Они это умели - проникать в стены, даже если эти стены были из самого толстого камня. Миаттэ тоже так умел, но - пока ещё не так быстро. Кершет и Дэйскау отвлеклись всего на несколько мгновений и этого времени хватило служителю, чтобы пройти две стены - наружную, чтобы попасть в дом, и ту, что разъединяла дом и арку.
      Остальные двое уже бежали к ним, разбрызгивая вокруг себя воду.
     
      Заметив их, рау'тен изменился.
      Это произошло так быстро, почти мгновенно, так трудно было проследить за ним глазами - он стал красным вихрем, как будто в него вселился дух Калааса - такой же жестокий и такой же стремительный, он стал осколком урагана. Он отшвырнул того, кто пробрался к нему из стены, вспоров ему грудь когтями - несколько ударов наотмашь, служитель не успел даже закричать, только нелепо взмахивал руками, как будто хотел улететь.
      А потом его тело грузно рухнуло на каменную мостовую, он в последний раз вздёрнулся и замер.
      Кершет снова стал нормальным - он стоял, тяжело дыша, куртка порвалась в нескольких местах - не вынесла огненного вихря, рвущегося из-под неё. Дэйскау не мог понять - показалось ему или нет, правда ли рау'тен так страшно менялся.
      Служитель хрипел, вода, вытекавшая из-под него, была красной - розовые разводы, багровые пятна, они расползались по земле, тянулись к реке, в которую превратилась улица.
      Рау'тен фыркнул и встряхнул головой, вода разлеталась каплями с его волос - он был похож на сумасшедшего, или на зверя захваченного азартом охоты.
      Служители, те двое, что должны были нападать вслед за первым, замерли под аркой. Они подошли слишком близко и теперь боялись убегать, и нападать боялись тоже, просто переводили встревоженные взгляды с Кершета на Дэйскау, а потом на распростёртое возле стены тело.
      Слева, там где переулок втекал в другую, большую улицу, доносились голоса и топот ног.
      -- Рау'тен, -- начал Дэйскау осторожно. Он уже сидел верхом на зикте, готовый в любой момент унестись отсюда подальше - если Кершет решит, что следующим непременно нужно порвать его, как тайного союзника служителей, -- нужно идти отсюда... там ещё бегут. Залезай?...
     
     
      * * *
      Всё путалось - теперь горы переплетались с дорогами, а точки городов - с точками пересечения координат.
      Миаттэ удалось прочертить линию Пути Поезда - он собирал её по частям, копируя с разных карт и описаний.
      Он почти вычислил дорогу до того места, куда хотел попасть.
      В древних книгах это место называлось - Итарио, город, с которого всё начиналось, точка, в которой зародился мир.
      Это были не те книги, которые Миаттэ учил в храме.
      Это были запрещённые книги, которые нельзя было читать.
      Самого города не было ни на одной карте - только в одном старом дневнике упоминалось место, из которого кто-то - какой-то древний путешественник - собирался добраться до Итарио. Этот путешественник писал письма автору дневника, в одной из записей и сообщалось про это место. Больше никаких известий от путешественника не было - Миаттэ хотелось верить, что он нашёл что хотел и остался там.
      Миаттэ нашёл это место, которое упоминалось в дневнике. И как в него попасть знал тоже - разумеется, в теории, разумеется, между разноцветными линиями на жёлтой мятой бумаге и реальным местом лежало много дней пути. А может быть и лет.
      Это было сейчас не важно...
      Он не хотел брать Дэйскау с собой. Он к нему привык, но тащить его с собой в Итарио не собирался. С другой стороны - у него была зикта, крылатая зикта, а Миаттэ понятия не имел, где можно было бы взять другую. К тому же, Служителям зикты были запрещены, поэтому он не знал, как справляться с ними. А ещё Дэйска при желании мог разнести небольшой дом и это давало хоть какую-то гарантию безопасности. Миаттэ и сам уже многому научился, но он никогда не был за пределами Эйтаффа и не знал, что его там ждёт.
      Он знал, что это было подло и нечестно, но он собирался добраться до города, где проходил Путь Поезда, и оставить Дэйску там - он убеждал себя, что для него самого там будет лучше. Оправданий можно было придумать тысячу - но главным было то, что Миаттэ просто устал и хотел побыть один хотя бы неделю.
      "Для него было бы лучше, если бы он вернулся в свой город... Или просто в любой другой город..."
      "Не ври себе."
      "Это тебе так было бы лучше - если бы он туда вернулся. Точнее, если бы он просто захотел туда вернуться и...."
      "Ну да.. и что? Я должен чувствовать себя виноватым?..."
      Грохот в соседней комнате возвестил том, что Дэйска вернулся. Ветер ворвался в комнату, встревожив аккуратно разложенные по полу карты и листки из книг. Миаттэ выругался и бросился их собирать.
      -- ...вообще, я не думаю, что он сильно обрадуется, но ты должен ему понравиться, точно! Ну или...
     
      Тот, кого привёл Дэйска, был похож на бродягу - в разноцветной подранной одежде, с множеством амулетов в спутанных волосах и яркими весёлыми глазами. Когда Миаттэ посмотрел в эти глаза, у него закружилась голова - внезапно, как будто его резко окунули в ритуальную чашу с холодной водой.
      Это было такое дурманящее чувство, как будто он снова наглотался каких-то наркотиков или как будто наконец увидел - только краем глаза - то, что так тщетно пытался увидеть на ритуалах в храме.
      В сущности - это было одно и то же, и там, в гулких залах с колоннами, и здесь, на улицах Эйтаффа. Прикоснуться к чему-то незримому и великому можно было только с помощью наркотиков. Единственное различие было в названии.
      Но в этот момент Миаттэ показалось - он наконец-то увидел что-то настоящее, то, зачем он хотел идти в Итарио.
      Увидел в глазах разноцветного бродяги, которого неизвестно откуда и неизвестно зачем притащил Дэйска.
     
      Миаттэ так и стоял с картой в руках, глядя на гостя.
      А гость остановился на пороге, втянул носом воздух - в воздухе пахло влажной бумагой и пылью. Он склонил голову на бок и тихо спросил у Дэйскау:
      -- Он точно больше не с этими...жрецами? Вид такой же унылый, как у них..
      -- Нет, я не с ними, -- Миаттэ улыбнулся. Дэйска, открывший было рот, чтобы рассказать что-то безумно интересное, от удивления прикусил язык, -- А тебя как угораздило с ним связаться?... -- Миаттэ, всё ещё улыбаясь, кивнул на кейтау.
      Незнакомец что-то заметил в его глазах -- или в его голосе - сгрёб в ладонь висящий у него на шее оранжевый амулет, сжал его, потом отпустил - как будто о чём-то с ним советовался.
      -- У него зверь хороший. Я таких не видел раньше, - объяснил он со смехом, -- И ещё он мне помог.
      -- А ещё он предложил нам с ним уйти. Пошли? - неожиданно быстро и серьёзно сказал Дэйска. Он шагнул к Миаттэ и пристально посмотрел ему в глаза - это было так странно и не похоже на него, что Миаттэ невольно попятился. Такое осмысленное выражение на лице кейтау появлялось второй раз в жизни.
      -- Пошли?... Куда? Ты с ума сошёл? - Миаттэ нервно рассмеялся и принялся собирать карты с пола - нужно было чем-то себя занять, потому что голова у него внезапно снова закружилась, а мысли путались.
      Он выпрямился и вопросительно посмотрел на бродягу. Хотел что-то спросить, но тут заметил Знак жизни Тау, который висел на длинном шнурке, вплетённом в его волосы. Слова застряли в горле и Миаттэ только беззвучно открыл и закрыл рот.
      Гость смотрел на него какое-то время - так, как будто проверял, выдержит ли он его взгляд. Или ждал, что Миаттэ что-то скажет.
      Но, так и не дождавшись, повернулся к Дэйскау.
      -- Если он не хочет, не надо его заставлять.
      Дэйска снова шагнул к Миаттэ и процедил сквозь зубы:
      -- Он хочет. Просто боится. Правда? Правда, да?
      Миаттэ растерянно посмотрел на него и ещё раз шагнул назад. Все эти карты, дневники, кучей сваленные на полу, все эти бессонные ночи и долгие прогулки под проливным дождём, которые в последние дни уже стали для него нормой жизни -- это теперь казалось таким глупым. Ненастоящим. Настоящим был этот незнакомец, которого Миаттэ сегодня видел в первый раз. Он не мог в это поверить, потому что это было безумием,.
      Зикта неожиданно появилась позади него, просунула голову в комнату - её длинная шея оказалась под рукой незнакомца и он не глядя положил на неё ладонь.
      Шитоу тоже было интересно, что здесь происходит.
      -- Ну ты расскажи ему, куда мы пойдём, -- воодушевлённо говорил Дэйска; он расхаживал по комнате, наступая на всё, что попадалось ему под ноги, -- и вообще... -- он неожиданно схватил Миаттэ за воротник рубашки и тряхнул, -- я же знаю, ты же всю свою жизнь что-то тупо искал, и вот, вот!... А ты ведёшь себя как полный придурок!
      -- Отцепись, -- Миаттэ толкнул его в грудь, прошёл вперёд, подойдя так близко к гостю, что тот спокойно мог его ударить - если бы захотел.
      "Если даже Дэйска это чувствует, значит, это не просто мне кажется... но кто он такой?..."
      -- Я не говорил, что не хочу. Просто... я собирался идти в совсем другое место, но... В общем, это не важно. Может быть, я и так найду то, что хотел найти там.
     
     
      11. Тебе всё ещё страшно?
      /Калаас, здесь и сейчас/
      /Тау/
     
      Вечером следующего дня было особенно холодно - как будто солнце не хотело смотреть на то, что происходит в лагере, и скатилось за горизонт раньше.
      Время снова шло так, как надо - тень заснула. Она забралась обратно внутрь меня, притаилась и как будто даже перестала существовать. Реальность снова стала чёткой и болезненно яркой - и от этого как будто немного плоской.
      Внутри было тихо и пусто.
      Меня постоянно трясло - не знаю почему, но с тех пор, как я заполз в палатку после возвращения в лагерь, мне всё время было холодно. Голова кружилась и я не мог заснуть.
      Тогда, в воздухе, я всё-таки успел лишить зикту разума прежде, чем мы коснулись земли. Но вырулить я уже не успевал, и мы рухнули в красный песок, с размаху врезались в дюну, которая проглотила нас почти полностью. Песок поселился в волосах и в одежде, окончательно вытряхнуть его мне удалось только сегодня ближе к вечеру.
      Я знал, что после всего случившегося мне лучше не возвращаться в лагерь - я думал, что лучше побродить по пустыне, все может быть успокоятся и забудут, но...
     
      В лагере был Кершет, и он был злее, чем Крейган.
      Он тряс меня и орал, что я безмозглая тупая тварь, что я пойду на задание пешком, если вообще пойду, что он просил меня вести себя нормально, а я, а я... а я болтался в его руках, как тряпка, и больше всего мне хотелось провалиться обратно в дюну, из которой я недавно вылез.
      Потом подошёл Крейган, сказал, что разберётся со мной сам и попытался отпихнуть Кершета.
      Взмахом когтей Кершет лишил его пары пальцев - и началась драка.
      Они орали друг на друга - больше всех орал Крейган. О том, что он не собирается слушать какого-то малолетнего сопляка, который непонятно почему считает себя здесь главным, должно быть потому, что работает подстилкой Ллойта, он орал о том, какие у Кершета отношения с его зиктой, со мной и с Джеран.
      Кершет огрызался, что Крейгана никто не звал в банду, что ему лучше всего куда-нибудь свалить и как можно скорее, что он лезет всё время не в своё дело и многое, многое другое - бесконечный поток ругательств перемешивался с брызгами крови из вспоротого брюха Крейгана. Потом он долго искал чистые нитки и зашивал себя сам. Не знаю, что он сделал с оторванными пальцами - наверное, тоже пришил их куда-нибудь.
      Джеран попыталась их разнять, но не смогла.
      Единственным, кто смог остановить драку, оказался Нгларт, который оглушил их, и так же всех, кто стоял поблизости. Я успел отойти довольно далеко, но даже у меня потом полдня звенело в ушах.
      Крейган уполз куда-то почти сразу, а Кершет, у которого слегка онемела левая половина тела, увёл куда-то мою зикту.
      Я злился на него первые три часа, пока лежал в палатке, борясь с тошнотой и головокружением, кусал пальцы и изо всех сил старался заснуть. Потом мне стало стыдно.
      Казалось, что в последние дни весь мир сошёл с ума и начал сводить с ума меня - хуже было только в то время, когда тень только поселилась во мне.
      Мне не хотелось выходить наружу и не хотелось никому показываться на глаза. Ночью я спал внутри, хотя воздуха всё равно было мало, и назвать это состояние сном было трудно - я постоянно просыпался от того, что меня начинало трясти слишком сильно, или от холода, или от каких-то смутных обрывочных образов, наполнявших мою голову.
      Заснуть нормально мне удалось только к утру, а проснулся я когда солнце уже садилось.
      Я выполз наружу, потому что хотел есть и пить. В лагере было тихо, по пути к костру я встретил Джеран, которая стрельнула в меня убийственным взглядом, и Сетт, которая прошла мимо, глядя себе под ноги.
      У костра сидел Тэйт. Он поднял на меня глаза, потом молча кивнул на место рядом с собой. А потом отвернулся.
      -- Ллойт хотел с тобой поговорить. - сообщил он.
      -- А-а-а... понятно. Сейчас?
      -- Да.
      Мы помолчали, я пытался собраться с мыслями, но в голове было пусто, как будто её последнее содержимое - то, которое ещё не вылетело от удара об песок - вытряс Кершет.
      -- Тау... И ещё. Будь осторожен.
      -- Будь осторожен - вообще, или есть какой-то конкретный повод?
      -- .. Тебе не хватает поводов?.....
      Тэйт так и сидел, повернувшись ко мне спиной - ссутуленный и тощий. Даже сквозь плотную одежду было видно, как выпирают кости у него на печах. Я тоже отвернулся.
      -- Кершет не хочет тебя брать с собой.
      -- Да... я знаю.
      -- Я тоже думаю, что тебе не нужно идти.
      -- Ты? Почему?
      Тэйт снова замолчал. Я ломал голову над тем, что он имеет в виду - почему меня не хочет брать Кершет, я понимал. Про Тэйта было непонятно. Он явно много всего уже знал - про это задание, про Ллойта, но было очевидно, что мне он не скажет. Я до сих пор не знал, возьмут ли они меня с собой или нет, я уже сам не знал, хочу ли я туда идти или нет. Было много всего - я хотел пойти, потому что просто не мог оставаться в стороне от всего, что происходит, я хотел пойти, потому что мне нужно было, было нужно... выплеснуть куда-то тот звон, который зазвучал внутри во время последнего разговора с Крейганом... но мне было страшно. Тень заснула и был почти уверен, что она не проснётся в ближайшее время. Но я никогда не в чём не мог быть уверен до конца. Она могла проснуться, когда мы будем там. И тогда - я не знал, что тогда будет.
      Самая очевидная причина, по которой мне не следовало туда идти была одна.
      -- Боитесь, что я всё испорчу?
      -- Нет.
      -- Тогда что?
      -- Сам думай, -- голос Тэйта прозвучал раздражённо, он поёжился и отполз от меня подальше.
      -- Объясни, раз уж начал, а?
      -- Тэ-э-э-эйт!
      -- Ну почему всегда так?!...
      Мне захотелось потрясти его за плечо, но я знал, что делать этого было нельзя.
      Решение пришло в голову неожиданно - и было ужасно простым.
      -- Ладно.
      -- Что?...
      -- Я не пойду. То есть.. скорее всего.
      Тэйт снова надолго замолчал. Где-то в отдалении слышались голоса, треск костров и вой ветра.
      Потом он повернулся ко мне и внимательно посмотрел мне в лицо. Глаза у него были большие и чёрные - как у насекомого. Они блестели в тусклом свете огня и мне почему-то показалось, что он сейчас заплачет. Мне казалось, что он мне не верит. Не верит тому, что я говорю правду. Если так - то я вру самому себе.
      Тэйт ничего не сказал, только кивнул и снова отвернулся.
      -- Иди.
      -- А?...
      -- Ллойт просил тебя зайти.
      -- А, да... точно...
     
     
      * * *
      В палатке у Ллойта было темно - только одна тусклая свечка горела на полу. Я даже не сразу рассмотрел его - среди теней и какого-то барахла, которым всё здесь было завалено.
      Ллойт казался картинкой, нечётко прорисованной на пологе палатки.
      Я пробрался внутрь и сел на пол. Раз он хотел со мной поговорить, пусть и говорит первым. Если вообще заметит меня.
      Его глаза были закрыты.
      Я начал перебирать в уме цифры и успел досчитать до тридцати шести, а потом сдался.
      -- В общем. Я тут подумал и решил... Я не хочу туда идти.
      Ллойт открыл глаза - медленно, как будто внутри у него заработал какой-то ржавый натяжной механизм.
      -- Да? Почему?
      -- Ну просто... так будет лучше.
      -- Тебе всё ещё страшно?
      Я знал, что он это спросит и даже придумывал заранее какой-то ответ, но теперь всё вылетело из головы.
      -- Кершет говорит, что я буду мешаться. В принципе... да.. я и правда наверное буду мешаться. Потом что со мной в последнее время происходит что-то странное. Так что вот.
      Ллойт надолго замолчал. Я снова начал считать в уме, но это приводило меня в ещё большее бешенство. Сначала Тэйт, теперь этот... впрочем, у Ллойта паузы между фразами были гораздо длиннее.
      -- Ты там нужен.
      -- С каких это пор?
      Я скрёб пальцами расстеленное на земле покрывало.
      Ллойт не отвечал.
      -- Не помню ни одного случая, когда я... а впрочем, не важно. Я знаю, у тебя есть какой-то план, и ты не хочешь его менять, так? Нет, я конечно уважаю твои планы, это всегда что-то невероятно гениальное, но...твою мать...если я говорю, что не хочу идти, можно меня не тащить туда, а? Можно меня кем-то заменить?
      -- Нет.
      -.... Бля. Почему?!
      -- Тебя некем заменить. Данрен сейчас в ещё более ужасном состоянии, чем... ты.
      -- Да? А что с ним?
      В этот раз я твёрдо решил, что дождусь ответа, даже если мне придётся просидеть тут до утра. Но опять сдался первым, на этот раз - на цифре пятнадцать.
      -- Методы Райши на него уже не действуют?
      -- Нет. Не в этом дело.
      -- А что тогда?
      -- Он болен.
      Я видел Данрена только сегодня утром - он как обычно был пьян взрызг, и приставал к Такари. Если он чем-то и болен, то уже давно.
      -- У нас есть план. И конкретное задание. Чтобы завершить это задание, нужен... ты.
      -- Ах вот зачем я нужен!...
      -- Место, на которое мы будем нападать, в конце должно быть уничтожено... полностью. Это должен сделать ты.
      -- Так что, значит, я просто подойду в конце, когда всё уже будет готово, и... да?
      -- Нет, ты пойдёшь вместе со всеми. Детали Кершет объяснит позже.
      Я ждал, пока он скажет что-нибудь ещё. Я всё ещё мог попробовать настаивать - проще всего было бы сказать, что я боюсь, что впаду в панику и буду вести себя как припадочный, что я могу сделать что-то такое, что убьёт меня, нас всех, но... я молчал, потому что в горле стоял комок, и сердце колотилось так, что невозможно было сделать вдох.
      -- У меня нет зикты. Я не могу идти туда пешком. - В отчаянии прошипел я. Это был последний аргумент.
      Ллойт открыл глаза и посмотрел на меня.
      Мне стало страшно. Мне казалось, что он гипнотизирует меня этими своими глазами. Я даже как будто слышал, как внутри моей головы звучат какие-то чужие голоса. Я дернулся и отполз от него подальше.
      Того, что я ему сказал, он не услышал - или не воспринял.
      -- Тебе лучше. - сказал он. Я не сразу понял, что он имеет в виду.
      -- Ах... ну да... мне вообще уже почти хорошо. Просто здорово.
      -- Ну вот и замечательно. Ты будешь вести себя нормально.
      -- Я... что?... А, ну...
      -- Да?
      -- Ну да.
      -- Просто... если ты снова выкинешь что-то... подобное... то тебе придётся уйти. Если ты сорвёшь операцию или если... сделаешь что-то не так. Считай это испытанием.
      Больше всего мне хотелось сказать ему - "да пошёл ты!", пнуть и уйти. Но я как будто был парализован, меня хватило только на то, чтобы быстро кивнуть.
      Разговор был окончен - это было понятно, потому что он снова закрыл глаза и стал чуточку прозрачнее.
      Я бросился прочь из палатки, едва не сбив опорный столб.
     
     
      ***
      Моё тело начало предавать меня на следующий день.
      Когда лагерь переместился ближе к цели - к подножию скал, тех самых, за которыми в нескольких часах пути мирно спал среди песка лагерь опасных детей - привкус каменного яда в воздухе стал сильнее - он уже не мерещился мне, он на самом деле был.
      С тех пор, как я выскочил из палатки Ллойта, моё сердце билось быстрее, чем нужно, а ночью я снова кашлял, как тогда, дома, много лет назад. Утром моё лицо и руки были в крови, я долго не мог понять где я нахожусь и что со мной происходит. Но тень спала так крепко, что даже боль внутри меня не разбудила её - но она разбудила меня. Казалось, что внутри ворочается какой-то колючий зверь, разозлённый тем, что я спал слишком долго.
      Я сплю долго всегда - когда не надо куда-то идти.
      Я уныло перебирал в уме всё, что случилось со мной в последнее время: драку с Джеран, удар об землю, было что-то ещё, чего я не помню? Удар был очень сильным, но тогда, в начале, я боли не чувствовал, её не было даже потом... только сейчас.
      Я прокрался к колодцу, обходя лагерь сзади - было раннее утро, почти все ещё спали, только из пары палаток доносились голоса.
      Колодец накануне копал Итрейл, со старым что-то случилось. С Итрейлом тоже что-то случилось - его лицо было разбито и я решил, что эти два обстоятельства как-то связанны, но мне было лень разбираться. Новый колодец Реджек уже обложил камнями, так что он выглядел почти так же, как источник в каком-нибудь городе. Я пытался вспомнить, когда мы в последний раз были в каком-нибудь городе, но в голову приходил только Найрат, толстая решётка, тусклый пыльный свет, рассеянный в воздухе, как газ, и каменный пол. В последнее время я вспоминал его слишком часто, но сейчас даже не мог понять, сколько месяцев назад это было.
      Когда не знаешь, где кончается реальность, а где начинаются кошмарные сны, очень сложно следить за течением времени.
      Я налил в кружку немного воды и потащил её обратно. Она была холодной, горло свербило от жажды, оно казалось склеенным вязкой кровью. Я сделал пару глотков, а потом кое-как отмыл кровь тем, что осталось.
      Позже вечером ко мне всё-таки зашёл Линне. Он сообщил, что я паршиво выгляжу и сказал, что меня просили нарисовать другую карту. С координатами. Он принёс бумагу и грифель. Линне даже спросил, не нужно ли мне чего-нибудь, мне стало смешно и я сказал ему, чтобы он принёс выпивки - много и разной.
      Колючий зверь внутри всё ещё ворочался и чтобы не обращать на него внимания, мне нужно было постоянно что-то делать, как-то двигаться, чтобы отвлекаться. Двигаться было больно, поэтому я постоянно вертел что-нибудь в руках - бумагу, грифель, потом - бутылку, которую принёс Линне. Всего одну, но я даже за это был ему благодарен. Пить со мной он отказался, чему я был только рад.
      Ещё позже, когда совсем стемнело, мне пришлось выбраться наружу, чтобы зажечь свечу от костра. В лагере было тихо, те, кто сидели вокруг огня - Джеран, Такари, Тэйт и Миаттэ - молчали. Они проводили меня взглядами, странно-настороженными, как будто я крал их огонь.
      Я вернулся обратно и несколько минут лежал неподвижно, надеясь, что зверь успокоится и перестанет меня кусать, но он не замолкал - только после пары глотков из бутылки поутих немного и противно заныл в груди.
      Так я сидел довольно долго - вместе с бутылкой, картой, свечкой и ноющим зверем внутри. Я никак не мог начать перерисовывать карту - направления ветра и эти дурацкие квадраты, круги и стрелки вгоняли меня в сон. Я даже подумал, что это можно было бы сделать завтра, а сейчас просто заснуть...
      Потом пришёл Кершет.
      Я думал, он снова начнёт ругаться - у него было много поводов. Но сначала он просто смотрел на то, как я пытаюсь поровнее растянуть заворачивающуюся бумагу на земле, потом спросил:
      -- Что это такое? - и указал на прямоугольник, расположенный в стороне от других домов, ближе к каньону.
      -- Хрен знает... это было похоже на какую-то подсобку. Может, они хранят там какой-нибудь ин-вен-та-рь. Или оружие... - Я мучительно вспоминал названия координат и направлений. Значки получались почти красивыми.
      Кершет усмехнулся, отобрал у меня бутылку и сделал несколько глотков. Почему-то мне показалось, что ему грустно - почти так же грустно, как мне, но это, должно быть, было неправдой. Или что-то беспокоило его очень сильно, но наверное совсем глупо было бы предположить, что он боится этих маленьких глиняных домов и их обитателей. Или - он боится за нас. То, что происходило с нами в последнее время, с тех пор, как я вернулся и ещё раньше - это было неправильно.
      Я знал что ему из-за этого тоже грустно, я хотел спросить, но не стал.
      -- Тебе всё так же страшно?
      Я рисовал координатные линии, они разъезжались в разные стороны. Я забрал у Кершета бутылку и пил долго, потому что боль внутри снова шевельнулась, как будто хотела ответить на его вопрос.
      -- Ну, судя по тому, какие у меня получаются линии...
      -- Я хочу, чтоб ты остался. Давай ты сделаешь вид, что тебе до сих пор плохо, и мы тебя не возьмём.
      -- Я не хочу оставаться. Я ещё не совсем... как Нир-ро. И вообще.... со мной уже всё в порядке. Знаешь, я конечно придурок, но даже я понял, что Ллойт хочет, чтобы меня там убили. Но я не собираюсь умирать. Раз я не умер в Найрате, то там тем более не умру.
      Это было глупо - так говорить Кершету, я знал, что это глупо, и его глаза сказали мне тоже самое.
      Жидкость в бутылке не имела ни вкуса, ни запаха, но от неё кружилась голова и казалось, что мир вокруг становится чуточку ярче, чем он есть на самом деле.
      Он говорил, что хочет, чтобы я остался. А я никак не мог объяснить ему, почему я не могу этого сделать. Я почти решил не ходить, но теперь ко всем причинам, из-за которых я не мог остаться, прибавилась ещё одна - я хотел пойти туда и вернуться живым, назло проклятому Ллойту.
      Я пытался объяснить, но чем больше я пил, тем сложнее мне было - я начал думать на языке тау, от этого говорить было ещё сложнее - я не мог подобрать слов, я их путал и говорил не то, что нужно.
      -- Сейчас ты говоришь - не ходи туда... потом скажешь - не ходи куда-нибудь ещё... а потом скажешь, что я вообще... должен уйти... - это было неправильно, я хотел сказать: "а потом мне придётся уйти, потому что я стану совсем бесполезным", но я не смог вспомнить слов, которыми можно было бы сказать это вслух.
      -- Я никогда так не скажу.
      Слова скатывались куда-то внутрь меня, и вытолкнуть их обратно было невозможно - это было почти больно. Во рту появился привкус крови.
      -- Ты знаешь, какая у нас команда? - спросил Кершет спустя какое-то время. Я не хотел, чтобы он знал, что мне больно. Тогда бы ему даже не нужно было придумывать причин, чтобы оставить меня в лагере.
      -- Нет, какая?
      -- Я, Райши, Миаттэ, Линне, Реджек и ты.
      -- Райши?....
      -- С Джеран идёт Итрейл, Такари, Нгларт и Ренто. А с Клои - Крейган, Суанн, Сетт и Арджел.
      -- Почему такие команды?...
      -- Это гениальный план Ллойта. Ты в курсе, что он отстранил Тэйта от дел?
      -- Как это?...
      -- А вот так.
      -- Зачем брать с собой Линне?... И Такари?... В каждой команде есть кто-то, у кого плохие отношения...
      -- Вот именно. Давай мы сломаем тебе ногу и ты останешься здесь?
      -- Ты за меня боишься? Почему ты боишься за меня, а за Линне например - нет?
      -- Потому что Линне никогда не сделает ничего себе во вред. И потому что он не такой сильный.
      Я подумал, что в последнее время меня терпят здесь, в банде, только из-за этой силы, спрятанной под каэну'тан, но я не стал об этом говорить. Потому что так мог делать Ллойт, но не Кершет.
      Я не хотел об этом думать, потому что не хотел в это верить. Когда меня забрали в тюрьму, никто не пришёл меня выручать - из-за Ллойта. Когда меня забрали, Ллойт купил вместо меня Данрена - в том же городе, где он нашёл Сетт.
      Я снова пил - чтобы не провалиться в эти мысли окончательно.
      Кершет рассказывал про цели. Их было три, они были детьми. Одному из них было шестнадцать лет, но Ллойт почему-то всё равно сказал, что это ребёнок. Один из них умел изменять реальность, другой - изменять человеческие чувства, третий - тот, за которыми должны были идти мы, наша команда - мог изменять себя. Как угодно. Это было похоже на дурацкую сказку или легенду, вроде тех, что когда-то рассказывал Миаттэ.
      Рядом с Кершетом становилось спокойнее, но я чувствовал, что он расстроен - он не хотел, чтобы я туда шёл, а я не мог больше вспомнить нужных слов, чтобы объяснить. Он был уставшим и выглядел как будто тусклее, чем обычно - или мне казалось так из-за темноты.
      Я хотел сказать, что не хочу идти, потому что мне страшно, я хотел согласиться и остаться здесь, но я не мог этого сказать, зверь внутри меня ворочался и кололся, и кровь комком стояла в горле, мешая дышать, мешая разговаривать... вместо этого я говорил - я сойду с ума, если не пойду, разве ты не понимаешь?... я должен, должен туда пойти... тогда, в тот день, этот страх - был чем-то почти материальным, чем-то, что к чему можно было прикоснуться, чувство почти такое же сильное, как то, что было сейчас. Сейчас меня тянуло туда почти так же сильно, как тогда - тянуло оттуда.
      Бутылка уже была пустой. Я вспоминал, как когда-то давно я отдал Кершету знак жизни тау, который до того несколько лет болтался у меня на шее. Ему понравилась эта штука, и он даже не стал слушать, когда я пытался объяснить, что это значит. Теперь этот знак висел на истёршемся кожаном шнурке, вплетённом в его волосы.
      Я старался не смотреть на него, рассматривая всё, что угодно - своды палатки, пол, свои руки.
      Потом я рассказал про Ллойта. Про Ллойта, который сказал, что выгонит меня, если я провалю задание. Кершет сказал, что Ллойт может идти куда подальше.
      Если Ллойт уже ничего не решает, то почему мы вообще идем на это задание?...
      Кершет не хочет идти, Джеран не хочет идти... я думал, может, это место так же тянет их, как тянет меня, но думать было трудно. Голова кружилась всё сильнее, и привкус крови теперь не исчезал ни на минуту. Я сполз на пол и закрыл глаза.
      -- Я обещаю, что не умру.
      -- Нет, не так. Обещай, что выживешь.
      -- Ладно. Обещаю выжить. Обещаю, что... буду слушаться и делать всё, как ты скажешь.
      Кершет сказал, что моя зикта всё ещё больна и я пойду пешком, я уговаривал его отдать мне её, потому что от гор до места... три... нет, полтора часа пути... он сказал, что я веду себя так, как будто мне тринадцать лет и в конечном итоге заявил, что я поеду на его зикте.
      Мы говорили о чём-то ещё, смысл слов уплывал от меня, теряясь в алкогольном тумане, говорить на языке, который не был моим родным, становилось всё труднее. Потом Кершет заснул - прямо там, у меня в палатке. Там было тесно и я свернулся клубком рядом с ним, стараясь не задевать. Мне казалось, что во сне он хмурится - полумрак смазывал черты, делая его ещё младше, чем он был на самом деле. Я рассматривал амулеты у него в волосах, цветные шнурки в спутанных прядях... Я не узнавал ни одного знака, кроме того, который когда-то сам ему отдал.
      Сквозь толстую ткань палатки было видно, как светлеет снаружи. Я приподнял полог, и увидел там оранжево-жёлтое небо, сливающееся на горизонте с красным песком - там, где надвигалось на лагерь дневное раскалённое марево Калааса.
      Я был как зикта, лишённая разума.
      Я не понимал, что я делаю и зачем - как будто кто-то управлял мною. Как будто кто-то украл мои мысли, оставив только пустоту и боль от ушибов внутри. Я знал его имя, но это ничего не меняло. Я не мог пойти к нему и убить его, но я как будто был связан невидимыми цепями. Эти цепи сковывали не только тело, но и сознание -- меня даже не пугала мысль о том, что я могу умереть.
      Но я обещал, обещал...
     
     
      12. Земля там была чёрной
     
      Последние месяцы в лагере были - пустыми, наполненными бессмысленным ожиданием.
      Сквозь сны продиралась тревога, тягучая, мутная, как густой сладкий сироп.
      В последние месяцы Миаттэ плохо спал, потому что по ночам предчувствие обострялось и говорило с ним - на разные голоса; сменялись перед глазами размытые призрачные лица и шептали, шептали...
      Иногда казалось, что время течёт сквозь него - красным песком, и поёт что-то, поёт мягким шорохом. Уходит.
      Он не знал, куда ему спрятаться от этих песен, от этого неотступного чувства. Что-то терялось с каждым днём. Он не успевал куда-то, куда-то опаздывал, но не знал - куда и зачем, и от этого внутри как будто что-то рвалось, трескалось и нужно было каждое утро собирать себя заново.
     
      Грядущая задание казалась чем-то нереальным. Миаттэ не мог заставить себя думать, что это всего лишь обычный налёт - немного странный, может быть, но не более того.
      Миаттэ казалось, что ему предстоит очередной обряд инициации. Как тот, в храме триединого бога, который он провалил четыре года назад. Разница была только в том, что тогда он знал, что от него требуется. А теперь - не знал.
     
      Прямая линия, по которой они двигались всё это время, порвалась. Рвали её те, кто пришли последними, те, кто так и остались чужими. Рвал её Ллойт, всё больше погружавшийся в другое пространство. Здесь, сейчас - его оставалось всё меньше, и всё безумнее было то, что он говорил и делал.
      Все чувствовали это, Кершет чувствовал, Джеран, которая напивалась каждый вечер и срывала злость на каждом, кто смел подойти к ней с какими-то претензиями. Даже Итрейл, которого мало что в этой жизни интересовало, это чувствовал.
      А Клои - она наверное просто знала. И знала, что делать. Но Миаттэ не мог просто так придти к ней и спросить.
     
      Когда Тау и Линне вернулись с первой разведки, Линне демонстративно отправился напиваться, и вёл себя так, как будто только что был на тяжёлой битве и едва выжил, но Миаттэ не сильно это раздражало - можно было просто не обращать внимания, Линне часто так себя вёл. А Тау рассказывал каждому, кто соглашался его слушать, что это место - страшное, страшное, что с нами со всеми там непременно случится что-то плохое, очень плохое... и от его слов почему-то становилось не по себе, наверное ещё и оттого, что рассказывал он это с радостной широкой улыбкой и его светлые глаза блестели так, что казались почти белыми.
      Миаттэ знал, что это глупо, но его собственное предчувствие, которому он верил гораздо больше, чем словам Тау, в этот раз говорило то же самое. Но он молчал - в последнее время он вообще много молчал.
     
      В ту ночь, когда Кершет рассказывал им с Райши о задании - как двум самым вменяемым членам группы - Миаттэ тоже больше всего хотелось молчать. Вот так сидеть втроём, смотреть на пламя свечей и молчать - потому что в любых сказанных им словах сквозила растерянность, которая раздражала его, заставляла злиться. Он смотрел на карту, неровные линии на жёлтой бумаге, список имён - подобранные Ллойтом команды - на обратной её стороне. Странные, немыслимые списки, в которых не было никакой логики.
      Разведка, которая ничего не дала, обрывочные сведения, которые всё только ещё больше запутывали, и ничего не проясняли.
      Миаттэ предложил сходить на разведку ещё раз - втроём, чтобы узнать всё наверняка. Или - узнать хоть что-то.
     
      Они выходили в путь на следующий день утром, лагерь уже просыпался вместе с дневной жарой, которая надвигалась с горизонта - дрожащим маревом.
      Джеран смотрела им вслед и хмурилась, а потом развернулась и ушла, обхватив себя руками.
     
      Когда они разделились - Кершет ушёл к гудящему котловану, а Райши - к тому странному дому, о котором Тау и Линне не смогли ничего узнать - когда Миаттэ вновь остался один, ему стало не по себе. Это был не страх, а такое чувство - как будто что-то свербит, скребётся внутри, стучится и хочет выбраться, тянет -- назад, в лагерь. Залезть обратно в свою палатку, завернуться в куртку и уснуть.
     
      Место выглядело пустым и почти заброшенным. Несколько домов, таких маленьких, как в храмовых общинах на окраинах - когда-то давно, в прошлой жизни, которая, казалось, была десятки лет назад Миаттэ ходил с отцом в похожие общины. Люди жили там, отдельно от всего остального мира, пытались возделывать непослушную каменную землю. Эти люди были милы и приветливы, они трудились во имя богов.
      Во имя чего трудились эти дети - он не знал. Днём, с самого утра, они уходили на работу в гудящий котлован, тот самый, в который сейчас устремился Кершет.
      Миаттэ переживал за него, и за Райши тоже, хотя, казалось, никакой видимой опасности не было.
     
      Здесь было тихо, только ветер шептал свою жаркую песню, шуршал по стенам домов - дома были, кажется из какой-то глины, их шершавые и тёплые стены были приятными наощупь, но Миаттэ не смог заставить себя долго прикасаться к ним - они казались живыми.
      "Чтоб тебя, Дэйска... нет, я не верю, что это из-за твоих бредней у меня не проходит это странное чувство..."
     
      Райши и Кершет уже скрылись из виду, а Миаттэ, в основном передвигаясь под землей, пробрался к дальней окраине общины. Он выбирался наружу - слишком часто - чтобы глотнуть воздуха, и с каждым новым глотком воздух становился всё горячее. От чёрного разлома под землёй отдавалась вибрация - как эхо. Это было неприятно - когда земля сдавливала Миаттэ со всех сторон, возникало такое чувство, как будто это гудение передавалось его телу, как будто гудели кости и ныли зубы.
     
      Здесь, на окраине, было чуть тише, гудящий разлом в земле был далеко и можно было вздохнуть спокойно.
      Земля была твёрдой, но запах у неё был такой знакомый и такой обычный - Миаттэ лежал на ней некоторое время, пытаясь успокоиться, ждал, пока сердце перестанет биться так сильно. Всего несколько секунд, а уже казалось, что он упустил кучу времени, что Кершет и Райши с Кшу уже возвращаются назад...
      Он встал, прижал ладони к стене, задержал дыхание - "я хочу пройти" - и шагнул внутрь её.
      Глина царапнула по коже - длинное, тягучее ощущение, как будто пытаешься пройти сквозь само время, а время это колет тебя песчинками и мелкими камнями, не пуская дальше. Ещё рывок - и он почти что выпал в небольшую тесную комнату.
      Слева было окно, закрытое толстым мутноватым стеклом, сквозь которое были видны ещё несколько домиков - размытые, как будто сквозь туман. У дальней стены стояла кровать - узкая койка, застеленная тонким покрывалом, подушка, похожая на обычную туго свёрнутую тряпку. Возле кровати на полу был сундук, крышка его была закрыта не плотно и можно было увидеть, что он набит какими-то вещами.
      Больше в комнате ничего не было - только на той стене, сквозь которую прошёл Миаттэ, висел какой-то рисунок. Он долго рассматривал его, но так и не смог понять, что там было изображено - разноцветные полоски, сначала синяя, потом - коричневая, плавно переходящая в зелёную - эта зелёная сверху была неровной, вздымалась какими-то шипами и холмами, а потом снова - синяя, но гораздо светлее той, что была снизу.
      Он пробрался к кровати, пригибаясь к полу, почти ползком.
      Приподнял покрывало, но под ним не было ничего интересного, только красный песок стекался к вмятине в простыне. Должно быть каждый вечер, перед тем, как лечь спать, обитатель этой комнаты вынужден стряхивать этот песок, а за день, пока он работает в каньоне, песок снова пробирается сюда. Миаттэ передёрнул плечами, опустил покрывало на место, и поправил подушку.
      Откинул крышку сундука и заглянул внутрь.
      Это было странное ощущение - как будто он не просто вторгся в чей-то чужой дом и роется в чужих вещах. Как будто он влез в дом к кому-то, кого хорошо знал. Почему-то он был уверен, что обитатель этого странного жилища - мальчик. Не потому, что здесь не было кукол и платьев в сундуке. Он просто чувствовал это, как чувствовал безысходность и отчаяние, которыми были пропитаны эти стены, страх и пустота, притаившиеся в складках простыни, вместе с красным песком. Он почувствовал всё это ещё до того, как открыл крышку.
      В сундуке было несколько тетрадок, аккуратно сложенных стопкой возле стенки, и какие-то вещи, скомканные кое-как. Миаттэ вытащил рубашку - когда-то она была белой, теперь приобрела серо-жёлтый оттенок. Незнакомая, мягкая ткань, аккуратные швы... она лежала сверху, поэтому он и взял её. На рубашке спереди расползлись пятна крови - теперь уже почти чёрные, засохшие. Миаттэ положил рубашку обратно и запустил руку в сундук, пошарил там, среди прочих вещей, но ничего больше не нашёл.
      Потом он полистал тетрадку - первую, ту, что лежала сверху, она была исписана до последней страницы, но, как Миаттэ и предполагал, на непонятном ему языке.
      Красивые буквы, такие ровные, каждая - как маленький рисунок.
      Он закрыл тетрадь, вернул её на место, прикрыл сверху окровавленной рубашкой.
      "Что могло с ним случиться? Пострадал на работе? Или... если это тюрьма, то и порядки здесь должны быть как в тюрьме, верно?...."
     
      Миаттэ захлопнул сундук и пробрался к двери - здесь, в этой комнате делать больше было нечего.
      Сквозь дверь он прошёл легче, чем через стену - она была тоньше и казалась отчего-то не такой плотной. Узкий коридор с четырьмя дверями - из-за одной он только что вышел, скорее всего, в каждой комнате живёт один человек...
      В конце коридора был проём, очерченный ярким светом. Миаттэ поколебался секунду, потом прошёл вперёд, прижимаясь к стене. В последней, пятой комнате никого не было.
      Это была кухня - несколько столов, ящики с продуктами, умывальник. Он пошарил в них, пригибаясь к земле - в этой комнате было несколько окон, больших и таких же мутных - но не нашёл ничего, что можно было бы счесть опасным или хотя бы интересным.
      Его охватило странное оцепенение, удушливая жара наполняла лёгкие. Нужно было уходить отсюда скорее, но он почему-то снова вернулся в комнату того мальчика. Он не знал зачем. Постоял несколько секунда возле рисунка, пришпиленного к стене. Запоминал линии, цвета - почему-то это казалось важным.
      А потом он понял - за ним наблюдают.
      Это был не взгляд, а будто чьё-то касание - к затылку едва-едва, кончиками пальцев. Он резко развернулся, чувствуя, как вспыхивает в груди что-то, пламя, рванувшееся в глотку и - ледяной холод, иглами впившийся в затылок.
      За спиной никого не было, а само чувство длилось всего секунду, но снова бешено колотилось сердце и мир вокруг вспыхивал болезненно ярко. Он глотнул побольше воздуха и провалился вниз, сквозь глиняный пол, в холодную сухую землю.
      Внизу его встретило гулкое эхо котлована и колючие песчинки,подрагивавшие в такт.
      Почти весь путь до бархана, за которым они должны были встретиться, Миаттэ проделал под землей, выныривая всего пару раз за глотками воздуха.
     
     
      * * *
      Воздух здесь был странным. Вкус его оставался во рту с каждым вздохом, напоминал о чем-то, но о чем -- Райши не знал. И Кшу не знала, и поэтому плотно обвилась вокруг руки, не шевелилась и не пыталась сползти. Яда здесь не было, но был звук, тяжелый и ровный, он наполнял утреннее небо, шел с юго-запада, и, если долго вслушиваться, тошнота подкатывала к горлу.
      Скорей бы встать, спустится в поселок, не для того же пришел на разведку, чтобы сидеть здесь, прячась среди дюн... Но лучше заходить по очереди, да и ждать осталось недолго, -- еще двадцать-тридцать ударов сердца... Кершет уже давно скрылся из виду. Трудно было уследить за ним, -- все оттенки красного сливались этим утром, а Кершет двигался как песчаный смерч, случайный осколок бури, -- не разглядеть. Ушел на юго-запад, навстречу наползающему гулу. И Миаттэ уже, должно быть, рядом с колодцами. Скоро можно будет подняться, пойти вперед... Ждать всегда тяжелее всего.
      Райши смотрел на поселение и считал удары сердца.
      Утром, когда покидали лагерь, Райши радовался, -- не было уже сил без дела слоняться среди палаток, разговаривать ни о чем, и день за днем давить тревогу. А тревога -- он знал это -- давно расползлась по стоянке. Время утекало, как утекал сейчас красный песок сквозь пальцы, и, казалось, что-то меняется, безвозвратно.
      Кшу сердилась. Она сердилась уже давно, -- с тех пор как вернулся Тау, или раньше. Иногда она сердилась так сильно, что ее мысли превращались в различимые слова, и почти всегда она говорила одно и то же: "Для нас очень плохо здесь, надо уйти, уйдем". И сейчас, хотя Кшу неподвижно обвивала запястье, Райши знал, чего она хочет: чтобы он, Кершет и Миаттэ отправились вперед, на запад. Там должен быть город, незнакомый, еще не виданный. А если уйти еще дальше, то можно снова найти поезд, и тогда...
      Райши поднялся. Песок струйками стекал с одежды и рук, казался еще более невесомым, чем обычно. Стараясь ступать легко, скользить, как Кшу, Райши спустился вниз, к домам.
      Затем рванулся, бегом домчался до своей цели. Замер возле стены, в тени, и выглянул из-за угла.
      Земля здесь была твердой, как улицы в городах, но ни ограды, ни рва не было вокруг этого странного поселения, -- словно пустыня сама бежала прочь от неказистых глиняных домов и высоких колодцев, и лишь припорошила почву, чтобы оставить тут свой след.
      Было тихо. Ни души кругом, и Миаттэ не видно, -- притаился где-то, как он сам сейчас.
      Так пусто...
      То самое место, где уже побывали Тау и Линне. То самое место, куда еще предстоит отправиться, чтобы выкрасть троих детей для неизвестного заказчика.
      Тау нарисовал карту и рассказал что-то, но этого было мало, и почти ничего неизвестно было о целях.
      "Один из них умеет изменять реальность, -- сказал Кершет, передавая слова Ллойта. -- Другой изменяет себя. А третий -- чувства людей."
      Изменяет реальность...
      Тау ночью видел детей в этих домах, почему же сейчас никого нет снаружи? И так тихо, только этот дальний гул, и...
      Кшу решительно соскользнула с руки, проползла вниз по штанине и замерла на земле, глядя на Райши снизу вверх.
      Да, -- кивнул Райши. -- У нас есть задача.
      Если стоять тут и вслушиваться, -- то толку от этой разведки будет не больше, чем от похода Тау и Линне.
      Райши мотнул головой, отгоняя мысли, и пошел вдоль стены.
      Шел медленно, хотя надо было торопиться, -- но почва была предательски-непривычной, не понять, когда раздастся лишь шорох, а когда шаг вдруг станет громким и отзовется эхом. Но Кшу ползла бесшумно, как всегда, скользила вдоль стены, оставляла в красной пыли различимый след. Райши нахмурился, поднял руку, ловя ветер. Потоки воздуха, -- странного, не ядовитого, но гнетущего -- едва касались ладони. Такой ветер не поднимет песок, не заметет следы... Если в правда здесь охрана, то должны заметить, пусть не сейчас, а позже.
      Кшу не беспокоилась об охране, -- упрямо двигалась вперед, чуть приметно извиваясь. Кшу не нравилось это место, и она помнила, что скоро нужно уходить. Райши ускорил шаг, чтобы не отставать от нее.
      Он шел, касаясь рукой стены, пытался понять, что же внутри. Стена больше всего походила на туго натянутое полотнище палатки, но на ощупь была чуть скользкой и казалась теплее, чем воздух вокруг. Райши дошел до угла, но и там не было ни двери, ни окон, лишь крохотные отверстия наверху.
      Странный дом и странный поселок, -- все города, которые видел Райши, либо лепились на скалах, либо отгораживались от пустыни стенами и рвами. Но это крохотное селение чем-то незримым победило красный песок, и от одной этой мысли становилось неспокойно на душе.
      Райши прислушался, -- но не смог уловить доносящихся изнутри звуков. Лишь дальний гул, казалось, стал еще яснее, словно отзвук его поселился в груди. Но затем прислушался по-другому, -- и уловил вкус воздуха, текущего из отверстий в стенах.
      Это был вкус жизни.
      Такой живой и яркий, что Кшу зашипела, подняла голову, готова была вползти внутрь, поскорее узнать, что там. Райши наклонился, подхватил ее на руки, поднял голову, -- но прорези в стене были слишком высоко.
      Мысли об осторожности исчезли, и Райши пошел быстрее, ища вход. Откуда там, внутри, такой сильный запах сочных трав, налитых соками листьев? Откуда...
      Еще раз за угол, -- и Райши увидел дверь.
      Она была закрыта.
      Больше всего дверь походила на полог палатки -- но плотно соединенный, словно бы запаянный. Райши коснулся этого шва -- он был ребристым на ощупь.
      Закрыто... Совсем или изнутри?
      Кшу вновь зашипела, в нетерпении.
      Да, дверь была закрыта, но внизу, у самой земли, оставался зазор, вполне достаточный, чтобы...
      Райши опустился на корточки, и Кшу соскользнула с его руки, устремилась внутрь.
      Опасно было так делать в чужом, враждебном месте, куда пришли на разведку, но Райши все-таки сделал, -- закрыл глаза, усилием воли притушил все запахи и звуки. И теперь то, что показывала ему Кшу, стало яснее, чем мир вокруг, -- он почти видел ее глазами.
      Делать так было легко. Все, что он делал вместе с Кшу было легко, -- с того самого дня, как она вползла на его руку -- пять лет назад это было или больше? Такой долгий срок... -- с тех пор, у них, человека и змеи, общими стали и исцеление, и яд, и каждая минута жизни.
      Но сейчас Кшу отправилась внутрь, а Райши остался снаружи. И все же он видел.
      Сначала было лишь движение, -- слишком быстрое, не уследить. И воздух, такой насыщенный и плотный, что в первый миг показалось, -- тело не выдержит животворной влаги, густых запахов, терпких и едва знакомых.
      Потом мир прояснился, и Райши понял, где Кшу.
      Она свернулась в узловатых корнях куста, нависавшего над ней, словно шатер. Земля здесь была такая же влажная, как и воздух, и также пропитанная запахами и вкусами. Откуда-то доносился голос, легкий, женский, и все слова были незнакомы.
      Кшу помедлила, а затем проползла чуть вперед, взглянула из-за куста.
      Воздух не обманул -- дом был полон зеленью. Она возвышалась рядами, уходила вдаль, -- заросли, чащи. Но все же между зеленью были проходы, как улицы в селенье.
      Кшу проползла чуть дальше, а Райши закрыл глаза руками, пытаясь видеть яснее.
      В глубине, у дальней стены, возвышался колодец. Огромный и темный, он поднимался из земли, словно башня. Больше, чем колодцы в этом поселке, больше, чем колодцы во многих городах...
      Там, у колодца, были люди.
      На краю примостилась женщина, -- это ее голос разносился по дому. Лица не разглядеть -- слишком высоко она сидела, -- но видно было, как взлетают ее руки вслед за словами. Ниже, на земле, спиной к каменной кладке, сидел мальчик, и в его ладонях отблескивал светлый металл. Он что-то делал, -- но Райши не видел, а Кшу не знала.
      Внезапно все вновь сместилось, превратилось в зеленый влажный сумрак, -- Кшу юркнула обратно к корням.
      Нас почти видели... И время кончается, пора уходить.
      Райши открыл глаза и протянул руку. Кшу выскользнула из-под полога, обвила кольцами запястье. Райши вскочил, огляделся. Все было по-прежнему: из дома не доносилось ни звука, дальний гул дрожал в небе, а на улицах было пусто. Райши еще раз оглянулся на запаянную дверь, и сорвался с места, побежал к барханам.
     
     
     
      * * *
      Полный красных бликов и солнечных зайчиков, прозрачных лучей и пыли, похожий на густое ведьмино варево, воздух здесь словно становился прозрачней и чище. Не такой чистый, как дома, но и не такой, как в остальном Калаасе, он вызывал в горле жажду дыхания, как запах моря вызывает жажду прохлады в душный день. Каждый прыжок давался сложнее, чем обычно - слишком он отвык от такого воздуха, и слишком сильным было сопротивление чёрных теней, мерно катившихся навстречу. Он словно двигался под водой.
     
      Здешняя земля была странной, гулкой, почти нетронутой песком. От здешних запахов воспоминания вспыхивали в голове ярче, чем когда-либо, вставали перед ним, заслоняя цель - но он мчался сквозь них, как сквозь иллюзии шиа, стараясь не вслушиваться в навязчивый ропот памяти. И хотя земля, принадлежавшая этим детям, раскинулась от каньона широким и долгим, чистым полукругом, Кершет добрался до источника тёмных волн за несколько секунд. Не приближаясь к краю пролома в земле, он попробовал на вкус доносившиеся из каньона голоса, искажённые гулом тёмных волн, но отчётливые для его слуха. Заострённый, огромный чёрный камень, вросший в землю у самого обрыва, пытался проткнуть белую ткань облаков - сейчас Кершет видел, что небо сплошь окутано облаками, видел разные их оттенки - но нельзя было отвлекаться, нужно было видеть, слышать и помнить. Осмотревшись, он приник к камню, и, погладив его гладкую чёрную шкуру ладонью, вонзил в камень широкий костяной шип левого запястья. В каменном теле появилась брешь, но тёмные волны не подёрнулись рябью, а значит, никто его не услышал.
     
      Кершет постарался слиться с тёплой темнотой, и сам стал немного камнем, немного тенью камня. Он продолжал чутко вслушиваться в то, что происходило на чужой земле - слышал, как осторожно двигается вдалеке Миаттэ, и чуял, как нетерпеливо Райши ждёт момента, чтобы отправиться к самой неясной их цели, длинному дому без окон. Этот дом был далеко, но тревожил Кершета, задевал край его мыслей, сбивая сосредоточенность, спутывая запахи.
      Но ощущение это было так смутно, что вопреки ему Кершет был уверен: никто не сможет подойти к нему незаметно. Поэтому он прищурился, сделал свой взгляд длиннее и углубился в каньон.
     
      Земля там была чёрной. В этой черноте Кершет потерялся сначала, словно ослеп, взглянув на яркий свет. Так не было никогда, и он чуть не отпрянул в страхе - чёрная земля переливалась смутными отблесками, похожая на мягкий камень, изрытая пробоинами-провалами, норами. Тени в каньоне были такими густыми, что неясно было, как могут там находиться люди, как удаётся им дышать.
     
      А люди были, и они не были смяты и сплющены тяжестью звука - они переговаривались, обмениваясь знаками, чтобы слова их не заглотила земля. Они казались бледными и медлительными, но сами не замечали этого. Это было страшно, словно мёртвые бродили по разверзнувшейся могиле.
     
      Кершет встряхнулся. Обернулся на миг - к красным барханам, к дому - и ему стало спокойней.
     
      Почти все, кто работал в каньоне, были младше Кершета - только один, очень серьёзный высокий парень, голос которого перекрывал иногда шум земли, выглядел очень взрослым, даже уставшим от своего возраста. В отличие от остальных, он не казался замедленным или побледневшим - напротив, в тёмных волнах он двигался свободно, как глубоководная рыба, эта мрачная стихия звучала с ним в унисон. Наверное, поэтому он был здесь главным - следил внимательно за остальными, то и дело отдавал указания младшим - сурово и немного утомлённо. Обойдя по кругу каньон, он остановился, скрестив на груди руки. Всё то время, что Кершет наблюдал за ним, он хмурился.
     
      Был ещё один - светлее и младше, он не сутулился, не хмурился и дышал свободно, но не потому, что звучал так же, как волны, а потому, что словно не замечал их. Он стоял на краю одного из провалов в земле, и кричал что-то вниз. Рядом с ним всё вздрагивало от тревоги, но голос его был не таким сильным, как голос главного, и слов Кершет разобрать не мог. Другие дети - хотя возраст их был самый разный, Кершет называл их детьми по привычке - не отрывались от своих занятий. Кершет не мог понять, что они делают, и что за инструменты держат в руках. Ближе всех к нему были двое, мальчик и девочка, такие похожие, так одинаково поджимавшие губы и так крепко сцепившие руки, словно души их срослись где-то над их головами, и они ни на шаг не могли отойти друг от друга. У них был один запах на двоих. Мальчик держал в руках красный диск и монотонно говорил что-то - губы его складывались в одних и тех же движениях. Девочка следила за ним молча, но Кершет видел - она повторят за ним каждое слово в мыслях.
     
      Все дети выглядели здоровыми, но какими-то истрёпанными, и словно бы спящими. Кершета кольнула под рёбра жалость, беспокойное волнение - ему захотелось рвануться вниз и растормошить их, настолько неестественным и жутким было это место. Но желание это не продлилось дольше секунды.
      Через неделю кого-то из них, возможно, придется убить.
     
      Светлый мальчик в последний раз прокричал что-то в чёрный пролом и спрыгнул вниз. Остальные замерли. Одновременным слитным движением обернулись близнецы.
     
      Что-то случилось.
     
      Кершет оторвался от камня, выпуская из рук нагретую солнцем тяжесть, сбрасывая яркими брызгами свою вторую, безумную форму-- он устал, другая, изменённая сущность скатилась с него, как вода - и рванулся прочь от каньона, оставляя в чёрной земле всю свою память кроме той, что нужна была сейчас.
     
     
      13. Можно сделать ещё много всего интересного
     
      Из-за того, что утром и днём я работал в колодце, вечером веселил Ноу или расспрашивал Ретрика обо всём, что ему когда-либо приходилось увидеть или узнать, а ночью читал дневник Мирты, все остальные дома и дети, жившие в нашей странной тюрьме, постепенно превратились для меня в зыбкий сон, расплывчатые силуэты, мелькавшие где-то на дальней границе зрения, пока я, сонный, торопился добраться до теплицы или спешил вернуться домой. Я уже почти решил, что и как сделаю дальше, и поэтому мне было неинтересно, что происходит вне моего распорядка дня. Без надежды выбраться я наверняка постарался бы познакомиться с кем-нибудь ещё и больше узнать о здешней жизни, но теперь, когда стало практически ясно, как, с кем и куда я выберусь отсюда -- хотя ещё не все участники моего плана знали об этом, на самом деле, никто, кроме меня, ещё не знал - теперь все остальные люди уже не вызывали у меня любопытства. Красная пустыня и постоянное, навязчивое давление воздуха, отступавшее только в теплице и под землёй, утомляли и раздражали меня. Со слов Ретрика и из путанных рассуждений Мирты я знал, что многие из живущих здесь умели только утомлять и раздражать ещё сильней, чем большую часть времени и занимались - поэтому я старался не попадаться им на глаза.
      Смутно я понимал, что вряд ли мне удастся игнорировать их до самого конца, но каждый раз, выходя из под крыши на открытое - шуму, пыльному воздуху, слепящему небу - пространство, я старался стать как можно невидимей. Конечно, я не умел делать этого на самом деле, несмотря на все тренировки, мне не удавалось сделать руку или ногу даже немного прозрачней. Поэтому я просто старался ни о чём не думать и никуда не смотреть - это тоже неплохой способ убедить себя и других, что ты не существуешь.
      До тех пор, конечно, пока тебя не начнут специально искать.
     
     
     В тот день я возвращался с работы позже, чем обычно - небо было темнее, тени были длиннее, и каждый шаг звучал отчётливей. Я чувствовал приятную тяжесть в ладонях и след чёрного масла на щеке, у меня было такое хорошее, мирное и бездумное настроение, что я перестал смотреть себе под ноги - мне хотелось увидеть вдалеке, у края заката, горизонт. Там небо смешивалось с клубящимся песком, и легко было вообразить, будто смотришь не на чёрные взвихрённые тени, а на далёкий город. Я не успел придумать о нём ничего хорошего, потому что сейчас этот город полыхал рваными алыми полосами. Мне казалось, я вижу, я слышу, как горят машины, как взрываются цистерны, воют от боли и ужаса люди....гарь оцарапала мне горло.

Меня сделали уникальным, и наделили невероятным, мучительным воображением. Я не просто представлял себе город - я шёл сквозь него, я дышал едким дымом и скрежетом.

Это всё из-за здешнего воздуха, воздух жжётся, и песок - как красный пепел...
Или всё потому, что я боюсь? Боюсь, даже если совсем тихо вокруг...

-- Эй, это ты -- тайо?

Я вздрогнул, зажмурился -- видение у горизонта ошпарило мне глаза, а этот голос, сплетённый из двух, совсем не похожих, толкнул под затылок. Можно было сделать вид, будто меня нет, ускорить шаг - но побег всегда действует, как провокация, я хорошо это выучил и запомнил. Поэтому я обернулся.

-- Да, это я.

-- А мы думали, ещё один маленький призрак бродит по лагерю утром и вечером.

На самом деле они только притворялись близнецами. Одетые в одни и те же цвета - одинаково потёртые на коленях свободные тёмные брюки, одинаковые серые майки; брат и сестра, схожие припыленной чернотой волос и оттенком кожи, они крепко-крепко держались за руки, словно предупреждая об опасности любого, кто посмеет подумать, что они в чём-то различны. Например, меня - ведь я хорошо видел, в чём их разница. Девочка стояла, отступив на полшага, глаза у неё были посажены глубже и смотрела она немного исподлобья -- в отличие от вскинувшего подбородок брата. У него тоньше были губы, и та рука, которой он не касался сестры, то и дело вздрагивала - он нервничал, а она оставалась спокойной.
На самом деле, им повезло, что они не были настоящими, абсолютно идентичными близнецами, какими бывают близнецы-тайо. Однако сразу было ясно: говорить им об этом не стоит.
Поэтому я сказал:

-- Нет, я не призрак. Вы хотели со мной познакомиться?

Они переглянулись, и сквозь их молчание я услышал скрип песка. Чуть в стороне замерла девушка, которую я никогда не видел раньше, и не мог вспомнить. Вся она была похожа на заедающий механизм - такая напряжённая, словно у неё что-то замкнуло между ключиц. Её волосы то ли поблёкли, то ли от природы были цвета сероватого тёмного металла, жёсткие, торчащие иглами. У неё были очень странные глаза: вокруг сжавшегося злой чёрной точкой зрачка - два крапчатых кольца радужки, серый и зелёный. Эта девушка напугала меня - не грозным видом, а тем, как появилась. Я её не заметил. Я стал очень невнимательным, это было плохо.
Ещё хуже было то, что услышав шаги и увидев её, я дёрнулся назад.

-- Пожалуй, да. - ответили мне близнецы. Они уже не держались друг за друга так крепко, я заметил, что их переплетавшиеся пальцы стали расслабленней, мягче, готовые выскользнуть из цепкого рукопожатия. Больше я не успел рассмотреть - девушка парой коротких рывков подошла совсем близко и загородила от меня и близнецов, и горизонт, и часть стремительно темневшего неба. Она была очень высокой.
-- Ты такой ма-а-аленький, -- голос у неё тоже оказался сломанный, треснувший,
охрипший, -- Не бойся. Мы не собираемся тебя есть.

Близнецы прошуршали мимо нас и остановились у меня за спиной. Их тени лежали от меня справа и слева - значит, они отошли друг от друга.

-- А что собираетесь? - мне стало интересно. Я не знал ничего о том, что могла бы уметь это девушка, не представлял, откуда она. Я не представлял, что умеют близнецы. Эти знания принесли бы мне не так уж много пользы, но интерес - это было единственное, что держало меня на месте. Потому что мне было страшно. Они не могли убить меня или покалечить, но я не этого боялся. Я боялся, что они будут мучить меня, и я не придумаю, как с ними справиться. Когда Канд наказывал меня, мне было не важно, что вокруг происходит, но сейчас я чувствовал гораздо больше. Я чувствовал, что руки у меня вздрагивают, а все суставы словно превратились в ледышки. Я хотел бежать, но знал: сейчас не получится. Сейчас я в центре опасности, вращающейся близко-близко, круг за кругом скребущей по коже. Я не смогу выбраться, не покалечившись. Мне нужно было сохранить как можно больше силы, и поэтому я не двигался.

-- Можно сделать ещё много всего интересного. - девушка убрала с лица волосы, потом засунула палец себе в рот, провела по нему языком и вытащила обратно. Я скривился от отвращения. Пальцы у неё были ещё хуже, чем глаза, хуже, чем оборванное движения, хуже, чем угловатая улыбка. Длинные, лишённые ногтей, они были тёмными, как кора дерева, и оканчивались острыми шипами. - Ты же очень сильный, правда?

Когда люди говорят, что нужно взвешивать каждое слово, они не понимают, что это значит на самом деле. Каждое слово действительно имеет свой вес, и нужно вложить разное количество энергии, чтобы поднять его из лёгких и произнести отчётливо. Поэтому я выдохнул самое лёгкое, самое невесомое:
-- Не знаю.

-- Ну так мы можем это проверить, -- она медленно, плавно потянулась ко мне - одной рукой почти коснулась испачканной маслом щеки, а другую опустила вниз, к моему животу. Острия её уродливых пальцев были холоднее воздуха, они потрескивали, и мои волосы, зашевелившись, притянулись к этим шипам, как железо к магниту, так что левым глазом я видел только тёмную завесу длинных прядей. Мне хотелось отбросить их, но я держался. Ярость каменно билась во мне, но уже не ворочалась болью - я излечился. Я берёг силы, отвращение и злость, - Хочешь?

Мне было ужасно обидно, что я ничего не знаю о ней, что мне ничего не успели рассказать. Ни об этой планете, ни о таких, как она. Я понимал, что она собирается ударить меня электрическим разрядом, но не был уверен, что больше она ничего не умеет. Если бы я закончил обучение, то знал бы о ней всё. Я знал бы, как защититься. Я мог бы просто пройти сквозь неё и не заметить. Но сейчас я мог только ждать удобного момента, чтобы рискнуть. Я пытался смотреть на всё это издалека - вот Сиа на новой дистанции, вот он пытается сообразить, как ему скрыться от мерзкой девки, чтобы она больше не слюнявила пальцы и не смела к нему прикасаться. Сиа - это не совсем даже я, это картинка на экране.

-- Хочу проверить. - неожиданно эти слова оказались самым простым из всех бессвязных испуганных фраз, роившихся у меня в голове. - Только...можно спросить сначала?..

Я осторожно отступил от неё на один шаг. Близнецы оказались рядом, и пространство между ними, мой путь к отступлению, было раскалённым - спиной я почувствовал жар. Я мог бы пройти, но скорей всего упал бы, ошпаренный, через несколько метров. Плохой вариант.

Девушка повторила мой шаг - рывком, резко, и снова приблизила руку к моему лицу. Я медленно впитал кожей скользкое масло, которое забыл стереть после работы с машиной. Это было не очень приятно, но в таком веществе много густой, тяжёлой энергии. Я не отвёл взгляда. Притворился, что ничего не происходит. Что мне просто страшно. Чтобы она не сомневалась, я сделал зрачки шире и стал дышать тише.

-- Спроси, -- она рассмеялась, смех её раскололся посередине. Теперь в её пальцах подрагивали не только разряды тока, но и радостное возбуждение. Это одновременно разозлило меня и успокоило. Я держался, а вот ей сорвало крышу.
Дура.

-- Зачем ты так? Я же ничего тебе не сделал...

Почему-то это её взбесило. Сломанный механизм у неё под рёбрами повернулся, она дёрнулась, как от удара.

-- А ты думаешь, обязательно что-то делать?! - голос у неё стал ещё ниже, непохожий уже ни на девичий, ни на человеческий, глаза помутнели. Её горло то ли клокотало, то ли рычало, то ли смеялось - скорей всего, происходило всё это сразу. Я закрыл глаза, выключил на мгновенье весь мир вокруг и оставил только свои босые ноги и холодные трещины почвы под ними. Время потекло медленно-медленно. Я услышал, как парень, стоявший за моим левым плечом, шумно втянул в себя воздух.

А потом она ударила. Швырнула вперёд своё перегруженное мышцами тело, чтобы проткнуть мне шею - если бы она целилась ниже, у меня ничего не получилось бы. Если бы она действительно была одной из тех, кто учил меня на Станции, то я не успел бы дёрнуться. Но она не хотела меня учить, она хотела получить удовольствие, а ярость сделала её слепым котёнком. Мне не пришлось даже заставлять себя нырять под землю. Я только стал гораздо легче, гораздо быстрее, упал на колени и швырнул её в ловушку близнецов. Мой замах попал ей между ног, и она хрипло заорала ещё до того, как рухнула в горячий воздух. Близнецы среагировали лучше, чем она - почти сразу сцепились ладонями снова, но упали, сбитые длиннопалым орущим ядром. Я не мог следить за ними, я терял время и скорость. Вскочив, толкнувшись от земли, я сделал то, что больше всего любил - пронёсся над ними кувырком прямо по воздуху. Довольно быстро я потерял дыхание и стукнулся о землю, у меня не осталось больше скорости и сил, но я был в таком восторге, что добежал до своего дома и свалился, только закрыв за собой дверь. Сутулые линии крыш, утоптанная земля, потемневшее небо всё ещё мелькали перед глазами, чувство полёта, чувство победы и счастья кружили меня стремительным водоворотом, пока я лежал на полу, пытаясь отдышаться, и воздух был таким вкусным, как вода после сильной жажды, и тело было таким лёгким, хоть я и не мог шевельнуться - мне было неважно, мне было неважно, кто я - человек, тайо или просто пыль, золотящаяся на солнце, я справился, а они ничего не смогли со мной сделать.

В свою комнату мне пришлось ползти, и теперь со мной мог бы справиться даже Трай - мне повезло, что он не решил выглянуть в коридор. Шипы оставили на мне глубокую, саднящую царапину от подбородка до лба, и я смог залечить её только через несколько часов. Но добравшись до своей постели и уткнувшись лицом в подушку, ещё хранившую запах Мирты, я задыхался восторгом.
     
      * * *
      Аринтелл ворвалась в дом - как ураган, песчаная буря красного цвета, взвихрённая злость, ворвалась и врезалась в стену. Кулаком, со всей силы. Дом дрогнул, весь целиком, от пола до потолка, казалось, ещё пара таких ударов - и он рухнет.
      Айт вернулся за пару минут до неё.
      Зейта слышал его спокойные тихие шаги по коридору - он прошёл на кухню, а потом наступила тишина. Потом журчание воды - он наливал себе холодного чаю в стакан.
      Потом прибежала Аринтелл.
      Потом были крики, звон битого стекла, снова крики, удары.
      Зейта сжимал тетрадь дрожащими руками и медленно вырывал оттуда по одному листку. Бумага была тонкой и рвалась легко, рассыпалась в руках, и Зейте казалось, что так же легко может рассыпаться дом под ударами.
      Она кричала. На том языке, который был её родным, он был похож на птичий крик и грохот камней, Зейта закрыл уши руками, чтобы не слышать этих звуков - ему казалось, что вокруг разливается целый океан ненависти, снаружи и внутри.
      Тетрадь упала к его ногам, стукнулась на пол, и в этот момент наступила тишина.
      Они услышали?...
      Они не могли услышать, потому что она кричала так, что заглушала весь остальной мир.
      А потом Зейта услышал шаги.
      Тихие - Айта, и тяжёлую поступь Телл, ему казалось, он даже слышал её дыхание, хотя это было невозможно.
      Ему показалось, точно показалось.
      Он выждал ещё полсекунды - сердце подпрыгнуло в груди и замерло- и бросился к двери. Распахнул её, рванувшись в коридор, и врезался во что-то, преграждавшее путь.
      Айт поймал его за руку, и на какой-то момент они замерли, все трое, как будто никто не знал, что им делать дальше. Потом Айт усмехнулся и отпустил его, а Аринтелл тут же рванулась к Зейте, как по команде.
      В следующую секунду он оказался впечатанным в стену, её глаза горели напротив его лица, дыхание обжигало кожу - она пахла песком и злостью, сухой затхлой злостью, годами копившейся в её душе. Если конечно у неё была душа - хоть что-нибудь, что её заменяло.
      -- Телл, ну не надо, -- Айт говорил так тихо и спокойно, что хотелось верить - она послушает его, отпустит, отойдёт. Но она не двигалась. В её глазах Зейта видел разноцветные звёзды и одноцветную боль, которую она ему обещала. Всегда ярко-жёлтую. Он не знал, почему. Боль всегда выходила из-под кожи жёлто-оранжевым цветом. Айт, добрый Айт - которому просто было скучно - говорил, что Зейта должен быть ей благодарен, потому что она не делает с ним, то, что могла бы.
      -- Телл, он не виноват.
      -- Мне плевать.
      Она не двигалась, то есть - её лицо не двигалось, в этот момент совсем не похожее на лицо человека. Её кожа была светло-зелёного оттенка, а глаза - красно-лиловыми, но Зейта знал, что это не так на самом деле. Цвета расплывались, менялись - всегда, когда ему было плохо или страшно. Или когда ему было хорошо, но он не мог вспомнить, когда в последний раз такое было.
      А кровь, Айт говорил, что кровь на самом деле красная. Зейта не мог в это поверить. Потому что когда он видел кровь ему всегда, всегда становилось плохо.
      -- Если покалечишь его, о твоём.. о нашём плане узнают раньше времени. Я же просил тебя сидеть тихо.
      -- Да мне... всё равно... -- голос Телл звучал глухо, она опустила голову, её глаз теперь было не видно и Зейта посмел сделать вдох. Всего один. Маленький..
      Он знал, что нужно молчать, молчать, потому что любое слово могло вывести её из хрупкого равновесия. Нарушить тишину. И тогда снова буря, ураган... оранжево-жёлтый. Зейта зажмурился.
      -- Иди к себе.
      Он не сразу понял, кому из них это было сказано. Но потом колючая злость отступила, схлынула, стало легче дышать. Аринтелл отошла от него, сказала что-то - он не понял - и ушла. Айт остался, он толкнул Зейту в грудь и заставил шагнуть обратно в комнату.
      Он чуть не упал, шагнул неровно, качнулся, но устоял на ногах - не хотелось падать перед Айтом лишний раз - ещё раз.
      -- Будь осторожнее, -- голос Айта казался таким добрым, но Зейта знал -значит, в нём кроется какой-то подвох, какая-то опасность.
      -- Я буду. Я Понял.
      "А теперь иди, иди отсюда...."
      Больше всего Зейте хотелось вырваться из этой комнаты, выйти наружу, глотнуть раскалённого воздуха, потому что другого не было. Воздух снаружи - он это видел через стекло - стал густо-лиловым. Красиво.
      -- Того, что ты понял - мало.
      -- А что ещё?...
      -- Ещё... ты должен молчать.
      -- О чём?..
      Айт засмеялся и хлопнул его по плечу. Ноги подкосились, но и на этот раз он не упал - уже почти можно было гордиться собой.
      -- Да обо всём. О том, что уже слышал или услышишь в ближайшее время.
      Рука Айта так и лежала у Зейты на плече. Пальцы сжимались, но не сильно, в такт каждому слову. Страх нарастал внутри - страх вместе со злостью. В этом и была главная проблема. Чем страшнее было ему, чем хуже, тем злее он становился. И иногда просто не успевал остановить эту злость, которая начинала рваться наружу вместе со словами.
      Они с Аринтелл что-то задумали. Он не мог понять, что, какую-то гадость, наверное, это было связанно с тем, что так разозлило её сегодня. Если узнать, что именно они собираются сделать, можно будет кому-нибудь рассказать об этом. И тогда им помешают.
      Наверное где-то в глубине души Зейта был уверен, что терять ему нечего.
      Он не спросил - "а что мне тогда будет?", он спросил:
      -- А что вы собираетесь делать?
      -- А ты думаешь, я тебе расскажу? - он снова засмеялся, рука сжалась сильнее. Предупреждение. Ещё пара дурацких вопросов - и разбитый нос Зейте гарантирован.
      -- Ну, я же должен знать, что можно рассказывать, а что нет. Я не буду никому говорить то, что не надо, ты же знаешь... -- он судорожно сглотнул застрявший в горле комок, -- мне просто интересно.
      -- Да всё просто. Аринтелл сегодня очень сильно обидели. Она очень разозлилась и хочет отомстить.
      -- Кто?... -- Зейта не мог представить себе того, кто мог бы обидеть Аринтелл. Разозлить - это понятно, разозлить её можно было одним взглядом, а вот обидеть...
      -- Новенький. Сиа. Понятия не имею, что сделал этот мелкий гадёныш, из её ора ничего нельзя было понять, но кажется, она просто промахнулась.
      -- Она хочет его убить? Ведь ей стало хуже в последнее время, да?
      -- Нет, -- на этот раз Айт не улыбался и это было страшнее всего, -- ей стало лучше.
      Он потрепал Зейту по голове и наконец ушёл. Теперь можно было упасть - на пол, прижаться лбом к прохладной глине и проглотить комок страха, который так и скрёбся в горле.
      "Она хочет кого-то убить.. Сиа? Я видел его всего пару раз... что он ей сделал? Промахнулась?... Просто... если я расскажу, она убьёт меня."
     
     
      ***
      Ночью всегда становилось легче - меньше ветра, меньше пыли и тяжёлых лучей невидимого в небе солнца. Кьярто было всё равно, жарко ему становилось только в самые душные дневные часы, но ночью всё равно проще было - ясно мыслить, дышать, смотреть на небо.
     
      -- ...Мы даже не поняли, почему это так её разозлило, -- говорили близнецы, -- такой милый мальчик, такой способный.
     
      Кьярто шёл рядом с Гер. Её голос звучал сегодня тише, она чаще улыбалась. Отру же постоянно жестикулировал свободной рукой - от каждого жеста рука его сестры рефлекторно вздрагивала - и возбуждённо смотрел по сторонам, словно желая рассказать о происшествии всем. Его можно было понять: происшествие и правда было небывалое.
     
      -- Подождите, так что он ей сказал?
      -- Только что-то вроде: " Я же ничего тебе не сделал.." -- ничего больше! - близнецы рассмеялись, -- Такой хороший, даже мы поверили, что он её испугался. Но она разозлилась ещё больше...там с таблетками всё в порядке? Она уже злится просто не из-за чего, мы подумали, что она слюной захлебнётся от бешенства...ну, или ещё из-за чего-то...Она такие странные делала вещи...
     
      Гэр поморщилась, Отру фыркнул.
     
      -- Какие? - Кьярто поспешил отвести тему подальше от вопроса о таблетках. Их действительно не хватало, видимо, Аринтелл начала привыкать к ним. Кьярто напомнил себе о том, что нужно попросить Ксави найти в теплице что-нибудь подходящее. Какими-то неведомыми силами ей удалось превратить их убогую раньше оранжерею в настоящий оазис, и Кьярто не сомневался: наверняка там найдётся что-нибудь, что сможет успокоить Аринтелл - или вообще усыпить её на несколько дней. Аринтелл начала утомлять его постоянным шумом, она всё меньше была способна к работе, а Канд считал Кьярто ответственным за это.
     
      -- Пальцы облизывала, трогала его...Мы даже хотели уйти оттуда, но Отру было интересно, что произойдёт дальше, - хотя они всё ещё говорили вместе, слова уже не складывались в ровный синхронный хор. Гэр недовольно косилась на Отру, Отру рассматривал небо над головой, -- Может быть, у неё появились новые проблемы?.. Может быть, Айт поможет ей, он же так её любит...
     
      -- Что дальше было? - нетерпеливо перебил Кьярто.
     
      -- Аринтелл булькала, рычала, а потом бросилась на него. Мы не успели увидеть, что он сделал - как-то осыпался вниз, быстрее, чем песок падает. И Аринтелл влетела в нашу ловушку! - близнецы рассмеялись, -- мы её немножко ошпарили, случайно, конечно. Чтобы не задавалась. А этот мальчик, он полетел!
      -- Ого!
      -- Да. Летел он недолго, но это было красиво. Хороший.
     
      Близнецы остановились у порога своего дома. Там было темно, наверное, Хайту сидел в своей комнате, не зажигая света. Даже днём эти окна казались холодными и мрачными. Кьярто заходил внутрь, только если Гэр его приглашала - в отличие от остальных, он мог видеть четвёртого обитателя.
     
      -- Как там Хайту?
      -- Мы заботимся о нём. - улыбнулась Гэр, и увела Отру в дом.
     
     
      ***
      Кьярто впервые за много дней вернулся в пустой дом. Это было странное чувство, забытое давно и очень приятное. Айт ушёл к младшим, ну это было не важно, потому что с этим ничего нельзя было сделать. Зейта или гулял в темноте за территорией лагеря, или прятался в своей комнате - а значит, его всё равно что не было. Аринтелл тоже куда-то убежала - об этом следовало бы побеспокоиться, но Кьярто надоело беспокоиться об Аринтелл. Оставалось надеяться, что она по своему обыкновению крушит стены пещер в котловане. Кьярто прошёл на кухню, к столу у окна - у них была большая кухня, и один из столов, видимо, предназначался для приготовления уютных дружеских завтраков. В этом столе был ящик - тяжелый, неуместно проржавевший среди всей здешней деревянно-глиняной обстановки, он запирался на ключ. Кьярто сжал в ладони круглую ручку этого ящика и резко повернул. Старый механизм щёлкнул, заскрипел - кто-то пытался взломать этот замок. В ящике были лекарства, и лекарства Аринтелл - тоже.
      Кьярто замер, уставившись в окно. Металл согрелся у него в руке. На улице всё было чёрным.
     
      Я его убью.
     
      -- Кьярто...-- печально произнёс Зейта у него за спиной. Кьярто вздрогнул. Он не заметил его, не услышал шагов - так сильно разозлился? Или даже Зейта чему-то учится здесь?
     
      -- Что такое? - Кьярто постарался говорить поспокойней и даже бодро улыбнулся. Судя по всему, вышло это у него страшновато, потому что Зейта неуверенно отшагнул к коридору. - Не бойся, всё хорошо.
     
      -- Нет, -- это прозвучало так равнодушно и пусто, как будто Зейте и правда всё равно. - Что с ней происходит, а? Ты знаешь, что с ней?
     
      Он пробирается ближе к Кьярто, по своему обыкновению обняв себя руками, словно защищаясь.
     
      -- Да. - Кьярто ногой придвинул к себе шаткий стул, сел, сцепил руки в замок. - Айт сломал замок от ящика с лекарствами. Я что-нибудь придумаю, но ты будь осторожнее.
     
      Кьярто достал бесполезный уже ключ, открыл замок, обследовал содержимое ящика. Таблетки ещё оставались, но хватит их ненадолго. Нужно было срочно сообразить что-нибудь. Пока никаких идей, кроме как позвать Канда и вместе с ним сломать Аринтелл руки, не появлялось.
      Зейта почему-то не уходил. Он хмурился, кусал губы - боялся и очень хотел сказать что-то. Кьярто отложил прозрачный шуршащий пакет с лекарством, и внимательно посмотрел на него.
     
      Я само терпение. - мысленно пытался внушить он Зейте, -Терпение уже лезет у меня из ушей. И я очень добрый. Говори, что собирался и ложись спать.
      Как ни странно, это сработало.
     
      -- Я пытаюсь быть осторожнее, но... -- Зейта грустно улыбнулся, -- я хочу отсюда уйти. Можно... куда-нибудь? Ты можешь попросить Канда... чтобы меня куда-нибудь переселили? Мне всё равно куда. Они меня убьют.
     
      Кьярто вздохнул и принялся чинить замок. Проще было бы отнести его Ретрику, тот мог бы исправить его быстрее, но глупо было бы ходить ночью по лагерю с ящиком. И Кьярто совсем не хотелось, чтобы в доме Ретрика знали, какие у них проблемы.
     
      Хотя...там этот мальчик...что он умеет? Канд всех задолбал, когда его привезли, столько рассказывал, и кажется...Стоп, Зейта ещё здесь.
     
      -- Слушай, мы ведь уже говорили об этом. Не бойся, они ничего тебе не сделают. Когда её привезли, у нас вообще не было лекарств, помнишь? И ничего, всё обошлось. Не бойся.
     
      Зейта вспыхнул, губы у него скривились от злости - это была отчаянная, болезненная злость, которую он не мог уже удержать руками, хотя и впился себя так, что побелели пальцы.
     
      -- Да? Откуда ты знаешь? Думаешь, ты всё на свете знаешь? Я её сегодня видел, она совсем невменяемая! Она на меня так смотрела, что я... в ней вообще ничего человеческого нет, и всё меньше с каждым днём остаётся, ты понимаешь?! А он её ещё заводит постоянно... -- Зейта заплакал, но продолжал говорить, запинаясь и глотая слёзы, -- Они хотят убить этого мальчика, новенького, как его... Сиа. Они правда хотят его убить, понимаешь?! И меня убьют!! Я не должен был рассказывать, но я слышал, как они об этом говорили и... теперь они меня тоже убьют!!
     
      Кьярто встал, взял Зейту за плечи, накрыв его дрожащие ладони своими, невесомо-тёплыми, чтобы удержать его злость, ужас и слёзы.
     
      -- Успокойся. Никого не убьют. Почему ты так уверен, это Айт сказал?
     
      Злиться Зейта перестал, дышать стал ровнее, и Кьярто отпустил его. Вздрагивая и вытираянос рукавом бордовой кофты, мальчик продолжил говорить сквозь редкие всхлипы - спокойнее, но с какой-то безнадёжной печалью:
     
      -- Он так не сказал, но было понятно. Почему мне нельзя отсюда уйти? Какая разница, у близнецов и Хайту целых две свободные комнаты... Извини, что я.. но я правда не могу больше... она и раньше меня всё время била, а теперь..
     
      Зейта внезапно смолк и опустил голову, будто зажав себе рот. Даже выдохнуть забыл после этих слов.
      Раньше он никогда не говорил, что Аринтелл бьёт его, хотя Кьярто и предупредил его сразу после приезда: как бы она или Айт не пытались напугать, нужно всё о них рассказывать. Наверное, Зейта молчал потому, что сам Кьярто не бил его и не угрожал.
     
      -- Так. - Кьярто отвернулся, с грохотом задвинул ящик стола. Потом выдвинул его снова, достал мешочек с таблетками, убрал в карман. Слепо обшарив внутренности ящика, убедился, что там остался только затхлый запах и бесполезный, пыльный мусор. Вытащил тяжёлую железную коробку, и, держа её перед собой, молча прошёл мимо Зейты - тот проводил его затравленным взглядом человека, осознавшего всю непоправимость своей ошибки. Кьярто направлялся в комнату Айта, и к его большому удовольствию, дверь не была заперта. Там Кьярто осторожно поставил свою ношу на пол, сдёрнул с кровати Айта одеяло и швырнул его на пол. Затем он поднял ящик и вывалил его содержимое на кровать Айта. Сверху посыпались вещи с верхней полки его личного шкафа - той, где лежал огрызок мыла, расчёска, зубная щётка и другие вещи, которые принято держать в чистоте. Опустевшей железной коробкой Кьярто разбил окно, а заваленную мусором простынь Айта крепко связал в узел. На этом он не остановился, чтобы не истратить всю злость. Когда он обернулся, Зейта стоял в дверях и с ужасом наблюдал за ним.
      -- Что ты делаешь? - прошептал он задушено и тонко. Зейта становился всё бледнее, как от стремительной потери крови. Он вцепился в косяк двери - явно готовился убежать, но боялся двинуться с места. Кьярто улыбнулся снова. Его охватило вдохновение. Но нужно было держаться, держаться...
      -- Привожу всё в порядок. Пойдём.
     
      Проходя мимо комнаты Зейты, он очертил на его двери три заключённых друг в друга треугольника - ещё несколько дней, если Кьярто не снимет их раньше, здесь будет стена, и вещи Зейты никто не тронет.
     
      -- К-куда пойдем? - Зейта не двинулся с места, будто его парализовало. Тогда Кьярто взял его за локоть и потащил за собой.
      -- Слушай внимательно, Зейта, - ветер захлопнул дверь у них за спиной, -- я в этом доме отвечаю за всё не потому, что я самый аккуратный. Я главный, потому что я сильнее их обоих. Поэтому ты не должен их бояться. Я ведь тебе объяснял. Так?
      Зейта ничего не сказал, только торопливо кивнул. Неясно было, может ли он говорить вообще - казалось, что в лёгких у него не осталось воздуха.
     
      -- Так, - ответил за него Кьярто, -- смотрим дальше. К близнецам жить ты не пойдёшь. Потому что близнецы хотят жить вдвоём. Тебе ясно, что это значит? Надеюсь, тебе ясно. Больше комнат нигде нет. Сейчас я отведу тебя к Ретрику, а потом разберусь с ними. Это будет нетрудно. Без Айта Аринтелл - просто тупая взбесившаяся корова, а с Айтом разобраться не так уж сложно. Я заставлю его вернуться домой, а дома ему станет очень плохо.
     
      Кьярто поймал вопросительный взгляд Зейты и пояснил:
     
      -- Не из-за моего дурацкого вандализма, -- он усмехнулся, -- я сделал там кое-что... такое, чего не делал здесь раньше никогда. Однажды я с ним уже разбирался, и думал, что он всё понял, но видимо, память у него короткая.
     
      Зейта начал прихрамывать, и Кьярто сбавил шаг.
      -- После того, как я всё улажу, вернёшься. И всё будет нормально. Ты понял? И в конце концов, сколько можно ныть? Ру вот младше тебя, живёт с Агри - а я ни разу не видел, чтобы она плакала или жаловалась. Тебе не стыдно? Ты ведь всё-таки мальчик.
     
      На этом воспитательный порыв Кьярто иссяк.
     
     
      * * *
      Этой ночью не только Ретрику не спалось - огни в домах гасли медленно, некоторые горели до сих пор.
      Ретрик смотрел в окно и уговаривал себя заснуть.
      Неожиданно за стеклом промелькнула тень - так быстро, что он не успел рассмотреть, как будто что-то пролетело, не касаясь земли. Здесь, потом ещё в одном месте, чуть подальше - дрогнул неровный прямоугольник света, что падал на землю из окна соседнего дома, где жили младшие дети. Ретрик щурился и вглядывался в темноту, но больше ничего не было видно.
      Погасло ещё одно окно.
      Было тихо, но он слышал, как Трай что-то бормочет в своей комнате. Он говорил что-то каждый вечер, примерно в одно и то же время - с тех пор, как увезли Мирту. Ретрик не знал, было ли это молитвой на ночь или он просто разговаривал во сне - в самом начале, пока ещё не погружался в более глубокий сон. В последнее время Трай стал разговаривать громче и дольше. А ещё он жаловался, почти каждый день, что его ужасно утомляет работа в котловане, говорил, что у него болит голова и глаза.
      "Ты чурбан железный, тебя ничего не берёт, а я нормальный живой человек, мне от этого плохо!"
      Это было неправдой, то есть - не совсем правдой. Ретрика не раздражал мерный гул, который царил над поселением почти круглые сутки. Он вообще мог не обращать на него внимания и никогда не жаловался, даже в самом начале. Но котлован украл у него сны - он это знал точно. С тех пор, как он оказался здесь, ему ничего не снилось и мысли текли медленнее, как будто они тоже были железными и теперь заржавели.
      "Если тебе так плохо, скажи Канду, может, он разрешит тебе пропустить пару дней. А уж если ты упадёшь в обморок, то наверное на целую неделю отпустит лечиться".
      Но Канду Трай ничего не говорил.
     
      Он громко протяжно вздохнул и наконец замолчал. Сиа скорее всего уже спал, Тъер-Ноу рисовала у себя в комнате. Стало совсем тихо.
      Тень снова проскочила за окном.
      На этот раз медленнее и ближе. Ретрик увидел - смазанные движения, как будто рывками, длинные пальцы, мелькнувшие в тусклом свете.
      "Какого хрена?...."
      Он быстро вышел из комнаты -- беспокойство шевельнулось в груди, кольнуло под рёбра острой иголкой. Это было странно. Ретрик знал, когда его тело переделывали, старались сохранить все нервы - так они объясняли ему тогда, он плохо помнил и плохо тогда понимал, что это значит. Чтобы его тело могло чувствовать так же, как тело любого другого человека. Но потом то ли идеи поменялись, то ли случился какой-то сбой и он частично потерял чувствительность. Чувствовал кожей, но дальше, глубже, как будто ничего не было.
      Так что именно этот укол изнутри, которого просто не могло быть, заставил его сорваться с места и броситься наружу.
      -- Аринтелл? - позвал он в темноту.
      Никто не ответил, но где-то рядом слышались голоса - тихие, они становились всё отчётливее с каждой секундой. И шорох шагов, едва различимый за словами.
      -- А он не будет против? У них же нет свободных мест, как же я...-- детский голос был тонким и срывающимся, голос кого-то, кто долго рыдал и теперь охрип.
      -- Не будет. - второй голос Ретрик узнал, ещё до того, как говоривший подошёл ближе - это был Кьярто, старший в доме, где жила Аринтелл. Он шёл быстро, таща за собой вялого заплаканного Зейту - тот шмыгал носом и часто моргал. Кьярто был непривычно бодрым, казалось, он одержим какой-то навязчивой идеей, которая придаёт ему сил.
      Увидев Ретрика, Кьярто помахал ему рукой:
      -- Привет! Хорошо, что ты не спишь.
      -- Уснёшь с вами, -- буркнул Ретрик. Темнота вокруг всё ещё не двигалась, но теперь было очевидно - что-то происходит, что-то нехорошее...-- какого х... чего Телл тут бегает?
     
      Кьярто остановился, видно было, что он немного рассердился - едва заметно и не настолько, чтобы изменить своему приветливо-деловому тону:
     
      -- Сейчас узнаешь. Только у меня к тебе два дела. - он легонько подтолкнул вперёд Зейту, тот едва не споткнулся на ровном месте, -- Возьми его к себе ненадолго, ладно? У нас небольшие проблемы дома, из-за вашего...чуда природы. Позови его пожалуйста.
      -- Из-за Сиа? - Ретрику не нравился его тон, но спорить похоже, не было времени. Если Аринтелл действительно свихнулась и носится по территории поселения в поисках кого-то, кому можно оторвать голову...
      -- Ладно, сейчас. -- Он взял Зейту за руку, кажется, сжал слишком сильно, потому что тот дёрнулся, и повёл его внутрь дома.
     
     
     
     
      /Сиа/
     
      После всего произошедшего в этот день я решил пропустить ту часть дневника, которая была посвящена воспоминаниям и снам - первые тридцать страниц -- и посвятить больше времени именам, которые упоминала Мирта. Несложно было найти их среди её записей - имена по правилам Миртиной орфографии следовало выделять двумя горизонтальными штрихами перед первой буквой и после последней.
      Я был разочарован. Чем больше было знакомых мне имён, тем неприятней и скучнее становились её заметки. Я старался не вчитываться в то, что она писала про Ретрика
     
      говорит, что бояться нечего, потому что тут мы в безопасности. Он думает, что он сильный и защитит меня. Думает, что сильный, потому что он наполовину неживой, у него искусственное тело. Я не хочу, чтобы он думал, что мне нужна его помощь. Если предположить, что он вообще может думать.
     
      и про Ноу,
     
      Она очень любит слушать истории, она даже сама не понимает, как сильно она их любит. И верит всему, что я рассказываю. Это так забавно, как упражнение для тренировки интеллекта - не запутаться в том, что ты соврала вчера, позавчера, неделю назад. Я могла бы записывать, но тогда будет не так интересно.
     
      ведь мне неважно было, что она думает о них. Мне важно было другое. Я хотел знать, кто была эта девушка, пытавшаяся напугать меня. Я нашёл её довольно быстро - и снова был разочарован.
     
      Аринтелл, та, которая живёт на окраине, сегодня приставала ко мне. Спрашивала, откуда я. И ещё много всего спрашивала. Такие идиотские вопросы, даже дети из нашей младшей группы в школе могли придумать что-то поумнее.
      У Аринтелл странные руки, я никогда не думала, что сюда отправляют кого-то с такими физическими уродствами, как у неё. Это какое-то оружие, но я даже думать не хочу о том, как это действует.
      Второй, её друг, у него такое длинное имя, что даже я запомнила его только со второго раза - Айт-Найте-Руат. Надо запоминать имена, имена помогают мне
      помогают
      но иногда я в них запутываюсь.
      Аринтелл - мерзкая, мерзкая, она похожа на какое-то отвратительное вонючее животное, на тех собак, которых разводили в поместье. Для того, чтобы охраняли, рвали врагов. Здесь её некуда девать свою злость. Кажется, её кормят какими-то препаратами, чтобы она была спокойнее и не бросалась на других.
     
      Я разозлился на Мирту. Она стала очень скучной, писала гадости про моих друзей и не смогла сообщить мне ничего, кроме новых имён. Я стал быстро листать тетрадь дальше, не заботясь больше о сохранности страниц, но в этот момент ко мне постучали.
     
      Я должен был спать и поэтому читал пальцами в темноте. И, хотя моя дверь была заперта, чувство было, словно меня застали за чем-то неприличным. Словно это мой собственный дневник. Судорожно пихнув тетрадь под подушку, я выждал до второго, более нетерпеливого стука и пошёл открывать. Я уже знал, что это не Ноу - она позвала бы меня - и поэтому не стал одеваться, только набросил на плечи одеяло.
     
      Это был Ретрик. Он был такой мрачный, словно каким-то образом узнал, что я сейчас прочитал про него. Глупо было так думать, но Ретрик всегда говорил про Мирту с такой трогательной теплотой, что мне стало очень за него грустно.
      Я зевнул, прикрыв рот краем одеяла, и удивлённо посмотрел на него.
      -- К тебе гости.
     
      -- Что?...
     
      Я почувствовал, как сердце у меня раздулось, втянув всю мою кровь - холодно, холодно -- и как сжалось оно, вытолкнув её обратно - сжалось и остановилось. Я оглох, я не мог дышать.
      Надежда и страх сдавили мне виски, и я услышал - где-то очень далеко, наверное, где-то у чёрных гор, эхо мелодии, часто звучавшей в моём самом первом сне.
     
      Но я не хочу, не хочу...
     
      -- За мной приехал...кто-то?...
      -- Чего?... -- удивился он. Сердце у меня снова забилось - нормально, только немного глуше, чем всегда. Ретрик моргнул, растерянно улыбнулся - я не понял, заметил он мой двухсекундный инфаркт, или нет - и объяснил серьёзно, - Нет, это Кьярто. Там какие-то проблемы с Аринтелл и это как-то связанно с тобой.
     
      Я ничего ему не рассказал. Я весь вечер просидел у себя, даже к Ноу не зашёл. Я тренировался, вспоминал всё, чему меня учили на Станции и пытался придумать что-нибудь новое. Теперь Ретрик смотрел на меня вопросительно и я почему-то чувствовал себя виноватым, хотя он и не сердился.
     
      -- Аринтелл - это с пальцами? Она ко мне сегодня приставала, но я от неё убежал, -- это было недостаточно честно, и я пояснил, -- ударил её и убежал.
      -- А, ну тогда понятно, -- он мрачно усмехнулся, -- она тут недавно бегала под окнами. Кьярто привёл Зейту, это мальчик, который живёт с ними, просил пока за ним присмотреть. Значит она совсем озверела... -- Ретрик нахмурился, -- В общем, я не знаю, что Кьярто от тебя хочет, но просил позвать.
     
      У Кьярто был цепкий уверенный взгляд, светлая, нетронутая песком кожа, странная тёмная одежда - рубашка с множеством карманов, брюки не такие мятые, как принято было здесь носить, и потёртая вышивка по краю правого рукава. Он был похож на меня самого: здешний воздух словно не касался его -- или проходил сквозь него, как сквозь очень плотную и яркую голограмму, не оставляя следов. В чёрных волосах у него были смешные красные пряди. Я улыбнулся, потому что из всех, кого я успел здесь увидеть, он единственный не был похож на заключённого - не считая Ксави, но ведь она действительно была свободна.
     
      Но я его чем-то сильно удивил. Сначала он просто разглядывал меня, хмурясь, потому тихо сказал:
      -- Значит, это называется тайо.
     
      Мне очень не понравилось, как он это сказал. Я хотел развернуться и уйти в дом, но тогда я подвёл бы Ретрика - тот всё ещё оставался здесь, настороженный и удивлённый.
     
      -- Ты зачем сюда пришёл? - я тут ещё ни с кем так не разговаривал. Так разговаривал Мару, или моя сестра. Тихий струящийся голос, мерцающий и холодный. Мне самому стало зябко от этого, а у Кьярто дёрнулось плечо - он хотел меня ударить, но сдержался. И тогда я понял - Кьярто был на Станции. Наверное, был одним из тех людей, кто жил там без прав и имён - почти так же, как жил мой отец. Непонятно только, почему Кьярто остался жив. Я опустил глаза.
     
      Что бы не собирался сказать мне Кьярто, он передумал. Расчертил воздух между нами извилистой спиралью и скрестил руки на груди. Но с самого начала, с того момента, как он понял, кто я, Кьярто ни на секунду не выразил страха. Он выглядел решительным, а не испуганным - только очень уж бледным.
     
      -- Ретрик, выгони его, отправь его к близнецам, -- резко скомандовал он, -- это паскудная тварь, нельзя тебе держать такое дома. У тебя там всё-таки Ноу живёт...
     
      Я понял, о чём он говорит, и мне захотелось одновременно двух вещей: убежать, спрятаться от того, кем я был и кем навегда останусь - или сделать что-нибудь такое, что представляет себе Кьярто. Что-то такое, чего он так отчаянно не-боится. Чтобы он пожалел о том, что назвал меня паскудной тварью, впервые увидев.
     
      А вот Ретрик не понял. Он несколько раз перевёл недоумевающий взгляд с меня на Кьярто, и обратно ко мне, и видно было - он злится, очень сильно, сильнее, чем мне приходилось когда-либо видеть.
     
      -- Ты сошёл с ума, да? -- говорить Ретрик всё равно пытался спокойно, -- Тебя Аринтелл укусила?...
     
      Вместо ответа Кьярто сочувственно усмехнулся.
     
      -- Ты не знаешь, кто он, правильно? Тут мало кто знает, потому что все забывают их, не понимают, как сюда попали, а я всё помню, -- губы у него дрогнули, -- Это... существо...без души и сердца, но тебе это, наверное, не очень важно, да, Ретрик? Но зато тебе наверняка будет интересно кое-что другое. Вы все не помните, но всех привозят сюда именно они. Я уверен, его отправили сюда для лучшего контроля, или что-то вроде этого. Может быть, эксперимент какой-нибудь хотят поставить.
     
      -- Неправда... - это слово было солёным и жалким. Я знал, что Кьярто мне не поверит, но больно было выслушивать всё это молча.
     
      -- Заткнись. - выплюнул он. И добавил, обращаясь к Ретрику, гораздо мягче - так говорят с умственно-отсталыми, но милыми детьми, - В общем, можешь верить мне или нет, но будь поосторожней.
     
      Ретрик шагнул к нему, схватил за воротник - так быстро, что ни я, ни Кьярто не успели этого рывка заметить - и сильно встряхнул, прорычав:
     
      -- Слушай, я не знаю, что там с тобой случилось, но по моему ты несёшь бред, и если это всё, что ты хотел сказать, то катись отсюда, понял?! - он отшвырнул Кьярто от себя, но воздух пружинисто поймал его.
     
      -- Ты бы поаккуратней двигался, Ретрик. А то можешь деталей не досчитаться, -- он отбросил со лба свои смешные чёрно-красные волосы, поправил воротник, -- Впрочем, как скажешь. Это твой дом, решать тебе. Но я предупредил. Будет делать вид, что обожает тебя, что ты его лучший друг. А потом случится что-нибудь...о что ты всю жизнь будешь видеть в кошмарах - если, конечно, они тебе когда-нибудь снятся.
     
      Пока он говорил, я поднял горсть песка у ног, не думая, превратил её в сгусток горячего света и швырнул в него. Я сочувствовал Кьярто, но это было чересчур. Может быть, я и был виноват перед ним - я, но не Ретрик.
      Преграда, которую он нарисовал между нами, отклонила мой удар, и свет рассыпался пылью, слегка опалив ему щёку и воротник - но следа почти не осталось. Кьярто дотронулся до своего лица, улыбнулся и мрачно сказал мне:
     
      -- Здорово ты замаскировался. Высший класс, молодец. - после чего развернулся, шаркнув по песку каблуками, и пошёл прочь. Ночь проглотила его почти сразу.
     
     
      * * *
      По ночам у Айта болела голова - боль была как тонкий обруч, раскалённый, иногда он даже застилал глаза, белой линией перечёркивая реальность.
      Айту было скучно.
      Смертельно, невыносимо скучно. Его разъедала эта скука, как кислота, как будто она по венам текла вместо крови. Так что все мысли были отравлены этой скукой-кислотой.
      Айту, как и многим этой ночью, не спалось, он не мог сидеть в своей маленькой узкой комнате. Эта комната была ему тесной, она была как клетка, из которой невозможно было уйти - здесь, в этом месте, даже если выйдёшь наружу, эта клетка всё равно останется в тебе.
      Айт привык к огромным залам и высоким потолкам, к бесконечным коридорам и высоким лестницам. Айт привык смотреть на внешний мир из окон, потому что за все те годы, что он прожил дома, он никогда не выходил наружу.
      Там в сущности некуда было пойти, потому что большая часть того, что жители Дома видели из окон, было иллюзией. Те, кто не верил, иногда уходили наружу. Они никогда не возвращались.
      Там было не так скучно - иногда то, что было за окном менялось.
      Те, кто жил с ним в доме - тоже менялись. Хотя, не так часто. Здесь же не менялось ничего, почти ничего. Место, большинство обитателей, работа - всё оставалось неизменным.
     
      Когда Айт очнулся ото сна, в самом начале, если можно было так сказать - что он очнулся, тогда ему казалось - это всё тоже ненастоящее, просто картинка за окном в очередной раз изменилась. Но на его лице был шрам - заживающие пересекающиеся царапины, они горизонтально перечёркивали его лицо на две половины. Айт не помнил откуда он. Но это значило - что-то случилось.
     
      Правила жизни почему-то перевернулись с ног на голову. Или это была чья-то шутка.
      Или его собственная шутка - он думал о том, что возможно всё-таки вышел наружу и не помнил этого, что может быть, если он вспомнит дорогу, то сможет вернуться Домой.
      Но чем больше времени проходило, тем меньше он помнил о прошлой жизни. И тем больше его раздражала та жизнь, которой он жил теперь - бесконечный дурной сон, такой же заунывный, как вой ветра в барханах, как подземный гул в каньоне.
      Если бы только удалось вспомнить...
     
      Песок под ногами осыпался, шуршал еле слышно, рука Шейн в его руке была тёплой, реально-тёплой и очень маленькой. Сама Шейн тоже была маленькой - ей было не больше двенадцати лет, но Айт не знал точно, сколько. Его это не интересовало.
     
      Шейн тоже не менялась, но она часто спала - наяву. Её глаза, сейчас были полностью залиты густым лиловым туманом, а значит, видела она сейчас другой мир, значит сейчас здесь было только её тело, а разум был где-то ещё. Айта это вполне устраивало. Даже то, что иногда она что-то говорила на непонятном языке, не раздражало. Он не видел её собеседника, тот, с кем она говорила, жил внутри её головы. Иногда Айту было интересно посмотреть на тех, с кем она разговаривала.
      Они шли уже довольно долго, ноги начали увязать в песке. Домов не было видно за барханами. Айт остановился, вдохнул прохладный воздух. Положил руку ей на шею - кожа Шейн была такой светлой, тонкой, нежнее, чем у всех, кого Айт когда-либо знал. Ей плечи и руки были покрыты тёмно-красными веснушками, похожими на крошечные капли запёкшейся крови - это песок, который был самой сутью этого мира, въелся в её кожу.
     
      Айт знал, что этот песок въедается и в его кожу тоже, просто он не виден, въедается в его тело и делает его всё более вялым и равнодушным ко всему.
      Он потянул Шейн к себе, она послушно подалась вперёд и ткнулась лицом ему в грудь. Айт рассматривал небо - чёрное, без звёзд, даже луны не было видно сегодня, гладил её спутанные светло-рыжие волосы, потом замер, положив руку ей на затылок и прислушался.
      Здесь, рядом, был кто-то ещё - невидимые собеседники Шейн стали реальными или кто-то уже знакомый приближался к ним.
      Это был Кьярто - самый нереальный из всех, кто жил здесь - он быстро приближался, песок не глотал его, а наоборот, казалось, выталкивал на поверхность, не давая увязать.
      В его руке был тонкий кожаный шнурок, Айт узнал его - этим шнурком он когда-то подвязывал волосы, до того, как обрезал их. К шнурку было привязано кольцо - его Айт тоже помнил хорошо, потому что оно было на нём, когда он только попал сюда. И то и другое потерялось очень давно. Айт не искал, ему было не важно, он не цеплялся к вещам. Кьярто, как выяснилось, цеплялся - в прямом смысле этого слова.
      Увидев Айта, он засунул шнурок себе в рукав.
      Кьярто приближался, с каждым шагом злость на его лице проступала всё отчётливее. Это было так ново и необычно, что Айту стало интересно.
      -- Ты теперь следишь за мной?
      Кьярто не ответил - он заметил Шейн. Айт успел забыть о ней, она стояла неподвижно, всё так же уткнувшись лицом ему в грудь, и что-то бормотала. В следующую секунду его отшвырнули от неё - разозлённый Кьярто превратился в Кьярто взбешённого, он изменился неожиданно, за несколько секунд и двигался так быстро, что его движения невозможно было проследить. Таким Айт его никогда не видел. Это было такое удивительное зрелище, что его охватило радостное возбуждение.
      "Что-то всё-таки меняется?..."
      -- Теперь ясно, почему никто не жаловался. Ты совсем больной?... -- Кьярто говорил уже спокойно, как обычно. Эта вспышка была случайной? Всё закончилось так быстро, но так просто не могло быть...
      -- Мне скучно. Не говори только, что ты не знал про неё, -- Айт рассмеялся, -- зачем ты воруешь мои вещи?
      Кьярто улыбался - уголки губ медленно ползли вверх. Краем глаза Айт видел Шейн, которая сидела в песке и рисовала в воздухе какие-то знаки руками.
      -- Сейчас узнаешь. - ответил Кьярто. Он выдернул из рукава шнурок с кольцом, сжал его в кулаке, резко прочертил что-то по воздуху - казалось, они с Шейн двигались синхронно, как будто были заодно.
      Айту показалось, что кто-то проник в его тело - это была она, это были те, с кем она говорила. Каким-то образом Кьярто выпустил их и теперь они носились по венам, разливая по телу мутную боль, превращая воздух в густую жидкость, в которой трудно было дышать. Мысли плавали в этой воде, как сонные рыбы, переливчатые, разноцветные, но такие ленивые.
      "Шейн... ты... как?..."
      Земля под ногами дрогнула - так было всегда, когда ему грозила какая-то опасность, он вспомнил. Ветер вспыхнул перед глазами, ударил песком по коже, взвился вверх и в строну, окружив Кьярто быстрым красным вихрем.
      "Нет, не туда... не к нему... нужно прекратить это... но только... если...убить её...."
      Айт шагнул к Шейн - медленно, как будто сквозь сон. Движения были такими медленными и тяжёлыми, как будто его телу ему было много сотен лет. Айт схватил её за волосы и потянул вверх, поднимая на ноги.
      Шейн этого, казалось, не заметила. Она что-то спросила, потом тихо засмеялась. Её смех зазвенел в груди Айта острыми осколками, его пальцы разжались.
      Он тоже засмеялся - ему больше не было скучно.
      Шейн взмахнула рукой, её ресницы дрогнули и опустились вниз. Она была такой красивой в этом странном жидком воздухе, такой чистой, как будто была соткана из света и тепла. Она была похожа на кого-то, Айт не мог вспомнить. Он вцепился в её запястье и сжал его так, что побелели костяшки пальцев.
      Шейн открыла глаза. Теперь они были залиты фиолетовым туманом только наполовину. Она была удивлена, как будто не понимала, что они здесь делают. Так оно и было - она действительно не понимала. Он уже тоже не понимал.
      -- Айт, -- Шейн смотрела ему в глаза, её голос звучал медленно, с трудом проталкиваясь сквозь исказившуюся реальность, -- откройся, Айт.
      "Шейн... я не знал... что ты... такая..."
      Мир вокруг него развернулся, он вздувался волдырями, как вздувается опалённая огнём кожа, он лопался, открывая взору совсем другое пространство.
      "Дом?"
      Это был Дом, Айт его узнал. Он нёсся куда-то по коридором, нёсся на невероятной скорости, мимо мелькали знакомые комнаты и залы, он узнавал их, эти рисунки на стенах, на полу, этот воздух, запахи и цвета... а потом всё оборвалось и Айт оказался на полу какого-то незнакомого помещения. У него не было пола, только стены и он висел в воздухе, глядя вниз - там он видел воду, океан, бешено вздымающиеся волны, белую пену и странный синий свет.
      А потом он рухнул туда.
      Поглотившая его солёная вода вмиг стала жидким воздухом, красным песком, забившимся в горло.
      Реальность снова стала чёткой - Айт лежал на спине, раскинув руки в стороны. Кьярто стоял над ним и смотрел сверху вниз. Шейн не было.
      -- Быстро очнулся. Я уже собирался тебя добить, чтобы всё это прекратилось, -- Кьярто снова был таким же спокойным, как всегда. Его голос звучал немного устало, -- Шейн молодец, я думал, она ничего не умеет.
      Айт встал рывком. Его шатало, ветер затихал, вместе с ним затихало солёное море внутри, отголоски этого шума ещё звучали в ушах. Или это выл пустынный ветер, заставляя содрогаться барханы и ночное небо.
      Айт улыбался. Откуда-то на его губах был привкус крови - он прикусил себе язык или щёку. Боли он не чувствовал, его тело было лёгким, почти невесомым. Если заставить ветер дуть сильнее, то можно подняться в небо.
      Айт помнил, как управлять ветром. Теперь он помнил. Но сейчас на это не было сил, он едва стоял на ногах.
      -- Я знаю, что вы затеяли, -- сказал Кьярто, -- сначала я хотел тебя убить, и честно говоря, мне до сих пор хочется это сделать. Но тут я мешать не буду. Я могу помочь, если вы будете нормально себя вести.
      Айт думал о Шейн. О том, что сделали с ним её демоны. Шейн, чьё тело всегда было для него просто средством справиться со скукой на пару часов - она была не той, кем казалась. Она помогла ему и он уже не собирался убивать её.
      Он помнил - там, Дома тоже так было. Неожиданно всё менялось, слои реальности облезали, как облупившаяся краска, обнажая новые пласты, новую реальность.
      Теперь ему казалось - он просыпается, медленно просыпается.
      Было хорошо. Спокойно. Мысли стали ясными и двигались с привычной скоростью.
      Он почти забыл о существовании Кьярто. Мир вокруг медленно вращался. Айт прикрыл глаза и улыбнулся. Облизал кровь с губ. Земля под ногами ещё раз дрогнула - совсем чуть-чуть, отзываясь на его безмолвную просьбу.
      -- Это не так уж важно, умрёт он или нет. Убить его хочет Аринтелл, а не я. Но если ты поможешь... -- "Это будет весело" -- мы будем рады.
     
     
      14. уйти туда, куда захотим
     
      Ретрик растерянно смотрел вслед Кьярто - смотрел ещё некоторое время после того, как тот ушёл. Как будто на чёрном ночной полотне можно было прочитать какое-то объяснение случившемуся. Сиа ничего не сказал, он просто развернулся и ушёл к себе, почти беззвучно.
      Ретрик всё ещё злился, поэтому подождал несколько минут, пока эта злость затихнет и можно будет нормально думать.
      Но в голове наступила такая пустота, которая бывает, когда приходишь в себя после наркоза.
      Ретрик дёрнул плечами и побрёл в дом, постучал в дверь Сиа - в его комнате было тихо. Весь дом погрузился в какую-то неестественную тишину, даже Трай замолчал.
      Ретрик постучал ещё раз.
      Сиа пробормотал что-то, слов было не разобрать, но Ретрик толкнул дверь и шагнул внутрь.
      У Сиа был такой пустой взгляд, и почему-то казалось, что он не лежит на кровати, а парит над ней. Ретрик тряхнул головой, чтобы сбросить это наваждение, подошёл и сел рядом на пол.
      Трудно было заставить свой голос звучать спокойно, злость на Кьярто снова шевельнулась внутри, злость, и ещё - беспокойство. Он не мог понять, откуда это чувство и от этого злился ещё больше.
      -- Слушай, ну не надо так из-за него расстраиваться. Не знаю, что с ним такое случилось, раньше такого не было, но у них там похоже вообще все с ума посходили...
      Сиа всё так же смотрел в полоток, по его щекам текли слёзы, но он их не замечал. Он заговорил так тихо, как будто с трудом выталкивал из себя слова, иногда глотал их и не договаривал до конца.
      -- Ты просто не понимаешь...он имеет право так думать...может быть, всё это так и есть, может быть, меня специально сюда...для эксперимента...или...не знаю...чтобы учился...просто мне не сказали про это... -- он отвернулся, -- я не знаю...
      -- Слушай, -- сказал Ретрик резко, -- Я не знаю, на что он там имеет право, но так с тобой разговаривать он права не имел, потому что лично ты ему ничего не сделал! - Он занёс руку, чтобы стукнуть кулаком по полу - злость нужно было куда-то деть, но наверное сейчас лучше было бы бить пол, чем идти искать Кьярто и бить его - но опустил её, так и не ударив. Он мучительно пытался подобрать слова, но из-за того, что в голове всё путалось, говорить было трудно. Как бы там ни было, Ретрик был уверен, что Сиа ни в чём не виноват, что он оказался здесь не по своей воле, так же, как и всё они.
      Будет делать вид, что обожает тебя, что ты его лучший друг. А потом случится что-нибудь...
      -- Почему ты веришь в этот бред, который он говорил? Откуда он вообще тебя знает, чтобы такое говорить?
      Теперь Сиа сидел, прислонившись спиной к стене. Он обнимал свои колени и смотрел на Ретрика, но казалось не видел его.
      -- Меня не знает...знает тех, кто...моих... -- он уронил голову, теперь его лица не было видно, а говорил он глухо и тихо.-- Когда я был на Станции, у меня была сестра, и ещё... её старший брат... и другие... тайо. Они меня учили, и... я поэтому хорошо понимаю, почему Кьярто их ненавидит... И меня... Но я был... хуже, чем было нужно... чем они хотели... ничего не хотел делать... поэтому меня сюда... выбросили.
      Ретрик сел на кровать рядом с ним и закрыл глаза. Он не знал, что делать, чтобы успокоить его, это всё казалось таким несправедливым и неправильным, и любые слова, которые приходили в голову казались пустыми и бессмысленными. Он вдруг поймал себя на том, что никогда ещё ни за кого здесь так не переживал. Как будто Сиа был его младшим братом. У Ретрика никогда не было братьев, ни младших, ни старших, поэтому он не знал, как его успокоить. Он начал говорить, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее и не срывался.
     
      -- Да хрен с ним, с Кьярто... Знаешь, я очень плохо помню свою семью.. моя родители были сумасшедшими и из-за их идей я стал таким, какой я сейчас. Я раньше был обычным человеком, вообще ничем не отличался. Они меня не спрашивали, хочу я этого или нет, потому что у них была цель, а я был.. ну вроде как.. способом эту цель достичь. Так вот, я тоже не захотел делать то, чего они от меня хотели. Ну я тебе рассказывал, я убежал оттуда, а потом просто делал то, что хотелось мне. В результате это привело к тому, что я оказался здесь, но знаешь, это не так уж плохо. Во-первых, у меня здесь есть друзья... И у тебя тоже. Просто я хочу сказать - не важно, что там с тобой было и почему ты здесь оказался. Ты - это ты, и ты не должен делать то, что он тебя требуют другие. Я думаю, ты вообще никому ничего не должен. А во-вторых, я думаю, что это место - оно просто как точка в маршруте. Ну знаешь, когда просчитываешь траекторию... ну...в общем не важно, я сам в этом плохо разбираюсь. В общем, я не верю, что мы здесь надолго. Если мы сильно захотим, то сможем отсюда уйти туда, куда захотим. Главное, верить в то, что можешь... то есть...
      Ретрик осёкся, вдруг поймав себя на том, что говорит не то, что должен, не то, что хотел... Мы? Уйдём?..
      Пока он говорил, Сиа поднял голову - Ретрик даже на заметил, когда - и теперь смотрел на него. Его лицо ещё было мокрым от слёз, но он уже не плакал, он выглядел удивлённым, но решительным, Ретрик не мог понять, что в его путанной речи вызвало такую реакцию.
      -- Нет, -- теперь Сиа говорил увереннее, хотя голос его звучал ещё немного неровно, как будто он заново учился говорить. -- Ретрик, главное - не верить и не хотеть, а что-нибудь делать...И я...я знаю что можно сделать.
      -- Ты знаешь? Ты что-то уже придумал и молчал? - Ретрик улыбнулся. Теперь стало чуть легче. Он не любил возвращаться к прошлому, не любил об этом думать, но только что почувствовал, как проваливается в воспоминания. Они приходили редко, но отмахнуться от них было не так-то просто.
      Сиа о чём-то напряжённо думал - не его лице отразилось замешательство, как будто спорил о чём-то с самим собой.
      -- Я...ты понимаешь...-- он заговорил медленно, подбирая слова, потом перебил самого себя и резко выпалил:
      -- Обещай, что никому не скажешь!
      Ретрик не успел пообещать -- в этот момент мир вздрогнул, как будто что-то сильно ударило из под земли, так сильно, что загудели стены. А потом снова стало тихо.
      Ретрик привстал, озираясь. В голове промелькнула безумная абсурдная мысль - это Аринтелл снаружи бросается на стены. За окном ничего не было, свет уже почти нигде не горел, ночь обступила поселение со всех сторон.
      Каньон? Что-то в каньоне билось, пыталось выбраться наружу?...
      Земля затряслась снова - раз, другой, потом в окно застучал песок, быстрой дробью, ветер выл и царапал дом снаружи.
      -- Что ещё за хрень?....
      Сиа тоже смотрел в окно, прижавшись к нему лбом - окно было прямо над его кроватью. В стекле отражалось его встревоженное лицо и распахнутые глаза.
      -- Это землетрясение? - неуверенно проговорил он, -- Мне казалось, у вас здесь их быть не может...
      Грохот прекратился, но ветер всё ещё бесновался снаружи, скрёбя по стеклу.
      -- Не знаю, бывают они тут или нет, но при мне ни разу не было. Я думаю, это что-то в каньоне... Или Красная Пустыня подслушала, что у тебя есть какой-то план, как отсюда сбежать и не хочет нас отпускать, -- Ретрик нервно засмеялся, потом добавил уже серьёзно, -- так что ты хотел сказать? Если что, я обещаю, что никому не расскажу.
      Ещё несколько секунд Сиа смотрел в окно, задумчиво хмурился - снова что-то обсуждал с самим собой или высматривал в темноте неведомую опасность. Потом задёрнул занавеску, сбившуюся на бок, как будто вместе с тьмой за стеклом отсекал все сомнения и быстро проговорил:
      -- Дело в том, что мы с Ксави строим машину, чтобы отсюда уехать. Я думал, ты.. можешь нам помочь, хотел тебя позвать, но не знал, как... вот.
      Он испытующе посмотрел на Ретрика и добавил тихо, почти шёпотом, как будто сообщал самую важную тайну из всех, что были сказаны сегодня:
      - Это очень хорошая машина.
      У Ретрика что-то загорелось внутри. Это было необъяснимое чувство, он каждый раз удивлялся, откуда оно берётся. В последний раз такое было с ним, когда он сидел за пультом управления гиперпространственного грузового корабля -- того, который должен был доставить его на Сианту. Ретрик и корабль понимали друг друга без слов и без специальных знаний, он просто понимал, чувствовал, что и как нужно делать, чтобы гигантское металлическое сооружение - которое для Ретрика было почти живым - слушалось его. Но, если бы его попросили объяснить что и как он делает, он бы не смог.
      Отец говорил, что он сам теперь машина - больше, чем наполовину. Он может подсоединяться к любому механизму и тем самым он, Ретрик, и этот механизм становятся единым целым. Вместе они становятся машиной, наделённой разумом. Он по сути своей являлся тем, что в его мире было запрещено законом.
      Ретрик снова сел на кровать, рядом с Сиа.
      -- Какая машина? - спросил он быстро. - А что она умеет делать? Вы сами её собираете? С Ксави?.... - он осёкся.
      Он редко виделся с Ксави и мало про неё знал. Она была красивой... Очень красивой. Работала в теплице и жила в одном доме с Кандом, Ру и Агри. За всё время, что он жил здесь, они едва ли перекинулись парой слов. Она была неуловима и недосягаема. А ещё -- она вызывала у Ретрика какие-то смутные подозрения, но он никак не мог понять, чем они вызваны и что с ней не так. Она нравилась Канду, но не это было подозрительно. Было что-то ещё...
      Теперь всё стало понятно.
      Машина. Если Ксави была как-то связана с машиной, то Ретрик должен был её чувствовать.
      Сиа смотрел на него удивлённо - что было понятно, вид у Ретрика сейчас был должно быть совершенно безумный. Он никак не мог взять себя в руки.
      -- Это необычная машина. - Сиа говорил осторожно, как будто каждым словом прощупывал почву для дальнейшего шага, -- Она уже почти готова, но нужно сделать, чтобы всё работало. Она сможет двигаться по песку и под ним, видеть...ну, там такое есть устройство с экраном, она сможет видеть очень далеко. И ещё она живая.
      -- Живая? - Ретрик немного успокоился, теперь он говорил тише, -- Все машины живые... так или иначе. - он хотел спросить что-то ещё, но вопросов было так много, что он не знал, с чего начать. - А Ксави? Она не будет против?
      -- Не будет, если мы завтра придем. Можешь пропустить работу?
      -- Могу. -- Работа сейчас казалась Ретрику чем-то малозначимым и призрачным. Он был уверен, что сможет как-нибудь объясниться с Кандом. Сможет и всё тут.
      Ветер за окном затих, только шептал что-то едва слышно. Земля больше не дрожала. Над домами снова воцарилась тишина, но теперь в этой тишине что-то изменилось - неуловимо, невидимо.
     
     
      * * *
      Утром Ретрик не пошёл на работу и вообще спал дольше обычного.
      Обычно внутренние часы срабатывали безотказно, он просыпался всегда в одно и то же время, но теперь с ними что-то случилось.
      Ему, кажется, что-то снилось - что было совсем уж странно, как будто слова Кьярто сработали наоборот. Самого сна он не помнил, помнил только лязг металла и резкий запах каких-то лекарств, отпечатавшийся в памяти ещё с давних пор.
      Во сне было темно, а наяву в окно бил яркий свет.
      Этот день вообще казался очень ярким.
      Сиа и Ретрик шли к теплице, в стороне привычно гудел каньон. Ретрик думал - не мог не думать о тех странных звуках вчера ночью. Если эти звуки доносились из каньона, то скорее всего там были какие-то проблемы. Или очень много работы. Или наоборот - случился обвал и работы нет совсем. Он думал о том, что нужно было бы предупредить Канда, сказать, что не сможет сегодня придти, но не смог придумать убедительную причину. Всё, что приходило в голову, звучало как-то глупо.
      В результате он решил пока не думать об этом - он не знал, что будет дальше, что измениться теперь, когда есть реальный шанс отсюда уйти. Его переполняло воодушевление, которое порой перемешивалось с тревогой - так просто верить тому, кто тебе нравится, так просто и легко делать то, что подсказывает тебе сердце, но с другой стороны - Ретрик делал так всегда и каждый раз это приводило к печальным последствиям.
      Люди не такие, какими кажутся.
      Но он никак не мог заставить себя думать иначе.
     
      В парнике было душно, но не так жарко, как снаружи - должно быть, здесь поддерживался какой-то специальный микроклимат. Кругом всё было зелёное - растения обступали их со всех сторон. Они был увешаны плодами - большими и маленькими и поражали воображение разнообразием и яркостью. На Киатоне Ретрик видел растения только в оранжереях, за стеклом. Там были деревья, кусты, и какие-то цветы - невозможно красивые, но какие-то нереальные. Они казались просто нарисованными картинками. А тут они были настоящие и воздух был пропитан их запахом - таким терпким, одуряющим... Ретрик редко бывал в оранжерее, а с тех пор, как тут поселилась Ксави, кажется вообще не разу не заходил - теплица стала её собственной территорией. Правда, сюда часто ходил Канд.
     
      Ксави была в дальней части парника, Ретрик смутно помнил, что где-то там должен быть колодец.
      На Ксави был комбинезон, такой же яркий, как всё здесь, казалось, он сочетал в себе всё оттенки синего. В руке у неё был ковш, должно быть она что-то поливала, и была так увлечена этим занятием, что сначала не обращала внимания на Сиа и Ретрика.
      Когда они подошли достаточно близко - Ретрик застывал пару раз, рассматривая увешанные плодами кусты; отчего-то вид этих плодов в сочетании с запахом пробудил в нём зверский голод. Он не хотел признаваться себе, что просто не хочет смотреть на Ксави, потому что иначе боится умереть от смущения. Ему показалось - всего лишь показалось, потому что пристально он не всматривался - что под комбинезоном у неё ничего нет.
      -- Привет! - Сиа поздоровался так бодро и громко, что Ретрик вздрогнул.
      Секунду он рассматривал пушистые кудрявые волосы Ксави, чёрными волнами падавшие на плечи, попутно размышляя, куда деть руки. Потом засунул их в карманы и тоже сказал:
      -- Привет, -- правда тише и неувереннее, чем Сиа. Ему стало за себя стыдно.
      Ксави обернулась - ковш всё ещё был у неё в руке и Ретрику подумал, что сейчас он полетит ему в лоб. Но она улыбнулась им так, как будто давно их ждала и тоже сказала "привет" таким беспечным и радостным тоном, что Ретрик вдруг подумал - а что если Сиа успел уже её предупредить?
      Он вопросительно посмотрел на Сиа, но тот задумался о чём-то своём и не обратил на Ретрика внимания.
      -- Ксави, помнишь, ты говорила, что знала одного хорошего пилота?... Так вот, я нашёл нам пилота ещё лучше! - он заговорил тише, -- Не ругайся только сильно на меня, я очень боюсь.. очень хочу отсюда уехать, а Ретрик понимает в машинах больше чем мы с тобой вместе.
      Ксави ничего не ответила - она взялась поливать ближайший куст. Ретрик насторожено посмотрел на Сиа, неуверенно улыбнулся и решился наконец заговорить.
      -- Сиа сказал, ты не будешь ругаться.. но если всё-таки будешь, я могу уйти и никому ничего не скажу, но.... - им охватило беспокойство, он даже вытащил руки из карманов и сделал неопределённый жест в воздухе, -- я правда могу вам помочь...
      Некоторое время Ксави не произносила ничего, словно ничего особенного они не сказали, словно их и не было здесь - она улыбалась и поливала всё тот же куст, Ретрик не мог понять, злится она или нет, но его тревога росла с каждой минутой. Сиа беспечно чертил большим пальцем ноги какие-то знаки на земле и делал вид, что для него сейчас нет в мире занятия важнее. Ретрик снова принялся рассматривать сочные красные плоды, свешивавшиеся с веток возле него - ничего лучше он просто не мог придумать.
      Краем глаза он следил за Ксави -она продолжала поливать разноцветные растения до тех пор, пока вода в ковше не кончилась. Тогда она посмотрела на Ретрика и наконец заговорила с ним:
      -- Нет, раз ты попал сюда, отпускать тебя теперь нельзя!
      Звенящее напряжение рассеялось, когда она рассмеялась - Ретрик не смог не засмеяться в ответ и сказал чушь, за которую ему в ту же секунду стало стыдно:
      -- Значит, живым я отсюда не уйду?
      -- А разве тебя можно убить? А я то уж думала, экипаж у меня будет неубиваемый.
      Она продолжала улыбаться, переводя взгляд с Сиа на Ретрика, а Ретрик не мог поверить - неужели всё оказалось вот так просто? Неужели не нужно будет её уговаривать и убеждать в том, что он никому ничего не расскажет, что ему можно доверять...
      -- Не все про это знают, меня вот например собираются убить... - сказал Сиа. Он продолжал чертить по земле треугольники, а его голос звучал так, как будто он находился за много километров отсюда. Ретрика снова кольнуло беспокойство - он переживал за Сиа, хотя не говорил ему об этом - с утра по пути в теплицу они вообще мало разговаривали, в основном из-за Ретрика - тот молчал и перебирал в уме фразы, которые можно было бы сказать Ксави, если она начнёт на них ругаться. -- Хотя... это не важно... Я думал, мы так быстрее закончим...и лучше будет...правда.
      Ретрик неуверенно кивнул.
      Ксави задумалась, на секунду прикрыла глаза - как будто что-то просчитывала в уме.
      -- И кто же собирается?
      -- Аринтелл и этот.. я его не знаю - Сиа вопросительно посмотрел на Ретрика.
      -- Айт. Тот, который со шрамом во всю рожу. К нам вчера приходил Кьярто, привёл Зейту и просил за ним присмотреть. У них там что-то странное происходит, Аринтелл совсем свихнулась, вчера полночи вокруг нашего дома бегала.
      -- Айт... -- повторила Ксави. Она снова ненадолго задумалась, а Ретрик украдкой рассматривал её. У неё были такие необычные глаза, как будто вместо зрачков и радужки вихрились маленькие галактики - Ретрик невольно подался чуть-чуть вперёд в надежде рассмотреть там микроскопические звёзды.-- Понятно... С этим не сложно будет разобраться, -- ему очень хотелось узнать, что именно она собирается делать, но смелости не хватило - он и без того был удивлён, что смог произнести при ней такую длинную речь.
      -- А с Аринтелл... повелителю вселенной разобраться будет нетрудно, -- она засмеялась почти неслышно, глядя на Сиа, и Ретрику неожиданно стало так спокойно и легко, как будто все они - втроём - были повелителями вселенной и могли справиться с чем угодно. Он даже вдруг почти перестал смущаться, и когда Ксави повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, он выдержал её взгляд и даже умудрился придать своему лицу подобие серьёзного осмысленного выражения.
      -- Канд не удивится, что ты не на работе?
      -- Удивится наверное... но я что-нибудь придумаю. Вряд ли он придёт сюда меня искать.
      -- Главное, чтобы не начал искать всюду, -- она со смехом отвернулась и добавила, не оборачиваясь, очень серьёзным тоном:
      -- Если ты не идёшь сегодня в карьер, то времени терять не будем. Пойдём, посмотрим, найдёшь ли ты общий язык машиной.
     
     
      /Киатон
      Ретрик
      три года назад/
      Свет сменяется тьмой и снова - свет сменяется....
      Полумрак, вспышки, снова темнота.
      Открыть глаза невозможно - тело не слушается. Тело погружено в какую-то жидкость, это не вода, это что-то густое и тёплое.
      Только яркий свет - его видно из-под закрытых век.
      И гул. Равномерный усыпляющий гул.
      Ретрик не может заснуть. Ему кажется - ещё чуть-чуть и он может отключиться, но каждый раз кто-то выдёргивает его наружу.
      Сколько-то часов, дней, лет - он не спит, он слушает гул, как будто он внутри большого механизма, который выкачивает из него все сны, оставляя только темноту. Вспышки. Свет.
      У него есть только его имя - оно прячется где-то глубоко внутри, так глубоко, что даже этот механизм не может его найти. Поэтому Ретрик ещё не утонул, он ещё держится, цепляется за это имя, за последние остатки прошлого, памяти, его самого.
      -- Так как, ты говоришь оно называется? - смеётся Шрайт где-то в глубинах его туманного прошлого.
      -- Ну я же уже сто раз повторял!
      -- И ты правда думаешь, что сможешь им управлять?
      -- Конечно!
      -- Ха! А лет-то тебе сколько? Ты знаешь, сколько учатся на пилотов? И вообще - ты думаешь всё так просто?! Тебя к этому кораблю ни на шаг не подпустят, даже если ты выучишь всё на свете!
     
      Уже много дней он не слышит своего дыхания, не слышит стука сердца.
      Он не слышит своего голоса, только иногда до него доносится бормотание кого-то ещё.
      Значит, здесь есть кто-то, значит, он не один в этом странном месте. Может быть, рано или поздно его найдут и спасут и тогда...
      Новая вспышка разрезает полусон - глазам больно. Это так странно, он уже забыл, что такое боль. Всё вокруг как будто взрывается, распадается на миллион частей, а потом собирается снова - такой большой разноцветный комок, он становится всё больше, больше, а потом, потом....
      Ретрик видит свою руку - она тянется вперёд. Из руки торчат провода, уходят куда-то в сторону.
      Что это?
      Он пытается что-то сказать, но слова - такие глупые.
      Всё будет хорошо, всё будет хорошо - отец повторял это снова и снова, гладил его по голове, по непослушним светлым волосам.
      Причешись, -- всегда говорила мамапо утрам, -- нельзя ходить в колледж в таком виде.
      Ретрик помнит. Слишком много всего. Как его заставляли пить лекарства, много разных. Чтобы он спал. Чтобы он ни о чём не думал. Чтобы он ничего не чувствовал. Чтобы не задавал дурацких вопросов. Что вы делаете? Зачем это? Можно я пойду домой? Металлические трубки под кожу - это не больно, потому что тело уже ничего не чувствует.Или ещё? Скрежет изнутри. Провода тянутся от левого виска к какому-то странному огромному механизму, механизм мигает разноцветными огоньками, по экрану ползут светящиеся полосы. Какие-то графики, числа. Ретрик ничего не понимает, он так ничему и не научился.
      Он видит лицо своего отца прямо перед собой - отец наклонился и что-то говорит. На его лице столько радости и воодушевления, что Ретрик чувствует тоже самое - он сделал что-то, что-то хорошее. Он тянется вперёд, чтобы спросить, но не может сказать ни слова. Но мама тоже где-то рядом, он слышит её голос. Она смеётся. А потом всё снова заволакивает темнотой.
      Вспышки. Что-то, похожее на боль, красный свет перед глазами, потом снова вспышки. Крики.
     
      -- А почему именно туда? Есть же много других хороших мест. Есть места даже гораздо лучше.
      -- Ну почему ты никогда ничего не понимаешь? Сианта, она... она особенная.
     
      В последней сводке новостей, которую Ретрик слышал утром перед тем, как пойти к колледж, рассказывали о том, что ещё несколько людей исчезло. Хорошо поставленный голос диктора рассказывал о том, что власти винят в этих исчезновениях повстанцев - они почти уверены. Несколько человек, подозреваемых в антиправительственной деятельности, были схвачены вчера в центре верхнего мегаполиса, но после первого же допроса - который ничего не дал - покончили с собой в своих камерах. Причина смерти неизвестна, результаты вскрытия строго засекречены.
      Мама поморщилась и выключила экран.
      -- Только аппетит с утра портят, -- сказала она бесцветным голосом и стала мешать кофе, в котором не было сахара, -- ешь давай скорее, ты уже опаздываешь.
      Отца к тому моменту он не видел уже третий день. Он не то чтобы беспокоился - но что-то скреблось внутри. В колледже ученики рассказывали о том, что людей похищают для опытов, на уроках преподаватели снова и снова говорили о том, что нельзя подходить к незнакомым людям, о том, что нельзя выходить на улицу после наступления темноты. Ещё говорили о том, скоро на уровне кейтосферы будут утановлены сверхмощные прожекторы, благодаря которым в мегаполисе - по крайней мере в трёх верхних уровнях точно - будет ночью светло, как днём. Ретрик и его родители жили на седьмом уровне, а значит, им тоже предстояло проститься с ночной темнотой на неопределённый срок. Как будто опасность таится только в темноте. Это было так глупо, очень глупо, но когда он сказал об этом преподавателю, тот спросил, не ставит ли Ретрик под сомнение действия правительства, и Ретрик только буркнул в ответ что-то маловразумительное.
     
      В последнее время он часто спал на лекциях. Иногда просто не было сил открыть глаза. Он даже говорил об этом маме, но она только качала головой и рассуждала о том, что из-за установки третьего защитного экрана повышается давление воздуха, многие жители сейчас жалуются на недомогание, но когда экран будет достроен, эту проблему решат.
      Ретрик заставлял себя просыпаться только на занятиях по криптозоологии и ботанике. Это были дополнительные курсы, на которые он записался сам, на них почти никто не ходил кроме трёх четырёх заучек, которым было больше всех надо, пары странных типов, которым непонятно что было нужно, и ещё несколько девчонок, которые принадлежали к студенческой организации "Назад к истокам" и были помешаны на всём, что касалось прошлого земли.
      Там он познакомился с Шрайт. Она не была заучкой, членом организации, она, казалось, вообще ничем особо не интересовалась - и одновременно интересовалась всем на свете. Как Ретрик. Поэтому они быстро поняли друг друга.
     
      На лекциях им рассказывали о том, что раньше на планете было много разных биологических видов. Теперь они сохранились в памяти человечества только в виде трёхмерных голограмм, за достоверность которых никто не мог бы поручиться.
      Преподаватель показывал им почву - странную чёрную субстанцию в стеклянном цилиндре, который он аккуратно держал двуми руками. Когда-то почвой была покрыта вся планета и люди ходили по ней, а не по металлическим массивным плитам, выращивали на ней растения и ели их.
      Недавно их водили на экскурсию в оранжерею и Ретрик впервые в жизни видел настоящие растения - они росли в больших прозрачных колбах, наполненных желтоватой жидкостью. Некоторые растения были красивыми, но во всём этом было что-то жуткое. Шрайт сказала, что пластиковые цветы, которыми её родители украшали квартиру выглядят гораздо лучше и ничем не пахнут, а от этих запахов у неё кружится голова. Ретрик слишком сильно хотел спать, поэтому не стал даже спорить с ней.
     
      В тот день, когда отец вернулся из своей очередной командировки, Ретрик пришёл из колледжа в ужасном настроении. Все вокруг бесконечно спорили - о том, нужно ли ночное освещение, нужно ли выстраивать четвёртый защитный экран над городом, скоро ли власти разберуться с повстанцами, насколько ещё поднимутся цены в следующем месяце.
      Он был рад оказаться дома, потому что родители никогда ни о чём таком не спорили - говорили, что им хватает всего этого и на работе. Они вообще редко разговаривали друг с другом при нём, только обменивались какими-то малопонятными знаками и загадочными улыбками, они никогда не ссорились ни друг с другом, ни с соседями.
      Только в последнее время что-то было не так.
      -- Мне кажется, ещё слишком рано, -- говорила мама. Её голос, встревоженный, высокий, доносился с кухни.
      -- Мы должны начать как можно скорее. Неизвестно, сколько у нас времени, к тому же источник финансирования сейчас нестабилен и возможно скоро придётся искать новый.
      -- Но я не уверена, что всё готово... просто...
      -- Пойми ты, от нашего проекта зависит будущее. И не только наше.
      -- Да, да, я всё понимаю, но...
      Когда Ретрик появился на кухне, она резко замолчала и улыбнулась. Отец нервно хмыкнул и тоже выдавил из себя улыбку.
      Позже, когда уже стемнело - Ретрик смотрел в окно и думал о том, что это возможно одна из последних ночей, которые он видит, -- отец неожиданно отставил в сторону чашку кофе и спросил:
      -- Ретрик, хочешь завтра съездить со мной в лабараторию? - и улыбнулся.
      Ретрик хотел - он очень сильно хотел съездить с отцом в его лабораторию. Он просил его об этом столько времени, сколько себя помнил, но ему всегда говорили - нельзя. Последние два года он даже не упоминал об этом.
      Он знал, что отец разрабатывает систеимы управления для космических кораблей дальнего следования.
      По крайней мере, так он говорил.
      На следующий день Ретрик прогулял колледж. Он гулял по нижним уровням мегаполиса, надеясь, что внизу давление третьего экрана не такое сильное, и он будет не так сильно хотеть спать. Но здесь воздух был грязнее и давил на глаза ещё сильнее, чем обычно. Ретрик вспоминал оранжерею, цветы, растущие прямо из жёлтой жидкости, занудный голос лектора и встревоженные лица охранников. Он перебирал в уме события последнего времени и ему казалось - всё это какой-то бесконечный день, который всё тянется и тянется и никак не может закончится.
      -- Я хочу быть пилотом, -- радостно говорил он отцу, пару лет назад, -- хочу поступить после колледжа в военную академию.
      Отец только смеялся в ответ:
      -- Туда берут не каждого.
      -- Но ты же работаешь на них! Наверняка меня возьмут, тем более, я же собираюсь поступить туда честно, я буду готовиться!
      -- Но у тебя так плохо с математикой. И с физикой тоже, честно говоря. Твои успехи за последний семестр...
      -- Я всё перездам, как только будет посвободнее с расписанием. Мне не хватает всего тридцати баллов до доступного уровня..
      Отец очень быстро забыл об этом разговоре, а вот Ретрик помнил. Тогда он перездал физику и математику. И программирование. Он не спал несколько ночей, но оно того стоило - когда он протянул отцу выпускной бланк, там были такие высокие баллы, что даже мама удивлённо ахнула у него за спиной.
      Потом Ретрик несколько дней уговаривал отца взять его с собой на работу.
      Нельзя, нет, нельзя. Потому что нельзя.
      Теперь всё это казалось таким нереальным.
      Но - таким правильным.
      Ретрик сидел на скамейке и пил безвкусный кофе из кофейного аппарата - наверное, чем ниже уровень, тем хуже еда - и старался не заснуть. Потому что нужно было вернуться домой вовремя.
      Но он всё-таки задремал на несколько минут - пока его не разбуди грохот пронёсшегося мимо монопоезда.
      Ему снилась Сианта. Бескрайний синий океан, который он видел только в научно-популярных фильмах, Ретрик нёсся над этим океаном на невидимых крыльях, и в лицо ему бил тёплый ветер, со вкусом соли - такой незнакомый и ни на что не похожий. Он приближался к небольшому зелёному острову в форме неправильного овала и навстречу ему неслись крики птиц.
      Неужели это правда? - думал Ретрик, рассеянно провожая взглядом вереницу блестящих тёмных вагонов, -- неужели я правда могу когда-нибудь всё это увидеть?...
      Он вскочил и побежал домой - спать ему теперь совсем не хотелось.
     
     
      * * *
      /Ретрик
      Калаас, здесь и сейчас/
      ...Машина была больше, чем он предполагал, но меньше, чем даже самые маленькие челноки на Киатоне. Это машина не была космическим кораблём - она была просто Машиной. Ретрик никогда таких не видел и даже не слышал ни о чём подобном, хотя иногда ему казалось, что общая масса техники на его планете превосходит изначальный вес самой планеты.
      У машины были длинные суставчатые ноги-ходули, которые делали её похожей на большого бордового паука. Часть её была скрыта тенью - в мастерской горела всего одна лампочка - и наброшенным сверху тёмным чехлом.
      Ретрик положил ладони на гладкий корпус машины и на секунду закрыл глаза.
      "Слышишь меня?.."
      Машина отозвалась тихим урчанием - Ретрик теперь знал, где у неё сердце. Она шептала - изнутри, так тихо, что ухом уловить этот звук было невозможно. Он чувствовал её ладонями, и ему казалось, что он прикасается к шкуре какого-то животного.
      Сиа так и сказал - что машина живая, но Ретрик привык думать, что все машины живые. В каждой их них жил собственный дух, который мог поведать о том, когда и где был, что видел и кого терпел внутри своего металлического корпуса.
      Этой машине пока еще нечего было поведать - он только недавно родилась. Она помнила руки Ксави, а ещё - руки Сиа. Она очень много умела - но говорила об этом нерешительно, потому что сама ещё не знала толком, как всё это работает. А ещё Ретрик чувствовал, чего ей ещё не хватает, каких деталей и частей. Он не знал, как это всё называется, и даже предположить не мог, где всё это тут можно достать. Но точно знал как и куда это нужно приладить.
      Он мог бы часами так стоять, перешёптываться неслышно с машиной, но Ксави отвлекла его и Ретрик чуть под землю не провалился он смущения, потому что задумался и забыл, где находится.
     
      Домой они с Сиа вернулись поздно ночью, когда почти все в поселении уже спали - только у Тъер-Ноу под дверью как всегда горел свет.
      Ретрик не мог ни о чём думать, мысли вертелись в голове в сумасшедшей скоростью и ни за одну из них он не мог уцепиться. Мог думать только о том, что скоро они отсюда уедут, а значит, мечта станет на один шаг ближе.
      Он засыпал счастливым, а на следующий день его ждать неприятный сюрприз.
     
      Сюрпризом был Канд - Ретрик мог бы догадаться, что его ждёт, если бы мог заставить себя думать о чём-то кроме машины, теплицы и недостижимой Сианты.
      Канд был зол и когда Ретрик его увидел, у него из головы вылетели все возможные оправдания.
      Канд не ругался, он говорил спокойно - как всегда, и это-то было самое ужасное. Он говорил, что Ретрик безответственный предатель, много ещё чего говорил, но именно это лучше всего врезалось в память.
      От бессилия и осознания собственной вины Ретрик злился - эта злость была направлена даже не на Канда, а на всю Красную Луну в целом - "я ничего не должен! Почему я что-то должен тем, кто меня сюда сослал, почему я должен работать на них, на тех, кто засунул меня сюда, в эту задницу, так далеко от... а теперь, когда у меня есть шанс отсюда выбраться, я..."
      Ретрик ничего этого не сказал вслух, потому что это было неправильно - он и правда поступил нечестно и безответственно, эгоистично и подло. Ему было стыдно, и Канд это видел. И он говорил ещё - из его слов было понятно, что он имеет в виду - пока все работают, он, Ретрик и Ксави...
      Ретрик сказал ему, что он идиот и тогда Канд ударил - если это можно было назвать ударом, то, что он делал - просто голову вдруг сдавило железными тисками и мир перед глазами поплыл. Ретрику почти не было больно - тело изнутри не чувствовало ничего, и только поэтому он сумел продраться сквозь ставший невероятно тяжёлым воздух, и ударить Канда в челюсть - несильно, только для того, чтобы он прекратил, чтобы не раздавил ему голову. Но из-за того, что воздух вокруг стал как машинное масло, Ретрик двигался медленно и удар вышел даже слабее, чем он предполагал - только чиркнул по лицу Канда, тот пошатнулся, но даже не упал.
      Потом Канд сказал, что "это существо" плохо влияет на Ретрика. Под "этим существом" подразумевался Сиа. Ретрик хотел ударить его ещё раз, но в этот момент внутри как будто что-то заморозилось и тело стало таким тяжёлым, что невозможно было двигаться. Злость куда-то провалилась, осталась только горькая обида и тоска - если Ретрик и был виноват перед Кандом, то Сиа-то ему ничего плохого не сделал.
      Канд развернулся и пошёл к каньону, народ, собравшийся посмотреть на драку, потянулся за ним следом.
      Ретрик какое-то время смотрел ему вслед.
      Он думал о том, как теряется всё, что связывает его с этим местом - развязываются все узлы, разрывается всё, что казалось таким прочным.
      Единственным оставшимся узлом была Тъер-Ноу, но он знал - они обязательно что-нибудь придумают, чтобы позаботиться о ней.
     
     
      * * *
      /Сиа/
     
      Больше у меня не было времени на дневник Мирты. Три дня назад, когда мы решили устроить перерыв - уже ставший привычным пикник в самом сухом и просторном, почти незахламлённом деталями углу мастерской -- Ксави сказала:
      -- Нам нужно торопиться, -- и ещё, -- скоро здесь будет... небезопасно.
     
      Ксави узнала кое-что о будущем, а я понял кое-что про неё саму.
      Ксави узнала, что люди, живущие в пустыне - те, про которых мы с Ретриком сочиняли безумные теории,
     
      ...А ещё у каждого из них должен быть хотя бы один горб - для воды.
     
      те, кого Канд назвал мутантами-уголовниками - собираются прийти к нам, чтобы украсть нескольких детей
     
      -- Здесь принято торговать людьми, -- пояснила Ксави. Голос у неё был такой же светлый, как и всегда - ни влажные стены колодца, ни плохие новости не делали её интонации глуше и сумрачней.
     
      и наказать Канда. Я почти сразу понял, за что. За то, что Канд успел перенять обычаи этой планеты, но не смог с кем-то договориться. А вот Ретрик не понял, и Ксави объяснила ему -- что Канд общается не только с людьми, которым принадлежит каньон, наши дома и вода, и что детей забирают отсюда не только они, но и те, кому он их продаёт.Это был тот день, когда Ретрик подрался с Кандом. Он почти не улыбался, почти не разговаривал с нами. Утром, добравшись сюда, он спрятался внутри машины, как дети прячутся под одеялом, и бесконечно отлаживал, проверял, настраивал какие-то датчики, экраны и кнопки. Когда я прикасался к тёплому боку нашего песчаного паука, я чувствовал, как он вздрагивает от обиды и злости, эхом отзываясь на обиду и злость Ретрика.
      Когда Ксави рассказала правду, он резко выдохнул злость - но ругаться не стал, только его оранжеватая кожа побледнела. Мне стало грустно за него, так же, как когда я нашёл слова Мирты о нём - на секунду мне показалось, что Ретрик младше меня и наивней. Но это было глупо - на самом деле, у меня просто больше было информации.
     
      -- Канд скоро уйдёт отсюда, -- говорила Ксави, -- и думаю, удерживать его не стоит.
     
      Слова у неё получались неторопливые и загадочные, как слова легенды о чём-то далёком, о чём-то таком, что нас не заденет даже тенью. Мне нравилось, что она умеет так говорить даже о самых простых вещах, и, рассказывая, что-нибудь Ноу, я пытался звучать хоть немного похоже. Но на этот раз я понимал - Ксави говорит меньше, чем знает, и на самом деле что-то плохое может случиться, и оно уже близко.
     
      -- Вчера, когда Сиа не было, Канд приходил ко мне, и говорил, что скоро уедет. И звал ехать с ним, -- Ксави фыркнула, -- в хорошее место.
     
      Из-за того, что она говорила так задумчиво, у меня оставалось время придумать правильный вопрос.
     
      -- Это он рассказал тебе, что на нас нападут?
      -- Что?.. Нет, конечно, нет.
      -- Тогда откуда ты знаешь?...
      Она рассмеялась:
      -- Ты давно мог бы догадаться!
     
      Так я понял, кто такая Ксави. Это потрясло меня не меньше, чем то, что у нас осталось совсем мало времени, не меньше, чем близкая опасность. Я думал, что то, что я знаю о таких, как она - просто сон, настоящий сон, а не внушённые знания.
      Ксави была рейна. Вернувшись в свою комнату, я на чистых листах дневника Мирты записал всё, что знал про них. А знал я про них вот что:
     
      народ рейна, настоящих, посвящённых, жил в тех местах, которые я видел в первом сне - в Истейне, в глубине тропического леса, растущего прямо из воды. Это всего одно племя, оно вряд ли больше нашего лагеря
     
      у них необычная религия и странный образ жизни - я не успел понять, что к чему
     
      рейна умеют сливаться своей душой с окружающим миром, с любым предметом, растением, животным - или человеком. Человек, подвергнувшись такому воздействию, становится доступен для любых внушений
     
      рейна могут узнавать события настоящего и прошлого не только тех мест и людей, которые находятся близко от них, но и о том, что происходило очень далеко
     
      Всё это я узнал от Мару. Когда я рассказал ему часть сна про их место и попросил рассказать, что это значит, он ответил на мой вопрос - потому что отвечал на любые мои вопросы -- но потом улыбнулся, добавив снисходительно: "Это просто легенда Сианты. Никто, кроме нас, не может сливаться душой с кем-то или чем-то. Мы это можем, потому что тайо - воплощение души, неограниченной физическими законами. Человек на такое не способен. В Истейне много необычных существ, и скорей всего, это просто архаичное племя религиозных экстрасенсов".
      Тогда я ещё не сомневался в Мару, и поэтому меня его ответ убедил. Сейчас я мог бы с ним поспорить - я, например, был очень ограничен физическими законами - пожалуй, на Станции даже больше, чем теперь. Да и сам Мару, если вдуматься, много чем был ограничен. Но вдумываться я не хотел ни тогда, теперь -- когда силился вспомнить его слова, не вспоминая голоса, выражения глаз и всего остального.
     
     
      ***
      Теперь мы должны были работать быстрее, но я думал не только о машине. Мысль о том, что мы должны, обязательно должны уехать в тот день, когда на нас нападут эти неизвестные люди. То, что рассказывала о них Ксави, было странно. Человек, который направлял их, тоже был с Сианты. Он, наверное, был рейна,
     
      -- Он такой же, как ты?..
      -- Нет, -- она, кажется, даже возмутилась, нахмурилась, -- нет, не как я.
     
      ...но рейна нечистой крови, очень больной, или старый.
     
      -- Ни разу не видела, чтобы он ходил!
      -- Почему же они слушаются его, раз он такой слабый, и даже не может ходить?..
      -- Он для них...ну, понимаешь, он для них - духовный лидер, или что-то вроде того.
      -- А ты для нас - тоже духовный лидер?.. - я не знаю, посмел ли спросить это вслух, или просто подумал - потому что она ничего не стала мне отвечать.
     
      В общем, управлял стаей пустынных необразованных идиотов при помощи своих архаичных экстрасенсорных возможностей.
      Мы были следующей целью этой стаи - им нужен был я, Канд и почему-то - маленькая Ру. Ксави уже придумала, как с ними разобраться, но мне этот план казался ненадёжным и зыбким.
     
      -- Давайте лучше, -- предложил я,-- просто поедем туда и убьём этого "духовного лидера".
      Я всё ещё был уверен, что опасность нельзя подпускать слишком близко, нельзя позволять ей вращаться вокруг и вгрызаться в тебя. Нужно уничтожать её, пока она ещё не выпустила когти. Но Ксави со мной не согласилась:
      -- Ну представь себе...мы поедем туда, убьём духовного лидера и уедем. Что они сделают?...
      -- Испугаются и разбегутся.
      -- ...Нет, они явятся сюда и тоже кого-нибудь убьют.
     
      Впрочем, если Ксави действительно была рейна и легенды о них хоть отчасти были правдивы, можно было бы не придумывать вообще никакого плана, а просто отправить их обратно.
      То есть, это было бы просто, если бы речь шла только о нас троих.
     
      Почему-то я был уверен в том, что времени у нас - сколько угодно, или хотя бы - ровно столько, чтобы я успел убедить Ксави взять с нами Ноу. Ретрика не нужно было убеждать- я боялся открыто высказывать эту идею, чтобы он не повторил её потом случайно вслух, в мастерской.
     
      Но теперь время осыпалось быстро, как замок из песка, все мои идеи и планы смешались, как калейдоскоп. Ноу нельзя было забрать -- после того, как я привёл Ретрика, не предупредив, мне постоянно было немного стыдно, хотя я знал, что поступил правильно. Но границы шума не отпугивали непрошеных гостей, как казалось мне раньше, и даже если мы действительно прогоним этих бандитов сейчас, они могут вернуться, или кто-то другой может напасть...эти мысли кружились вокруг меня утром и вечером, во время работы и во время завтрака - и особенно, когда Ноу показывала мне новый рисунок, или просила рассказать новую историю. Я чувствовал холодную, паническую, неотступную тревогу, ночью мне снилось, что всё вокруг - действительно дистанция, тест, а у меня кончается время, колючими секундами просыпается сквозь сердце, но даже эти секунды были дороги мне потому, что после того, как последняя секунда просыплется, произойдёт что-то непоправимое и ужасное.
     
      Но проснувшись, отдышавшись, плеснув холодной воды в лицо я понимал - здесь всё не так, здесь и от меня зависит, что произойдёт в конце оставшегося времени. Мне нужно было только успокоиться и придумать, что я могу сделать. Планировать у меня получалось плохо, особенно когда в глазах рябило от дурных предчувствий. Моя главная способность оставалось прежней: лучше всего я умел учиться.
      Поэтому я решил именно этим и заняться в оставшиеся дни - научиться чему-нибудь новому.
     
     
      Солнце внутри
     
      /Нагана Ан
      Тъер-Ноу
      десять лет назад/
     
      *
      /Сайн и Хинга/
      Хинга листает страницы толстой старой книги, они шуршат, как опавшие листья, как ветер в верхушках деревьев.
      Сайн слушает этот звук и ему кажется, он видит, как солнце мелькает меж ветвей, как ураган стелет к земле пожухлую осеннюю траву.
      -- Хинг, -- шепчет он, -- ещё не поздно... скажи?
      -- Нет, -- страницы шуршат, шуршат, шуршат, а потом вдруг становится тихо, -- спи... спи... Ветер снаружи стучится в окна, стонет в стропилах и перекладинах прогнившей крыши. Сайн закрывает глаза и ему снится - маленькая девочка с тёмными волосами, лохматая, в старом рваном платье. Бежит куда-то по дороге, мелькают грязные пятки, поднимая вверх облачка пыли.
      Он зовёт её, зовёт, но она не слышит, улепётывает прочь, к лесу. Она так похожа на Хингу, когда та была ещё маленькой, Сайн хорошо её помнит, потому что они росли вместе.
      -- Я много знаю, много умею. Но как снять это проклятье - не знаю. Много всего делала, но не могу, не получается. Чувствую, что это до сих пор во мне...
      -- Что с нами будет, Хинг? Что будет с нашим ребёнком?
      Она не знала. Перепробовала всё, что могла, всё, что умела, но ничего не получалось.
      И решила - будь что будет. Ведь ничего уже нельзя изменить. Сайн бормотал, что можно снять проклятье, убив ребёнка, пока он ещё не родился. Но Хинга говорила - уже поздно. Если убить его, сейчас, и я могу умереть.
      Девочка во сне всё бежит - теперь по узкой лесной тропинке. Сайн знает, пройдёт десять лет, и её лохматые короткие волосы станут длинной косой. А лицо так и останется таким детским, курносым с россыпью веснушек не щеках.
      Снаружи, наяву Хинга засыпает в своём кресле, книга выпадает из ослабевших пальцев и стукается об пол.
      Сайн не открывает глаза - он видит, как мелькает солнце в верхушках деревьев, и маленькая девочка бежит сквозь лес - прямо к обрыву.
     
     
      *
      /Сайн и Тъер/
      /четыре с половиной года спустя/
     
      Ночью в доме мало света - Сайн забыл купить свечей, когда были деньги, а теперь денег нет и приходится сидеть в полумраке. Вчера он нашёл на чердаке масляную лампу, но она пустая, а масла в доме тоже нет.
      Единственный источник света - это печка, которую Сайн теперь топит постоянно - в доме маленький ребёнок, нужно, чтобы было тепло.
      Тъер четыре года. Она никогда не спит и никогда не разговаривает. Сайн пытается её научить говорить - "смотри, это кошка. Ко-ш-ка, Тъер, слышишь?" Тъер кивает - она всё понимает, но не разговаривает.
      Когда печка гаснет - иногда, Сайн засыпает надолго и не успевает уследить - она достаёт оттуда угольки и рисует на полу, на гладких досках. Тъер никогда не полезет в горячую печку, только когда всё остыло.
      Эти рисунки на полу - непонятные каракули, значки, пересекающиеся линии. Ничего похожего на рисунки нормальных детей - мама, папа, собака.
      Тъер не может нарисовать маму, она никогда её не видела, но вот за себя Сайну даже немного обидно. И за кошку, которая с ними живёт, её Тъер тоже никогда не рисует, хотя проводит с ней очень много времени.
      На улице - метель, вьюга воет и забрасывает дом снежным покрывалом. Каждое утро Сайн расчищает тропинку, ведущую к крыльцу, чтобы соседка Лойна могла подойти к дому. Лойна приносит им с Тъер еду, а Сайн иногда колет для неё дрова и чинит для неё то, что нужно починить.
      Эта зима - особенно долгая. Или все зимы такие же, Сайн не помнит.
      В доме только Тъер - молчаливая и тихая - и кошка, но она тоже не умеет разговаривать. Иногда Сайну кажется, что Тъер - домовой дух, навечно поселившийся в его доме. Дух, который пьёт его силы.
      Сайн молится Лесной Богине и просит - пусть всё будет хорошо. На алтаре в восточном углу дома лежит ветка сосны - она не сохнет, иголки не желтеют и не осыпаются. Если ветка доживёт до весны - это хороший знак, может быть в этом году Тъер заговорит или начнёт наконец спать нормально.
      Сайн знает, это нехорошо - просить Лесную Богиню о своём личном благополучии. Нужно просить о том, чтобы год был урожайным, чтобы не полёг скот в деревне, чтобы не было ураганов и обвалов.
      Он отламывал ветку сосны ранней осенью и просил - пусть проклятие уйдёт от Тъер, пусть она станёт как все.
      "Чего ты ещё хочешь? Ты отняла у меня Хингу, что же тебе ещё?..."
     
      В дверь стучат - это Лойна пришла с мясным пирогом и гречневой кашей в глиняном горшке.
      Сайн прислушивается - вот-вот должны зазвучать торопливые шаги Тъер - она всегда бежит прятаться, когда Лойна приходит. Но в этот раз всё тихо, только дрова потрескивают в очаге.
      Сайн идёт в переднюю - там тепло, душно, воздух тяжёлый и сухой. Но полу возле печи - чёрные каракули. Там же, на полу, лежит Тъер. Она свернулась клубком, под головой у неё старый свитер Сайна, который она достала из сундука с ненужными вещами.
      Тъер спит и улыбается во сне.
      Тъер спит впервые за четыре года - с момента своего рождения.
      Лойна снова стучит, Сайн знает, что она не уйдёт, пока он не откроет ей дверь - но он не может сдвинуться с места.
     
     
      *
      Весной горный ручей разливается и бежит быстрее. Весной местные жители называют его рекой. Вода в нём такая чистая и прозрачная, но такая ледяная, что даже стирать в ней невозможно, руки тут же коченеют. Отсюда, с крыльца ручей не видно, но Сайн слышит, как он журчит под пригорком. Отсюда слышен смех и голоса - дети разбивают палками проплывающие мимо льдины - огромные куски льда несутся так быстро, что попасть по ним не так-то просто. Сайн помнит, он сам играл в эту игру, и Хинга играла.
      Тъер не играет. Она всё ещё спит. Уже третий месяц подряд. С тех пор, как уснула на полу возле печки. Иногда Сайн думает, что она уже никогда не проснётся, что она умерла.
      Сайн устроил её постель в передней комнате, там где теплее. В старом сундуке, от которого перед этим оторвал крышку. Он выгреб оттуда все вещи, оставил только несколько своих старых свитеров, которые вязала Хинга. Тъер маленькая, она спокойно умещается в сундуке. Она спит.
     
      Сегодня Сайн всё утро сидит на крыльце и выстругивает из деревяшки фигурку. Если Тъер проснётся, ей будет игрушка. Сайну очень хочется, чтобы его дочка играла, как всё остальные дети.
      Если Тъер проснётся, он попросит Лойну сделать ей куклу, настоящую тряпичную куклу, какая была у лойниной дочки, когда та ещё была жива.
      "Если Лесная Богиня выполнила одно моё желание, пусть даже так, то может, она выполнит и второе?.."
      Сайн думает об этом всё время, но знает - просить можно только один раз в год.
      Фигурка почти готова, только у деревянного человечка ещё нет лица. Нужно расписать его, думает Сайн, сходить в центр, к Большим Домам, и купить краски. Краски стоят дорого, но за то время, что Тъер спит, ему удалось накопить немного денег - теперь, когда не нужно день и ночь за неё присматривать, У Сайна появилось время на работу.
      "Краски и ей пригодятся. Она сможет рисовать не только углём на полу"
      Эти мысли греют душу, и греет его лицо весеннее солнце. Это ещё не настоящее тепло, но оно уже внушает веру в будущее.
      Чья-то рука ложится Сайну на плечо. Она такая лёгкая, почти невесомая. Сайн вздрагивает и нож соскальзывает с деревяшки, оставляет в пальце глубокую борозду.
      Кровь капает на грязные ступени, деревянный человечек падает из рук и летит головой вниз.
      -- Папа порезался, -- говорит Тъер за его спиной. Сайн оборачивается и обнимает её - не глядя, порывисто, так крепко, что Тъер вскрикивает, а потом вырывается и убегает - вниз к ручью, где всё ещё галдят чужие дети.
     
     
      *
      Тъер всё равно разговаривает мало - только если ей что-то нужно, или когда у неё особенно хорошее настроение. Но теперь она часто выходит на улицу, играет во дворе. Когда у Сайна зажил порезанный палец, он вырезал ей ещё несколько деревянных фигурок - собаку, зайца и кота. Она сама просила, чтобы это были звери, а не люди.
      Сайн купил краски и вырезал несколько деревянных дощечек, чтобы Тъер могла рисовать. Она была очень рада и даже улыбнулась, кажется, впервые в жизни. Тъер часто улыбалась во сне, но наяву - никогда.
      Сайн до сих пор не решается попросить Лойну сделать куклу. Он хотел попросить её сшить зайца или кота, но боится, что напомнит ей о дочери.
      Сайну пришлось бросить работу с тех пор, как Тъер проснулась. Она уже привыкла к Лойне и хорошо к неё относится, но оставаться с ней наедине не хочет.
      Сайн не знает, что ему делать, но на этот раз он заранее купил много свечей, чтобы темнота не смогла подобраться к его дому.
      Тъер снова не спит.
      Ночь - это самое трудное время. Иногда Сайн просто сидит, уставившись в одну точку, а Тъер рисует на дощечках разноцветные пятна. Потом она рисует на полу, но Сайн не ругает её, он вообще никогда её не ругает. Ему жаль кошки - кошка ушла ещё зимой, когда Тъер заснула.
      Сайн надеется, что она вернётся и даже думает о том, что надо соорудить дома алтарь Повелителя Зверей и положить туда кусочек мяса.
      Тъер дёргает его за штанину и Сайн вздрагивает - он не заметил, как она подошла. Тъер - это вылитая Хинга много лет назад. Только веснушек нет.
      В руках у неё деревянная табличка, почти сплошь замазанная чёрным, с серыми и жёлтыми пятнами по краям.
      -- Это папа, -- говорит Тъер и кладёт дощечку ему на колени.
      -- Папа измазался сажей? - Сайн улыбается, а горло щиплёт от слёз.
      -- Нет. Папе грустно. Папа всё время грустит.
      -- А может быть, если ты нарисуешь у папы внутри солнце, он станет весёлым?
      Тъер задумчиво смотрит на рисунок, хмурится. Потом кивает, забирает дощёчку и уходит к печке, где она сидит почти всё время.
     
      Утром Сайн сколачивает из досок подобие ящика - алтарь для Повелителя Зверей. Его надо ставить в самую северную точку дома, а значит, придётся разобрать от хлама чулан.
      -- У нас сегодня много дел, Тъер, -- говорит он, -- будешь мне помогать?
      Тъер кивает и улыбается. Она стоит в стороне, в руках у неё деревянный заяц, испачканный жёлтой краской - она нарисовала солнце не только на папе, но и на всех своих игрушках и даже на печке.
     
     
      *
      -- Это проклятое дитя, -- говорит Шинна-Тун, -- когда она спит, её сны сбываются.
      Тъер спит уже почти месяц. Лето наступило неделю назад, прохладное северное лето, но земля в лесу всё равно белая - она сплошь покрыта цветущим мхом. Если на него наступить, он хрустит под ногами, как лёд.
      Сайн собрал немного этого мха, чтобы положить на алтарь Повелителя Зверей. Теперь он стоит на крыльце и мох похрустывает у него в кармане - Сайн крошит его непослушными пальцами.
      -- С чего ты взяла? Она никому не причиняет вред.
      -- Вчера над Большими Домами повалил снег. И всё бы ничего, но только снег тот был синим. А ещё в лесу видели каких-то странных зверей, каких тут никогда не было. Все знают, что та приезжая прокляла твою жену и твоего ребёнка. Говорили, говорили вам старшие - не пускайте в дом чужаков, расплатитесь...
     
      Сайн опускает голову, его руки всё ещё дрожат. Ему кажется, что небо сейчас упадёт на него, только на него - не заденет старую Шинна-Тун.
      -- Но что нам делать? Хинга пыталась снять проклятье, но не смогла. Всё что умела - перепробовала...
      -- Нужно было сразу нам всё рассказать! Вместе, совместными силами, справились бы, -- она качает головой, слёзы у неё в глазах - от яркого солнца.
      -- Когда она проснётся, приводи её к большим домам.
      -- Но...
      -- Не бойся. Мы ей не повредим.
      Сайн кивает, прикладывает руку к сердцу. Шинна-Тун уходит по тропинке, тяжело опираясь на клюку.
      Тъер спит в своём сундуке, улыбается во сне. Ресницы дрожат, и чуть шевелятся пальцы. Сайн смотрит на неё, потом идёт в чулан - уже снова наполовину заваленный хламом. Там, на алтаре Повелителя Зверей лежит маленький кусочек мяса. Он лежит там уже несколько месяцев и не портится. А ещё там пригоршня зёрен и блюдце с молоком. Сайн высыпает мох рядом с зёрнами, прижимает ладонь к нарисованному на стене знаку и сидит так несколько секунд, закрыв глаза.
      Где-то в доме раздаётся скрип. Сайн вскакивает на ноги и бежит в комнату, где спит Тъер. Но она всё там же, в сундуке, только больше не улыбается.
      Теперь уже весь дом скрипит, трещит, воет, сверху сыпется пыль и гнилые щепки.
      Сайн мечется по комнате, кричит: "Проснись, проснись!", но никто не слышит его.
      Только из стен вылезают деревянные зверушки - коты, зайцы, мыши, падают на пол и тут же рассыпаются в труху. В стенах остаются дырки - в тех местах, откуда они вылезли.
      Тъер стонет во сне, переворачивается на другой бок - и всё затихает. Сквозь дыры в стенах льётся солнечный свет, оставляя пятна на полу - как следы неведомых существ.
     
     
      *
      Кошка вернулась - подчистила всё, что было на алтаре и сидит теперь возле печки, умывает морду лапами. Сайн рад что она вернулась - наливает ещё молока в блюдце и вытряхивает из кармана остатки мха.
      Не важно, что у кошки этой фиолетовые глаза и жёлто-зелёная шкура, а лапы такие длинные, что стоя ростом она почти что ему по колено. Тьер проснулась - сидит теперь и сонно трёт глаза.
      -- Папа хотел, чтобы кошка вернулась, -- говорит она.
      -Да. Спасибо. - говорит Сайн. Нужно разогреть кашу, которую Лойна принесла вчера. И заколотить дыры в стенах.
      У Сайна очень много дел - совсем нет времени думать о том, что за тварь сидит возле его дочери, пристально глядя на него глазами невозможного цвета.
     
     
      *
      Следующим утром Сайн пытается уговорить Тъер пойти к Большим Домам. Но врать он не умеет, это замечает даже Тъер, а сказать правду - не может.
      -- Там хорошие люди. Они хотят с тобой познакомиться. Они дадут тебе подарки.
     
      Тъер трясёт головой и убегает. В доме слышится грохот - она лезет на чердак и забивается в самый дальний угол. Сайн ищет её там, но когда находит, не знает, что сказать, просто стоит и смотрит.
      Сначала Тъер сидит, обняв себя руками и поджав колени к груди, потом начинает водить пальцем по полу, рисуя в пыли узоры. Сайн уходит, тихо, как будто чужой в собственном доме. Он заколачивает досками дыры в стенах, которые не успел заколотить вчера, наливает молока разноцветной кошке. Думает о том, что нужно бы сходить в лес и нарвать ей мха.
      Но у него нет сил. Он запирает на засов входную дверь, подкидывает дров в печку и идёт в свою комнату. Там Сайн плотно задёргивает занавески - это Хинга вышивала, как только они начали жить вместе - и ложится на кровать прямо в одежде.
      Ему снится, как Тъер спускается с чердака, ложится рядом с ним и засыпает - чтобы проснуться через несколько часов, как проснулась бы любая пятилетняя девочка, на которой не лежит проклятье.
      "Сбывшийся сон" -- шепчет ему на ухо гостья, много лет назад попросившаяся на ночлег в дом. Её голос затихает, гаснет вдали, а снаружи шуршит первый летний дождь.
     
     
      *
      В лесу тепло и тихо, сквозь ветки косо лучится солнечный свет. Сайн и Тъер бродят по лесу, собирают мелкие ветки и листья, чтобы потом построить из них домик на заднем дворе. Это Тъер придумала, а Сайн рад, что она не сердится на него, поэтому готов был пойти с ней куда угодно.
      Тъер собирает ветки и кладёт их в корзинку, которую носит Сайн. Он послушно ходит за ней и смотрит по сторонам. Диких зверей в это время дня не видно, да и зашли они пока что не так далеко, но Сайну всё равно тревожно. Он вздрагивает от каждого шороха, от каждого хруста под ногой. Жалобно кричат в небе птицы и даже в их голосе Сайну слышится тревога.
      -- А что это за ягоды? - спрашивает Тъер. Ей нравится в лесу, ей здесь всё интересно. Она надеется встретить какого-нибудь зверя, настоящего, но пока встречает только цветы и ягоды.
      -- Их нельзя есть, -- говорит Сайн и тянет Тъер за руку, -- они горькие и от них будешь хуже видеть.
      Они идут дальше, по узкой тропинке, лес всё темнее, но Солнце всё ещё высоко над головой и Сайн не боится заблудится. Ему так хорошо от того, что Тъер радуется.
     
     
      *
      Они возвращаются вечером, когда уже темнеет и воздух становится холоднее, неся в себе память о минувшей холодной весне.
      У дома их ждут, Сайн знает об этом ещё до того, как выходит на знакомую дорожку, ведущую к крыльцу. В одной руке он несёт корзинку с ветками, листьями и синими вкусными ягодами, завёрнутыми в платок, а другой рукой сжимает маленькую ладонь Тъер.
      У порога Шинна-Тун и ещё одна старая женщина, незнакомая. Она высокая и худая, как жердь, длинные седые косы лежат у неё на груди, а глаза смотрят так недобро и строго. Так смотрели учителя на Сайна в школе -- когда он ещё ходил учиться к Большим Домам.
      -- Ты не послушал нас, Сайн, -- говорит Шинна-Тун. Её голос в этот раз кажется Сайну таким скрипучим и протяжным, как завывания старой злой ведьмы из кошмарного сна, -- Мы же просили тебя, так всем будет лучше.
      Сайн сжимает ладонь Тъер, сжимает ручку корзинки. Он знает, эти женщины - старейшины, а значит боги и духи на их стороне, нужно слушать, что они говорят.
      -- Я не хотел вести Тъер силой, а сама она не захотела пойти.
      -- Не можешь усмирить своё собственное дитя? - говорит вторая женщина, незнакомая. Ей голову перехватывает тонкая шерстяная нитка, а значит, недавно ей было знамение от Мирового Духа. Она-то уж точно знает, что делать. - Сейчас она не спит, а значит, безопасна. Отпусти её с нами и мы навсегда прекратим её мучения.
      Её глаза такие тёмные, такие глубокие, как два горных озера безлунной ночью. Сайну страшно, он думает развернуться и бежать в лес, где их никто не найдёт. Тъер не может быстро бегать, но он возьмёт её на руки.
      Шинна-Тун стучит палкой по земле, звук такой глухой, тихий, но Сайн чувствует, как эти удары отдаются ему в ноги, как дрожит он всем телом под этими ударами.
      -- Мы не хотим ничего плохого, -- говори она, -- это безопасный ритуал, мы говорили тебе. Пожалуйста, послушай нас, Сайн.
      Хинга всегда верила старейшинам, да и вся деревня верит. Неужели он, Сайн один такой, боится, что они причинят вред?
      А вторая, она смотрит и смотрит на него глазами-озёрами, неотрывно, и как будто уже сама ночь изливается из этих глаз наружу и темнеет так быстро, что уже и не видно ничего, кроме её худого бледного лица.
      Сайн смотрит ей в глаза и не видит, как пальцы её быстро складываются в какие-то знаки, как вспыхивает бледно-жёлтым светом амулет на впалой груди.
      Он разжимает свои пальцы, сам того не замечая, и ладонь Тъер выскальзывает из его руки.
      Женщина кивает, отступает на шаг назад, тянется к Тъер.
      -- Иди с нами, девочка. Мы поможем тебе.
      Тъер стоит, не шевелясь, смотрит на неё широко распахнутыми глазами. Сайн разжимает и вторую руку, и корзинка падает на землю. Он знает, всё будет хорошо. Просто нужно им довериться и успокоиться, потому что иначе нельзя.
      Шинна-Тун медленно подходит, поднимает Тъер на руки, прижимает к себе и гладит по голове, шепчет-поёт какие-то слова. Сайну и самому хочется, чтобы его погладили по голове, пошептали на ухо что-то тёплое-ласковое, как когда-то делала Хинга.
      "Главное, чтобы ты о ней заботился. Кроме тебя некому."
      Её слова, сказанные давным-давно, как будто выдёргивают его со дна мутного чёрного озера. Как будто впервые глотнув воздуха, Сайн вдыхает полной грудью и кричит:
      -- Отдайте мне её! Она не хочет с вами идти!
      Тъер начинает биться в руках Шинны-Тун, как обезумевший зверёк, выворачивается из её цепких объятий, молча, не издавая ни звука. Её платье рвётся, рассыпается по земле собранный из ореховой скорлупы браслет.
      А потом она впивается зубами в руку Шинны-Тун, в самое запястье, где бьётся вена, и теперь уже Шинна-Тун кричит, кричит и разжимает руки.
      Чужая женщина бросается к ним, но не успевает сделать и пары шагов. Тъер падает на землю, и теперь тоже кричит, таким незнакомым звонким голосом, от которого у Сайна всё холодеет внутри.
      Она вскакивает и бежит к лесу, и Сайн бросается следом, а за его спиной кричат страшными голосами сумасшедшие ведьмы, и дрожит земля от ударов палки.
     
     
      *
      Сайн бродит по лесу почти сутки. Он не ел и не спал, не останавливался почти ни на минуту, только когда забрёл в тёмную непролазную чащобу, долго стоял и смотрел по сторонам, потому что не мог понять, откуда пришёл и куда ему теперь идти.
      Земля под ногами чавкает и в воздухе пахнет гнилью - где-то рядом болото. Волки завывают в темноте, но их голоса ещё так далеко, что можно о них не думать. Сайн идёт вперёд, его лицо исцарапано ветками и искусано насекомыми, но он не останавливается.
      Темнота - это не всегда плохо, думает Сайн, в темноте можно спрятаться. Может быть, она спряталась где-нибудь, под корягой или на дереве, и её не найдут дикие звери, не найдут люди.
      Главное, чтобы он, Сайн, её нашёл, свою маленькую Хингу-Тъер.
      Он шепчет молитвы лесным духами, чтобы были милостивы, чтобы отпугнули от неё беду. Тропинки уже нет, только звериные тропы, и Сайн идёт по ним, спотыкаясь. Ветки хватают его за одежду, пытаются предупредить, но он упорно двигается дальше, пока ноги не начинают увязать в топкой земле. Духи ведут его, куда надо, и Сайн не остановится, он знает, Тъер где-то там, впереди, нужно только пройти ещё чуть-чуть. Он пытается кричать её имя, но с губ срывается только сиплый шёпот. Земля превращается в зелёную жижу, ему всё труднее выдёргивать из неё ноги для следующего шага. Он уже потерял оба своих ботинка, и идти теперь стало как будто легче.
      К вечеру следующего дня он находит Тъер. Болото закончилось и земля под ним - твёрдая и каменистая. Сайн снова пришёл к горам, пройдя лес по дуге, он теперь ближе к дому, чем был несколько часов назад. Тъер лежит между двумя большими валунами, укрытыми тенью красного дерева, она свернулась клубком, как кошка, закрыла голову руками и не двигается.
      Сайн бросается к ней, поднимает на руки и смотрит в её лицо. Тъер не спит, её глаза широко раскрыты, но они такие пустые, как будто она умерла. Сайн бежит сквозь лес, повторяет её имя, уговаривает потерпеть ещё немного, ведь скоро дом, тепло, там кошка, она ждёт нас и наверное уже оголодала, тёплое молоко и твои краски, и печка, которую теперь надо разжигать заново.
      Но Тъер молчит и Сайн не знает, когда теперь снова услышит её голос.
     
     
      *
      Осенью Лойна всегда носит яблоки и варенье из спелой черники. Яблоки Тъер не нравятся, а черничным вареньем она кормит кошку. Лойна не обижается, потому что Сайн ест и яблоки и варенье, он не хочет расстраивать Лойну, ведь она так добра к ним.
      Старейшины больше не приходили, но Лойна была у Больших Домов и рассказывала, что было уже не одно собрание. Лойна говорит, что Шинна-Тун и Акта - та, другая - никак не могут решить, что делать, потому что духи не говорят им. Они говорят, что девочка Тъер - не человек, что её душу нужно освободить, но пока не придумают способа, делать ничего не будут.
      Сайн почти что рад этому - значит, у него есть время, он сам ещё может что-нибудь придумать, но пока что не получается. Он говорит Лойне, что нужно бы им уйти из деревни, но она только грустно качает головой и молчит в ответ. Да Сайн и сам знает, что это глупо, ведь пойти им некуда, а здесь есть хоть какая-то работа.
      Да и куда бы он не пошёл - никуда ему не деться от проклятья, никуда не спрятать Тъер от её снов.
      Лойна собирает тарелки, вытирает крошки со стола, машет рукой Тъер, которая прячется за дверью, глядя в щёлку между петлями, и уходит.
      Осенью темнеть начинает рано за окном уже черно, хотя день, кажется, только начался. Сайн задувает свечи по всему дому, запирает двери идёт к себе. На его кровати лежит Тъер, её руки сцеплены вместе, замком, а глаза зажмурены так сильно, как будто перед тем, как заснуть, она увидела что-то очень страшное.
     
     
      *
      /Тъер и Ноу/
      Этот сон не похож на другие, потому что в нём нет привычной деревни и людей.
      В этом сне Тъер бежит по незнакомой широкой улице, а дома вокруг такие высокие, что голова от их высоты начинает кружиться. Дорога под ногами - тёмная, каменная, такая твёрдая, что шаги звучат громко и пугают Тъер.
      Это место незнакомое, но Тъер пока ещё не очень страшно. Она сжимает в руке куклу, которую ей подарила Лойна - это девочка со светлыми верёвочными волосами и деревянными пуговицами вместо глаз. Она Тъер не нравится, но папа загрустил, когда она ему об этом сказала, и Тъер решила взять эту куклу в сон, чтобы его порадовать. Потом она расскажет ему, как гуляла с этой куклой по незнакомому городу и как ей не было страшно.
      Тъер знает, это плохое место, но не знает, как отсюда выйти. Если бы она была зверем, то нашла бы свой дом по запаху.
      Дорога становится узкой, она уже не такая каменная, под ногами теперь доски и половина из них покрыта копотью, как будто их кто-то хотел поджечь, но так и не смог, а только опалил.
      А потом Тъер видит дом, только не свой, а чужой. Он большой и широкий, с круглыми стенами. Двери в нём тоже полукруглые, а окна маленькие и только высоко наверху. Этот дом - не тот, в котором живут, а тот, в котором молятся, папа рассказывал, что такие есть в их деревне, но Тъер в них никогда не была.
      Ей становится интересно, она подбегает к дому и толкает тяжёлую дверь. Внутри пыльно и душно и воздух такой, как будто здесь тоже что-то горело - только дыма нет. Лестница ведёт наверх и Тъер бежит по ней, кукла болтается в её руке бьётся об перила.
      Наверху - большая комната, в ней светло, потому что сквозь маленькие окошки тянутся к полу лучи света.
      -- Тут больше никого нет. - говорит ей чей-то голос, -- что ты здесь делаешь? Уходи.
      За одной из колонн прячется девочка. Она такая же, как Тъер, но выглядит чуть-чуть постарше. У неё такие же короткие непричёсанные волосы, только светлые и такое же рваное платье. Тъер думает, что это она - и не она одновременно. Потому что Тъер здесь, а девочка - там, и нельзя видеть себя со стороны и самой же собой разговаривать.
      -- Я ищу свой дом, -- говорит она девочке. - А ты кто?
      -- Я здесь живу.
      -- А почему ты выглядишь как я?
      Девочка выходит из-за колонны, идёт к ней, медленно, осторожно.
      -- А я разве выгляжу как ты? Я не знаю, как я выгляжу. Я не помню.
      Тъер видит - у неё в руке точно такая же кукла, как у Тъер, только волосы у неё тёмные. И глаза-пуговицы не с двумя дырочками, а с четырьмя.
      -- Ты - как я. - говорит Тъер. - а как тебя зовут?
      -- Ноу. - она смеётся, -- а может и нет. Я не помню.
      -- А что значит это имя?
      Девочка подходит к ней и теперь Тъер видит, что они одного роста.
      -- Ничего. Или что-то значит, но я не знаю. Мне нравится твоя кукла. А где твой дом?
      Тъер пятится от неё, прижимает куклу к груди. Она знает, папа расстроится, если она отдаст подарок Лойны.
      -- Я потеряла его. Я не знаю, где его найти. Папе будет грустно, если я не вернусь.
      -- Давай поищем его вместе? Я могу отвести тебя домой. Если ты дашь мне руку или какую-нибудь свою вещь, я смогу выйти отсюда. Я сижу тут уже так давно, что просто умираю от скуки. Ты поможешь мне отсюда выйти?
      Ноу идёт вслед за Тъер, шаг за шагом, они всё ближе к лестнице. Луч света пробивает Ноу насквозь, проходит через её руку, потом через плечо, касается щеки, но и щека у Ноу тоже прозрачная.
      Тъер прижимается спиной к колонне и закрывает глаза. Камень такой холодный, а папа говорил, что если лежать на холодной земле, то можно простудиться. Поэтому он всё время топит печку.
      -- А почему ты не можешь отсюда уйти? - спрашивает Тъер.
      -- Я не знаю. Я пробовала много раз, но не могу. Наверное, потому что я сплю и не могу проснуться. Раньше нас тут было двое, и я ещё один мальчик. Но он был злой, он говорил, что я умерла, умерла здесь, поэтому не могу никуда уйти. Мне нравится твоя кукла. Давай меняться?
      Ноу протягивает Тъер свою куклу и улыбается. У неё такие блестящие весёлые глаза, что Тъер перестаёт её бояться. Она улыбается в ответ и кивает, хочет протянуть Ноу свою куклу, но когда опускает голову, видит, что у неё стали тёмные волосы, а глаза-пуговицы с четырьмя дырками, а не с двумя.
      -- Ноу? Где ты?
      Но Ноу уже нигде нет, она исчезла. Тъер ходит между колоннами, зовёт, но она не отвечает, только эхо мечется под высоким куполом.
      -- Ты меня обманула! - кричит Тъер и бросает куклу на землю.
      Она бежит вниз по ступенькам, врезается в тяжёлую дверь и бежит дальше. Вокруг - середина осени, красно-жёлтые деревья шелестят кронами на ветру, а мимо ходят знакомые люди - те, которых Тъер много раз видела во сне. Это её дом, деревня, в которой она живёт.
      Тъер думает, что Ноу её все-таки не обманула, и снова улыбается. Она бежит со всех ног домой к папе, чтобы рассказать ему об этом чужом месте, в котором она была.
     
     
      *
      /Сайн и Ноу/
      Сайн просыпается от грохота. На кухне что-то падает, что-то большое и тяжелое, так что весь дом сотрясается.
      Сайн уже привык. Он закрывает глаза плотнее, натягивает одеяло на глаза. Больше всего ему хочется оглохнуть или просто перестать существовать. Перестать просыпаться.
      С тех пор, как появилась та, кто называет себя Ноу.
      Сайн встаёт, медленно натягивает одежду, рубаха рваная в трех местах, и давно бы надо попросить Лойну её заштопать. Вот только Лойна теперь всё реже заходит к ним, с тех пор, как та, кто называет себя Ноу, вылила ей на платье тарелку горячего супа - потому что он был невкусным.
      Сайн устало плетётся на кухню, у него кружится голова и тошнота подкатывает к горлу. С тех пор, как появилась та, кто называет себя Ноу, в их доме стало гораздо больше зверей. У них теперь три кошки, две белки и бессчётное количество мелких оранжевых мышей, которые ночью толпами носятся по дому.
      Сайн пытался их травить, но Тъер сказала, что убить их можно, только если принести тех отравленных красных ягод, которые они видели в лесу, когда гуляли там летом.
      Сайн не пойдёт в лес за этими ягодами. У него нет сил.
      На кухне перевёрнут шкаф с посудой, чашки и миски осколками разбросаны по полу. Под кухонным столом, на полу был вход в тайник, который когда-то давно выкопал ещё дедушка Сайна. Сам он никогда не заглядывал туда, потому что ключ давно потерян, но как-то рассказывал об этом Тъер, когда хотел её повеселить.
      Ноу притащила откуда-то полено и долбит теперь им этот люк, с визгом замахивается и бьёт изо всех сил.
      -- Тъер... Ноу!! Прекрати! - Сайн не может привыкнуть к этому новому имени, не может привыкнуть, потому что их теперь две. Иногда Тъер - это просто Тъер, тихая, молчаливая, она сидит и рисует на полу в своём обычном месте. Но иногда приходит Ноу и ищёт себе развлечений, потому что тут, в доме ей скучно.
      Тъер теперь разговаривает больше. Она говорит, что нашла Ноу в странном доме, в чужом городе во сне. Она говорит, что Ноу теперь живёт в её голове, и что они дружат. Что ей больше ничего не страшно, что она больше не боится злых тёток из Больших Домов. Тъер нарисовала себя на полу - разноцветными красками. Внутри у Тъер солнце.
      -- Я ищу клад! - отвечает Ноу, -- ты говорил, что тут тайник, а в тайниках всегда клады!
      -- Да нет там никакого клада, только какой-нибудь старый хлам. Или книги...
      -- Я люблю книги! Ты будешь нам читать книги, если мы их там найдём?
      Она снова бьёт поленом по крышке люка, старый ржавый замок скрипит, но не поддаётся.
      -- Да, -- говорит Сайн, -- да, конечно.
      Он уходит, удары за его спиной затихают, потом прекращаются вовсе.
      -- Это неправильно, -- шепчет Тъер, -- папа расстроился...
      -- А мы найдём клад и тогда он порадуется!!!
      Удары возобновляются с новой силой.
      Сайн выходит наружу, садится на крыльцо и достаёт ножик. У него заготовлено много деревяшек, из которых он вырезает фигурки - маленькую Тъер и Хингу, Лойну с мешком еды и себя с книгой, прижатой к груди.
     
     
      *
      Старейшины приходят снова через месяц после того, как Тъер-Ноу проснулась.
      На этот раз их трое, Шинна-Тун, Акта и молодой мужчина с тёмными волосами. На нём длинная дорогая одежда и много амулетов на шее, не таких, как у Акты - из железа и камня, а бронзовых и серебряных.
      Сайн знает, в Нагане Ан таких нет, этот человек приехал из чужого места. Из места, где люди живут лучше и зарабатывают много денег. Он слышал, есть такие места - где не люди служат богам, а боги служат людям.
      Сайн не хочет пускать их на порог, потому что знает - та, кто проклял их, была из такого же места.
      -- Мы просим тебя ещё раз, Сайн. По-хорошему просим. - говорит Шинна-Тун. У неё новая палка, гладкая и прочная, но сама Шинна-Тун стареет с каждым днём всё заметнее.
      -- Мы не будем больше предупреждать. Просто придём и заберём её сами.
      Они боятся, понимает Сайн. Ему хочется расхохотаться им в лицо, но он слишком слаб.
      -- Послушай нас, -- говорит человек, пришедший со Старейшинами, -- мы заботимся о благополучии всего поселения. Этот ребёнок опасен и становится всё опаснее. Каждый новый сон...
      -- Оставьте нас в покое, -- говорит Сайн, но никто не слушает его. Человек подходит ближе и кладёт руку ему на левое плечо. Сайн вздрагивает - как будто что-то полоснуло его по коже, как будто в руке незнакомца было лезвие или пригоршня огненной травы, -- Я же сказал, я не отдам вам её!
      Они не уходят ещё долго - угрожают, уговаривают. Тъер-Ноу следит за ними из-за двери и улыбается. Она знает, как сделать так, чтобы эти люди больше не приходили сюда.
     
     
      *
      Время теперь тянется медленно, потому что каждый день Сайн ждёт беды.
      Он не знает, когда придут люди из Больших Домов, но Лойна рассказывает тревожные слухи - что в деревне стало много людей из чужих мест. Эти люди носят дорогую одежду, у них есть дорогие вещи, которыми они часто подкупают местных Старейшин.
      Теперь Сайн сам приходит к Лойне, берёт у неё еду, прибивает полки, чинит сломанные старые стулья.
      Он чувствует, что слабеет с каждым днём, как будто кто-то вытягивает из него душу.
      Тъер готовит ему чай, приносит варенье - то, которое ещё не съели звери.
      По ночам Сайн кашляет, а утром долго не может открыть глаза. Когда начинается сезон осенних дождей, он четыре дня не встаёт с постели.
      Ветер воет, трещат ставни их старого дома. В комнатах теперь сыро, даже огонь не может прогреть влажный воздух. Сайн думает о том, как бы пережить им эту зиму. Он закупил свечи, во дворе под навесом много дров, и еды в погребе Лойны много - она готовилась всё лето, закупоривала горшки и выставляла их там аккуратно на полки.
      Сайн думает, что весной непременно нужно будет отремонтировать дом.
      -- Папа, ты совсем болеешь? А кто же будет за тобой ухаживать, когда мы заснём? Скажи Лойне, пусть приходит, когда мы будем спать, пусть не боится...
      У Сайна болит левое плечо, как будто он долго-долго работал. Иногда у него болит сердце, и Сайн думает - неужели я такой старый? Сколько зим прошло с тех пор, как умерла Хинга, сколько лет Тъер?
      Он не может вспомнить, и левая рука у него двигается всё хуже с каждым днём.
      Ноу бегает играть с соседскими мальчишками, часто возвращается с синяками и ссадинами.
      -- Хорошо, что ты есть, -- говорит ей Сайн, -- Теперь Тъер не такая беззащитная, как раньше.
      -- А разве ты не мог защитить её?
      Сайн ничего не отвечает. Он так скучает по тому времени, когда Тъер ещё была одна и когда она ещё не засыпала.
     
     
      *
      /Сайн и Хинга/
      Когда выпадает первый снег, Сайн уже знает, что ему не выздороветь. Левая рука совсем не двигается, и он больше не может помогать Лойне. Он та носит ему завар целебных трав и заставляет пить его - горький терпкий вкус заставляет на время забыть о боли, но потом она возвращается.
      Тъер снова стала молчаливой, даже Ноу ведёт себя тише. Они с Лойной прибрались на кухне и расставили в передней мисочки для зверей.
      Теперь в доме уютно и так хорошо, что Сайну кажется, главное - дожить до весны, а тогда он непременно поправится.
      С наступлением первых холодов Тъер-Ноу засыпает, и Лойна шутит - как медведь, в зимнюю спячку. Сайн смеётся вместе с ней, но смеяться ему больно. Лойна кладёт Тъер-Ноу в сундук и уходит, пожелав всем спокойной ночи.
      Ночью Сайну жарко и он слышит - кто-то зовёт его из темноты. Сначала ему кажется - это Тъер, но голос взрослее и ниже.
      Это Хинга - стоит под окном и тихонько окликает его по имени.
      -- Пора? - спрашивает Сайн. Его руки такие холодные, хотя всё остальное тело горит огнём, он не может раскрыть ставни онемевшими пальцами, поэтому ему приходится встать и идти на улицу. Левая нога еле двигается, Сайн тащит её за собой, как деревяшку.
      -- А как же она? Как же Тъер?
      -- Ты сделал, всё, что мог. Но... тебя тоже прокляли, милый мой... за то, что ты так и остался слабым...
      -- Не смог защитить...
      Хинга в свете луны такая красивая, такая волшебная. Она улыбается и медленно тянет к нему руку.
      -- Но теперь ты уже ничего не можешь сделать. Твоё тело умирает. Пойдём, не нужно, чтобы она это видела, когда проснётся.
      -- Ноу... кто это?
      -- Я не знаю, Сайн.. не знаю.. может быть, такая же, как я. А может быть, просто сон. Пойдём...
      Сайн идёт за ней, под ногами ледяной наст, но он не скользит и даже ноги его слушаются нормально. Он хочет обнять Хингу, как когда-то давно, но не может поймать, она скользит в морозном воздухе и уводит его всё дальше.
     
     
      *
      /Тъер и Ноу/
      Тъер просыпается в незнакомом месте.
      Это не её привычный уютный сундук, это большая комната, в которой высокие окна и много света.
      Свет такой белый, что становится понятно - зима ещё не кончилась, значит можно будет слепить из снега большой шар, чью-нибудь фигуру или даже целый город - так говорила Ноу.
      От света у Тъер болят глаза, она жмурится, трёт их руками.
      Папа купил новый дом, думает она, или починил старый.
      "Здорово! Только я почему-то в это не верю." -- Говорит Ноу. Она вскакивает с большой чужой кровати и бежит к двери. Сразу, когда проснёшься, двигаться трудно, всё как будто немеет, но Ноу так любопытно знать, что это за место, в котором они проснулись, что она не обращает на это внимания.
      "Это Большие Дома." -- понимает Тъер, когда выходит в коридор - он такой широкий и длинный, как подземный тоннель, и в нём много дверей.
      Навстречу им идёт какая-то женщина, это не Лойна и даже не одна из тех старых страшных тёток, которые приходили ругаться на папу. Эта женщина молодая и красивая, но выглядит такой напуганной, такой растерянной.
      Тъер хочется развернуться и убежать от неё, но Ноу не даёт ей сдвинуться с места.
      -- Ты проснулась! Как хорошо! - говорит женщина и садится возле Тъер-Ноу на корточки, -- Как ты себя чувствуешь?
      -- А ты кто? - спрашивает Ноу.
      -- Меня зовут Халлин. Я воспитательница. А тебя зовут Тъер, верно?
      -- Где папа? - испуганно спрашивает Тъер. Ей снова не хочется разговаривать, совсем-совсем не хочется. - Я хочу домой.
      -- Твой папа.... пропал. Он ушёл. - у женщины виноватое лицо, как будто это из-за неё папа куда-то ушёл.
      -- Он умер? - спрашивает Ноу, и женщина медленно печально кивает.
      -- Я слышала, в твоей деревне случилось какое-то несчастье... Несколько людей погибли, в том числе и Старейшины. Но не волнуйся, теперь всё будет хорошо. Ты теперь будешь жить с нами. Это приют для детей, которые остались одни. Мы будем твоей семьей и сделаем всё, чтобы тебе было хорошо...
      Тъер не дослушивает её, она бросается прочь по коридору, но там некуда бежать, коридор заканчивается стеной, это ловушка.
      "Не бойся, не бойся, не бойся - отчаянно шепчет Ноу у неё в голове, -- я тебя не брошу, мы... мы... справимся... не бойся...."
     
     
      15. Может быть, он вернётся?
     
      /Тъер-Ноу
      Калаас, здесь и сейчас/
      Ноу забрала из каньона несколько маленьких чёрных камней - положила их в карман платья и унесла с собой.
      Тъер ругалась, но ничего не стала делать - она могла бы выбросить их по дороге к дому, но домой они шли вместе с Шинти, а ей не хотелось, чтобы он увидел, что у неё в кармане камни.
      "Я не хочу, чтобы у нас в комнате было что-то из этого места. Это плохое место и оно становится всё хуже."
      "Так надо! - отвечала Ноу, -- ты не понимаешь, я не просто так домой их несу!"
      "А зачем?..."
      "Подожди, увидишь" -- Ноу засмеялась, звонко и немного нервно, от этого у Тъер заболела голова и она решила больше с ней не разговаривать.
     
      С тех пор, как Ретрик перестал ходить в каньон, работа там стала двигаться медленнее. Он не показывался несколько дней, а когда Тъер спросила у него - почему, только виновато улыбнулся и сказал, что у него теперь другая работа.
      "Я теперь с Сиа работаю, в теплице."
      Ноу заявила, что он врёт и что она на него обиделась, а Тъер просто стало грустно.
      Потом пропал Канд.
      Он часто появлялся в каньоне днём, приходил и уходил, но вчера днём его не было, сегодня тоже, и никто его не видел.
      Утром Тъер слышала, как Шинти говорил Хайту, что он сбежал, а Хайту улыбнулся и сказал - нет, скорее всего он просто провалился куда-нибудь в каньоне и его сожрало то, что гудит под землей. Или зыбучие пески. Шинти заплакал и некому было его успокоить, потому что никому не было до него дела. Тогда Ноу сказала ему, что если он будет столько реветь, то превратится в девочку.
      Зейта, который в последнее время сам ходил заплаканный, сказал, что это не правда и что Тъер дура, а Ноу заявила, что если он ещё раз обидит Тъер, она сломает ему руку.
      Они уже почти подрались, но тут подошёл Къярто, ничего не сказал, просто оказался рядом, и Зейта сразу сделал вид, что очень занят работой.
     
      Камни в кармане у Тъер были тяжёлыми, и казалось, тяжелели с каждым шагом.
      Шинти уже свернул к своему дому, и можно было бы их выбросить, но теперь ей самой было интересно - что собирается делать Ноу?
      "Если бы ты чуть-чуть подумала, то поняла бы!"
      "Ну... что? Положишь их в бутерброд Траю на ужин? Чтобы у него выпали все зубы и он не смог бы больше так орать, потому что стеснялся бы открыть рот?"
      Ноу снова засмеялась - "А что, хорошая идея, надо будет так тоже сделать!"
      Дома ещё никого не было - Ретрик был на своей новой работе в теплице, Сиа тоже был там, а Трай пропадал где-то, наверное, как всегда околачивался у младших.
     
      У себя в комнате Тъер достала из-под кровати альбом и карандаши - сегодня она вспомнила ещё один свой сон, который ей захотелось показать Сиа. Это был красивый сон о том месте, где Тъер-Ноу когда-то жила. Это был сон о лете, о том времени, когда цвели деревья и вода в ледяной горной реке бежала так быстро, что её невозможно было перейти вброд. Тогда, во сне к Тъер пришёл забавный лесной зверь и разговаривал с ней обо всём на свете. А потом она узнала, что там, наяву, этот зверь убил кого-то из жителей деревни и его убили тоже...
     
      Тъер сидела на полу и медленно водила ладонью по листу бумаги - он ещё был белый и чистый, она только представляла себе, какие линии и цвета должны здесь появиться. Тъер всегда очень старалась, когда рисовала для Сиа, потому что ему, в отличие от Мирты, нравились её картинки.
      "Слушай, а раз теперь нет Канда.. то есть может быть, он вернётся, но... а если нет?"
      "И что?..."
      " А что есть нам больше не дадут бумаги?"
      "Ну значит, это будет... -- Тъер пролистала альбом - осталось всего три чистых страницы, -- пред-предпоследний рисунок. - она решительно кивнула, -- это будет очень важный и хороший рисунок."
      "Нарисуй Канда. Может быть, он вернётся?"
      Тъер задумалась на несколько секунд, а потом начала быстро водить карандашом по бумаге.
     
     
      * * *
      К вечеру вернулся Трай - он пробрался по коридору очень тихо, и даже не пошёл на кухню, чтобы демонстративно погреметь там ящиками. Это было так странно и так на него не похоже, что Ноу даже выглянула в коридор, чтобы проверить он это или нет.
      Но дверь в его комнату ужё была заперта, а через неё ничего нельзя было увидеть.
     
      Тъер подошла и прислушалась - за дверью раздавались какие-то голоса. Точнее голос - один. И другой, тот же, но говоривший с другой интонацией. Как будто Трай спорил о чём-то сам с собой шёпотом.
      "Его тоже двое? Как нас? Или он там прячет кого-то?"
      "Пошли отсюда, мне страшно.."
      "А если постучаться к нему и?..."
      Тъер не дослушала её, сорвалась с места и юркнула в свою комнату - за миг до того, как входная дверь открылась и на пороге появились Ретрик и Сиа.
      Они перебросились парой слов, а потом разошлись, и стало тихо. Ноу запустила руку в карман - камни ещё были там, тяжёлые и гладкие, как осколки стекла, ей даже стало страшно, что они порёжут её. Альбом лежал на полу, там, где его оставила Тъер - она рисовала очень долго, с тех пор как пришла, и закончила только недавно. Ноу взяла его и, сунув подмышку, быстро вышла в коридор. Тъер даже не успела ей возразить.
     
     
      * * *
      -- Смотри, -- Ноу села на пол возле кровати Сиа и положила перед ним альбом. - ты знаешь, кто это?
      На последнем рисунке Тъер был нарисован Канд, только это был Канд изнутри, поэтому у него не было лица. Здесь было много линий, синих и фиолетовых, они переплетались, как ветки деревьев над головой путника, заблудившегося в лесу. Среди этих веток прятались звери - тёмные, с горящими глазами. Один зверь был белый - это была Агри, у неё были большие острые зубы и лохматая шкура. А ещё там была чёрная трещина сбоку - это был каньон, и светло-оранжевый туман по краю рисунка - это тоже был Канд, но другой. Их было много - внутри и снаружи, но Тъер не всех смогла нарисовать, потому что не всех хорошо себе представляла.
      Сиа рассматривал рисунок, но не так, как на него смотрела бы Мирта - с ужасом или отвращением. Он смотрел внимательно, водил пальцами по линиям, которые на самом деле были мыслями Канда, как будто хотел по этим линиям прочитать слово.
      -- Это Канд. Только какой-то сумасшедший. Он закрылся своими магнитными волнами и прячется от Агри. - сказал он наконец.
      Ноу улыбнулась и кивнула.
      -- Мы решили его нарисовать, потому что хотим, чтобы он вернулся. А как ты догадался, что это он? И как ты думаешь, он убежал или с ним что-то случилось?
      В глазах у Сиа появилась грусть, и Тъер испугалась, что Ноу как-то расстроила его своими глупыми вопросами.
      -- Если никому не расскажете, я объясню..., -- он задумался на несколько секунд, рассматривая нарисованного Канда, как будто советовался с ним, говорить правду или нет, -- Он убежал и вряд ли... вернётся.
      -- Значить всё-таки убежал.. - прошептала Тъер.-- Расскажи...
      Сиа глубоко вздохнул и быстро заговорил, зажмурив глаза:
      -- Канд много общался с разными людьми, и кого-то из них рассердил. Теперь они собираются прийти сюда...чтобы его убить. Канд узнал об этом и сбежал... в другое место, в хорошее, -- Сиа запнулся, потом вдруг подался вперёд, схватил Тъер-Ноу за плечи и стал говорить ещё быстрее и тише, Ноу даже подумала что там, внутри его головы за ним кто-то гонится, -- Ноу, я тебя предупрежу, когда узнаю, что должны прийти эти люди, спрячься куда-нибудь и не появляйся, пока они не уйдут, хорошо?
      -- Люди?... -- Тъер зажмурилась и затрясла головой, -- какие люди?.. - ей вдруг стало страшно и она тоже вцепилась в Сиа, -- они придут его искать?
      -- Да, его, и... но это не важно, ты поняла меня? Ты спрячешься, когда я скажу?
      Тъер несколько раз кивнула, а Ноу молчала - подозрительно молчала, как будто не поверила тому, что сказал Сиа.
      -- Мы думали, что он пропал, что его кто-то убил. - неожиданно сказала она, -- Боялись, что пропадёт кто-нибудь ещё. -- А ты тоже спрячешься? А откуда ты всё это знаешь?
      Сиа зажмурился и затряс головой.
      -- Я не могу, не могу сказать, не спрашивай...
      Ноу осторожно погладила его по голове и неуверенно улыбнулась.
      -- Это не только твоя тайна, да? Я знаю, что нельзя выдавать чужие тайны.
      Сиа неожиданно обнял её - Тъер метнулась внутрь, резко, как от огня.
      "Чего ты испугалась, дурочка?" -- выругалась Ноу. Она продолжала гладить Сиа по голове, её пальцы едва заметно дрожали и путались в чёрных прядях.
      "Он хороший... очень хороший... у нас никогда не было такого друга.. чего ты боишься?..."
      -- Да... я и так уже сказал очень много... -- он говорил медленно и сдавленно, -- но я не хочу, чтобы что-нибудь с тобой случилось.
      "А я знала, что у них с Ретриком какая-то тайна! Я знала, что он врёт про работу!"
      -- Не волнуйся! Тъер глупая и трусливая, но я придумаю, куда можно спрятаться! Я не дам ей пропасть, честно-честно!
      Сиа ничего не говорил, только дрожал, как будто ему было холодно. Он прошептал:
      -- Хорошо... -- и снова замолчал.
      Ноу не хотелось, чтобы он грустил, Тъер тоже - она перестала прятаться, подобралась ближе и теперь в горле почему-то поселились какие-то колючки и глаза защипало.
      Тъер-Ноу не могла вспомнить, когда она в последний раз плакала, но чувство почему-то было таким знакомым и скреблось во рту приторно-горьким привкусом.
      "Я не буду плакать. Я не какой-нибудь там Зейта."
      -- А... можно у тебя спросить?..
      Сиа осторожно отстранился и кивнул.
      -- Угу.
      Ноу достала из кармана горсть чёрных камней и протянула ладонь к свету. Одной свечи было недостаточно, чтобы осветить всю комнату, и камни теперь блестели не так ярко - уже не были похожи на стёкла, но всё равно казались опасными.
      -- Тъер конечно же ругалась, что я их взяла, -- деловито сообщила Ноу и высыпала камни на пол, -- но мне вот интересно... Ты не ходишь в каньон, поэтому я принесла их тебе. Ты умный, ты столько всего знаешь. Что это такое и почему они гудят, когда их много?
      Сиа собрал камни в ладонь - брал их по одному, как будто каждый хотел почувствовать кончиками пальцев. Потом изучающе посмотрел на них, но камни ничего ему не сказали, и тогда он закрыл их второй ладонью.
      Ноу подалась вперёд, сначала она думала, что ей показалось, но нет - руки у Сиа и правда стали темнее, она даже испугалась, что он сам превратится в камень.
      "Он их оживил!" -- Тъер едва не выкрикнула это вслух, но вовремя оборвала себя.
      Из сомкнутых ладоней Сиа доносилось гудение - почти такое же, как из каньона, только в сто раз тише.
      -- Это... как это объяснить? В море под водой бывают заросли кораллов. Целые города, целые огромные колонии. Они живые, хотя кажутся просто красивыми красными лабиринтами, - он замолчал, задумавшись, и какое-то время Ноу и Тъер прислушивались к гудению камней, -- так же и место, откуда я - кажется большим... замком, плывущим в космосе, там, где звёзды. Но на самом деле, это тоже...как колония минералов, -- он нахмурился и сморщил нос, как будто говорил о какой-то гадости, -- но речь не о том. Это - тоже живое вещество. И гудит оно, потому что...растёт. Или потому что живёт. Я сам ещё не понял до конца.
      А потом он разжал пальцы и на пол упало что-то чёрное и тяжёлое. Это была уже не горсть камней, а какая-то фигурка. Ноу протянула руку и взяла её - это был треугольник, перечёркнутый поперёк каменной линией, а сверху к нему был приделан круг.
      -- Живые... камни, -- Ноу подняла фигурку к глазам и посмотрела на Сиа сквозь этот круг, -- А в последнее время оно стало какое-то злое. То есть.. так кажется. А этот знак - твоё имя, да? Я помню...
      Ноу встала, подняла с пола альбом, и спрятала знак имени Сиа в карман.
      -- Я его заберу. - сообщила она, -- а вообще, спать пора. Спасибо тебе.
      "Осталась ещё два листочка. Надо нарисовать эти живые камни..."
      "И место."
      "Да, и место. Где мы будем прятаться."
     
     
      Всё дело в музыке
     
      /Аудио-дневник Тер-Мару, Станция Тилла, семь месяцев назад/
     
      Через три года я, Тер-Мару, второй уникальный тайо; младший куратор проекта Сиа-Линн, должен буду представить эту запись Станции Тилла. Отдаю себе в этом отчёт, равно как и во всех своих действиях.
     
      /........ ./
     
      Я уверен, что поступил правильно, но до сих пор не решил, как лучше выправить ситуацию. Всё происходит слишком стремительно, я вынужден импровизировать. Истейн, как локация предварительной жизни, и столь раннее пробуждение - бесприцендентный случай развития в нашей истории, но я не сомневаюсь: это лучший вариант для такого уникального существа, как Сиа. Я сознаю степень своей ответственности за результаты этого, важного для всех нас, проекта, и именно поэтому считаю необходимым действовать так, как никто до меня не поступал.
      Ни, конечно, является официально его старшей, но задача эта для неё слишком сложна, и вряд ли она сумеет отнестись к ней со всей серьёзностью.
     
      Относительно того, что произошло сегодня.
      Я не знаю, насколько целесообразными были мои слова и действия, но готов поручиться, от них не будет никакого вреда. Ни один тайо не сможет не согласиться с тем, что всё это не особенно много значит. Даже Сора, чьи взгляды на обучение были скорей гуманистическими, чем прогрессивными, поступила со мной так же, и я помню, что чувствовал себя чудесно -- сбылась моя мечта, я вернулся в то место, которое видел в своих снах, к той девушке, которая в этих снах меня сопровождала, и так далее. Конечно, она разбудила меня в семнадцать лет, но не думаю, что, проснувшись немного раньше, я испытал бы что-то другое.
     
      Сиа - очень впечатлительное существо, но думаю, теперь ему только спокойней. В его предварительной жизни семья имела очень большое значение, и общение со мной и с Ни является этому хорошей временной альтернативой. С другой стороны, он не должен путать эту свою жизнь с предварительной, должен понимать особенности взаимоотношений здесь и широту наших взглядов.
      Естественно, ничего подобного я не планировал, мне просто нужно было посмотреть, всё ли с ним в порядке. На данном этапе развития устранить физический дефект невозможно, и я должен был убедиться(Ни говорила, что всё в порядке, но я ей не доверяю, ей нельзя доверить даже шаттл)
     
      До начала обучения есть ещё неделя, нужно успеть всё ему рассказать, чтобы он не боялся.
     
      Я счастлив, мне кажется, то, что происходит сейчас - самая удивительная и прекрасная часть моей жизни.
     
      /........ ./
     
      Как я и подозревал, Ни не способна провести даже простейший тест. Она оправдывается какими-то глупыми выдумками - говорит, что он меняет дистанцию, что она не может управлять происходящим во время теста сама. В следующий раз я её сменю.
      Ни идеально справляется со всем, что касается работы с людьми, но, боюсь, более сложную и ответственную работу поручать ей нельзя.
      Самое удивительное - она опять плакала.
      В следующий раз проведу тест вместо неё.
      /........ ./
     
      Сложно поверить, но Ни меня не обманула. Он действительно меняет Дистанцию, перестраивает её в соотвествии с образами своего первого сна. Я не стал вводить более жёстких деректив во время теста, мне интересно было взглянуть, что он успеет сотворить с окружающим пространством до тех пор, пока время не истечёт.
      К сожалению, кончилось это печально: возвращение с Дистанции вызвало реакцию, подобную реакции на первое пробуждение. Но мне удалось его успокоить. Убеждаюсь, что моё поведение во время первой нашей встречи было полностью правильным.
     
      Самое интересное: он не понимает,что меняет дистанцию сам. Я не стал рассказывать ему об этом.
     
      Должен ли я дать Сиа прослушать эту запись, когда он закончит учиться? Сора так сделала, для меня это было очень важно. А вот Ни не захотела прослушать мой дневник - сказала, что ей незачем слушать то, что она и так знает, и не хочется вспоминать, какой она была глупой. Ни такая наивная - удивляюсь этому каждый раз.
     
      /........ ./
     
      Сиа видит много снов, и часто их рассказывает. Я прихожу, чтобы его разбудить, а он рассказывает мне сны, ещё не открывая глаз и то и дело засыпая снова. Я не могу поверить, что смог создать что-то настолько изумительное и неповторимое. Наверное, всё дело в музыке.
      Ему всё ещё снится предварительная жизнь, и он всё ещё скучает по людям, которых там видел. Немного грустно, что я не могу это исправить. Странно, что до сих пор он помнит столько подробностей - ведь я давал только общие ориентиры, как он может помнить, что его "мать" вплетала в волосы зелёную ленту каждое утро,каким песням она учила его (у него замечательный голос, это настоящее произведение искусства, даже когда он просто разговаривает. Не перестаю удивляться) и тому подобную ерунду? Я не помню из своей предварительной жизни почти ничего, кроме того, какой там был город и какое небо. Я до сих пор иногда вижу крыши и звёзды этого города в окне своей комнаты.
     
      /........ ./
     
      Несколько раз(трижды, чтобы подтвердить правило) я позволил ему изменить дистанцию. Всё то же: вариации предварительной жизни. Он очень скучает, но дальше позволить ему поступать так я не могу. Он учится слишком медленно, Ни сердится, что я слишком много ему разрешаю такого, чего не разрешал ей. Я сказал, что она просто ревнует, она сказала, что я просто дурак. Всё как обычно. Ни добавила ещё, что не может ревновать, потому что с первого взгляда поняла, что я помешался. Странно, как же это должно было помешать её ревности?.. Судя по результатам - никак.
     
      /........ ./
     
      Задал жёсткие дерективы дистанции, руководил тестом пошагово. Катастрофический результат, я очень расстроен. Потребовалось несколько часов, чтобы привести его в чувство.
      Но ему снова удалось изменить происходящее вокруг, я потрясён, это изумительно. Правда, на этот раз с его предварительной жизнью изменения связи не имели. Всё просто разрушилось - все мои ориентиры в результате рассыпались, как во время землетрясения, а в конце Сиа оказался в пустом чёрном пространстве, среди оглушительной какофонии музыкальных обрывков и вспышек света. Поскольку я изначально установил фиксированное время, мне пришлось ждать десять минут, чтобы вывести его с дистанции. Я очень расстроен.
     
      Ни говорит, что если так будет продолжаться и дальше, мне прийдётся учить его по книжкам, как школьника с какой-нибудь отсталой планеты. Ей кажется, что это смешно.
     
      /........ ./
     
      Сиа снятся теперь плохие сны, и он не хочет мне их рассказывать. Говорит, "просто плохие сны", и больше ничего не объясняет. Похоже, он снова перестал мне доверять. Не могу винить его за это - я действительно плохо справляюсь, он слишком сложный, слишком хрупкий. Вспоминаю о том, что говорила Сора: "Тайо, только что очнувшийся от первого сна, ничем не отличается от человеческого ребёнка, возможно, особенная сущность и особенная судьба делает его даже более ранимым". Что ж, возможно, Сора была права. Но я уже ошибся в самом начале, и думать об этом поздно.
     
      Сделаю перерыв в занятиях на неделю, попробую исправить его настроение. Я рискую избаловать его, как избаловал Ни, но я не могу видеть этот бесцельный взгляд, и мне не нравится, что он больше не хочет со мной общаться.
     
      /... ... .../
     
      Всю неделю рассказываю ему про Истейн. Пообещал, что мы отправимся туда, как только Станция подойдёт к Сианте достаточно близко. Кажется, он счастлив, и больше меня не боится. Это замечательно.
      Кто знает?... Может быть, мы правда сможем туда выбраться.
      С другой стороны, подобные поездки не рекомендуются и считаются для обучения вредными. Нужно подумать, время ещё есть.
     
      /... ... .../
     
      Наконец-то отличные результаты, я знал, что он сможет учиться быстро, если захочет.
      Он всё ещё нервничает из-за тех условий, в которые ему приходится попадать - но как ещё он сможет научиться изменять и лечить себя?Ни, кажется, всё же сумела ему объяснить, в чём заключается сущность дистанции и почему не следует её бояться. Конечно, сейчас, когда у Сиа хорошее настроение, она проводит с ним много времени.
      Меня это раздражает - она ведёт себя с ним, как человеческая девушка с домашним питомцем.
     
      Почему-то его внешность до сих пор не даёт ей покоя - она не может никак его изменить, и поэтому остригла ему волосы. Глупо, но я огорчён, а Сиа, похоже, всё равно.
     
      /... ... .../
     
      Сиа никак не хочет понять, что он не человек, что его тело, внешность, "раны" которые он получает вовремя дистанций - что всё это достаточно условно, что это просто повторение человеческой анатомии и человеческой боли. Я пытался объяснить ему это, но у него безупречные аргументы.
      Он говорит: "Ты такой странный, ты говоришь, мне нельзя навредить, но если не будет воздуха, я начну задыхаться, а если меня ударить, мне будет больно, и может остаться синяк. Всё это может мерещиться мне, когда я учусь, но сейчас - ты сам говорил, сейчас всё вокруг настоящее. Я чувствую, как у меня стучит сердце, и чувствую тепло под кожей, когда краснею - разве это может мне просто казаться? Вот, смотри, мои руки, линии на ладонях, волосы, глаза - разве всё это "условно"?..."
     
      И, конечно, после этого я не могу больше спорить.
     
      /... ... .../
     
      Продолжаем обучение. Стало сложнее. Он снова пытается влиять на образы и события, которые я ему показываю, такое впечатление, что мы боремся друг с другом. Это уникальный случай, я ещё не видел ничего подобного раньше. Должен ли я обратиться за помощью?.. Но ведь тогда его могут забрать - я хорошо помню, просчёты здесь недопустимы...
     
     
      /... ... .../
     
      Он снова становится таким инертным и замкнутым, может молчать и не двигаться несколько часов, несмотря на все мои попытки его расшевелить. Ни сердится на него, а когда я прошу, чтобы она перестала его расстраивать, огрызается, что сильнее всего его расстраиваю я и что лучше бы мне оставить его пока что в покое.
      Но я должен видеть всё, что с ним происходит.
      К тому же, он говорит, что без меня ему страшно. Без меня ему начинает казаться, что всё вокруг - ненастоящее, что это тест и что вот-вот произойдёт что-то ужасное.
     
      /... ... .../
     
      Сиа не пытается больше менять дистанцию, он просто ничего не делает, что бы ни происходило. Я не понимаю, в чём причина. Даже в состоянии, близком к "смерти", даже при очень сильной боли он не пытается себя спасти. Если ему становится совсем плохо, он зовёт меня, зовёт до тех пор, пока я не сдаюсь. Это невыносимо. Я больше не хочу его мучать. Я не хочу, чтобы он меня ненавидел.
     
      /... ... .../
     
      Подал запрос о передаче мне полной ответственности за Сиа. Ни об этом не знает. Ни придумала новый способ "обучения", после которого прав на него её точно лишат. Я не должен больше возражать, иначе ничего не получится.
     
      То есть... я знаю, что это неправильно с моей стороны. Но я всё равно не могу её переубедить, она такая упрямая, и повторяет всё время, что она за него отвечает, и что ей решать, как с ним поступить. Я не имею права мешать ей - её идея не противозаконна. Просто это покажет всем, насколько она безотвественна.
     
     
      /... ... .../
     
      Он больше не слушает меня и не говорит со мной. Я в отчаяньи. Он не отвечает мне, даже если я пытаюсь его наказать, хотя боли боится больше всего. Ни на что не реагирует. Это ужасно. У него такие пустые глаза, что я не понимаю, где он, не понимаю, как заставить его ко мне вернуться. Вся моя работа теряет смысл.
      Он был таким особенным, таким изумительно-живым, а теперь осталась только пустая оболочка.
     
      Наверное, нужно предупредить его о том, что Ни собирается сделать?.. Нет, тогда я тоже буду к этому причастен.
      Там очень надёжное место, я знаю. Ничего страшного не может случиться - ничего такого, чего бы он ещё не видел. К тому же, я скоро за ним вернусь.
     
      Не представляю, что я буду без него делать. Даже теперь - не представляю. До тех пор, пока мы не приблизились к этой планете достаточно, провожу с ним всё время. Иногда он просит меня уйти, но я просто не могу его оставить.
     
     
     
      /... ... .../
     
      Я не успел изменить пейзаж за его окном, и он заметил там Сианту. Сиа спросил, помню ли я о том, что обещал, и я ответил, что помню. Что скоро мы отправимся туда, только для этого снова придётся уснуть, ненадолго. Кажется, мне удалось его порадовать. Меня немного утешил тот факт, что перед тем, что произойдёт, случилось и что-то хорошее.
      Мне начало казаться, что я навсегда его потерял, что обучение каким-то образом разрушило его личность. Но это не так - он всё такой же. Попросил меня показать ему фильм про Истейн и рассказать про рейна. Он действительно верил,что они существуют - пришлось его разочаровать. Всё же, так странно - сколько всего он успел запомнить из предварительной жизни, сколько всего помнит до сих пор.
     
      В какой-то момент я подумал: "Возможно, он никогда меня не простит" -- но почти сразу же понял, как абсурдна эта мысль. Я его создал, от меня он узнал всё, что знает, и без меня у него не было бы той памяти, которой он так дорожит. И, всё-таки, кем бы он не считал себя, он -- тайо. Никто и ничто не сможет причинить ему вреда, если он сам того не захочет, а значит, не на что и сердиться.
     
     
      16. в этот раз ты не убежишь
     
      /Къярто,
      Калаас, здесь и сейчас/
     
      Маятник, привязанный к запястью был таким же лёгким, как десять минут назад. Кьярто знал это точно - растянувшись на мягком пологом склоне бархана, он вытянул руку вверх и считал секунды.
     
      "Неужели они не смогут привести его сюда?"
     
      Песок уже впитал в себя всё тепло воздуха, и всё тепло его собственного тела. Наверное, теперь это тепло ушло в глубины незнакомой земли, на дно красного моря. Когда Кьярто смотрел в небо, он видел огромную лилово-синюю звезду - Ретрик говорил, что эта планета с именем "Сианта".
     
      "Глупый Ретрик."
     
      Когда, в нетерпении, он резко садился, сгребая холодный песок левой рукой, но не опуская левую, он видел пустыню - и дым вдалеке. Кто-то разжёг костёр, и, встав, отправившись в путь прямо сейчас, Кьярто нашёл бы стоянку этих людей через несколько часов. Может быть, эти люди оказались бы дружёлюбней, чем рассказывал Канд. Может быть, вместе с ними Кьярто сумеет затеряться в песках, добраться до настоящих городов, узнать эту планету получше. Может быть, если завтра в это время дым снова будет клубиться над барханами, Кьярто именно так и поступит.
      Но не сейчас.
     
      "Они придут, нужно дождаться. Я должен."
     
      Кьярто подготовил это место через сутки после того, как увидел тайо. Здесь. На расстоянии удара. Младше и тоньше любого представителя этой извращённой, проклятой расы - хотя глупо было верить, что он действительно ровесник Зейты. Это был лучший облик для этого места - большие глаза и чёрты такие хрупкие, что казалось, можно сломать ему нос, даже не замахиваясь слишком резко. Странно было лишь то, что он не скрыл главных признаков своего народа - кожа у него так же отталкивала ночную темноту, а голос звучал шелестящей мелодией.
      Кьярто тошно было от того, как легко удалось этой твари обмануть глупого Ретрика - глупого Ретрика, интеллект которого, по мнению Кьярто замер на уровне жизнерадостного восьмилетнего ребёнка. Иногда Кьярто подозревал, что это было частью замысла тех, кто вживил ему под кожу все эти механизмы - чтобы проще было управлять, инструмент должен быть без безмозглым и бодрым в любой ситуации.
      Но Кьярто был уверен - после того, что сделали с Ретриком дома, после того, как он попал сюда, мера его неприятностей была исчерпана на ближайшие десять лет.
      Впрочем, так же он думал и о себе самом.
     
      Той ночью, когда Кьярто пришёл сюда, чтобы сделать ловушку, ему было почти страшно. Это было гораздо опасней, чем лежать, затаившись в песке, как змея, и ждать. В ту ночь Кьярто впервые за всё время здесь достал свой старый грифель из зелёного камня, и отдал здешней земле предпоследнюю пластину из тонкого серебра, треснувшею пополам.
      Вычерчивая на земле круг, Кьярто ждал, что вот-вот сюда явятся хозяева поселения, или тайо, или кто-то, кого Кьярто не мог себе представить, и остановят его. Он ждал этого и утром следующего дня. Ждал теперь. Но никто не появился. Это было даже странно - ведь он подчинил себе очень важный отрезок плотно утрамбованного песка. Сюда приезжали, чтобы кого-то забрать - или оставить в лагере. Кьярто предполагал, что если кто-то решит помешать им сегодня, то явится именно сюда - и попадёт в ловушку, хотя бы на какое-то время.
      Кьярто надеялся многое выяснить сегодня, и поэтому ему многое пришлось рассказать.
      С Аринтелл проблем не возникло. Узнав о том, что Кьярто собирается помочь в их идиотской затее, она впала в буйный восторг и вряд ли даже смогла уяснить всё, что он объяснял им после. Она скребла когтями поверхность стола и дрожала всем телом, так что подрагивал воздух на их маленькой кухне.
      Кьярто никогда не видел её такой радостной и возбуждённой, и надеялся не увидеть никогда больше.
      Аринтелл не услышала самого важного из того, что ей следовало бы знать: тайо убить не получится.
     
      "Но она сможет попытаться. Пусть попытается. Если повезёт, у неё ещё долго не будет сил на драки."
     
      Айт же, напротив, задавал много вопросов. С Айтом происходило что-то странное. Он стал каким-то тихим и медленным, иногда замирал, не договорив фразу и заворожено уставившись на свои руки - или на оконную раму, или пуговицу воротника Кьярто.
      Кьярто знал, что означает такой взгляд - слепой, бесцельный. Айт смотрел внутрь себя самого. Кьярто хотелось выяснить, кто был в этом виноват - Шейн, сам Айт или кто-то ещё. Но времени на уточнение подробностей не было - Кьярто знал, что у него есть только одна попытка.
      Он не волновался за Айта, потому что его вязкие, тягучие вопросы означали, что Айту всё ещё интересно. А раз Айту интересно, он сделает всё, что нужно.
     
      "Если они смогут сюда добраться. Если не испугаются и ничего не забудут."
     
     
      ***
      /Сиа/
     
      Я старался быть как можно заметнее в темноте. Это непросто, если рядом нет ни одного источника света, а окна задёрнуты плотными занавесками. Я не мог сиять, не отражая лучи звёзд -- это потребовало бы слишком много сил, а силы мне сейчас следовало экономить. Поэтому я надеялся, что и мягкой искристости под кожей хватит для того, чтобы меня заметили. Эта искристость - тщательно растёртый в горсти огонь из масляной лампы, стоявшей на моём столе -- всё ещё потрескивала болью в линиях ладоней, но согревала и отгоняла от меня ночные тени. Я рассматривал кособокие дома, мимо которых проходил, шурша по земле босыми ногами, и удивлялся тому, как быстро успел привыкнуть к этому пейзажу, к этим кривоватым коробкам, к въедливому песку и чёрному небу. Было так спокойно, так тихо вокруг, что моя тревога звучала ещё отчётливей. С каждым шагом всё сильнее хотелось развернуться и побежать обратно - домой, к Ретрику и Ноу, или в теплицу - под землю, в мастерскую, ставшую нашим тайным убежищем. Я уже не слишком хорошо понимал, как нам поможет то, что я собирался сделать. Но я знал: это страх мешает мне думать, и поэтому шёл и шёл вперёд, пока не добрался до колодца. Мне нечего было делать, я стащил с него крышку и посмотрел вниз. В чёрной воде рассыпались блики, серебряные и синие - отражение моего лица и отражение Сианты, разбившиеся беззвучными осколками. Это заворожило меня, и я стал стучать по каменному бордюру колодца, придумывая отражениям аккомпанемент. Всё это было так похоже на странный сон, что шорох за спиной я не сразу заметил.
     
      -- Ты ждёшь нас? - этот спокойный, немного насмешливый голос был мне незнаком. Я замер. Аринтелл засмеялась - такой её смех я уже слышал, но теперь он был словно изломан её возбуждением и злорадством. Я обернулся и сел на край камня. Рядом с Аринтелл стоял высокий парень со светлыми, смешно остриженными волосами и выпуклым длинным шрамом между глаз.
     
      Должно быть, это Айт...
     
      Я кивнул:
     
      -- Да.
     
      -- Телл говорила, что в прошлый раз ты испугался и убежал от неё, -- теперь рассмеялся Айт, -- не знаю, правда это или нет, но... в этот раз ты не убежишь?
     
      Я не успел ответить -- Аринтелл рванулась ко мне, но Айт поймал её за волосы сзади, и девушка с шипением выдохнула, замерла. Это было как-то глупо - я чуть не сказал Айту, что ему следовало бы одолжить ошейник, тот самый, о котором писала Мирта. Её слова, сложенные из округлых маленьких букв, против воли вспыхивали передо мной, и почему-то казались сейчас очень забавными.
     
      Хайту - у него ещё какое-то странное имя, оно каждый раз звучит по-разному.
      А ещё у него ошейник - я думаю, это не просто украшение, а что-то другое.
      Когда я разговаривала с ним, смотрела на этот его ошейник, потом вспомнила Аринтелл и у меня возникло чувство, как будто я попала в заповедник с редкими животными. Но вроде бы больше ни у кого ошейников нет.
     
      Если бы у Айта был ошейник и поводок для Аринтелл, то ему не пришлось бы к ней прикасаться - успокоив её, он тут же брезгливо отстранился. Аринтелл не заметила этого и сказала мне:
      -- Пойдём с нами.
     
      Я не двинулся с места. Мой страх остался на дне колодца, и сейчас все мои чувства были - тишина и ленивое любопытство. Я понял, как удерживать свет под кожей, не теряя ни силы, ни равновесия. Вокруг был чудесный воздух, в нём было сколько угодно - пыли, серы и промежуточных веществ, которые могли бы вспыхнуть у меня в руках - если бы я был старше и если бы умел больше. Но пока мне было достаточно того, что я чувствовал не только их прогорклый вкус, но и энергию, которую они могли мне подарить. Я понимал, что сам устраиваю себе тест, но я был готов к этому и был с собой согласен.
      Я справлюсь с ними, а потом я смогу защитить Ноу, Ретрика и Ксави. Я смогу.
     
      -- Куда и зачем пойдём?..
     
      -- Недалеко,-- ответил Айт, -- если мы останемся здесь...кто-нибудь может пострадать.
      Аринтелл дёрнула плечом - движения и слова у неё были сегодня такие, словно где-то в её теле защемило нерв -- и перебила его:
      -- Ты же хочешь подраться? Ты ведь за этим нас ждал, правда?.. -- она осеклась, опасливо покосившись на Айта.
     
      -- Я ждал тебя, тебя одну, -- сказал я нараспев, ощущая, что голос у меня опять зазвучал тише и мелодичней, как голос настоящего тайо, но в то же время - иначе, свободней, может быть, от того, что над головой не мерцал серебристый потолок и не было вокруг стен, -- но раз приходить одной тебе было страшно...
      И я рассмеялся. Мой смех эхом отразился в колодце, настоящая мелодия для ночных бликов. Я никого не боялся.
     
      Аринтелл зарычала, но не двинулась с места. Её пальцы нервно комкали воздух. Айт улыбнулся почти по-доброму - наверное, ему понравилось, что я над ней посмеялся, затем поморщился и похлопал девушку по плечу, чтобы она не сорвалась снова.
     
      -- Так ты идёшь?...
     
      -- Вы такие странные, - я спрыгнул на землю, -- у вас там какая-то ловушка, правда? Пойдёмте, я хочу посмотреть.
     
     
      * * *
      Песок перед ними был - как красное море. Гигантские застывшие волны, неподвижные капли и ветер. Он выл между барханами, и Айту казалось - всё это реально.
      Такое настоящее - можно взять в ладонь горсть песка, и он потечет вниз. Его тяжесть, цвет, даже запах - всё это казалось настоящим.
      Но Айт теперь ничему не верил.
      Ничто не менялось. Мир вокруг был таким же, как неделю, месяц назад. Люди, окружавшие его тоже были такими же, как раньше.
      И всё таки он видел, видел эти трещины. Такие маленькие. Зейта, который неожиданно стал злее и смелее, чем раньше. По ночам он рыдал в своей комнате, но днём огрызался даже на Телл. Айту приходилось её успокаивать.
      Ещё одной трещиной в реальности был пропавший Канд. И Ретрик. Сначала Айт думал, что он тоже исчез, но потом выяснилось, что просто бросил работу.
      А ещё гул в каньоне становился сильнее. Это было почти незаметно, но иногда, особенно по ночам, комната наполнялась этим звуком, он вибрировал и иногда Айту казалось, что он видит этот звук, висящий в воздухе, как паутина. Нужно передвигаться осторожнее, иначе можно запутаться.
      Когда трещинок будет достаточно много, можно будет просто ударить посильнее - и тогда очередная клетка, в которую он попал, разрушится, развалится. Айт не знал, что ждёт его там, за пределами этой реальности - возможно ещё одна, такая же фальшивая.
      Он не знал, сможет ли осуществить этот удар сейчас. Но все нити сходились в это время, в этом месте. Кьярто, который внезапно начал помогать Аринтелл и Айту - ещё одна прореха в привычной, чётко отлаженной лжи, которую здесь выдавали за настоящую жизнь.
     
      Сиа - тот, кого Аринтелл так хотела убить - шёл впереди. Он двигался бесшумно, как будто песок не приставал к его подошвам, или как будто он плыл над поверхностью планеты. Теперь Айт думал - он был той точкой, в которую нужно было ударить, чтобы разбить иллюзию. Эта уверенность крепла в нём с каждым шагом. Он даже не был уверен, что это человек. Кьярто сказал, что Сиа нельзя убить, а это значило, что он не материален. Его кожа мягко сияла, отражая свет гигантской луны, висящей в небе.
      Всего лишь иллюзия, подселённая в этот мир. Айт не знал зачем, но был уверен, что скоро всё встанет на свои места.
      -- Стой.
      Аринтелл остановилась и резко повернулась к нему. Айт чувствовал это место, а вот она спокойно могла заблудиться между красными барханами.
      Возможно, Аринтелл сегодня умрёт, подумал Айт, и улыбнулся.
      -- Здесь? - она дрожала от нетерпения. Айт кивнул, ему хотелось отвернуться. Смотреть на неё было невыносимо, но нужно было следить.
     
      Телл развернулась к Сиа и сделала несколько быстрых шагов - слишком близко, опасно близко. Она бросилась вперед без предупреждения, но Сиа двигался на полсекунды быстрее - удар в грудь отбросил её назад, но она устояла на ногах, песок взметнулся в воздух красным всплеском, и Телл замерла, ссутулившись.
      Теперь пространство сжалось до размеров очерченной Кьярто ловушки и никто не смог бы отсюда убежать.
      -- Не верю, -- сказал Сиа, -- что кто-то из вас сделал такую штуку.
      Аринтелл снова рванулась к нему стремительными прыжками - вправо, влево, вперед, ярость постепенно захватывала её целиком. Ещё чуть-чуть - и она превратиться в сгусток неконтролируемой ярости.
      Сиа выпадал из реальности - Айт это видел. Его движения были плавными, текучими, как будто он плыл под водой, но при этом его скорость всё ещё была выше, чем у Аринтелл. Вокруг него был провал в другое измерение, где время шло иначе. Он уклонялся от ударов - почти лениво, на ходу ощупывая рукой границы очерченной Кьярто территории.
      "А может быть он и есть один из тех, кто создал эту реальность?.. Но тогда.. что ему нужно?"
      Нужно было проверить.
      Ветер всё ещё слушался Айта - достаточно было просто прикрыть глаза и приказать.
      Песчинки завертелись в воздухе, кружились, превращая мир вокруг в красный вихрь, он вращался всё быстрее, царапал кожу, хотя Айт не давал ему приближаться к себе.
      Управлять им было ещё трудно, но он сумел направить вихрь вперёд -- туда, где был Сиа. И Телл.
      Сиа не успел заметить опасность, он прижался спиной к невидимой стене и зажмурился, но даже сквозь мириады мелькающих песчинок Айт видел, что вихрь не причиняет ему вреда, он просто скользил по его коже, как будто его вовсе не существовало. Телл где-то сбоку выла и металась, то и дело натыкаясь на границу; она была как разъярённый безумный зверь.
      Айт не успел понять, в какой именно момент земля под ногами начала дрожать - должно быть, когда Аринтелл наконец поняла, кто вызвал песчаную бурю, и рванулась к нему. Песок внизу двигался волнами, вздымался и опадал. Теперь это было море - настоящее море, и Айт стоял на маленьком островке неподвижности среди этого песчаного безумия.
      "Кто же ты такой?..."
     
      -- Это то, что ты умеешь? Тогда смотри, что умею я! - закричал Сиа.
      Он шёл сквозь бурю и песок по-прежнему не мог причинить ему вреда. Реальность не хотела раскалываться, она царапала лицо и руки раскалённым песком, и Айт не мог понять, почему воздух вдруг стал таким горячим. Волна песка ударила его в грудь и врезался спиной в бархан.
      -- Покажи мне, покажи... -- боль была настоящей, а это значит, грань была где-то совсем близко, нужно было просто нащупать её, но Айт как будто ослеп - мир был красно-раскалённым, ему казалось, что глаза вот-вот расплавятся.
     
      Сиа изменился - его кожа потемнела, как будто и он был опалён этим жаром.
      Айт не понимал, что происходит. Если это странное существо - и правда хозяин этой убогой реальности, значит, он скорее всего убьёт Айта за то, что тот попытался на него напасть.
     
      -- Что тебе нужно?
      -- А тебе? - Айт, усмехнулся, поднимаясь на ноги. Где-то в стороне из песка вылезала Аринтелл. Всё стихло, но внутри, под землей ещё гремело. - Я всего лишь хочу узнать, настоящий ты или нет.
     
      -- Что?...-- На миг Сиа стал похож на обычного удивлённого ребёнка, но уже через секунду его глаза сузились от злости.
      -- Я настоящий.
     
      Всё было просто - Сиа был настоящим, он был якорем, который удерживал вокруг Айта эту иллюзию. Поэтому он мог изменять её, поэтому песок не мог повредить его. Поэтому Аринтелл не могла поймать его. Айт был уверен, что любые попытки напасть на Сиа ничего не принёсут.
      Нужно было искать какой-то другой выход.
     
     
      * * *
      /Сиа/
     
      Я вернулся на Станцию. Этот непроницаемый воздух вокруг, сквозь который я не мог ни пробиться, ни просочиться, ни даже сделать его чуть податливей, чуть мягче - как там. Я не мог выйти, потому что ничего там не было. Эти барханы, скрип песка под ногами, купол неба, длинная тень теплицы, загородившая дома лагеря - всё это трёхмерная выпуклая картинка, искусственная глубина. Всё, что происходило со мной здесь - ещё один сон. Такой сон можно вогнать в сознание, как длинную иглу, за несколько секунд, а будет казаться, что прошёл месяц, год, целая жизнь - столько времени, сколько Мару захочет. Мне захотелось позвать его - первое время, если я так делал, он возвращал меня в учебную комнату, будил и старался успокоить. Позже он стал стараться заканчивать тесты в указанное программой время, несмотря на мои вопли - потому что ну не плачь, пойми, иначе ты ничему не научишься.
     
      И я научился многому. Моё тело умело восстанавливать ткани, даже если я об этом не думал. У меня был низкий болевой порог - разве ты не понимаешь? это уникально - но я почти никогда не терял сознание от боли. Меня перестали пугать деформации собственного тела, и я мог превратить любую часть тела в песок, воду или пластик, не думая о том, как это гадко и неприятно. Я научился даже отличать тесты Мару от реальности - так хорошо, что и реальность перестала отличаться от тестов. Опятьопятьопять
     
      Это всё неправда, неправда, неправда, неправда не сходи с ума
     
      Я глубоко вдохнул взвихрённый Айтом воздух и закашлялся. Медная пыль осталась у меня под кожей и уже начала растворяться - я ощущал её муторную тяжесть. Аринтелл поднялась из песка, тяжело дыша, переводя мутный от злобы взгляд с Айта на меня. Она устала, она не знала, на кого напасть. Каждый раз, вскидывая ладонь, чтобы отбросить её прочь, я вышибал из неё удары сердца. На ней должны были остаться синяки-отпечатки. Айт смотрел на меня с расплывчато-безумной улыбкой. Губы и веки у него дрожали, и он был похож на чудовище из кошмара, сквозь кожу которого прорвётся сейчас что-то невообразимое - может быть, оно прорвалось уже один раз, разрушило всё вокруг ураганным ветром, и забралось внутрь - поэтому у Айта на лице остался шрам.
      Они не были похожи на людей.
      Но они были живые.
     
      Кьярто был насчёт меня прав, они живые, их выбросили сюда, как и меня, я не верю, что это тест, это настоящее, они живые, а я пробую на них свои силы
     
      Шуршание песка и сиплые выдохи Телл. Она упала на колени, согнувшись. Изо рта у неё падали чёрные капли.
     
      -- Отпустите меня, я ничего вам не сделаю. Я больше не хочу драться.
     
      Айт подошёл ближе - скрип...скрип...скрип... - голос песка. Он смотрел на меня из под дрожащих век, смотрел, как помешанный.
      Однажды мы с Ни бродили по Станции - она показывала мне секретные места, входы, выходы и павильоны, о которых мне не следовало в моём возрасте знать - и встретили человека, сбежавшего от конвоя. На его планете тайо поклонялись, как богам, и в те дни, когда её извилистый курс касался этой планеты, люди устраивали шумные ритуальные праздники. У себя дома, в своей деревне, этот человек был волхвом. На Станции он превратился в бледное, постаревшее существо с бесцветными глазами. Увидев нас, он замер, а потом упал на пол, словно вдруг лишился костей. Ни рассмеялась. Этот человек поднял своё осунувшееся лицо, у него капала с подбородка слюна, а взгляд был полон бессмысленной ярости и обожания одновременно. Он потянулся к Ни, но она отшвырнула его ногой так, что сломала хребет.
      -- Это ужасно, -- вздохнула она тогда, -- Они забирают из леса дикарей, которые даже не понимают... - я не мог её слушать, мне было плохо.
     
      Сейчас Айт заставил меня вспомнить того человека, и поэтому я испугался.
     
      -- Я знаю, тебя нельзя убить. Но ты говоришь, что ты настоящий... всё, что настоящее, всё реальное можно уничтожить. Значит, ты врёшь. - он протянул руку в сторону, снова вызывая шипение красного ветра.
     
      -- Меня можно уничтожить. Но ты не сможешь.
     
      Айт кивнул - очень вдумчиво, понимающе.
     
      -- Да? Тогда... ненастоящее всё вокруг. Ты же знаешь, правда? Ты - точно знаешь. Это всё иллюзия. Или сон. Под этой реальностью скрывается другая. Покажи.. покажи мне её. -
      скрипскрипскрип, он был всё ближе, он тянулся ко мне, ладони у него были широкие и белые в темноте. По землёй, под скрипом его шагов, билось огромное сердце - сбивчивым грохотом. Его слова повторялись у меня в голове в такт этому грохоту. Я отступал, пока не наткнулся на границу из воздуха.
      -- Я знаю, знаю, я видел...- бормотал Айт, -- она показала мне... вы все врёте, вы все ненастоящие.... дайте мне проснуться, я хочу знать правду! - он зарычал, и гром под землёй встряхнул круглую банку, в которой мы находились. Песок ударил мне в глаза, и мне захотелось плакать - от того, что он говорил.
     
      Пронутьсяпроснутьсяпроснуться, -- гремела земля. Наверное, я действительно понимал Айта лучше, чем кто-либо.
      Но я не такой.
     
      Правда? Я не сумасшедший?
      Конечно, нет. Наоборот. Я тобой горжусь. Ты уникален.
     
      Я сполз вниз, сел на бьющуюся судорогами землю и закрыл лицо руками.
     
     
      * * *
      Кьярто лежал на вершине бархана, закрыв глаза. Маятник, привязанный к запястью, стал сейчас тяжелее его тела, и потонул в песке. Эхо голоса из под земли, пойманного в его ловушку, отзывалось натужным завыванием в каньоне. Кьярто злился. Всё пошло не так.
     
      Сейчас к собственному телу его привязывала только пробитая насквозь монета - старый талисман, подарок девушки, из-за которой он оказался в Калаасе. Она тянула вниз его руку, дёргала нетерпеливо, звала вернуться. Сам Кьярто был сейчас внутри созданного им пространства. Он злился.
     
      Злился на Телл, которая вела себя так глупо и так глупо пострадала - лежала на песке, не шевелясь, лишь выплёвывая иногда сгустки чёрной крови. Кьярто знал, что она свихнувшаяся идиотка, но расчитывал, что продержится дольше.
      Злился на тайо, который перестал вести себя, как тайо, а просто сидел, сжавшись комком, и плакал.
      Злился на Айта, решившего внезапно сойти с ума окончательно, и не сделавшего ничего из того, о чём просил Кьярто. Не задавшего ни единого вопроса о том, что Кьярто хотел выяснить. Айт всё глубже погружался в своё сумасшествие, и орал, и рычал о том, что его должны выпустить, вытащить оттуда, разбудить, показать настоящий мир. Кьярто точно знал, как поступило бы существо со станции на месте Сиа - улыбнулось, прикоснулось бы к Айту ядовитыми пальцами, и тот валялся бы на земле, спящий или мёртвый. Тайо не любят сумасшедших, и трудно заставить их плакать - обычно у них в этом просто не возникает необходимости.
      И больше всех - злился на себя, за то, что не предусмотрел ничего. За то, что поручил это дело двум ненормальным. И за то, что истратил предпоследнюю пластину для этой ловушки.
     
      Теперь у меня будет своя точка посреди пустыни. Как прекрасно.
     
      Айт выпустил из руки ветер, схватил Сиа за плечи, вздёрнул на ноги и стал трясти его, пытаясь заглянуть ему в глаза и повторяя снова и снова свои идиотские вопросы.
      -- Покажи мне покажи мне покажи мне, -- голос его набирал силу, становился громче - как и рокот под землёй, как и гул каньона. Сначала Сиа просто болтался у него в руках, как нескладная игрушка - тонкие руки, хрусткие ключицы и опустевший взгляд. Потом он стал просить - на одной и той же тоскливой ноте:
      -- Отпусти меня, пожалуйста, не трогай меня. - это звучало одновременно жалобно и безнадёжно, так что у Кьярто холодно стало в сердце.
     
      Может быть, это не тайо, а что-то другое?.. Нет, я не могу ошибаться.
     
      Кьярто шевельнул пальцами, вернулся в своё тело и сел. Пульс разбух, снова стал ощутимым, он почувствовал слабость и дурноту.
     
      Чтобы это ни было... кто бы это ни был. Я хотел узнать, кто он и станут ли ему помогать, а получается... получается, что я просто запер его с двумя ненормальными в банке с песком.
     
      Он снова посмотрел вдаль - дым всё ещё клубился вдалеке. Сильнее, чем раньше, Кьярто захотелось помчаться туда, к этому дыму, к людям, путешествующим в пустыне по свой собственной воле. Кьярто отогнал эту мысль, поднялся на ноги и стал спускаться вниз, к ловушке, внутри которой его не могли сейчас заметить. Айт отпустил Сиа и ходил теперь кругами, набираясь сил и безумных мыслей для нового землетрясения. Кьярто вздохнул и шагнул внутрь невидимого круга.
      Никто его не заметил. Телл потеряла сознание, Сиа ткнулся лицом в песок и не поднимал головы, Айт же был поглощён тем, что пытался раскрошить в пыль всё пространство вокруг.
     
      Должно быть, то же самое случилось с его мозгами.
     
      Почва под ногами пошатнулась и треснула от одного края границы до другого...
     
      -- Всё, Айт, хватит буянить. Это моё место. - Кьярто прочертил круг по воздуху. Земля успокоилась - постепенно, как затихает уходящий вдаль поезд, и застыл воздух. Айт застыл вместе с ним, словно душа его ушла под землю. Потом обернулся удивлённо, словно Кьярто неожиданно окликнул его на работе, в каньоне.
     
      Это хорошая ловушка. - с сожалением подумал Кьярто, -- здесь каньона почти неслышно.
     
      Пошатнувшись, Айт сел на песок. Закрыл глаза.
      -- Дай мне отсюда уйти. - голос его был очень спокойным.
     
      -- Нет. Ты не сделал то, что я тебе сказал. Ты разрушишь весь лагерь. Будешь здесь сидеть, пока не прилетят люди, которые привозят еду и других детей. Я потребую, чтобы они забрали тебя.
     
      Айт расхохотался, встал, шагнул навстречу Кьярто:
     
      -- Так значит это ты? Ты все это устроил? Как же я сразу не догадался...
     
      Кьярто поморщился.
      Он готов поверить в кого угодно. Странно, что ещё не объявил Зейту хозяином этой вселенной.
     
      -- Да, это моё место, -- сказал он невозмутимо. -- И если будешь орать, я тебя вырублю. Будешь смотреть сон гораздо хуже этого. Безвыходный сон.
     
      -- Хорошо, -- медленно произнёс Айт. Теперь он уставился на Кьярто тем же безумным взглядом, каким пожирал недавно Сиа. Он шагнул в сторону, бухнулся на песок, не сводя с него глаз. Кьярто подошёл к сжавшемуся клубком тайо, задумчиво посмотрел на него сверху вниз. Сиа не шевелился, словно свернулся внутрь самого себя, чтобы никакая боль не могла его достать.
     
      Даже если всё это - игра и он меня обманывает...другого выхода нет.
     
      Кьярто сел на корточки осторожно дотронулся до его плеча. Кожа у Сиа всё ещё была красноватой от песка, и там, где Айт схватил его, остался синяк - он не заживал мгновенно, а растворялся очень медленно. Кьярто вздохнул и произнёс с усилием:
     
      -- Эй...очнись. Всё хорошо. Пойдём отсюда, я хочу...поговорить.
     
     
      * * *
      /Сиа/
     
      -- Если всё это - спектакль, -- бормотал Кьярто сквозь зубы, -- я... я...
     
      Он держал меня за плечи - так можно держать большую пустую коробку. Примерно так я себя и чувствовал. Я едва касался ногами земли, но Кьярто не обращал на это внимания, просто тащил меня вперёд. Это было очень практично с его стороны - сам я вряд ли смог бы двигаться быстро, и всё время спотыкался бы. Земля была для меня сейчас немногим ближе, чем небо.
     
      -- С другой стороны, не могу понять, для чего бы вам понадобилось устраивать такое. Так что скорей всего, ты не...не оно. - Кьярто очень сильно сердился, и поэтому забывал иногда название нашей расы, -- или я просто совсем дурак. Слушай, приходи уже в себя, мне и так тошно, а ты ещё...
     
      Я думал, что мы пойдём к поселению, уже чувствовал его тепло и свет. Я думал, что смогу спрятаться в своей комнате и не выходить до тех пор, пока Ретрик меня не разбудит. А тогда уже будет проще. Нужно будет притвориться, что я нигде не был ночью, не возвращался на Станцию, не сходил с ума.
      Но дом не становился ближе.
     
      Я не справился. Я не смог.
     
      -- Куда мы идём? - спросил я шёпотом.
      -- Значит, можешь разговаривать? - Кьярто усмехнулся, -- Мы идём в самое безопасное место.
     
      Я испугался, что он ведёт меня к теплице, что он разгадал наш план и обо всём знает, я даже дёрнулся от него прочь, но Кьярто этого не заметил. Мы прошли мимо теплицы, и он даже не обернулся, а я не удержался и бросил быстрый взгляд через плечо. Теплица казалась огромным футляром, длинным сундуком с сокровищами в тёмном мягком чехле. Я представил, как там сейчас - оранжерея, полная до краёв теплом, тишиной и влагой.
      -- Нет, туда мы не пойдём. Вдруг там происходит какое-нибудь...тайное свидание? Я не хочу, чтобы кто-то мешал.
      -- Отпусти, я... сам могу идти.
     
      Кьярто поставил меня на землю, и я хотел броситься прочь, но он поймал меня за локоть, неодобрительно прищёлкнул языком.
     
      -- Тайо ты или нет, но верить тебе нельзя, так? У меня к тебе... важный разговор. Если мы пойдём домой к вам, то Ретрик будет мешать. Если к нам - то мешать будет Зейта. А если останемся здесь, то прибежит Телл и снова будет пытаться убить тебя. Телл из ловушки выйти сможет, в отличие от Айта. Не хочу, чтобы он решил, будто она - ещё один хозяин этого мира, убил её и съел её печень, чтобы "проснуться" и узнать "правду". Сил на то, чтобы кого-то ещё доставать, у неё в ближайшее время не будет, но если она увидит тебя - думаю, её заклинило, и это дело принципа...
      -- А я думал, это тебя заклинило. - я почувствовал далёкую, щекочущую злость.
      -- Да пошёл ты.
      -- Я и хочу пойти, отпусти.
      -- Нет. - Кьярто снова двинулся вперёд, это было так странно - словно меня тянуло потоком ветра, -- Я бы не стал с тобой возиться, но у меня правда есть важная... тема для разговора, который никто не должен слышать.
      -- Да?.. А другой ловушки у тебя нет?...
      Мы остановились на краю каньона. В нём всё ещё неясно вибрировало эхо подземных ударов Айта. Кьярто повернулся ко мне.
      -- Ты специально меня доводишь?
      -- Нет. Просто у меня пока нет сил от тебя отбиться. -мне всё ещё было безразлично происходящее. Вёл ли Кьярто меня к другому замкнутому кольцом отрезку реальности, чтобы запереть внутри, как Айта, или действительно хотел поговорить о чём-то важном - не волновало меня. Я страшно устал, и по плечи погрузился в застарелую боль. Я вынырнул из неё только чтобы добраться до своей постели - но нужно было ещё что-то делать, ещё что-то говорить. - Я хочу спать. И в каньон я не спущусь.
     
      -- Много ты болтаешь для совсем уж бессильного. - огрызнулся Кьярто и столкнул меня вниз. Склон оказался крутым, но не отвесным, я кубарем скатился с него, стукнувшись затылком о камень. Всё вокруг мерцало, как застывшая чёрная вода, и это было почти красиво. Вокруг было только это мерцание, а впереди - только небо. Как будто я попал в странный, непредставимый отрезок космоса. Весь каньон был изрыт чёрными дырами, пропастями, пещерами, из которых вытекал протяжными потоками неравномерный сейчас, тяжёлый гул.
      Кьярто спустился по склону и сел рядом со мной.
      -- Ты что, как Ретрик? Недоделанная модель "в стиле тайо"? Но повредился и теперь зависаешь всё время?
      -- Хватит меня оскорблять. -- ответил я равнодушно.
      -- Какие мы нежные. - в тон мне отозвался Кьярто.
      Потом мы молчали - Кьярто перебирал в уме цепочки слов, а я ждал, не наступит ли утро, и слушал подземную музыку.
      -- Слушай, -- он заговорил наконец - осторожней, тише. Его слова сливались с проточным гулом, я почти видел, как это происходит, как исчезает его голос, как исчезают мои мысли, -- я не знаю до сих пор, можно ли тебе верить, но...если ты действительно здесь...в ссылке, как и другие...извини меня. Давай попробуем поговорить нормально.
      -- Давай попробуем. - отозвался я эхом. Я испытывал ту же странную пустоту внутри и в то же время эта пустота делала меня созвучным со всем миром. Я мог бы раскинуть руки и подняться в воздух вместе с потоками густого звука, не прикладывая к тому никаких усилий - настолько я был лёгким сейчас.
      -- Сможешь мне честно отвечать? Это важно.
      -- Постараюсь.
      Кьярто снова задумался. Он вертел в пальцах большую медную монету - она висела у него на запястье, и почему-то напоминала часы на цепочке. Может быть, в ней не было циферблата, но я был уверен - внутри неё - много-много времени.
      -- ...Кьярто?
      -- Да?
      -- Если я отвечу на твои вопросы, ты ответишь на мои?...
      -- Постараюсь. - он отбросил со лба рваную чёлку, усмехнулся, -- Так. Если ты не их агент, то кто ты?
      -- Не знаю. Я - это просто я, - Кьярто нахмурился, и я пояснил, вздохнув, -- я тайо, если ты об этом. Но я не агент. Меня сюда сослали, и я не знаю, почему.
      Он посмотрел на линии своей правой ладони.
      -- Сколько тебе лет?
      -- Мне семь месяцев. Почти. - я попытался сесть, но у меня закружилась голова, и я снова уронил её на камень.
      -- Ты не...не взрослый тайо?
      -- Я прошёл первый уровень обучения. Стандартный. Это базовые умения. Изменение формы тела и окружающих предметов. Начальный навыки изменения сознания, -- говорить было легко, потому что я рассказывал пустому небу, -- Но это у меня не получалось. Ни сказала, что избавится от меня за то, что я ничего не могу сделать нормально.
      Небо задрожало, мерцание вокруг и силуэт Кьярто стали расплывчатыми, я почувствовал на висках тёплые капли и понял, что снова плачу. Я закрыл себе глаза руками. Кьярто молчал, и я спросил его, чтобы отвлечься:
      -- Как ты делаешь то, что делаешь?
      -- Вопрос за вопрос, так? - он фыркнул, -- Я...наверное, про магию ты ничего не знаешь?
      -- Только в теории.
      -- Тогда попробую попроще объяснить, -- он плавно повёл рукой, очерчивая перед собой полукруг, -- Можешь представить, что всё здесь - история из многих слов и знаков?
      Я кивнул.
      -- Так вот, я знаю универсальный язык, который может изменять эту историю.
      -- Расставляешь знаки препинания?
      -- Ну, почти. Всё сложнее, -- снова наступила тишина, Кьярто выбирал новый вопрос, -- Ты знаешь курс Станции?..
      -- Нет.
      -- А знаешь, как можно убить тайо?
      Я рассмеялся:
      -- Я скажу тебе, а ты меня убьёшь?..
      -- Нет, -- ответил Кьярто серьёзно, -- Тебя не убью.
      -- Чтобы убить тайо, надо разрушить его сознание. Это умеют не все...этому учат очень мало кого.
      -- Хотел бы я знать, где учат убивать тайо.
      -- На Станции. Это последнее, чему можно научиться.
     
      -- Что?.. - его голос стал пересохшим, удивлённым, -- То есть, вас учат убивать себя?...
      -- Только некоторых. Я этого не умею. Меня можно убить, то есть...взорвать, например очень мощным взрывом. Но это меня не уничтожит. Останется моё сознание, и я соберусь обратно спустя... -- я поморщился, -- не знаю...долгое время. Даже если этого не захочу.
      Кьярто хотел спросить что-то ещё, но я перебил его:
      -- Кьярто, расскажи про эту монетку.
      Он удивлённо повернулся ко мне, посмотрел внимательно - я различал вскинутые в удивлении брови, глаза, мерцающие зелёным.
      -- Твоя очередь задавать вопрос, так? Но это слишком долго придётся рассказывать. Это почти всё моё прошлое. Хорошая его часть.
      -- А мне показалось, что это твоё оружие.
      -- Нет. Это мой якорь.
  
      От этих его слов мне почему-то стало так спокойно, спокойно до сонности, как будто всё вокруг было безбрежным видением, как будто время неподвижно затихло, чтобы перевести сбившееся дыхание. Это было знакомое чувство, почти забытое - истощённый отступившим кошмаром, я уплываю в густой чёрный сон. Нужно было спрашивать и говорить дальше, чтобы не потонуть в этом сне - мне не хотелось засыпать, под тёплой тяжестью сна могло скрываться что угодно и кто угодно. Я проговорил:
  
   - Так странно - якорь среди этих песков...Но ты ведь и так не можешь никуда уйти отсюда....
  
   Къярто не отвечал так долго, что мне начало мерещится, будто я один - в Калаасе ли, где-то ещё?...
  
   - Я могу уйти. - наконец произнёс он тихо.
  
   - Да?.. Здорово...и куда же?..
  
   - В другой сон. В другую жизнь.
  
   Я или умер, или всё ещё сплю. Мама говорила...после смерти человек может... попасть...в другой мир.
  
   Я ощутил близость какого-то жуткого понимания, ужасной разгадки, которая могла бы окончательно свести меня с ума. Горло у меня сжалось, я резко сел под оглушительный стук собственного сердца:
  
   - Что это значит?..
  
   Къярто настороженно взглянул на меня - наверное, мой сбившийся голос напомнил ему об опасности. Но, должно быть, сердце у меня билось так громко, что даже Къярто было слышно, как я испугался. Напряжение, делавшее все его черты ещё резче, сменилось сомнением, какой-то едва уловимой протяжной тоской, и нехотя он объяснил:
  
   - Это значит, что если я выкину эту монету - умру, - и добавил, внезапно разозлившись, - Может, это неправда, но так мне иногда кажется. И нечего так таращиться. У тебя глаза и без того не соответствуют человеческим размерам, если часто будешь пялиться на людей, они станут подозревать, что ты мутант.
  
   Как ни странно, его сердитый тон меня успокоил.
  
  
     
      17. скоро будешь сам всё решать
      /Кершет,
      Калаас, здесь и сейчас/
     
      С каждым днём шум в лагере нарастал, и всё гуще становился к вечеру, когда земля и небо становились прохладней, и тесный горячий воздух больше не сковывал движений.
      Больше трёх недель оставались они в пустыне, на одном и том же месте, и это было не только утомительно, но и опасно. Погода менялась, и, просыпаясь утром, Кершет ждал горького запаха бури. Ждал он его бездумно и без страха - этот запах был лучше запаха стоялой взболтанной воды и трескучей злости, захватившего теперь лагерь.
     
      Кершету не стало спокойней после того, как он сам увидел то, что им предлагали уничтожить. Возвращаясь с разведки обратно, он был уверен только в одном: какие бы приказы не отдавал Ллойт, Кершет не позволит Дэйскау разрушить это место. При мысли о том, что произойдёт, если Дэйскау всё же попытается, его охватывал необъяснимый страх, тревога слишком глубокая, чтобы можно было увидеть её причину. Казалось, что эта сухая почва не выдержит их шагов, расколется под ногами, даже если они просто придут сюда, а если попытаются причинить вред - нападёт на них, сомнёт и уничтожит быстрее, чем сухой красный ураган, которого боялся Линне. Гул чёрной земли до сих пор звучал эхом в голове -- где-то рядом с затылком. В тот день Кершет не находил себе места, не знал, куда деться от этого звука - ему казалось, что Калаас вторит гулу чёрной земли, сердито урчит под ногами. В тот день, как только зашло солнце, Кершет пришёл к Ллойту и объявил, что меняет план. Ллойт не возражал - только смерил его усталым долгим взглядом и спросил что-то невпопад. Кершет сердился на него, но в тот момент ему стало тоскливо и стыдно непонятно за что, как когда-то в Кру.
     
      Теперь, когда ясны были координаты, когда был назначен день и выбрано время, оставалось только ждать. И ожидание выматывало всех хуже, чем утомила бы тяжёлая работа. Пустыня вокруг лагеря казалась ещё багряней и суше из-за того, что слишком много было здесь застоявшейся злости. Даже вода теперь изменила вкус.
      Кершет вспоминал те дни, когда они только пришли в Калаас из грязно-серого города где-то на краю света, города, название которого стёрлось из его мыслей, словно проглоченное Калаасом - Кершет знал, что иногда пустыня поглощает небольшие деревни, реже - целые города. Так же она съела город его памяти.
      Тогда, чтобы не заболеть лихорадкой и не дать умереть Ллойту, он изменил свою форму на целую неделю. Это время было чередой белых и красных всполохов, и ночей не чернильно-чёрных, а звёздных. Звёзды были холодными, колючими и прекрасными - узоры серебристого песка, рассыпанного по небу. Когда Ллойт выздоровел, Кершет спросил его о звёздах. Ллойт ответил: "Наверное, у тебя тоже была лихорадка, но не такая страшная, как обычно". Потом он долго объяснял, почему нельзя менять форму надолго и почему нельзя делать это часто.
      Кершет хорошо помнил все его слова до сих пор, но больше всего ему хотелось сейчас измениться - и оставаться другим до того самого момента, когда они вернуться с задания.
      Эта мысль преследовала его так неотвязно, что казалась уже почти реальным планом действий. Это грозило безумием, но Кершету почти хотелось сойти с ума. Он знал: в своей другой, безумной форме он по-другому будет слышать сердитый шум, нарастающий в лагере каждый день, удивительно созвучный невыветрившемуся из головы эху, он снова увидит звёзды, и, может быть, ту новую звезду, что горела так недолго, но так близко. Она исчезла, чёрное небо её проглотило - но, изменившись, Кершет сможет её отыскать.
     
     
      ***
      -- Кто-то идёт к тебе. - Клои пробежала пальцами от одного его плеча к другому. Кершет изумлённо вскинулся, сел - раньше он не спал днём почти никогда, а сейчас не помнил, как отключился. Тяжёлый горячий сон не хотел отпускать его. Снилось что-то плохое, что-то громкое и тревожное - но невозможно было вспомнить, что. Осталась только тяжёсть в голове и сухость во рту. Кершет потёр глаза ладонью и посмотрел на Клои.
      Клои единственная оставалась непритворно спокойной в эти дни. Она не волновалась ни о цели, ни о команде, ни о том, что лагерь оставался на месте уже так долго. Она гадала, шептала свои молитвы, как всегда, а пела даже чаще, чем обычно - и это значило, что Клои хорошо. Это придавало сил и тревожило одновременно.
      Сейчас она собирала новое ожерелье из разноцветных камней - Кершет привёз их неделю назад. Она улыбалась, нанизывая их на нитку, и думала о чём-то далёком. Платье лежало у неё на коленях, угловатые камушки терялись в разноцветных складках. Свет масляной лампы, стоявшей у входа в платку, подрагивал на её руках, плечах и груди оранжевыми бликами - как мазки золотистого сладкого мёда. Кершет стряхнул с себя сон и осторожно двинулся к ней, надеясь застать врасплох, но это почти никогда ему не удавалось - Клои остановила его жестом, накинула на плечи одеяло, так что оранжевый свет потерялся в тенях чёрной материи.
      -- Ты так долго спал, а теперь тебя ищут... Там что-то случилось.
     
      Снаружи небо уже меняло цвет, стремительно темнея, и с каждым вдохом становилось прохладней. Кершет осмотрелся, и, не увидев никого возле палатки, отправился к Таб.
      Раньше Таб жила рядом с общим загоном - другие зикты считали её главной и нервничали, если она уходила надолго. Но за день до того, как Крейган привёл новых зверей, Кершет забрал её оттуда. Не потому, что ей не нравилось там - к Крейгану Таб была равнодушна, она не замечала его и не слушалась. С тех пор, как Кершет нашёл её, она выросла, стала в полтора раза крупнее приручённых зикт, её шкура покрылась рубцеватой шершавой бронёй, так что Крейган ничего не мог с ней сделать. Таб же могла, если была в игривом настроении, легко сбить его с ног взмахом когтистой лапы - судя по всему, ей нравилось, что этому человеку не так просто сломать хребет, а значит, Кершет не станет сердиться, если она будет неосторожна.
      Теперь Кершет был рад, что Таб остаётся рядом с его палаткой - на прежнем месте она обязательно попыталась бы сожрать или убить Крейгана, а Кершет предпочёл бы, при необходимости, сделать это сам.
      Сегодня Таб ушла с обычного места - на поиски живого песка, который был любимым её лакомством в Калаасе. Кершет бездумно двинулся по её глубоким следам - было спокойно и тихо, ветер не успел припорошить их красной пылью. Прохладный воздух уносил тяжесть сумбурного сна.
      Меня ищут, а я ухожу от лагеря прочь...-- вспомнил Кершет, -- нужно найти Таб и возвращаться.
      Он окликнул зикту, зная, что в замершей вечерней тишине она быстро различит его голос и запах. Он сел, и, запрокинув голову, тихо запел одну из своих старых странных песен. Эти песни были единственными следами его проглоченной песком памяти. Он знал, что помнит каждое слово потому, что пел их с самого детства - хотя смысл этих слов потерялся где-то в беззвёздном небе.
      -- Кершет! - тишину проткнул тонкий рвущийся голос, -- Как хорошо, что я тебя нашла!
      Он обернулся. Такари торопливо семенила к нему, то и дело проваливаясь в песок и спотыкаясь. На его памяти это был первый раз с тех пор, как он вышвырнул её из своей палатки, когда она осмелилась обратиться к нему своим сладким заискивающим тоном. Судя по всему, в последнее время Такари берегла эти интонации для Джеран. Но сейчас на щеке у неё красовалась яркая ссадина - три глубоких царапины, которые заживут нескоро - и, скорей всего, это означало, что Джеран ей больше не подруга.
      -- Чего тебе? - чем ближе подходила Такари, тем сильнее скреблась по рёбрам злость. Если Такари остановится на расстоянии шага или сядет рядом, Кершет не сможет сдержаться и разукрасит ей другую щёку. Он встал, стряхнул с рук песок.
     
      -- Мне нужно с тобой поговорить! Джеран не хочет слушать, но ты ведь её главнее, правда? - Такари смотрела на него снизу вверх таким преувеличенно-заискивающим взглядом, что Кершету стало тошно и он двинулся от неё прочь, по следам Таб. Такари семенила следом, как дворняжка, которая собирается выпросить подачку или укусить - неясно было, чего ей хочется больше. - Ты всех главнее, а значит, ты сможешь мне помочь!
      -- Я всех главнее?
      -- Да, да! - радостно подхватила Такари, решив, что её лесть размягчила его злость, -- я знаю, все говорят, ты Ллойта уже не слушаешь, ты скоро будешь сам всё решать, без него, а его выгонишь.
      -- Что?...-- Кершет остановился и уставился на неё. Такари запнулась, потом неуверенно добавила:
      -- И Крейгана выгонишь...
      -- Что тебе надо?
      Такари засияла:
      -- Я не хочу идти на задание. Кершет, скажи Джеран, что я не могу пойти.
      -- Почему?
      -- Я боюсь. Все говорят, что там всех убьют. Мне страшно, а Джеран не будет меня защищать, ты понимаешь?.. Никто в её команде не будет. Если обязательно надо идти, я хочу пойти с вами, с тобой и с Реджеком. Вы лучше всех, у вас самая замечательная команда, а ты...ты такой...-- губы у неё дрожали, она теребила то свои тёмные кудри, то лямки серого платья, -- Кершет, ты всё ещё на меня сердишься? Я тогда просто не поняла, что тебе нужно, но я могу....
      Кершет ударил её по раненой щеке, сбил с ног. Такари захныкала:
     
      -- Почему ты такой злой? Ты же со всеми добрый, а со мной всегда злой! Ты же всех защищаешь, даже Тау!...
      Ядовитая ярость обожгла его, Кершет почувствовал, что дрожит от злости, и что злость эта сильна до боли. Ему нужно было ударить Такари, пнуть её, отшвырнуть подальше, как зловонный ком грязи, но в этот момент Таб ткнула его в плечо носом.
      -- Если я тебя сейчас побью, ты не сможешь идти с Джеран. - сказал кто-то его голосом вдалеке. - Так что даже не старайся.
      Такари стихла, а потом негромко, но отчётливо процедила:
      -- Сволочь ты.
      -- Так бы и сразу. - Кершет вспрыгнул на спину Таб. - Даже не думай, что останешься здесь или пойдёшь в моей команде. Но...если тебе не нравится Джеран, я попрошу Клои взять тебя, хочешь?..
      Такари побледнела, губы её как будто сползли по лицу вниз.
      -- Я так и думал. - Кершет щёлкнул Таб между ушами, и, перепрыгнув через Такари, зикта помчалась в пустыню, унося его от лагеря прочь.
     
     
      Эр-Тени
      /Райши/
      Вчера Райши исполнилось семь лет. Он стал почти взрослым, и теперь мог стоять во внутреннем пределе храма, там, где тек песок. Прозрачные трубы переплетались, уходили высоко, к темным сводам, а красный песок струился вниз. Теперь, вблизи, Райши видел, что бесчисленные песчинки исцарапали стекло, оно помутнело местами. Но ни одна труба не треснула, ни капли души Калааса не пролилось на каменный пол.
      Песок в трубах двигался, не останавливаясь ни на миг. Райши не знал, как это происходит, -- все же, совсем взрослым он еще не стал, и в тайный предел ему входить не разрешалось. Но он был уверен -- шестеренки, колеса и цепи вращают огромный механизм под землей, и песок течет, поднимается, и снова струится вниз.
      Машины могут двигать все. Если с раннего-раннего детства видишь поезда, понять это нетрудно.
      В обычный день Райши мог бы не приходить сюда. Мог бы быть вместе с остальными. Уроки еще не закончились, все дети приюта сидели на длинных скамейках в полутемной комнате, учились. Но Райши не мог остаться в классе, он должен был отстоять всю службу, слушая молитвы и глядя на красный песок.
      Потому что сегодня хоронили Ка-Ниру, и Райши был виноват в том, что тот умер.
      Райши не знал, сколько лет было Ка-Ниру -- простые люди не ведут счет годам, да бывает и вовсе не умеют считать, об этом часто говорил учитель, один из старших. А Ка-Ниру был не из приюта, а из простой семьи, живущей за рынком, и день рожденья никогда не праздновал. И до сегодняшнего дня Райши даже не знал его имени, -- все окрестные дети звали этого мальчишку Рыжим, за яркие полосы на щеках и на запястьях. Похожие знаки ставят жрецы, благословляя, но Ка-Ниру хвастался, что эти полосы у него от рождения.
      Десять или двенадцать дней назад Райши повел Ка-Ниру смотреть на поезда. Они пролезли там, где ходить не разрешалось, и смотрели на рельсы сверху, с огромной высоты. А позавчера Ка-Ниру умер.
      "Ты виноват в его смерти, -- сказал настоятель. -- Поэтому должен молиться за него".
      Райши не понял, пытался оправдываться, но настоятель объяснил, спокойно и терпеливо.
      Места, по которым Райши провел Ка-Ниру -- темный туннель, колодец со ржавыми перекладинами лесниц и цех, где грохотали колеса и дымили трубы, -- все эти места были ядовиты. Ка-Ниру дышал отравленным воздухом слишком долго, и поэтому его не смогли спасти ни лекарства, ни молитвы.
      Райши помнил воздух в темных тунелях. Он казался разноцветным и был странным на вкус. Если приглядеться, становилось видно, как его потоки окрашиваются то в синий, то в желтовато-красный, темнеют, снова обретают прозрачность. Наверху, на башне, с которой Райши и Рыжий смотрели на поезда, воздух был совсем другим, -- белым и жарким.
      "Я тоже умру?" -- спросил Райши. Страх царапался в груди, рвался наружу.
      "Нет, -- ответил настоятель. -- Каким бы сильным не был яд, ты им не отравишься. Но раз человек умер из-за тебя, твой долг молиться о его душе".
      И теперь Райши смотрел на струящийся песок и ждал, когда возникнут слова молитвы. Жрецы говорили -- слова приходят сами, душа Калааса войдет в твою душу и ты узнаешь, как молиться.
      Но Райши не знал, не чувствовал ни души, ни слов, -- только страх. А тот становился все сильнее, все чернее, рвался и бился о ребра и сердце.
      Тогда Райши закрыл глаза и стал шептать слова, заученные давным-давно, те, которые повторяют дети и простые люди, стоящие во внешнем пределе.
      Да соединится Ка-Ниру с высшей душой, да не покинет ее никогда. Да будет вечным течение песка и непрерывным дыхание ветра.
     
      Комната настоятеля уходила ввысь, словно колодец, и отчего-то Ка-Маиру всякий раз казалось, что это вовсе не самая высокая башня храма, а глубокое подземелья. Камни стен смыкались плотно -- ни щелей, ни окон, -- и свет дрожал лишь в прозрачной колбе. Свеча всегда была красной, цвета песка, и горела также -- алым.
      Настоятель сидел неподвижно. На низком столе перед ним были рассыпаны бумаги, цветные кристаллы и птичьи перья. Кажущийся беспорядок. Ка-Маиру знала, что все здесь подчинено своим законом, и она лишь начинает их постигать.
      Один из законов, усвоенный с самого раннего детства, был такой: если тебя позвали старшие, стой и молчи, пока с тобой не заговорят. Но никто не запрещал смотреть на старших, и теперь Ка-Маиру в который раз с удивлением разглядывала настоятеля.
      Ей доводилось видеть старых людей. В храме была одна жрица, волосы которой совсем поседели, -- она почти не видела и со дня на день ждала смерти. И прихожане, чувствуя, что жизнь на исходе, тоже приходили в храм, -- все они были очень старыми, некоторым было даже больше сорока лет. Но таких как настоятель, Ка-Маиру не видела никогда.
      Он был совершенно лыс, -- ни волоска, -- лицо его покрывали морщины, причудливые, как птичьи следы в пыли, и сквозь кожу проступали темные пятна. Он был очень стар, -- это было ясно, -- но при этом не помышлял о смерти.
      Ка-Маиру расспрашивала о настоятеле у старшей жрицы, следящей за песком. Но та лишь сказала: "Он уже был здесь, когда я пришла в храм. Уже был старым..."
      -- Ка-Маиру, -- заговорил настоятель. -- Твои наставники много говорят о тебе. Я смотрю на тебя и вижу, что душа твоя становится текучей, как песок. Пришло время -- пора приступать к обязанностям взрослых.
      Она знала, что надо сдержаться, промолчать, но слова вырвались сами, горячие и быстрые:
      -- Меня введут в тайный предел?
      Настоятель покачал головой, и следом дрогнуло пламя свечи, тени шелохнулись на стенах.
      -- Пока рано. Сперва ты обучишься быть полезной, затем докажешь свою пользу. Тогда тебя введут в тайный предел.
      Ка-Маиру опустила глаза. Каменный пол казался черным, и даже сквозь подошвы сандалий, она чувствовала холод.
      -- Ты знаешь Райши?
      Она замерла на миг, вспоминая всех, кто учился и жил в приюте, торопливо перебирая имена и лица. А потом кивнула.
      Она знала Райши. Мальчик, на год или два ее младше, резкий в движениях, черноволосый, и такой же странный, как и его имя. Он был не из тех, чьи родители служили в храме, и не из тех, на кого указал жребий. Он жил здесь, потому что храму принесли богатые подношения, -- плату за его обучение в приюте. Ка-Маиру не обращала на него внимания, ведь ясно было, -- он не станет жрецом, в священные покои он попал лишь на время.
      -- Да, -- сказала Ка-Маиру. -- За него заплатили, и он учится вместе со всеми.
      -- Все не так просто, -- ответил настоятель. -- За него заплатили и привели сюда -- но не ради знаний, а из страха перед демонами.
      Ка-Маиру подняла взгляд. Настоятель ждал вопроса, она видела это по его выцветшим глазам и сжатым губам. Но, как ни старалась, не могла найти слов.
      О демонах она ничего не знала.
      Настоятель едва приметно вздохнул и продолжил:
      -- Он из тех, кто рожден с ущербной душой. Его душа стремится достичь полноты, найти недостающую часть. Поэтому она всегда распахнута, и демоны проникают в нее. Становятся кошмарами наяву. Его привели сюда, чтобы мы день изо дня защищали его душу, закрывали от зла.
      Ка-Маиру вскинулась, на миг прикусила губу, чтобы не выдать радость. Ведь раз ей рассказывают это, значит и вправду она станет выполнять работу взрослых.
      -- Я буду отгонять демонов? -- спросила она, и поняла, что не сдержала восторга, он прорвался в слова.
      -- Нет. -- Настоятель вновь сидел неподвижно, шевелились лишь его губы. -- Сперва ты будешь наблюдать, как старшие жрецы каждый день закрывают душу Райши, затем будешь делать это вместе с ними, и лишь затем -- сама.
      Молчание длилось недолго, -- пламя за стеклом дрогнуло лишь раз или два, и не больше десяти ударов отсчитало сердце.
      Ка-Маиру набралась храбрости и спросила:
      -- У него чужое имя, и к нему приходят демоны... Его душа -- из Калааса, как и у нас?
      -- Все души из Калааса. -- Голос настоятеля не был суров, звучал спокойно, и Ка-Маиру осмелилась задать еще один вопрос:
      -- А та часть души, которой ему не хватает, где она? В песке?
      -- Нет, -- ответил настоятель. -- Ее нет нигде.
     
     
      * * *
      Рычаг поддался и пошел вниз, не плавно, рывками, и под полом заскрипели блоки, зазвенели цепи. На руках остались следы тягучего черного масла, оно медленно ползло, собиралось в капли, пыталось впитаться в кожу. Мгновение Райши смотрел на ладони, а потом вытер их о штаны. Вся его одежда была в черных пятнах, в пыли и хлопьях ржавчины. Но это не имело значения, -- выходя отсюда, из опасной зоны, он переоденется и смоет с себя грязь.
      А самому ему здешний яд не повредит, растворится в крови и исчезнет за считанные минуты.
      Райши не вредили никакие яды.
      Он видел их -- цветной свивающийся дым, чувствовал их вкус -- и вкус никогда не казался неприятным. Мог дышать отравой, мог пить ее, -- и поэтому оказался здесь.
      Райши не знал, что здесь случилось, и когда. Может быть, не отравив часть города, нельзя было построить железную дорогу, а может быть, это место было плохим гораздо раньше. Но, как бы там ни было, сюда, к северным дамбам, сдерживающим песчанные волны Калааса, приходить было опасно.
      Ядовитый воздух годами и десятилетиями скапливался в подземных цистернах, вытекал в огромные бараки с полуразобранными крышами, -- туда, где стояли рычаги, открывающие ворота дамбы, сводящие и разводящие рельсы... И оттуда уже, -- вверх, в небо. Обычно ветер уносил отраву прочь из города, в пески, но изредка он начинал дуть с севера, и тогда жители города выходили на улицу с закрытыми лицами и пили растворенный в воде желтый порошок.
      Райши желтый порошок не был нужен. И никто не удивлялся -- все знают, что у разных народов разные способности: песок, вода и воздух разных городов меняют людей, и поколение за поколением изменения становятся все ярче. Когда-то Райши думал, что есть город, населенный такими же, как он, не боящимися ядов, но в храме все сказали: "Нет, такого города не существует, ты появился случайно".
      До четырнадцати лет он оставался в приюте, видел, как другие ученики один за одним входят в тайный предел. Но, когда приходило время называть имена тех, кто должен пройти последние испытания перед посвящением, имя Райши не звучало никогда. Он мог бы пойти к настоятелю, мог бы просить его, -- но не стал. Ведь ни в песке, движущемся в прозрачных трубах, ни в самих живых барханах пустыни, Райши так и не смог ощутить душу Калааса. Сперва он пытался, потом махнул рукой, -- не всем же становится жрецами. Да и не тянуло его к этому.
      Его тянуло в совсем другие края.
      Еще в раннем детстве он бегал смотреть на поезда, ловил запахи: горячего металла и чего-то особенного, тяжелого и мощного, тянущегося за огромными вагонами, словно шлейф. Он много думал о том, что, когда станет взрослым, обязательно проберется на поезд и уедет, увидит другие города и места, о которых в Эр-Тэни даже не слышали.
      Но четырнадцать лет ему исполнилось уже три года назад, и за эти годы он так и не побывал нигде, кроме города и пустыни, наползавшей на городские дамбы. Настоятель отправил Райши работать в отравленную зону, следить за механизмами и открывать ворота, когда приходит поезд. Райши уже не мог сосчитать, сколько поездов проехало мимо. Но то одно останавливало его, то другое.
      Он жил здесь неплохо, -- хоть сейчас можно было пойти на базар и купить бутылку самого дорогого вина или подарок для Ка-Маиру. Но вино не действовало на него, как и другие яды, а Ка-Маиру не нужны были подарки. Она давно уже стала жрицей храма, и смеялась над безделушками и украшениями обычных женщин.
      С тех пор как Райши вырос, некому стало следить за тем, посещает ли он службы в храме, повторяет ли молитвы вечером и утром. Ка-Маиру иногда отчитывала его, но видно было, -- и она не надеется, что Райши возьмется за ум. Поэтому свободного времени хватало, и Райши бродил по городу, знакомился с разными людьми, а иногда выбирался в пустыню.
      На городских улицах у него было много приятелей, -- тех, с кем можно поболтать при встрече. Но другом он мог назвать лишь одного -- Ка-Шими, из народа тех, кто видит ночью и обходится без воды по двое суток.
      Райши рассказывал другу обо всем: о своей работе, о темных фигурах иногда следящих за ним издалека, о том, что хорошо бы повидать другие места, и о Ка-Маиру.
      "Это из-за нее ты здесь живешь?" -- спросил как-то Ка-Шими.
      Отвечать было трудно, но Райши сказал: "Нет".
      Пусть он и не чувствовал души Калааса, и не способен был стать жрецом, но одно из наставлений, звучавших в храме, запомнил очень хорошо: даже к самым дорогим и близким людям привязываться нельзя.
      Ка-Маиру не могла покинуть город, но что мешало Райши оставить ее ненадолго и отправиться в путь? Поезд мчится с невероятной скоростью, за месяц или за два можно увидеть много разных мест. А потом вернуться.
      "Ты в долгу перед храмом, -- говорила Ка-Маиру. -- Ты огорчишь настоятеля и подведешь тех, кто работает вместе с тобой, если уедешь. Даже если уедешь ненадолго."
      Но Райши это не волновало. Он знал, что Ка-Маиру любит его и встретит через месяц или даже через полгода, несмотря ни на что. Но он не хотел оставлять ее сейчас.
      Потому что последний год город медленно закипал, и теперь бурлил как котел, -- и скоро варево польется через край. Как уехать сейчас, когда скоро, может быть, градоначальник утеряет всякую власть над Эр-Тэни? Тогда начнутся стычки и улицы превратятся в поле боя, -- Ка-Шими часто говорил об этом, и кому было знать, как не ему? Ведь именно люди его народа, жившие в восточных кварталах, были так недовольны властью.
      Но пока что все было тихо.
      Райши привычно оглянулся, проверяя, не мелькнет ли где черная тень, и направился к выходу.
     
      У Ка-Маиру были ключи, и она не стала ждать Райши на улице. Поднялась в его комнату, задернула занавески, зажгла лампу. Масла осталось совсем немного, и пришлось прикрутить фитиль, -- так что огонек еле тлел и почти не разгонял сумрак.
      Те, кто обитали здесь прежде, пытались сделать дом уютным, -- покрасили стены, постелили на пол плетеные коврики, накопили за годы своей жизни множество милых и бесполезных вещей. Но Райши, хоть и не прошел дальше внутреннего круга, все же был воспитан при храме, и этого у него было не отнять. Поэтому он выкинул почти все вещи, оставил лишь кровать, ящик для одежды и круглый стол у окна. И зеркало. Его он тоже хотел выкинуть -- стекло потемнело от времени и покрылось паутиной трещин, -- но Ка-Маиру не позволила. Ей нужно было зеркало.
      Райши все не шел, и, чтобы не сердится на него, -- старшей жрице нельзя сердится на тех, за кого она в ответе, -- Ка-Маиру стала смотреть в зеркало. Света было мало, и отражение казалось еще более смутным. И все же Ка-Маиру провела руками по волосам, чтобы легли ровно, прядь к пряди.
      Наконец услышала дробные шаги на лестнице, и сделав огонь поярче, шагнула к двери и улыбнулась.
      Райши, должно быть, с улицы увидел свет в окне, -- потому что с порога радостно закричал что-то, влетел в комнату, схватил Ка-Маиру и закружил ее, не переставая говорить.
      Ка-Маиру не слушала его. Она смеялась, отбиваясь в шутку, а сама лишь следила, ждала, когда же хоть на миг перед ней окажется зеркало. И, когда это произошло, удержала Райши, заставила остановиться.
      Поймала свой взгляд в зеркале -- и перестала притворяться, стала собой. Свою душу превратила в потоки песка, и мир стал красным, потек, шурша. И Райши замер, увязая в ее душе, как увязают в зыбучих песках, а всех его демонов засыпало, от их темноты не осталось и следа.
      Райши больше не смеялся и не говорил. Даже его дыхание теперь стало еле слышным.
      Ка-Маиру взяла его за руку, провела через комнату, -- он шел по ее воле, -- уложила на кровать, и села рядом.
      Райши дышал еле слышно, и глаза его уже закрылись. Пройдет совсем немного времени, и он заснет. И медленно, постепенно, Ка-Маиру начала отпускать его душу, -- песчинка за песчинкой осыпались, отползали красные волны, и на смену им приходили сновидения. Трижды по тридцать раз отсчитало сердце, -- и грезы завладели Райши, а Ка-Маиру отпустила его.
      Несколько мгновений она просто сидела рядом, смотрела на него. Райши улыбался, и его глаза двигались за закрытыми веками. Он видел сны.
      Осторожно, чтобы не разбудить Райши, Ка-Маиру принялась расплетать ему косу. Волосы у Райши были черные, как масло на подземных колесах, и такие же податливые, мягкие.
      Сны... До сих пор Ка-Маиру не могла понять, как это возможно, и никто не сумел ей объяснить. Ведь обычно, когда жрецы растворяли в песке душу человека, -- тот застывал, и, очнувшись, ничего не помнил. Но Райши видел сны. А проснувшись, считал эти сны явью.
      Никто из жрецов никогда не разубеждал его. Ведь это всегда были хорошие сны -- в них не было, ни боли, ни страха, ни терзавших его демонов.
      Ка-Маиру знала, что она всегда есть в этих снах. В детстве Райши снилось, как они вместе бегают по полутемным закоулкам храма, играют в догонялки и прятки. А когда вырос ему стали снится совсем другие игры.
      "Пусть верит в то, во что хочет верить, -- сказал ей настоятель. -- Так лучше для него".
      Райши верил в счастливую любовь. Так было лучше для него.
      Стараясь не потревожить спящего, Ка-Маиру привела постель в беспорядок: сбросила одну подушку на пол, откинула край покрывала, скомкала лоскутное одеяло под ним... Теперь и впрямь можно было поверить, что здесь бушевала любовная игра. Вот только Райши спит на кровати одетый... Но не беда. Сны объяснят ему все. Что пригрезится ему на этот раз? Что рано утром он пошел провожить Ка-Маиру в храм и заснул, вернувшись? Но это неважно. Важно, что он никогда не удивляется и не задает вопросов.
      Ка-Маиру улыбнулась, отошла к столу. Погасила лампу и замерла на миг, прислушиваясь. Но нет, все было спокойно, -- демоны исчезли, словно их и не было, и больше не рвались сквозь Райши наружу, не вспарывали реальность черными всполохами. Все в порядке, и можно уходить.
      И все же Ка-Маиру задержалась в дверях. Она знала, что надо бы придти к нему завтра, или через день -- крайний срок. Ведь демоны становились все сильнее, все труднее было с ними справится. Но в храме столько дел... Может быть, стоило уже передать Райши кому-то из младших жрецов, но Ка-Маиру не хотела думать об этом. Того, кто единожды прибег к твоей помощи под сводами храма, недостойно бросать, -- пусть даже это Райши, неспособный ступить дальше внутреннего круга.
      Ка-Маиру чуть слышно вздохнула и вышла из комнаты.
     
      -- Знаешь что, -- сказал Ка-Шими и наполнил стаканы по новой, -- ты так говоришь, потому что ты храмовый. Как бы дело не обернулось, тебя это не коснется.
      Сегодня был выходной, и поэтому Райши не смазывал шестеренки в подземной цистерне, и не следил за механизмом на платформе. К воротам сегодня пришли обычные люди, в наглухо закрытой темной одежде, в масках, из-под которых виднелись лишь глаза. Плотная ткань защищала от разлитого в воздухе яда, но все же опасность оставалась, -- и потому мало кто решался на эту работу.
      -- Я не храмовый, -- ответил Райши и взял стакан. -- Я давно уже в храме не живу.
      Они сидели на ступеньках, под дверью черного хода. Тусклый луч света пробивался сквозь окошко наверху, делил лестницу надвое. Внизу, за стеной, кричали, смеялись, гремели посудой, -- у Ка-Шими была большая семья, братья, сестры, их дети... Здесь, в восточном квартале, трудно было просто посидеть в тишине, -- в домах было тесно, а улицы -- многолюдны, не протолкнуться.
      -- Храмовый, храмовый, -- возразил Ка-Шими, и засмеялся.
      Его жесты уже стали порывистыми и неровными, речь изменилась, и даже голос звучал по-другому. Райши залпом выпил обжигающий, невкусный напиток, и сумел не поморщиться. Он завидовал другу. Напиваясь, Ка-Шими всегда веселел, орал песни, и, даже разговаривая о серьезных вещах, казался беззаботным.
      А Райши, сколько не пытался, напиться не мог.
      -- Кто хоть год прожил в храме, -- продолжал Ка-Шими, -- остается храмовым навсегда! Они за тобой приглядывают, у тебя всегда будет и еда, и крыша над головой, беспокоится тебе не о чем! Вот скоро мы так долбанем, что градоначальник полетит башкой вниз со своей башни -- а вот ты никаких перемен и не заметишь!
      Ка-Шими засмеялся, несдержанно, взахлеб, и, хотя ничего и не было сказано смешного, Райши засмеялся вместе с ним. А потом удивился.
      -- Мы? -- спросил Райши. -- Так это не просто слухи, ты и сам участвуешь?
      Ка-Шими облокотился о стену, взял бутылку и, явно пытаясь сосредоточится, принялся разливать остатки вина по стаканам.
      -- Вряд ли ты захочешь нам помочь, -- проговорил он, наконец, -- но и мешать вряд ли будешь. Ты же храмовый. Так?
      Райши кивнул. Ка-Шими хлопнул его по плечу, залпом допил вино, и со стуком опустил стакан на ступеньку.
      -- Завтра ночью пойдем. Если заряда хватит, то половина старой площади взлетит на воздух. А если нет... Но ничего, хоть как-то... Эти сволочи... -- Речь Ка-Шими становилась все невнятней, перескакивала с одного на другое. В такт своим словам он стучал костяшками пальцев по стене, и серая, облупившая краска дробилась в труху, осыпалась вниз. -- Всюду следят... шага нельзя сделать свободно... только сюда, в наш квартал боятся заходить, а так всюду они, всюду...
      Райши почувствовал, как сердце бьется медленнее, замирает в груди, словно скованное холодом. Он считал его стук, как учили в храме. И на десятом ударе спросил то, о чем хотел узнать уже давно:
      -- А те, которых я вижу, которые за мной следят, тоже служат властям, как ты думаешь?
      -- Которые в черном? -- Ка-Шими откинулся к стене, прикусил губу. -- А ведь может ты и прав... Может храм и не станет тебя защищать, если тебя захотят использовать как-то... Ты вот что! -- Ка-Шими подался вперед, пошатнулся, схватил Райши за плечо. Тот слушал его, пытался запомнить каждое слово и считал удары сердца. -- Вот что... Ты будь внимательнее!.. Не давайся им! И... в общем следи... Если их будет много -- ты скажи, мы поможем!..
      Ка-Шими все говорил и говорил, и сердце успело отсчитать сто сорок ударов.
      -- Хорошо, -- сказал Райши и допил свое вино. -- Буду теперь вдвое внимательнее!
     
      Этой ночью ждали поезд. Никто не знал, приедет он вечером, или на рассвете, но сказано было: этой ночью.
      Райши сидел на платформе и пытался согреться.
      Согреться было нечем. Ночи стали особенно холодными, как всегда в это время года, и одежда не защищала от пронизывающего ветра.
      Райши покрепче обхватил себя руками, спрятал ладони в рукава куртки. Прислушался, -- не слышно ли приближающегося поезда, но различил лишь стоны ветра и дребезжание металлических пластин. Масляная лампа на стойке возле рычагов почти не давала света, и небо, видно сквозь прорехи в крыше, казалось чернильно-черным.
      Сегодня должен был придти поезд, и именно сегодня Ка-Шими вместе с другими бунтовщиками собирался нанести удар.
      Райши оглянулся, в который раз за ночь. Чей-то взгляд сверлил спину, и, стоило прислушаться к своим чувствам, -- начинало казаться, что это не один взгляд, а десятки и сотни.
      Но сколько бы их ни было, Райши не сомневался, -- кто-то следит за ним, пробрался сюда, не побоявшись отравленного воздуха.
      Целый день на улицах города Райши краем глаза ловил черную тень, и каждый раз она исчезала, пряталась, стоило лишь обернуться. Но сейчас, в темноте, не понять было, где притаился враг. Сердце стыло, звучало глухо, а поезд все не шел.
      Райши поднялся, сделал несколько шагов. От резких движений становилось теплее, но тревога не исчезала, -- да и как ей исчезнуть, если знаешь отчего она? Огонек за мутным стеклом вздрагивал от порывов ветра, и страшно было отойти, ведь каждая тень таила в себе угрозу. И эта угроза миг от мига становилась все весомей, давила и не давала думать.
      Убежать... Не дожидаться, пока нападут... Ка-Шими сказал, что поможет...
      Райши машинально коснулся главного рычага, мотнул головой.
      Нет.
      Если придет поезд, и никто не откроет ворота, что тогда случится?
      Райши не знал. Никогда не бывало такого, чтобы поезд пришел к закрытым воротам.
      Из колодцев тянулись струи ядовитого воздуха, и, пытаясь успокоиться, Райши стал следить за ними. Потоки цвета пламени и дымной зелени поднимались, переплетались, рвались и ползли вверх, в небо. Они были яркими, ярче огня в лампе, но ничего не могли осветить, текли словно бы позади темноты. И сколько Райши не смотрел на них, сколько не вдыхал терпкий вкус, -- успокоиться не удавалось.
      Холодный воздух взрезал звук трубы, искаженный, далекий. Райши остановился.
      Сигнал восточных ворот... Значит, скоро в город войдет поезд, замедлит ход у центральной платформы, там, где чистый воздух и всегда достаточно рабочих рук. А затем отправится дальше, -- и Райши должен быть готов, должен повернуть рычаги в нужное время, не раньше, и не позже.
      Черная тень скользнула слева, и в первый миг Райши не поверил, -- как может быть что-то темнее этой непроглядной ночи? Но нет, тень была здесь, не исчезала, хоть он и смотрел прямо в ее черноту. Еще мгновение, и в сумраке проявились другие тени, -- словно Райши внезапно обрел новое зрение, смог их видеть.
      Фигуры людей, но такие черные, что лиц не различить. Струи отравленного воздуха не огибали их, проходили насквозь.
      Райши попытался пересчитать обступавших его людей, -- но сердце билось слишком быстро, а перед глазами темнело. Мысли исчезали, едва возникнув, ни одну из них он не мог додумать до конца.
      Черные пятна разрастались перед глазами, и отзывались холодными всполохами в груди.
      Нужно бежать...
      Райши схватился за рычаги, зажмурился, не в силах смотреть на наползающую черноту. Рукоятки под его пальцами были слишком холодными. И слишком тихо было кругом, -- ни поезда, ни ветра... Никого между механизмом ворот и врагами, только Райши. Если сейчас откроют дамбу, песок потечет, хлынет, заполняя все...
      И даже эту мысль Райши не сумел додумать.
      Думать было некогда.
      Райши изо всех сил рванул рычаги, -- один вперед, другой назад, одновременно. И где-то в глубине загрохотали цепи, сдвинулись с места огромные колеса, проскрипели, тяжело и недолго, -- и остановились.
      Райши вздохнул и открыл глаза.
      Он заклинил механизм ворот, теперь нужно много людей, понимающих, в чем дело, и не боящихся яда, чтобы вновь пусть его в ход.
      Черные фигуры подступили совсем близко, -- так, что можно было дотянуться рукой. Райши попятился, споткнулся, едва удержался на ногах и метнулся прочь, к колодцу. Разноцветные ленты яда звали, и на краткий миг Райши поверил, что сможет убежать.
      Но у самого края колодца чернота нагнала его, обрушилась и и ослепила. Еще несколько мгновений он слышал собственный голос, а потом все исчезло.
     
      -- Райши!..
      Кто-то звал его, а на губах был вкус воды, чистой воды из глубокого колодца. И воздух был почти чистым, -- только запах ржавчины и затхлой плесени, но ни следа отравы и угрозы.
      -- Райши!
      Ему не хотелось открывать глаза. Свет пробивался сквозь зажмуренные веки, оранжевый и теплый.
      Но этот свет прыгал вверх-вниз, -- кто-то тряс Райши за плечи, не хотел оставить в покое.
      -- Ну же, что ж с тобой такое?!
      Райши почти узнал этот голос. Поэтому глотнул воздуха, -- да, в нем не было яда, и не было запаха поездов и страха, -- и открыл глаза.
      Ка-Шими облегченно вздохнул, отпустил его и вручил фляжку.
      -- Ты, брат, совсем меня напугал, -- сказал Ка-Шими и рассмеялся, коротко и нервно. -- Я уж решил, что тебя так хорошо башкой приложили, что не скоро будешь в строю.
      Райши попытался ответить, но не сумел. Повернул голову -- на глаза упали растрепанные волосы, от них пахло маслом. И руки тоже были перепачканы -- пальцы скользили по металлу фляжки, оставляли черные следы.
      Звуки почти не доносились сюда, воздух не двигался. Фонарь свисал с крюка, и пламя в нем не дрожало, горело ровно. Ржавчина хлопьями висела на стенах, словно ошметки чешуи.
      Райши отпил воды, сделал глубокий вдох и понял, что может говорить.
      -- Мы под землей? -- спросил он и удивился, что голос звучит нормально, не тихо и не хрипло. -- Я не помню это место... Как я сюда попал?
      -- Это наш тайник. -- Ка-Шими поднялся, проверял что-то в карманах куртки, и видно было -- ему уже не до разговоров. -- Ты посиди пока тут... Он слежки ты оторвался, это явно, и сюда никто не доберется, безопасно. А как я вернусь с ребятами, там видно будет, что дальше...
      Райши слушал и не понимал.
      -- Как я сюда попал? -- повторил он.
      Ка-Шими взглянул на него недоуменно.
      -- Ну я тебя привел, как еще? Ты, правда, совсем невменяемый был, может, потравился все-таки? Ладно, надеюсь, скоро буду! По-любому, не позже утра кто-нибудь придет...
      Возражений Ка-Шими слушать не стал. Натянул перчатки и полез вверх по металлическим скобам. Лязгнула крышка люка, и Ка-Шими исчез, Райши остался один под землей.
      Воспоминания, тяжелые и темные, медленно выползали на поверхность, толклись, мешая думать.
      "Значит, я сумел вырваться... И добежать до восточного квартала. А Ка-Шими привел меня сюда. И здесь безопасно".
      Здесь не было безопасно.
      Да, ровный желтый свет заливал маленький бункер, никто не сумел бы остаться здесь незамеченным... Но слишком много было дверей в стенах: круглых и прямоугольных, покрашенных в коричневый и серый. Краска облупилась, и было видно, какие люки открывали часто -- на петлях не было ржавчины, они блестели.
      Где-то за дверями притаились враги.
      Райши чувствовал их -- не так, как ощущал яды, и не так, как различал запахи и вкусы. Казалось, у него открылась новая способность: он видел темноту, чужие взгляды, холодные мысли и ненависть.
      Враги были рядом.
      Думать становилось все труднее.
      Райши огляделся, пытаясь понять, что делать. Скобы, по которым взобрался Ка-Шими, уходили вверх, в город, но туда идти нельзя. Раз преследователи добрались сюда, значит на улицах их еще больше, и...
      Взгляды из-за дверей становились все ясней, холод -- все пронзительней. Страх накатывал волнами, но Райши заставил его умолкнуть, прислушался, и выбрал путь.
      Он был уверен.
      Стараясь двигаться бесшумно, Райши снял с крюка фонарь и подошел к одной из дверей. Петли на ней проржавели, и пришлось рвануть изо всех сил. Дверь заскрипела, мучительно и протяжно, но это не имело значения. Только одно было важно -- это безопасный путь.
      Райши закрыл за собой дверь и нырнул в темноту туннеля.
      Он не знал, сколько шел так. Время растягивалось и рвалось, огонь трепетал за стеклом фонаря, лучи скользили по стенам. Поворот, еще один... Ступени и железные перекладины, -- Райши не считал их, и забыл про то, что надо считать удары сердца. Но, в конце, концов, на последней ступени одной из лестниц, масло в фонаре кончилось, огонек затрепетал и погас.
      Темнота казалась непроглядной. Райши прислушался. Страх темными волнами ходил где-то внизу, там не было ничего, кроме пустоты и холода. Райши поставил фонарь на ступеньку и поднял руки.
      Пальцы коснулись отполированной поверхности, и она поддалась, словно ждала этого, и откинулась, превратившись в люк.
      Райши ухватился за край, подтянулся и выбрался. Крышка люка с глухим стуком захлопнулась позади.
      Здесь было тесно, кругом громоздились тюки и коробки. Свет просачивался сквозь щели, но Райши не стал оглядываться по сторонам. Мысли исчезли, и о страхе он позабыл.
      Он откинул ближайшую занавесь и шагнул вперед.
      Круглая комната была полна светом. Он лился сквозь высокие восточные окна -- утренний свет, окрашенный алым, преломлялся в хрустале, отражался в сверкающем металле и зеркалах. Радуги дрожали на полу и на стенах, такие яркие, живые, что хотелось остановиться и смотреть на них.
      Но Райши пошел вперед.
      Посреди комнаты возвышался круглый стол, разноцветная ткань укрывала его, а на нем стояли кувшины с чистой водой, живые цветы и вино в высоких бокалах. И у самого края была большая стеклянная чаша, накрытая серебряной сеткой.
      Не раздумывая ни мгновения, Райши подошел и поднял сетку.
      В чаше, свернувшись, лежала змея. Серый, красный и белый цвета сплетались на ее чешуе. Она была воплощением яда. Райши протянул руку.
      Змея шевельнулась, подняла голову и встретилась взглядом с Райши.
      Все, что было до того, -- мысли, и чувства, и само тело, -- словно перестало существовать. Но всего лишь на миг. Мир вспыхнул снова, ярче радуг на стенах, и ослепительнее света в окнах. Кровь и яд, дыхание и движение, все перемешалось, -- а потом вновь стало раздельным но не таким, как прежде.
      Змея обвила запястье Райши и скользнула в рукав куртки. Райши глубоко вздохнул. Сердце билось ровно, и на душе было спокойно и легко.
      Змею звали Кшу. Райши слышал ее мысли, они эхом отзывались у него в душе.
      Кшу знала, как выйти отсюда. И Кшу говорила: надо уходить скорее.
     
      Давно наступило утро, но Ка-Маиру все еще сидела в своей комнате, высоко над землей, в храмовой башне. Солнечный свет падал сквозь сводчатое окно, плескался на полу, но жилище оставалось узким и темным. Ка-Маиру смотрела на грубую кладку стены, на красные камни, словно бы слепленные из песка Калааса, и не знала, что делать.
      Должна ли она пойти к настоятелю и признать свою вину, просить дать ей больше времени и кого-нибудь в помощь, чтобы справиться с демонами, живущими в Райши? Или же надо считать его отрекшимся от храма, забыть о нем и больше не вспоминать?
      Ка-Маиру не знала. Всю ночь она просидела одна в комнате, ожидая, пока придет решение, но оно так и не появилось.
      Вместо него пришел Райши.
      Она должна была узнать его шаги, -- но отчего-то дробный звук показался незнакомым, и дверь распахнулась внезапно, без стука.
      Райши влетел в комнату, позабыв закрыть дверь, и заговорил, так радостно и быстро, что Ка-Маиру едва понимала его слова. Мир вдруг стал зыбким, как бывало лишь изредка, в тайном пределе.
      Ка-Маиру зажмурилась и отсчитала пять ударов сердца.
      Это Райши, сказала она себе. Бессонная ночь путает мысли, поэтому и показался странным. Но не более странный, чем обычно. Не побоялся придти сюда и подняться к ней, потому что любой выросший при храме, будет впущен в ворота, если только не стал отверженным. А Райши еще не был отверженным. И не станет.
      Решение пришло, запоздалое, но верное.
      Ка-Маиру улыбнулась и поднялась навстречу Райши.
      Тот замолк, тоже улыбнулся. Но не торопился обнять Ка-Маиру, и это было странно. Рук его не было видно: одна ладонь пряталась в рукаве, другая сжимала что-то под воротником куртки.
      Ранен?
      -- Тебя все искали, -- сказала Ка-Маиру. -- Ты помнишь, что ты сделал на платформе? И в городе такое происходит...
      -- Помню, -- кивнул Райши. Смотреть на него было трудно. Что-то изменилось, значительно, но в то же время неуловимо. -- Но это неважно, я теперь смогу чем угодно заниматься, мне теперь не обязательно...
      Он засмеялся и вынул руку из-под воротника. Запястье в несколько колец плотно обвивал браслет, выпуклый, рельефный, похожий на...
      Браслет дрогнул, заструился по руке, и в одно мгновение превратился в змею. Змея подняла голову и смотрела на Ка-Маиру немигающими глазами.
      Ка-Маиру метнула взгляд в зеркало, позволила душе распасться на мириады песчинок и потянулась мыслями к Райши. Нужно подчинить его, немедленно, сейчас, и вести к настоятелю.
      Красный песок души просыпался сквозь Райши, не задев его, и впервые за много лет Ка-Маиру стало страшно.
      Это был не тот Райши, которого она знала с детства.
      У прежнего Райши душа была искромсанной и рваной, и демоны черными ножами врывались в прорехи, стремились захватить власть. А в душе этого не было и следов демонов, и сама душа была разделенной, но цельной, как будто совпали фрагменты мозаики, и нашлась недостающая часть...
      Ка-Маиру поняла, что вновь смотрит на змею.
      -- Ее зовут Кшу, -- сказал Райши, и змея скрылась у него в рукаве, исчезла из виду. -- Она мне много рассказала, я теперь смогу...
      Ка-Маиру не могла его слушать. Ей было страшно. Мир, спокойный и ясный, текущий песком в прозрачных трубах, теперь зашатался, и ухватиться было не за что. Ей хотелось убежать, захлопнуть дверь в тайный круг и уйти в красную глубину надолго, надолго, пока...
      -- Ка-Маиру? -- В голосе у Райши была тревога, он шагнул вперед, протянул руку. -- Не бойся, Кшу ничего плохого не сделает...
      Ка-Маиру невольно попятилась.
      "Его душа ущербна", -- так сказал когда-то о Райши настоятель. -- "И недостающей части для его души нет нигде".
      Но она была. Свиваясь кольцами, выползла из-под воротника, коснулась лица Райши, исчезла в его волосах. Она была, и из-за нее исчезли демоны, и все умения Ка-Маиру потеряли смысл, и стали бесполезны.
      Райши говорил что-то, но слова его сливались, не достигая сознания. Ка-Маиру затаила дыхание, и вновь стала ждать, когда же придет правильное решение. И должно быть. Пока она ждала, Райши все пытался приблизиться к ней и прикоснуться, -- потому что за спиной вдруг оказался подоконник, и Ка-Маиру поняла, что пятилась от Райши шаг за шагом, и дальше уже некуда отступать.
      Надо сделать так, чтобы он ушел.
      Она не знала, верное это решение, или нет, но другого не было.
      -- Райши, -- сказала она, и сама удивилась тому, как ровно звучит голос, -- ты стал совсем другим. Мы не сможем быть вместе.
      Она хотела добавить: "Уходи, иначе я позову, и за тобой придут". Но Райши молчал и не пытался подойти. Несколько мгновений стоял неподвижно, опустив голову, потом проговорил:
      -- Я понимаю, -- и ушел.
      Дверь так и осталась распахнутой и несколько мгновений Ка-Маиру смотрела ему вслед, слушая, как затихают шаги на лестнице, а потом села на кровать. Мир вновь начал обретать привычные очертания. Ка-Маиру начала считать стук сердца и расплакалась на восьмом ударе. Ей все еще было страшно.
     
     
      * * *
      В вагоне было темно, пол раскачивался, и грохот, равномерный, тяжелый, дрожью пульсировал в костях. Райши лежал у стены, слушал голос поезда, вдыхал его воздух. Пытался думать только о том, что ждет впереди, но Эр-Тэни не желал отпускать, и память саднила. Кшу свернулась на груди, возле сердца, пытаясь умерить эту боль.
      -- Я ведь хотел уехать, -- прошептал Райши. -- Всегда хотел увидеть много разных мест...
     
     
      18. Боги любят кровь
     
      /Райши
      Калаас, здесь и сейчас/
      Вино лилось в стакан почти бесшумно, медленно, и казалось густым и вязким. Даже цвет у него поменялся, из зеленоватого оно стало темно-красным, как вечерний песок. Запах дурманил воздух, -- запах яда, проникающего в мышцы и кости, остающегося надолго.
      Райши наполнил стакан и протянул Данрену. Тот неуверенно протянул руку, вздохнул, глядя мимо.
      -- Пей, -- подбодрил его Райши. -- Как будто в первый раз... Пей!
     Кшу выползла из-под воротника куртки, еле слышно зашипела, и скользнула в волосы. Данрен проводил ее взглядом, снова вздохнул и взял стакан.
      Данрен побаивался Кшу. Но если бы не Кшу, Райши дождался бы, пока Данрен выпьет ядовитое вино, а потом ушел бы. Но Кшу жалела этого чужака, и поэтому надо было остаться тут, в душной палатке, и поддерживать бессмысленный и тоскливый разговор.
      Данрен сжал стакан в ладонях, и принялся пить. Райши отвел взгляд, стал смотреть на красные песчинки, просочившиеся внутрь, и на грубое, выцветшее полотно палатки. Снаружи кто-то смеялся, наверное, Ранда, и звуки были одинаковыми, повторялись вновь и вновь, словно это был не человеческий смех, а голос птицы-пересмешника.
      Кшу замерла, свернувшись среди волос.
      -- Ну что, допил? -- спросил Райши и повернулся к Данрену.
      Тот не ответил -- в первый момент яд всегда его оглушал. Да и потом он мог еще много часов сидеть почти неподвижно, -- если вовремя не применить безотказное средство.
      "Да пусть бы и сидел! Так хоть мешать никому не будет..."
      Кшу недовольно шевельнулась, и Райши махнул рукой.
      -- Ладно, ладно, -- сказал он и вытащил из мешка бутылку.
      Отпил из горлышка и передал Данрену, -- тот взял бутылку машинально, так же машинально сделал глоток. И его движения и взгляд снова стали осмысленными. Обычное вино всегда приводило его в норму после яда. А нормой для Данрена было тоскливое уныние и бесконечные разговоры о тяготах жизни.
      Данрен был заменой Тау. Так сказал Ллойт.
      Однажды Райши вернулся в лагерь и обнаружил там очередного чужака. Это было после того, как Тау оказался в тюрьме. Считалось, что Данрен наделен мощной разрушительной силой, но вот только справиться с ней он не мог. Контролировать эту силу должен был Райши с помощью яда.
      -- Это не может продолжаться вечно, -- заговорил Данрен. Его голос звучал как обычно уныло. -- На нас наверняка найдут управу... Не зря же мы торчим здесь столько времени, наверное, дела совсем плохи...
      -- Если мы свернем лагерь, тогда ты будешь недоволен, что оставили такое хорошее место, -- засмеялся Райши. -- Ты всегда недоволен!
      Но Данрен только покачал головой и приложился к бутылке.
      "Но мы и правда здесь очень долго..."
      Райши попытался вспомнить последние дни, но все дробилось на цветные осколки. Вернувшись с разведки, он чувствовал, как звенит напряжение в лагере, и сам не мог побороть тревогу. Но потом (когда это случилось?) накатила безмятежность и беспричинная радость, и дни рассыпались, теперь сложно было вспомнить, с кем говорил и о чем... Но вчера и сегодня мир постепенно вновь стал темнее и яснее одновременно.
      Совсем скоро предстояло отправляться в путь, и все в лагере это знали.
      -- Можешь допить, -- сказал Райши и откинул полог.
      За то время, которое он провел в духоте палатки, воздух снаружи накалился и ветер царапал кожу. Райши взглянул вдаль, -- не клубится ли песок над барханами, не приближается ли буря. Но красные волны стояли неподвижно, лишь чуть приметно дрожали от жаркого марева.
      Кшу шевельнулась, скользнула вниз, и Райши привычно подхватил ее, позволил обвить пальцы.
      -- Как думаешь, будет буря? -- спросил он. -- Может, тогда и идти никуда не придется?..
      Кшу приподняла голову. Райши знал, куда она смотрит, -- на укрепления вокруг лагеря. Они сдерживали пустыню, но сдержат ли сильный шторм? Никогда раньше они не стояли так долго на одном месте.
      Райши помнил, каково это -- оказаться посреди бури. Помнил, как приближаются багровые смерчи, и люди торопятся, задраивают люки и двери поезда, задвигают металлические засовы... Помнил как потом, после шторма, струйки песка стекают по черным вагонам...
      Но это было далеко отсюда. В другом месте и с другими людьми. Там можно было укрыться в вагонах, а здесь лагерь укрывала Клои. Буря боялась ее и не подходила близко.
      Кшу опустила голову и уползла в рукав. Она не сомневалась, что от песка не исходит угрозы. И поэтому Райши тоже отбросил сомнения. Он огляделся и пошел вглубь лагеря.
      Не заметил, как оказался у колодца, но понял -- его позвал голос воды. Ее прозрачный запах плыл в жарком воздухе, тянул к себе.
      Над колодцем стояла Сетт. Крышка была сдвинута, и Сетт смотрела вниз.
      "На воду..."
      Райши представил, как вода едва заметно двигается в глубине, как прохлада касается лица, -- и самому захотелось подойти, перевеситься вниз, заглянуть в темноту.
      Машинально провел рукой по волосам, и на ладони остались песчинки, -- вездесущая красная пыль, частицы души Калааса.
      Словно услышав его мысли, Сетт обернулась, взглянула хмуро, и вновь повернулась к воде.
      Кшу шевельнулась, потянулась к колодцу, и Райши подошел, сел на край. Змея сползла на камень, свернулась в тени.
      Райши смотрел вдаль, на красные барханы, уходящие к горизонту, но краем глаза видел, что Сетт все также стоит неподвижно, не тянется, чтобы набрать воды, но и не закрывает крышку.
      И вновь вспомнился поезд, огромные вагоны, темнота и стук колес. И голос друга, долгие месяца делившего с ним еду и дорогу. "Душа мира в песке Калааса? -- говорил тот и смеялся -- Почему ты так в этом уверен? Это у вас в городе так считали, а у нас священной была вода! Ну подумай, разве можно пить песок?.."
      Наверное, и у Сетт так было, решил Райши. Он не расспрашивал прежде о вере ее народа, но отчего еще она могла стоять так отрешенно? Скоро отправляться в опасное место, -- так что удивительного, если Сетт решила молиться?
      "Смотрит, как движется вода... У нас в храме так смотрели на песок, но он тек всегда и никогда не кончался".
      -- Что тебе тут надо?
      Ее голос прозвучал так резко, что Райши вздрогнул. Обернулся, в недоумении, и встретился взглядом с Сетт.
      Темные волосы падали ей на лоб, она хмурилась, и оттого еще больше походила на мальчишку. Только сейчас Райши различил рваный шорох: Сетт -- сама, похоже этого не замечая -- скребла пальцами каменную кладку.
      Я помешал, понял Райши.
      Чтобы скрыть неловкость, махнул рукой и сказал, улыбаясь:
      -- Не бойся, я же не Итрейл, мыться не собираюсь.
      -- Тогда чего тебе? -- Сетт злилась, и ее голос стал от этого глубоким и рваным. Райши никогда прежде не видел ее такой. -- Я просто хотела посидеть тут одна. Почему постоянно кто-то лезет?!
      Кшу шевельнулась, свилась кольцами и поднялась, глядя на Сетт.
      -- Если хочешь, чтобы никто не лез, надо в своей палатке сидеть. -- Райши пытался говорить беззаботно, но напряжение прорывалось в слова, звенело в воздухе, было во взгляде Кшу. -- А не посреди лагеря. -- Он вновь улыбнулся, но это не помогло.
      Сетт вскинулась, сжала кулаки.
      -- Да, наверное всем вам было бы лучше, если бы я сидела в своей палатке или вообще ушла бы куда-нибудь, да?! Вы все тут считаете меня дерьмом, правда? -- Ее голос, громкий и резкий, рвал жаркий воздух. На миг она закусила губу и судорожно вздохнула, словно пытаясь удержать слезы. И тут же снова взглянула в упор, заговорила с отчаянной яростью: -- Потому что я пришла позже и толку от меня никакого, так, да?! Потому что я всё равно останусь для вас всех чужой, всегда, так будет, я знаю!
      Райши поднялся на ноги. В смятении пытался вспомнить последние дни, и не мог понять, о чем она говорит.
      -- Чего ты орешь-то? -- спросил он. -- Тебя решили с собой все-таки не брать, что ли?.
      Сетт смотрела так, словно Райши говорил на чужом языке.
      -- Не брать?.. Куда?..
      Он не успел ответить, -- Сетт вдруг отрывисто засмеялась и изо всех сил ударила кулаком по краю колодца. Райши увидел, как сочится из ссадины кровь.
      -- Я вас никогда не оставлю, никогда! -- крикнула Сетт. -- Я знаю, тебе всё равно, если меня убьют, тебе будет всё равно! Потому что никому нет никакого дела!
      Мысли помчались, тесня друг друга, но сейчас некогда было прислушиваться к ним. Райши рванулся вперед, схватил Сетт за руку. И только тут заметил, что Кшу вновь обвила запястье, напряглась, готовая стрелой сорваться вперед.
      -- Не надо ходить, если так боишься! -- сказал он, не пытаясь скрыть злость. -- И что ты вообще тут делаешь, если так думаешь про всех?!
      Сетт дернулась изо всех сил, отпрыгнула в сторону. Взгляд у нее был чужой и дикий, Райши едва узнавал ее.
      "Я могу успокоить ее... наш яд успокоит ее..."
      -- Я ничего не боюсь! -- выкрикнула Сетт. -- А если бы было надо, я бы умерла за вас, потому что у меня никого больше нет и я... я... -- В глазах у нее были слезы, и речь сбивалась, голос дрожал. -- Ты думаешь я дура, я ничего не вижу, да?! Ему плевать на меня, и я видела, я знаю, всем вам тоже, потому что.. просто потому что я знаю...
      Она всхлипнула, неловко вытерла слезы разбитой рукой, -- на лице остались следы крови. Райши смотрел, как она пытается собраться с силами, как глотает воздух, -- и не знал, что делать.
      "Умерла бы за нас?.."
      -- Не надо тут ни за кого умирать, что тут, самоубийцы собрались по-твоему, что ли?! -- Слова вырвались сами, и останавливать их уже было поздно. -- Что случилось-то?! С кем ты поругалась?
      Сетт вдруг разрыдалась, и слова ее вовсе потеряли смысл, -- среди всхлипываний Райши различил лишь: "...я.. просто он.. сказал мне тогда, что... он обещал... я никогда никому не верю... ему поверила и вам тоже поверила, а..."
      Райши шагнул к ней -- обнять, успокоить, сказать, что все хорошо -- но остановился. Слишком безумной она была сейчас, слишком непохожей на себя.
      -- Кто он?.. Тебя обидел кто-то?..
      Сетт всхлипывала, но все тише и тише, и только слезы все еще текли по ее лицу, но она, казалась, едва замечает это. Еще несколько мгновений, и она подняла взгляд, растеряно посмотрела на Райши.
      -- Н-никто... Не важно, я... с-сошла с ума... извини, мне лучше.. ни с кем не разговаривать... Мне лучше вообще ни с кем никогда не общаться и ни с кем не дружить, так только хуже становится всегда!
      И внезапно метнулась прочь, помчалась так, что песок взметнулся, закружился, оседая на ее следы.
      Лишь когда она скрылась среди палаток, Райши закрыл глаза и попытался успокоиться. Но мерные удары сердца не заглушили тревогу, а мысли по-прежнему теснились, рвались наружу.
      Кшу вползла на плечо, обвилась вокруг шеи.
      -- Я знаю, я помню, -- шепнул Райши. -- Но сейчас-то мы точно не можем уйти...
     
     
      * * *
      -- Так откуда ты, говоришь?
      -- Из Эйтаффа.
      -- О.. Никогда о таком не слышал. А это хороший город?
      -- Нет.
      -- А. Тогда понятно, чего ты оттуда сбежал.
      Ренто взъерошил свою рыжую шевелюру и снова приложился к бутылке. Он выглядел бодрым и беспечным - таким же, как всегда - только под глазом у него красовался синяк, а на руке было несколько длинных царапин. Нетрудно было догадаться, от кого он получил по шее, только Миаттэ не знал за что, а спрашивать у Ренто не хотелось. Так же как не хотелось просить у него воду.
      Миаттэ вздохнул. Они стояли у колодца уже полчаса - Ранда мыла там посуду. За это время он выслушал массу историй о жизни Ренто, его друзей, знакомых и родственников. Во многих этих историях присутствовали Крейган и Суанн, самые крутые ребята в банде, по мнению Ренто. Прямо он этого говорить не решался, но подробно рассказывал об их многочисленных подвигах.
      Когда Миаттэ сказал, что ему это не интересно, Ренто не обиделся, но начал расспрашивать его - обо всём на свете.
      Вокруг колодца, на песке, было расставлено огромное количество котелков всевозможных размеров, какие-то странные чугунные приспособления, металлические орудия, назначение которых было Миаттэ непонятно. И конечно же сама Ранда. Она сказала - скоро мы уходим, ведь так? Нужно собрать всё и подготовиться заранее - вдруг придётся убегать в спешке?
      Тот колодец, в котором мылся Итрейл, так и не наполнился до конца, вода в нём была мутно-оранжевой, и Реджеку пришлось завалить его камнями.
      -- А в моём городе деревья были. - Ренто внимательно посмотрел на Миаттэ и улыбнулся, -- настоящие. Правда, всего два и те чахлые, но.. мы на праздники вокруг них ходили кругами, взявшись за руки, и приносили им жертвы, чтобы они росли лучше. Но это всё равно ни хрена не помогало...
      -- Жертвы? - оживился Миаттэ, -- Человеческие?
      Ренто удивлённо моргнул.
      -- Нет... А как же?...
      -- Ваши деревья росли бы лучше, если бы вы принесли им в жертву какого-нибудь ребёнка. Кровь невинного дитя, пролитая на почву, в которой растёт дерево, принесла бы ему плодородие, а вашему городу - процветание.
      Ренто сделал ещё несколько глотков, покачал головой.
      -- По-моему, ты ерунду какую-то говоришь.
      -- Не-а. Когда в Эйтаффе началась эпидемия - как раз незадолго до того, как я оттуда ушёл - глава культа принёс в жертву девушку на главной площади города и всё закончилось...
      -- Да ну? А может, всё закончилось, потому что ты ушёл?...
      -- ... кровь, Ренто! Боги любят кровь!
      Ранда вздрогнула и отвлеклась от очередного котелка, который она натирала песком, и удивленно посмотрела на Миаттэ.
      Жара давила на виски, как будто голову сжимали чьи-то раскалённые руки.
      -- Э, парень, да ты перегрелся. Смотри, девушку напугал!
      -- Нет, нет, просто... - Ранда виновато улыбнулась, -- просто странно, обычно Миаттэ никогда не повышает голос!
      Ранда нервничала - это было заметно. Не только потому, что она так внезапно бросилась делать дела, без которых вполне можно было бы обойтись.
      Кожа у Ранды становилась прозрачнее, когда она нервничала. Под ней отчётливо проступали голубые прожилки вен, причудливым узором сплетаясь на груди и на руках.
      -- Это со мной бывает, когда затрагиваются определённые темы.
      Ренто украдкой потёр синяк под глазом, поморщился и буркнул:
      -- Все вы какие-то странные. Ни с кем нормально не поговоришь, -- и ушёл, шаркая ногами по утоптанному песку. Миаттэ помахал рукой ему вслед. Взмах закончился неприличным жестом, который Ренто не мог видеть - если конечно у него не было на спине глаз.
      -- Извини, а тебе долго ещё?
      Ранда пожала плечами.
      -- Не знаю. Честно говоря, я могу и до вечера их мыть, делать мне всё равно нечего... а отвлекаться чем-то нужно. Ну ты набери воды, я подожду. - Миаттэ кивнул и, осторожно переступая через разбросанную по земле утварь, двинулся к колодцу. - Знаешь, -- продолжала Ранда, -- мне просто страшно.. и поговорить не с кем. Ллойт, ну.. ты знаешь, с ним особо не поговоришь. Итрейл теперь всё время с зиктами, всё время занят, а к вечеру так устаёт, что вообще с ног валится.
      -- А Такари? - Миаттэ зачерпнул воды и сделал несколько длинных глотков. Раскалённые тиски на несколько мгновений отпустили его, потом снова сжались.
      -- Ой, Такари... Она какая-то странная в последнее время. Она же идёт с вами, представляешь? Ей тоже страшно. Я её пыталась утешать, но она, бедняжка, в таком состоянии, что... лучше её не трогать.
      -- Понимаю...
      Миаттэ пристегнул бутылку к поясу. Хотел было попрощаться сразу и уйти, но Ранда смотрела на него такими растерянными грустными глазами, что он не выдержал и потрепал её по плечу. Её кожа была очень странной на ощупь - такое чувство, как будто прикасаешься к чему-то неживому, в гладкому камню или к земле.
      -- Да ладно, тебе-то чего бояться, ты же туда не идёшь. Ллойт... тоже не идёт.
      -- Я за остальных боюсь. Что если.. . если вас всех там убьют? - выдохнула Ранда шёпотом и тут же приложила ладонь ко рту.
      Её слова медленно текли в расплавленном воздухе - такие медленные, тягучие. Миаттэ хотел крикнуть - не говори так, дура - и ударить её. Короткий порыв, но такой ясный, такой чёткий.
      "Что со мной?... Так нельзя."
      -- Извини. Я правда очень...
      -- Да всё будет нормально. - Миаттэ снова хлопнул её по плечу - уже сильнее - и улыбнулся. - Принесём Крейгана в жертву перед выходом, и всё будет замечательно. Он правда не невинное дитя, но в такой ситуации выбирать не приходится.
      Он ушёл, оставив Ранду стоят с открытым ртом и недочищенным котелком в руке.
     
     
      * * *
      До заката ещё оставалось много часов.
      Миаттэ не знал, чем занять это время, поэтому просто бродил по лагерю, то и дело натыкаясь на кого-то, кто хотел с ним поговорить. Проходя мимо загона с зиктами, он увидел Итрейла, который, похоже сам был пленником этого загона - ничего не делал, просто стоял у выложенной из камней ограды и что-то задумчиво жевал. В его волосах застряла тёмно-красная пыль, лицо было вымазано в грязи, а ворот безрукавки порван.
      Крейгана нигде не было видно.
      -- Эй, Миаттэ!
      -- А?
      -- Ты не знаешь, сколько мне ещё тут сидеть?
      -- Честно говоря нет... до завтра, я думаю.
      -- Охренеть... а может попросишь Кершета или ещё там кого, чтоб меня хоть сегодня отпустили пораньше? Мне бы хоть выспаться...
      -- Сегодня вечером Джеран тебя заберёт - будет что-то вроде собрания в каждой группе.
      -- Что, правда? Оооо, с ума сойти!...
      Миаттэ кивнул и пошёл дальше.
      Клои просила его зайти вечером, но он знал, что Клои ещё с Кершетом. Вокруг их палатки ходила кругами Таб, тянула носом воздух, фыркала. Она была единственная зикта в лагере, не лишённая разума. Единственная, к которой Крейган не рискнул бы даже приблизиться.
      Миаттэ понимал, что слоняется по лагерю не потому, что ему внезапно так захотелось всех повидать и поговорить с каждым. Но ему нужно было отвлечься, потому что с каждым часом, с каждой минутой, в душе росла тревога, а голова заполнялась мыслями и воспоминаниями. О гулком грохоте чёрного каньона, о сухой твёрдой земле, о той странной комнате с непонятным рисунком на стене.
      Миаттэ рассказывал Кершету и Райши про этот рисунок, но никто из них не знал, что это значит.
      Небо постепенно начало темнеть, подул ветер. Миаттэ узнал его - один из четырёх ветров, по которым в Эйтаффе - да и во многих окрестных местах наверное - определяли стороны света. Ветер с моря, Суанн - Миаттэ всегда казалось неправильным, что этот друг Крейгана, оружейник, взял себе такое имя. А впрочем, может быть он и был похож на то море. Огромный котлован, залитый солёной безжизненной водой, которую нельзя пить, в которую нельзя войти, потому что если пробыть в такой воде некоторое время, кожа потом покроется язвами. Те, кто жили возле берегов, говорили, что когда-то море было живым. Говорили, что когда-то там жили какие-то звери, плавали в воде, а сама вода была не такая солёная.
      Миаттэ сидел на песке у колодца - того, который пришлось засыпать камнями -- спрятавшись от закатного солнца в тени палатки Тэйта. Ветер нёс в себе запах соли, едва различимый, слабый. Но воздух казался чище, чем обычно.
      -- Наверное, это хороший знак, -- прошелестел над его головой голос Тэйта. Миаттэ вздрогнул.
      -- Ветер?
      Тэйт кивнул. Шарф закрывал его лицо, так что видны были только глаза - большие, чёрные и блестящие. Тэйт сидел на краю колодца с другой стороны. Миаттэ не слышал, как он подошёл.
      -- Для меня это наверное хороший знак, -- повторил он. Миаттэ не стал перебивать его, в надежде, что он продолжит и что-нибудь объяснит. Но Тэйт надолго замолчал, гладя в небо.
      -- А что по поводу всего этого думает Ллойт, ты не знаешь?
      -- Я не разговаривал с ним, с тех пор как... С тех пор, как он объявил, что всё это не моё дело.
      -- Вот как...
      Тэйт пожал плечами. В лагере было почти тихо, только откуда-то доносился громкий голос Джеран - "Я тебе ещё раз говорю, если ты сделаешь хоть шаг в сторону от меня, если ты... что-то, чего я тебе не приказывала, я сама откручу тебе башку и скормлю её Таб, если конечно она будет жрать такое дерьмо!!"
      Миаттэ невольно улыбнулся и закрыл глаза.
      -- А как ты думаешь, чем всё это закончится?
      Ответа не было довольно долго, и когда Миаттэ обернулся, Тэйта уже не было рядом - должно быть он ушёл ещё до того, как Миаттэ задал вопрос.
      Небо переливалось красно-оранжевым, там, где солнце погружалось в горизонт, цвет его почти сливался в цветом пустыни. Калаас был таким тихим в этот вечер, почти ласковым. Жара спадала, и казалось, что мир оцепенел, что мир засыпает, убаюканный шуршанием песка и шёпотом ветра.
      Миаттэ не заметил, как и сам задремал, а проснулся, ещё не стемнело. Только осколок солнца выглядывал из-за края земли, медленно скатываясь вниз, но ночь ещё не опустилась на Калаас.
      Камень, к которому Миаттэ прислонялся спиной, остыл и разбудил его холодом.
      Он поднялся и побрёл к лагерю.
      Теперь отовсюду слышались голоса, крики, звон котелков Ранды, и крики зикт, которые требовали еды.
      Миаттэ двинулся к палатке Клои и Кершета, изо всех сил стараясь выбросить из головы приснившийся ему сон.
     
     
      * * *
      Они были у палатки, вдвоём, стояли склонившись друг к другу, и тихо о чём-то разговаривали. На Клои было длинное бордовое платье, того же цвета, что барханы в Калаасе, как будто оно было соткано из песка. Она стояла босиком на остывшей земле, но не обращала внимания на холод.
      Клои задумчиво теребила амулет, привязанный к рукаву Кершета, а он мягко сжимал её запястье - как будто ему давно пора было уходить, но он не хотел, поэтому держался за неё.
     
      -- Привет, -- Миаттэ помахал им рукой, -- я не поздно?
      В первый момент они не заметили его, Клои засмеялась чему-то. Красные блики от костра путались в её длинных волосах, и казалось сияли каким-то своим внутренним светом. Отголоски этого света искрились в каменных бусах на её шее - они были длинными и все камни в них были не похожи друг на друга. Здесь, в полумраке трудно было их рассмотреть, но Миаттэ хорошо помнил, что все они разные.
      -- Что-что ты подумал?... - просила она у Кершета - тот пробурчал в ответ что-то непонятное. Потом он поднял голову, увидел Миаттэ, посмотрел на него внимательно, нахмурился. Миаттэ понимал, в чём причина - не каждый день Клои зовёт к себе кого-то. Никто на его памяти не оставался с Клои наедине в этой палатке, никто кроме Кершета и - иногда - Джеран. Но он знал - раз Клои позвала его, значит так нужно.
      Наконец Кершет улыбнулся ему в знак приветствия - как обычно. Миаттэ едва сдержал вздох облегчения.
      -- Привет. - сказала Клои, -- Всё в порядке, ещё есть время до заката.
      -- Хорошо, -- кивнул Миаттэ. Ему неожиданно стало очень спокойно, тревога улеглась на время, свернулась в глубине души сонной змеёй. Ему не хотелось ничего говорить, хотелось просто сесть куда-нибудь в уголок и тихо ждать, пока Клои позовёт его. - У всех такое странное настроение... - добавил он задумчиво. Мысли, одолевавшие его весь день, сами сорвались с языка, - Кажется, что все потихоньку сходят с ума, даже Тэйт на себя не похож.
      -- Всё хорошо, -- сказала Клои. -- Не волнуйся. Просто скоро многое изменится, все это чувствуют, все это знают.
      -- Ты можешь сказать, как именно изменится? - спросил Кершет нетерпеливо. Он смотрел на Клои, внимательно, изучающе, хотел прочитать в её глазах то, чего она не говорила вслух. Иногда он смотрел на Миаттэ - коротко, быстро, как будто проверяя, здесь он ещё или уже наконец куда-то ушёл.
      -- Я уже говорила тебе... - Клои улыбнулась. На секунду воцарилась тишина, в которой Миаттэ снова уловил привкус тревоги. Как будто что-то кольнуло в грудь изнутри.
      -- Будет долго и трудно, - продолжала Клои. В её голосе, тихом и серьёзном, Миаттэ уловил налёт грусти, -- но это... не важно.
      -- Что же важно? - сердито переспросил Кершет.
      -- Всё узнаешь сам, - Клои обняла его и некоторое время, они стояли молча, соприкоснувшись лбами и смотрели друг другу в глаза. Клои снова заговорила, медленно и тихо, -- Это очень тяжёлая дорога, но... она правильная. Я знаю, что правильная. -- последние слова прозвучали так горячо, громко, что Миаттэ вздрогнул. По спине пробежала дрожь - столько силы и убеждённости было в этом голосе, столько правды.
      Они замолчали снова, а потом Кершет опустил Клои - нехотя, медленно, как будто боялся, что как только он выпустит её из рук, она растает в воздухе.
      Клои поймала его за руку, сжала пальцами когтистую ладонь, не боясь порезаться:
      -- Всё будет в порядке. Я сделаю так, что всё будет в порядке.
      -- Хорошо, -- тихо отозвался Кершет. Потом кивнул Миаттэ и ушёл.
      -- Он злится, -- вздохнул Миаттэ. - Из-за меня?
      Клои смотрела вслед Кершету и грустно улыбалась. В её чёрных глазах вспыхивали красные и оранжевые искры, как будто там она удерживала солнце и не давала ему зайти раньше времен.
     
      -- Да, он сильно-сильно ревнует. Но дело не только в этом. Он думает, что я могу рассказать ему то, чего сама ещё не вижу точно.
      -- Но мне показалось, он поверил тебе в конце, -- сказал Миаттэ, -- Ты позвала меня, потому что я могу чем-то помочь?
      Клои кивнула.
      -- Пойдём.
      Они обошли палатку - Миаттэ удивлённо проводил взглядом высокий матерчатый купол, из-под которого выбивался едва различимый свет -- и пошли дальше, туда, где неистоптаный песок тут же проглотил ступни и стал забиваться в ботинки. Он шёл за Клои, чувствуя, как с каждым шагом нарастает растерянность. Вокруг высились барханы и Клои шла, петляли между ними, отдаляясь с каждым шагом от лагеря. Миаттэ боялся нарушить тишину, но всё-таки спросил:
      -- А куда мы идём?
      -- Подожди, мы почти пришли. - отозвалась Клои не оборачиваясь.
      Только сейчас Миаттэ перестал смотреть по сторонам и понял, что они идут навстречу закату. Силуэт Клои, охваченный сиянием засыпающего солнца, казался нереальным, она как будто была тенью, бесстрашно идущей навстречу свету.
     
      Потом она замерла, сказала ему - "стой", и Миаттэ тоже замер. Клои тихо запела - разобрать слов он не мог, да и вряд ли бы понял, если б расслышал. Она обошла Миаттэ рисуя своими шагами большой круг,а потом остановилась рядом и посмотрела на небо.
      Она была здесь, на земле, но душа её как будто нырнула в это небо, погрузилась в него, как в воду. Миаттэ чувствовал, как с каждым вздохом ему становится спокойнее, как будто все тревожные мысли уходят в далёкое прошлое, навсегда превращаются в красный песок, который скоро унесёт ветер.
      Так они стояли, глядя вверх, пока цвета мира не начали гаснуть, пока свет не потускнел настолько, что обратный от солнца горизонт стал такого же цвета, как зрачки Клои.
      Тогда она внимательно посмотрела Миаттэ в глаза и сказала:
      -- Я знаю, ты веришь в то, что я делаю, хотя понимаешь в этом не больше, чем другие. Я знаю, когда-то ты хотел найти мой дом.
      -- Да, я хотел... - он покачал головой и заговорил тише - ему казалось, что каждое слово может разбить то хрупкое равновесие, которое воцарилось сейчас в его душе. -- но теперь понимаю, что вряд ли нашёл бы его. Я знаю только, что ты понимаешь этот мир лучше, чем кто бы то ни было другой. И я знаю, всё что ты делаешь -- правильно. Хотя я и правда очень мало что понимаю...
      Клои улыбнулась:
      -- Хорошо. А ты не боишься, что я привела тебя сюда, чтобы принести в жертву? - спросила она, и добавила, передразнивая Миаттэ, -- "Кровь, боги любят кровь!"
      -- Странно, я думал только боги Эйтаффа любят кровь.- задумчиво произнёс он, -- то есть, я должен умереть, чтобы со всеми остальными всё было в порядке, и это моё истинное предназначение в этом мире? Я почему-то не верю...
      Клои смотрела на него несколько секунд молча, смотрела, так, что Миаттэ снова ощутил лёгкое беспокойство - он не мог разгадать этот взгляд. Как будто она выпила часть неба глазами и теперь оно, это небо смотрело на него из её зрачков. И в этом небе было то, о чём он читал только в древних легендах о тех временах, когда мир ещё не умирал. В её глаза были звёзды.
      -- Ты не самый храбрый человек на свете, и ты слишком много думаешь такого... -- она задумалась, потом перебила саму себя, -- но я знаю, всё правильно. Ты думаешь, что ни во что не веришь, но очень хочешь верить.
      Ладони Клои легли ему на плечи - Миаттэ почти удивился, таким реальным, таким тёплым было это прикосновение. В какой-то момент, за секунду до этого, ему уже начало казаться, что Клои нематериальна, что она - ветер и свет, принявшие облик человека.
      Она потянула его вниз, чтобы он сел на песок и сама опустилась рядом.
      -- Сейчас зашло солнце, и началось новое время. Я хочу, чтобы ты помог мне в сегодняшнем ритуале. Это несложно, я объясню... Но есть ещё одна вещь, которая будет действительно трудной, -- она затихла, задумалась, потом заговорила снова, -- мне кажется, скоро наступит плохое время, но его никак не избежать. Как я не смотрю - не выходит иначе. И я хочу попросить... чтобы ты помогал мне.
      Миаттэ кивнул. Он по-прежнему чувствовал, что не понимает и половины того, что она на самом деле имеет в виду - слова, на первый взгляд такие ясные, скрывали в себе гораздо больше смысла, чем он мог вообразить. И всё равно - Миаттэ знал, что впервые в жизни он стоит на ногах твёрдо, впервые в жизни, то, что он сделает и скажет, может иметь какое-то значение не только для него, но и для какой-то - пусть совсем маленькой - части этого мира.
      Ну и в который раз ты уже?... - шепнул кто-то внутри его головы, но он задушил этот голос, не дослушав его.
      -- Хорошо. Я сделаю, всё, что смогу... Всё, что нужно.
      -- Я знала, что ты согласишься. - Клои перебирала бусы, как чётки, камни еле слышно постукивали, -- жалко, что все не могут так же... я хотела бы, чтобы Кершет мог так же слушать...Но ещё слишком рано, - она снова посмотрела ему в глаза, -- поклянись, что не изменишь своего решения, что будешь мне помогать.
      Миаттэ прислушался на миг - он не мог бы сказать ей, если бы не был уверен. Но голос внутри молчал. Должно быть, он умер, а вместе с ним умерли все сомнения.
      -- Клянусь.
     
     
      19. голод Калааса
     
      С самого утра, наступившего сегодня позже обычного, Клои поверяла заново всё, что обещает предстоящий день. Ровно ли горит огонь в масляной лампе, прозрачен ли луч солнца, пробившийся в палатку - Кершет вернулся намного позже Клои, забыл задёрнуть полог плотно и сразу заснул. Клои долго смотрела на него, спящего, прежде чем выбраться из их общего убежища - Кершет хмурился, Кершет видел тревожный сон. В последние дни Кершет видел много тревожных снов, и Клои никак не удавалось вычесать-вычерпать его тревоги ни серебряным гребнем, ни новыми амулетами - и потому, что он мешал ей сосредоточиться, и потому, что сама она чувствовала всё большую тревогу, тревогу трепещущую, как тетива, уже отпустившая стрелу - остаётся лишь ждать, поразит ли эта стрела цель, или скользнёт мимо. Но сегодня было другое утро, сегодня было утро такое тихое, что даже красная пыль не танцевала в солнечном луче. Такая же мягкая тишина протянулась в сердце - долгая тишина, протяжная тишина. Тишина, предвещающая только бури.
      Клои осторожно положила ладонь ему на лоб, скрыв под линиями своей судьбы его нахмуренную тревогу - Кершет улыбнулся, не просыпаясь, потянулся к ней. Клои тихо запела песню, которой учили её с детства. Но о детстве нельзя было думать, думать нужно было о том, чтобы Кершет увидел хороший сон и проснулся с сознанием и взглядом таким же ясным, как в самые лучшие дни - это приведёт к нему удачу. В последнее время Кершет хмурился не только во сне, он сердился так, как не сердился с того дня, когда не вернулся демон из потерявшегося народа, называвший себя Тау. Клои тогда знала уже, что он вернётся живым - судьба всегда будет на стороне существа его крови, это стало тем более очевидно, когда ведьма из грязного города в низине вытянула на поверхность волшебные линии его души, извивавшиеся теперь причудливой сетью вокруг уродливых шрамов. Тогда Клои пыталась объяснить это Кершету, но каждоё объяснение - "с ним всё будет в порядке, он вернётся к нам, он будет жить очень долго" было слишком неглубоким, звучало простым утешением, потому что суть всегда крылась в сплетении старых историй, которые Клои не должна была рассказывать и не должна была теперь помнить. Как и в эти дни, Кершет сердился на неё тогда за то, что она говорит слишком мало.
      Но тогда у Клои не было ещё силы, которую она получила теперь - видеть так ясно, слышать так чётко и чувствовать так глубоко. По-новому звучал теперь мир, по-новому билось сердце, отчётливей ощущала она и любовь - алый цвет, звук умчавшейся в небо песни над костром, радость, обрывающая дыхание; и надежду - цвет облаков на рассвете, хрустальный звон вдалеке, прохладная волна, отгоняющая отчаянье; и зов, приведший её когда-то к Кершету. Но на месте тревоги, на месте клубившихся горьким дымом страхов была теперь ровная тишина. Не было разницы между страшным временем, в тень которого все они уже ступили, и тем днём, когда они выберутся из темноты.
      Когда Клои закончила песню и потянулась за прозрачной лентой, чтобы подвязать волосы, Кершет больше не хмурился. Он лишь тихо заворчал, когда она выбралась из под покрывала, и тогда Клои, помедлив секунду, склонилась над ним и коснулась губами воздуха рядом с его виском - осторожно, чтобы он не проснулся.
     
      В лагере было так же тихо, как и у Клои в душе. Ей казалось, что сегодня все почувствовали приближение бури гораздо более сильной, чем та, что будет ночью. Лучше всех бурю чувствовала Таб - Клои встретила её у палатки. Таб положила голову на лапы и смотрела вокруг подозрительно и печально. Клои остановилась, чтобы поговорить с ней и успокоить - и вспомнила, очнувшись, о том, что ей нужно подумать сегодня ещё кое о ком.
     
      Сетт была единственной, о ком Клои хотела позаботиться сегодня. Крейган исчез для неё, и она не собиралась его замечать, Суанн только сам мог бы себе помочь - любое движение в его сторону только раскачает шаткий тряпичный мост, по которому он перебирался в завтрашний день. Арджеллу не грозила никакая опасность - когда Нир-ро два дня назад осмелился, второй раз в жизни, приблизиться к ней и попросить рассказать о будущем, Клои напомнила ему:
      -- Я уже говорила тебе однажды, ты помнишь? До последнего дня он будет рядом с тобой.
      -- Но...
      -- Ничего не изменилось с тех пор. С ним ничего не случится. Если, конечно, ты не пойдёшь с нами.
     
      Но Сетт не отвечала за себя. Сетт была больна - Дух заразил её своим прикосновением. Сам он не мог уже ни двигаться, ни говорить толком, но как любой Дух, перенесший свою смерть, мог осквернять своим голодным воем и место, в котором находился, и тех людей, которым чего-то недоставало внутри - он заполнял собой всё свободное место, все трещины и пустоты, и питался их силой. Клои знала, не должна позволять ему вмешиваться в её мысли, не должна позволять себе на него злиться - от этого он делался только сильнее - но всё равно ненавидела его. Дух не отпускал Кершета - не мог ничего сделать с ним, но и не отпускал, спутывал ложью и чувством жалости, превращая в того мальчишку, которого нашёл когда-то в городе, оставшемся за много лет отсюда. Клои знала - Кершет совсем скоро станет достаточно взрослым, чтобы переступить через жалость, и Дух больше не сможет своими словами возвращать его в тот день, когда Кершет забыл всё, кроме своего имени и смутных снов. Это было хорошо, но это было поздно - граница тени уже была у них за спиной, и впереди темнота только становилась гуще. Клои знала, что у неё хватит сил пройти сквозь эту темноту, но то, что ждало впереди, было таким чёрным, что она не могла рассмотреть, от чего ей нужно защитить Кершета и Джеран. С каждым днём, проведённым в этом кольце времени, Клои всё больше ненавидела Духа - его, и пищу, к которой он прикасался, и воду, которую он пил, и землю, на которую он ступал - землю, которую она сама же скрывала от ураганов и от голода Калааса. Такая ненависть не могла быть случайной, и Клои знала - она ненавидит Духа не только за то, что он стал тенью Кершета и не желал растворяться в полуденном свете, не желал отлипать от подошв его ботинок и беззвучным проклятьем тащился следом. Она ненавидит его и за то, что он сделает в будущем.
     
      Сетт помочь было труднее, чем ядовитому Райши или демону Тау. Для них прикосновение Духа было временным недугом, как простуда. Райши носил в рукаве своей куртки Кшу, посвящённую богу, она обивала его руку и спасала от бед, как целебный ветер весны, заботой своей и любовью. И, хотя в душе его была трещина, тонкая, как нить шёлка, но достаточная для Духа, невидимого и бесплотного, пока Кшу рядом, трещина не станет пропастью, и с Райши всё будет хорошо. Тау же был слишком занят тем, что бегал от собственной тени - тени, которая сделала его ближе к собственной сущности и вычертила его путь таким ясным контуром, что не всякий человек мог навредить ему - не то, что голодный призрак.
      У Сетт же не было никакой защиты - ни защиты демонической крови, ни защиты крови ядовитой, целебной и изменчивой. Хуже того - у Сетт не было толком себя самой.
      Сейчас она сидела на краю лагеря у костра, погасшего ещё в середине ночи, положив голову на острые колени. Пальцы у неё были в золе - она чертила в пепле знаки, такие же безжизненные, как остывшие угли.
      Клои бесшумно опустилась на песок рядом с ней.
      -- Всё хорошо?..
     
     
      Сетт вздрогнула, вкинула голову, улыбнулась неуверенной, но тёплой улыбкой.
      -- А... привет. Да.. то есть, уже лучше. - она снова положила голову на колени. Сетт не знала, что происходит и боялась самой себя - это было видно по напряжённому излому бровей, по тому, как она держала руками свои плечи. Сетт было очень грустно - грусть струилась над ней, грусть вздрагивала у её ресниц. Клои осторожно потянулась к ней, смахнула песок с её волос, отгоняя грусть прочь.
      -- Всё будет в порядке. Мы вернёмся задолго до рассвета и завтра будем уже далеко отсюда, -- сказала она тихо, -- Пожалуйста, не печалься. Мне очень нужна будет сегодня твоя помощь.
      -- Да, я понимаю... Я уже собралась. Я сделаю всё как надо. - Сетт попыталась нахмуриться упрямо, но на дне её глаз гнездилась пустота. Дух забрал у неё слишком много. Клои смотрела на Сетт и думала о том, как долго она заставляла себя не обращать внимания на Духа и ни во что не вмешиваться. Она вспоминала Кершета, то, каким безмятежным было его лицо, когда она коснулась губами воздуха, согретого его теплом. При мысли об этом спокойную тишину, оставшуюся после ритуала и сделавшую прочнее её сердце, пробило раскалённой спицей, и Клои - громче, чем прежде, больнее, чем прежде, потому что всё теперь стало сильнее, чем прежде - слышит дрожащую, изводящую тревогу. Это произошло так внезапно, что на глазах у Клои выступили слёзы - она подняла глаза к солнцу, чтобы не выдать себя. Через несколько секунд солнце стало чёрным, и Клои зажмурилась так крепко, что осталась совсем одна - не было рядом Сетт, не было Калааса, была только чёрная тень, укрывшая всё, скрывавшая невидимое, страшное...
      Надо бежать, бежать к нему, ещё есть время
      Нельзя
      Мне всё равно я ничего не хочу больше слышать пусть я не буду больше
      Нет
      Клои поднялась и посмотрела на горизонт. Пустыня уже отдавала небу свой цвет - понемногу, по капле, близился вечер.
      Это песочные часы, - мысленно сказала она себе, как говорила, ещё не став взрослой, дома, -- Если сейчас ничего не случится...
      -- Клои, ты здесь?.. - прозрачный шепчущий голос. Голос Шиа. Арджелл. Клои обернулась. Арджелл, как обычно, улыбался ей доброй улыбкой старшего брата. Он рассказывал в лагере, что учил Клои, когда она жила в Кру, а Клои были слишком безразличны его слова, чтобы мешать этому. -- Я рад, что нашёл вас. Мне не хотелось бы лишний раз говорить с этими двумя типами, а сегодня без этого, похоже, не обойтись...
      Клои отрицательно и мягко покачала головой.
      -- Не надо говорить с ними, даже сегодня. Это необязательно. Арджелл, наверняка ты знаешь про цель больше меня, -- это прозвенело так холодно, что Арджелл удивлённо вскинул светлые брови и отступил на шаг, -- Расскажи об этом Сетт, пожалуйста. Я вас найду...позже.
      Клои старалась идти, не обгоняя стук сердца.
      Это песочные часы, -- шептала она, -- если он ещё спит...
     
     
      ***
      Кершету снится голод Калааса.
      Подземная сила тянет его вниз, заставляет прижаться к земле ухом. Всюду ночь, но не чёрная с густо бордовым, как здесь, в сердце пустыни, и не серо-синяя, как в городах, близких к полюсу. Это ночь всех оттенков красного, водоворот песка и жаркого воздуха. Нет лагеря, нет никого - всех унесло ураганом, и Кершет никого не может дозваться. Пытаясь переорать ветер, Кершет сорвал голос так, что ни одно имя больше не может произнести. Он лежит на земле, такой же горячей, как буря, но почему-то влажной, липнущей к щеке, и слушает подземный голос. Сначала это просто гул, похожий на долгую боль с запахом жжёных волос. Потом звук распадается на слова. Кто-то зовёт Кершета - пустыня знает его и шепчет об этом. Кершет скребёт землю когтями, оставляя в ней глубокие раны-борозды, и просит "верни их, верни" -- но подземный голос только смеётся, так, что ветер становится сокрушительным, шквальным, полным песка - не сделать уже ни вдоха. В этом сне Кершет помнит свой дом - не место, но чувство, которое он нашёл снова - когда он находил каждого из тех, кто хотел идти вместе с ним, это чувство становилось сильнее. Но ни один его дом пустыня не хотела возвращать - ни тот, что остался в забытом прошлом, ни тот, который он нашёл теперь. Пустыня хотела что-то другое, но язык её был таким древним, что Кершет не мог разобрать смысл. Кершет помнит смутно, что сам вызвал эту бурю, что нужно только понять, как успокоить землю, и тогда он сможет найти всех, и увести отсюда подальше. Гул снова сливается единым потоком, и земля тянет жадно тянет его в себя - красное постепенно темнеет, глазам больно от едкой пыли, и Кершет проваливается в другой сон.
     
      Это сон светлый, со свежим запахом быстрой весенней воды и сочных листьев - такого запаха Кершет давно не чувствовал наяву. В этом сне шумит море, и от этого звука, неумолчного, утешающего и забытого, Кершету хочется плакать. Кершет в этом сне не человек и не тот, кем родился. Он хищник с густой шерстью и нюхом в сотни раз более острым, чем наяву. Каждое движение ветра в кронах имеет свой запах. Зачарованный, он бредёт по тропинке между деревьями, опустив голову к земле. Земля живая, мягкая и в ней остаются отпечатки его лап. Он идёт на запах длинного дома из дерева и камня. Он слышит шум водопада, шипящего по камням и падающего с грохотом в искристое озеро сладкой воды. Это озеро рядом с каменным домом. К нему спускаются ступеньки, отшлифованные временем, старые, и почти до самого водопада тянется коса мокрой гальки, деля озеро пополам. Там, в доме и возле него, есть все те, кого Кершет искал в предыдущем сне, но выглядят они иначе - Кершет думает, что видит их души, превратившиеся в животных и птиц. Здесь есть Клои, Клои осталась сама собой, она сидит у воды и улыбается ему - она следит, чтобы с ними всё было хорошо.
     
     
      ***
      Но когда Кершет проснулся, Клои не было. Он помнил, что перед тем, как провалиться в первый, страшный сон, уже подёрнувшийся дымкой, чувствовал её рядом - она вернулась со своего ритуала намного раньше, чем он добрался из общей палатки, где проходил сбор его группы и сопутствующая пьянка. Кершет не стал её будить, решил расспросить обо всём утром - но теперь её не было. Не было её вышитой алым шёлком чёрной ленты, которой она подвязывала волосы перед долгой дорогой, её сапожек из мягкой кожи с заострёнными серебряными носами, и длинного хлыста, который она завязывала вместо пояса, когда отправлялась в какое-нибудь опасное место. Этот хлыст Кершет выиграл у Суанна в честном споре, когда они с Крейганом только появились в банде. Суанн не поверил, что Таб действительно слушается Кершета, оставаясь при этом дикой, и что так же будет слушаться и любая другая зикта. Доказать, что Таб действительно понимает Кершета, было несложно, а вот доказательство её неприрученности не понравилось Суанну, и с тех пор они редко разговаривали - хотя и не спорили почти никогда.
     
      Неужели я проспал весь день и Клои уже уехала?.. - в ужасе подумал Кершет, сев и отбросив покрывало. Палатка выглядела теперь необжитой, все вещи, даже защитный амулет, уже месяц покачивавшийся у входа, были собраны и свёрнуты в дорожные сумки. -- Нет, такого не может быть, она бы меня разбудила... наверное.
     
      Кершет смутно помнил окончание ночи - после того, как они говорили про Ллойта, про задание, после того, как он потребовал, чтобы Дэйскау забыл про слова Ллойта и ничего не разрушал в поселении странных "детей", когда прозрачный и горький напиток, который они пили в течение всего этого разговора, почти закончился, Райши сказал то, от чего у Кершета и теперь было кисло под языком.
     
      "У всех у нас здесь судьба неудачная" -- сказал Райши. Потом он говорил про Клои, про то, чего она не рассказывает и что могла бы сказать, если бы захотела. Кершет поморщился.
     
      Ладно, ничего, он был пьяный. Всё равно я его потом за это побил, -- Кершет вытащил из угла ботинки, такие тяжёлые, что ими можно было разбивать каменные валуны в горах, натянул их и принялся зашнуровывать неверными пальцами, -- правда, он сам меня попросил об этом... Разве можно просить о том, чтоб тебя побили?.. Точно, совсем пьяный был Райши, зря Кшу заснула.
     
      Решив так, Кершет вытащил из своей сумки четыре длинных ножа - Клои уже собрала его вещи, но их оставила лежать сверху. Два заткнул за пояс с одной стороны и два - с другой.
     
      Если бы я действительно всё проспал, за мной бы уже пришли. - успокаивал он себя. Откинув полог палатки, Кершет с радостью вдохнул ещё не раскалённый утренний воздух - в этом воздухе был запах, который он любил больше всего на свете. Сделав всего пару шагов, он столкнулся с Клои. Она примчалась так бесшумно и быстро, и дышала так прерывисто, словно кто-то за ней гнался.
     
      -- Ты уже проснулся? - голос у неё странно дрогнул, тише и тоньше стал.
      -- Да... ты плакала? - встревожено спросил он.
      -- Песок попал в глаза. - и прежде, чем Кершет успел спросить, как это могло случиться в такой безветренный день, Клои толкнула его обратно в палатку, и сама скользнула следом. - Я долго тебя не увижу... я не хочу говорить...
     
      Она шептала, как в тот день, когда они встретились, в какой-то отчаянной поспешности.
      -- Нет, подожди... расскажи про ритуал.
      -- Ритуал.. -- Клои отстранилась, посмотрела ему в глаза, -- Всё хорошо. Всё будет хорошо. Миаттэ мне помог. Он знает много молитв. Мне нужны были старые молитвы и искренняя вера.
      -- Миаттэ же у нас больше ни во что не верит?
      -- Он верит в меня. Молитвы и вера необязательно должны совпадать. Не сердись на него. Давай не будем об этом? - Клои спрятала лицо у него на груди, потом заскользила губами ниже и ниже, её длинные волосы текли по его коже тёплой волной. - Я хочу попросить об одном...
      Кершет поймал глоток воздуха, ещё полного запаха потушенной масляной лампы - его словно касалось тонкое дрожащее пламя, заставляя вздрагивать -- и выдохнул вопросительно.
      -- Хм?..
      -- Я хочу... чтобы ты изменился.
      -- Но..
      -- Я же тебе говорила - пока я с тобой, это не опасно.
     
      Кершет зажмурился, чувствуя, как поднимается между лопатками тёплое щекочущее урчание, блики воды из последнего сна вспыхнули у него перед глазами. Он взял Клои за плечи и потянул к себе - так, чтоб видеть её глаза, и спросил, пока мог ещё говорить - изменённый, он не помнил человеческой речи:
      -- Ты правда следишь, чтобы всё было хорошо с нами?
      В ответ она поцеловала его в ухо и шепнула:
      -- Чтобы всё было хорошо с тобой... За остальным... ты сам можешь...
     
     
      20. Ничего не надо бояться. Надо просто верить
     
      День не задался с самого начала, но Джеран решила, что это хороший знак - можно было верить, все неприятности случаться ещё до налёта.
      Ночью она спала, как убитая. Каждая минута сна - бесценна, говорили старейшины в её городе, никогда не знаешь, когда тебе в следующий раз придётся поспать, поэтому используй каждый момент. Как следует выспаться перед боем - это вообще святое дело. Джеран умела засыпать практически где угодно и в каких угодно условиях. Поэтому печальные вздохи Такари возле её палатки не мешали Джеран видеть сны - ей снился дом. Брат, с перепачканным кровью лицом. Она снова видела во сне камнепад, под которым была похоронено заживо добрая половина её родной деревни. Во сне она снова мучительно размышляла о том, чья в этом была вина - кто-то жестоко ошибся в выборе места схватки, кто-то устроил засаду в опасном месте... В голове вертелось имя, но она никак не могла его вспомнить.
      Это был неважный сон, ненужный и глупый.
      Она проснулась, когда что-то горячее и мягкое прижалось к её спине. Даже сквозь сон Джеран поняла, что это Такари - она уже знала её запах и это её тепло, слишком непривычное и непохожее на тепло обычного человека.
      Такари теперь считала, что Джеран несёт ответственность не только за её жизнь, но и за всё, что с ней происходит. За её страх, за её беспомощность, за её отчаяние и за её бесконечное хныканье. Она даже простила Джеран, за что та побила её несколько дней назад.
      -- Я замёрзла, -- шёпотом сказал Такари. её голос звучал где-то прямо возле уха, -- Извини пожалуйста.
      Джеран обещала себе не срываться. Она уговаривала себя - нельзя их бить, они должны быть здоровыми. Если я сейчас сломаю ей руку или разобью рот, она станет ещё беспомощней, чем есть.
      Джеран молча поднялась и вылезла из палатки. За её спиной слышался шорох - Такари вылезла следом, но не решилась идти за неё, села на песок и стала ждать. Только дойдя до колодца Джеран поняла, что зубы её до сих пор сильно сжаты, так сильно, что ломит виски.
      "Когда весь этот бред закончится, я уговорю Кершета её выгнать. Иначе я убью её."
      Джеран брызгала в лицо холодной водой до тех пор, пока в голове не наступила блаженная пустота. Она повторяла про себя цепочку имён - Такари - Итрейл - Ренто.. Нгларт. Её не покидало ощущение, что Ллойт решил ей за что-то отомстить.
      На вчерашнем собрании все были тихими и послушными, даже Ренто говорил меньше обычного. Правда ближе к концу, когда количество выпитого уже превышало долю здравого смысла, стал рассуждать о том, кто из них победил бы в честной рукопашной драке - он или Джеран. Она пообещала ему эту драку - как только всё закончится. Ренто был пьян и скорее всего забыл уже об этом, но Джеран забывать не собиралась.
      Нгларт задавал много вопросов - единственный из всех, он не раздражал её, а наоборот самим своим присутствием вселял некоторую уверенность. Поэтому большую часть известной ей информации она рассказывала, обращаясь в основном к нему - он слушал с серьёзным вдумчивым лицом. Он не спрашивал - а что же мне делать, я не умею драться? А что если их там не двадцать, а сорок, что если остальные прячутся под землей? Что делать, если я не буду знать, что делать?
      Ты защитишь меня?...
      Кто-то подходил сзади, тихо шурша по песку. Это была не Такари - её тяжёлую поступь Джеран узнала бы даже сквозь сон. Шаги были лёгкими и нервными, как будто человек, подкрадывавшийся к ней сзади, двигался рывками.
      Итрейл.
      -- Джеран...
      -- Не подходи ко мне. У меня поганое настроение.
      -- У меня тоже. -- Итрейл не подошёл, но стоял сзади, задумчиво теребя воротник безрукавки. - Я не выспался. И голова болит.
      -- Иди к Миаттэ, если что-то болит.
      -- Ууу... А ты чего с утра такая злая?
      Джеран покосилась в сторону своей палатки - Такари там уже не было.
      "Я надеюсь, она не залезла внутрь..." -- злость вспыхнула с новой силой. Теперь это было такое привычное состояние - она была в любой момент готова кого-то ударить, как будто мышцы всего тела свело, как будто что-то защемило внутри и она никак не могла вздохнуть свободно.
      Ей хотелось упокоиться. Хотелось почувствовать тёплые руки Клои на своей коже - она всегда успокаивалась, когда Клои была рядом. Хотелось зарыться лицом ей в волосы и дышать её запахом хотя бы несколько минут, пока сердце не начнёт биться тише.
      -- Джеран?...
      Но рядом был только Итрейл. От него пахло страхом и растерянностью. Он был испачкан пылью, и так же взвинчен и напряжён, как Джеран.
      "Правильно. Нашла о чём думать... Не сейчас." У Клои сейчас много своих забот, своя команда, подобранная по такому же идиотскому принципу - смысл которого был непонятен никому, кроме Ллойта - что и у самой Джеран.
      -- Что?!
      Итрейл вздрогнул.
      -- Я просто хотел сказать, что у меня в случае чего даже оружия никакого нет...
      Она посмотрела на него ещё раз - внимательнее. Итрейл выглядел усталым и всклокоченным. После того случая, когда он самопроизвольно устроил себе душ из бесценной воды, Итрейл стал ещё грязнее, чем был раньше. Мало того, он теперь даже не причёсывал волосы, видимо опасаясь, что его побьют и за это.
      Итрейл был тощим, но он не был таким уж хилым, скорее жилистым - жизнь в пустыне, частые переходя и необходимость таскать тяжёлые вещи кого угодно сделают выносливее и сильнее.
      -- Ты когда-нибудь держал в руках оружие? - спросила Джеран.
      -- Ну... кухонный нож.
      -- А ещё? - Джеран ругала себя, что эта идея не пришла ей в голову раньше. Это было так просто и так очевидно.
      -- Эээ... камни. Я однажды кидал камни в каких-то зверей, которые хотели меня сожрать.
      -- И как? Попал?
      -- Ну видишь, меня же не сожрали! - воскликнул он почти возмущённо.
      Джеран рассмеялась.
      -- Подожди меня, я сейчас.
      Она побежала к своей палатке - Итрейл проводил её удивлённым взглядом, но ничего не успел сказать.
     
     
      * * *
      -- Ну давай, ударь меня.
      В руках у Итрейла был тяжёлый тесак с широким лезвием - памятный трофей, добытый Джеран в одной драке несколько лет назад.
      -- Что, вот этим?
      -- А у тебя есть что-то другое?
      Итрейл с сомнением посмотрел на тесак и взвесил его в руке. Затёртая рукоятка, обтянутая кожей, была очень удобной, Джеран хорошо это знала.
      -- А ты им убивала кого-нибудь? - продолжал спрашивать Итрейл.
      -- Я тебя сейчас им убью. Давай, нападай.
      Итрейл медлил ещё несколько секунд. В общей сложности он маялся уже минут двадцать, перехватывая оружие из одной руки в другую, опасливо трогал лезвие и пытался рубить песок под ногами.
      За это время вокруг них собралась целая толпа - Ренто прибежал первым, потом появился Суанн, которого происходящее даже позабавило, потом Такари, которая уселась на камне и тоже наблюдала за ними. Даже Ранда оторвалась от бесконечного мытья посуды и теперь стояла в стороне, гладя на Итрейла с удивлением и восхищением одновременно.
      Итрейл глубоко вздохнул.
      -- Не бойся его. - Сказала Джеран, кивая на клинок. - он тебе ничего не сделает, если не будешь его бояться.
      -- А кого мне бояться? Тебя?
      -- Нет. Ничего не надо бояться. Надо просто верить, что ты сможешь победить, что ты сильнее.
      -- Сильнее тебя?
      Ренто засмеялся. У Джеран слова заломило виски.
      -- Да бей уже, твою мать!!!!!
      Итрейл бросился вперёд - песок под его ногами взвился красным облаком и Джеран почувствовала, как кольнуло в груди это знакомое чувство - азарт, предчувствие драки, радостное возбуждение, засвистел в ушах ветер, когда она ринулась вперёд, навстречу Итрейлу - "только не забывайся, это просто тренировка, а это просто Итрейл, на забывайся!"
      Он ударил неожиданно сильно и метко - так что лезвия звякнули друг об друга и перед глазами Джеран полыхнули несуществующие искры. Она почти успела восхититься им - в первый раз и такой хороший удар! - но Итрейл уже нёсся куда-то дальше, мимо неё, влекомый инерцией и через пару секунд грохнулся в песок лицом вниз, издав нелепый вой. Тесак выпал из его руки и отлетел в сторону, мягко скользнул в песок.
      Ренто снова загоготал, Такари охнула. Суанн печально произнёс:
      -- Всё, ты умер.
      Джеран резко развернулась к нему и рыкнула:
      -- Молчать! Следующему, кто вякнет, я снесу башку!
      Итрейл медленно поднялся, отряхнул песок с одежды, пригладил волосы, и только потом поднял оружие.
      -- По моему, это бесполезно...
      -- Давай ещё раз.
      -- Но...
      -- Следи за своим телом. Не только за руками, но за всем телом. Ты должен найти точку баланса - это самая твоя сердцевина, центр тебя. Следи за тем, чтобы всё время её чувствовать. Давай. Как только найдёшь её, ты сможешь легче держать равновесие. Но не забывай, что оружие - это теперь часть твоего тела.
      Итрейл задумчиво поджил губы, потом закрыл глаза. Пальцы, которыми он удерживал тесак, сжались сильнее.
      "Я плохой учитель, -- с досадой думала Джеран, -- но я не могу втолковать ему за несколько часов всё, чему меня учили несколько лет... ничего не получится.."
      Итрейл снова бросился на неё, на этот раз он двигался увереннее. В его глаза промелькнуло что-то - ярость? Злость? Или просто тень её?
      В этот раз он промахнулся, не сумел даже попасть по клинку Джеран, который та выставила перед собой - просто в качестве щита, мишени для атак Итрейла. Но теперь он не упал, только пошатнулся, когда отскакивал от неё в сторону на безопасное расстояние.
      -- А я знаю, где у меня сердцевина, -- неожиданно заявила Такари, спрыгивая с камня.
      Джеран не успела ничего ей ответить - из-за спины Суанна появились Кершет и Клои и тем самым спасли Такари от очередного тычка в зубы.
      Увидев, что происходит на импровизированной арене в центре лагеря, Кершет присвистнул.
      -- Я вижу, общество суровых мужчин пошло Итрейлу на пользу. - сказала Клои, её голос звучал так мягко и тепло, как будто она действительно решила его похвалить.
      Кершет улыбался - он выглядел гораздо жизнерадостней, чем всё последнее время.
      -- Итрейл молодец, -- серьёзно ответила Джеран. - Он сам пришёл просить ко мне оружия. Давай ещё раз.
      Итрейл не сразу понял, что это касается его - он так сосредоточился на том, чтобы не обращать внимания на Клои, что не замечал ничего вокруг, и ещё какое-то время медлил. Большое количество народа вокруг явно его смущало - он не хотел стать посмешищем, но и отказаться от тренировки теперь уже не мог.
      Очередная атака его оказалась слабее, чем предыдущие, к тому же, он снова чуть не упал, неуклюже наступив самому себе на ногу.
      Джеран едва не рассмеялась, но сумела прикусить язык - совсем расстраивать Итрейла, который кажется всё-таки решил себе что-то доказать, ей не хотелось.
      -- Ты неправильно его учишь! - сказал Кершет воодушевлённо, -- Так он ничего не сможет сделать. Он будет хорошо драться, если ты на него нападёшь!
      -- Если я сразу буду на него нападать, он испугается и убежит. -- отозвалась Джеран. -- Это следующий этап. Пусть сначала научится держать эту штуку как надо. Я хочу, чтобы он почувствовал, что значит быть сильным и опасным!
      Итрейл вытаращил глаза и опустил тесак.
      -- Нет, я так не могу! - выдохнул он. Вся его решимость куда-то испарилась, он как будто сжался и стал меньше.
      -- Нападай! Ты кто, мужчина или сопливая девчонка? А?
      Джеран чувствовала, что её заносит, но уже не могла остановиться. Итрейл стоял неподвижно, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, а потом бросился к ней.
      На середине пути он замелил бег, но потом разогнался, снова промахнулся, но на этот раз извернулся таким немыслимым образом, что чуть не сбил её с ног.
      -- Я же говорю, так ничего не получится, -- фыркнул Кершет, -- нет стимула! Я бы тоже не стал тебя этой хреновиной бить просто так.
      -- Кершет, мы простим Итрейла осквернение колодца, если он покажет всё, на что способен? - спросила Клои.
      Кершет широко улыбнулся:
      -- Не вопрос, я его давно уже простил, но судя по тому, что мы сейчас видим, ему нужно будет ещё пообщаться с "крутым парнем". Может, научится чему?..
      Лицо Итрейла вытянулась - Джеран на самом деле стало его жалко в этот момент. Кершет шутил, но Итрейл, похоже, не понимал этого.
      -- Давай. Я знаю, ты можешь больше. - попыталась она подбодрить его. - Просто ты боишься самого себя. Ты привык думать, что ты слабый, но на самом деле кто угодно может стать сильнее, если только захочет. Давай.
      Они бросились друг на друга одновременно - под одобрительные возгласы толпы и громкий свист Ренто.
      "Только не забывайся."-- думала Джеран, уворачиваясь от следующего удара, потом ещё от одного, потом от десятка следующих. Удары были неуклюжими, иногда слишком сильными, иногда наоборот, но чем больше он бил, тем больше злился.
      Когда тесак снова вылетел у него из рук, Итрейл тут же бросился его поднимать, не заботясь об измазанных песком штанах и расстегнувшихся пуговицах безрукавки.
     
     
      21. Солнце перестало светить
     
      /Тау/
     
      -- А ты знаешь, что в моём городе отрезают волосы только тем, кто уже умер?
      Миаттэ замер с ножом в руке. Он держал себя за волосы сзади и примеривался лезвием к своему затылку.
      -- Это какая-то глупость.
      -- Да нет, я серьёзно. Стричь волосы ниже плеч можно только мёртвым.
      -- Я же не в твоём городе родился.
      -- Ну и что? Не делай этого. Меня это пугает.
      Миаттэ пожал плечами.
      -- Ну отвернись и не смотри.
      Но он всё-таки опустил нож и теперь задумчиво его рассматривал. Мы вместе смотрели, как в нём отражается солнце - такое ослепительно яркое, красно-оранжевое. Сегодня был самый красивый закат из всех, что я видел за всё то время, пока мы торчали в Калаасе, готовясь к нападению. Наверное, раньше я просто не обращал внимания? Я не помню.
      -- Я не смогу на тебя не смотреть, мы в одной команде.
      Я протянул руку.
      -- Отдай оружие.
      Миаттэ моргнул несколько раз, нахмурился, потом покачал головой и протянул мне лезвие рукояткой вперёд.
      -- О да! Я победил тебя в честном бою и... да, прости, что я не дал тебе провести этот ритуал, но если тебе непременно хочется что-то отрезать, то...
      -- Ты обещал рассказать.
      -- А, про пьян... про собрание?
      Странно было, что он спрашивает меня, а не кого-то другого, но должно быть, все остальные были чем-то заняты или спали. Мне было почти приятно - мы с Миаттэ разговаривали нормально впервые за много-много дней.
      -- Я помирился с Райши, -- сообщил я. -- Кершет показывал рисунки Ллойта...
      -- Про рисунки я знаю.
      -- Все очень удивились, когда узнали, что ты ушёл куда-то с Клои.
      Я не думал, что он мне что-то расскажет, но надежда всё-таки была, и я вопросительно посмотрел на него, но Миаттэ только задумчиво кивнул.
      -- А как ты умудрился помириться с Райши?
      -- Честно говоря я не помню. Мы помирились несколько раз, но я не помню, с чего всё началось. Но он сказал, что я - свой. А я раньше думал, что он меня ненавидит.
      Он улыбнулся, странно, мечтательно, мне показалось, что он вообще меня не услышал. Меня раздражал его высокомудрый вид. Последний раз такое лицо было у него ещё в Эйтаффе, и мне казалось, что с тех пор из него выбили эту дурь.
     
      Я подбросил нож в воздух и он вспыхнул на солнце, ни миг ослепив нас, а потом воткнулся в песок у ног Миаттэ.
      -- Ну, это здорово, -- сказал он; я не стал спрашивать, что именно здорово -- что я помирился с Райши или то, что нож воткнулся в песок, а не в его ногу.
      -- Ты опять стал похож на служителя, мне страшно. На тебя снизошло какое-то откровение?
      Миаттэ удивлённо смотрел на меня - как будто не узнавал. Он был где-то глубоко внутри себя и его взгляд тонул в тумане. Мне захотелось стукнуть его по голове чем-нибудь тяжёлым - зачем он вообще попросил меня о чём-то рассказывать, если всё равно ни хрена не слушал? Я схватил его за руку и дёрнул на себя.
      -- О, просветлённый! Прикоснись ко мне! Помоги мне избрать верный путь и не ступить на дорогу тьмы!!
      Миаттэ выдернул руку - откуда взялось столько сил? - и отступил на шаг назад. В какой-то момент мне показалось, что он собирается меня ударить, но он только хмурился.
      -- Ты больной.
      -- Нет, я здоровый. Если тебя интересует, всё ли со мной в порядке, не впаду ли я в какой-нибудь припадок или не свалюсь ли в обморок, а я знаю, что ты именно это хотел проверить на самом деле, а не узнать, что там было на собрании, то в общем, можешь быть спокоен.
      Он рассматривал меня, как будто я был какой-то диковинной зверушкой, а я злился, потому что из-за него моё благостное настроение катилось хрен знает куда.
      -- Ладно, не хочешь разговаривать, так и скажи, -- пожал он плечами и поплёлся куда-то в сторону колодца.
      Я растянулся на песке и закрыл глаза.
      Мне было так хорошо не потому что я сумел достигнуть просветления, и не потому что не мучался похмельем после вчерашнего собрания.
     
      Несколько дней назад я всё-таки решился восстановить своё тело, потому что стало ясно - сам по себе я не вылечусь до налёта.
      Нхау'ат, это было что-то вроде ритуала, когда ты погружаешь себя в другой сон, в котором ощущаешь каждый миллиметр своего тела, изнутри и снаружи, и можешь сознательным усилием залечивать раны и восстанавливать всё, что повреждено.
      Потом несколько дней ты как будто находишься наполовину в другом мире, потому что движения становятся лёгкими, усталость тебя почти не касается, и в голове наступает прозрачная ясность.
      Это как новое рождение. Только оно приближает к смерти быстрее - как будто перескакиваешь сразу несколько ступеней, отделяющих от неё.
     
      По ночам меня тошнило кровью, я просыпался в крови, и боль внутри проходила только если залить её алкоголем. Я не хотел думать о том, сколько дней, месяцев или лет жизни я отнял у себя, сделав это - теперь уже было не важно.
     
      Тау в Тирраконе восстанавливают истерзанное каменным ядом тело раза четыре за всю жизнь - из-за этого они живут в лучшем случае тридцать лет, но многие умирают гораздо раньше.
     
      Я делал это уже третий раз -- сначала я пытался так избавиться от тени, но это была не просто рана на лице - хотя шрамы после нхау'ат заметно побледнели, больше никаких результатов это не дало.
      Второй раз был после моего возвращения из тюрьмы, когда тень не засыпала почти месяц и глубокая царапина на шее начинала кровоточить каждый раз, когда я слишком резко вертел головой.
     
      Но теперь мне было хорошо, я уже почти не боялся и мог почти ни о чём не думать.
      На вчерашнем собрании мне стало окончательно понятно - пока Кершет с нами, всё будет хорошо. Эта уверенность вливалась в меня вместе с крепким тёмным вкусом, и пока он читал нам странные безумные подписи на рисунках, сделанные Ллойтом, я всё больше убеждался в том, что цепь обещаний, которые мы дали друг другу невозможно порвать так просто.
      Кершет сказал, что никто из тех, кто идёт с ним не умрёт и я ему верил, не потому что ничего другого не оставалось, а потому что это было правдой.
     
      Ллойт нарисовал портреты самых опасных "детей", тех, которых нам нужно было бояться больше всего.
      В алкогольном тумане все они казались мне почти смешными. Беловолосая девочка-людоедка - Кершет сказал, что она похожа на меня; мальчик, который ходил в ошейнике, как дикий зверь. Какой-то странный парень с уродливым шрамом поперёк лица - глядя на него, я подумал, что мне ещё почти повезло, он был изувечен гораздо хуже. Он умел вызывать землетрясения, ураган и вообще был похож на злого демона из детской страшилки.
      В описаниях Ллойта присутствовал полупризрак, который существует только наполовину; девушка со страшными глазами, которую он не смог нормально рассмотреть, но увидел, что у неё хорошая фигура; какой-то человек, частично состоящий из металла.
      Было ещё несколько лиц, в том числе новый рисунок, изображавший нашу цель - на этой картинке он был злее, чем на предыдущей. Он может принимать любую форму и его нельзя убить. "Результат эксперимента, искусственно созданное существо".
      Читая всё это, я думал, что Ллойт окончательно сошёл с ума или издевается над нами.
      Сейчас, лежа на песке, я перебирал в уме всё, что происходило в лареге в последнее время, и мне казалось, что все мы заразились от него этим безумием, все, а не только я.
      -- Ты опять валяешься на земле и изображаешь мусор? - хмыкнул Линне откуда-то сверху. Солнце перестало светить в мои закрытые веки и красная пелена перед глазами сменилась чёрной.
      -- Нет. Я - песок. Нет, не так, я песчаный бог. И какая-то огромная куча мусора загораживает мне солнце.
      Линне выругался, но как всегда не ушёл, а уселся рядом - насколько я знал, он просто бессмысленно слонялся по лагерю, пытаясь найти какое-то развлечение. Или просто пытаясь упокоиться. Последнее развлечение - тренировка Итрейла - закончилась несколько часов назад. Всё мы успели удивиться тому, с каким упорством Итрейл махался с Джеран, а потом с Такари, которая тоже хотела подраться. Впрочем, Такари хотела подраться с Джеран и без оружия, но та вручила ей ещё один тесак и пихнула на Итрейла. Теперь их обоих отправили отдыхать, и в лагере наступила тишина, нарушаемая только тихими разговорами.
      Линне молчал - наверное, истратил весь запас остроумия и красноречия, а может и правда о чём-то думал.
      -- Когда ты в последний раз видел Ллойта? - спросил я.
      Линне даже не удивился, наверное, уже привык к моим странным и бессмысленным вопросам.
      -- В кошмарном сне сегодня ночью... А на хрена он тебе?
      -- Он из палатки не выходит уже который день. Только зовёт к себе иногда разных людей.
      -- Да?... Ну и что? Пусть лучше сидит там...
      -- А тебя он к себе не звал?
      -- Нет, с чего бы?
      Я хотел рассказать ему про меня. И про Сетт. И про Ранду, которая в последнее время всё чаще сидела где-нибудь, глядя в одну точку. Сетт он позвал вчера утром - чтобы поговорить. Она так и не призналась, о чём он с ней говорил, только огрызалась в ответ, когда я пытался спрашивать.
      Я знал, что после того, как она побывала у него, с ней случилось временное помешательство, она чуть не подралась с Райши, а потом орала на меня за то, что я пытался её успокоить.
      Мне нужно было кому-то всё это рассказать, но я не знал, кому. Линне говорить об этом было бесполезно - его Ллойт к себе не звал и вообще мало им интересовался. Я хотел рассказать Кершету, но это было сейчас так не к месту и так похоже на бред сумасшедшего - Ллойт, который что-то странное делает с людьми, Ллойт, который может заразить безумием.
      Я подумал - мы ведь можем лишать зикт разума, а что если он может что-то подобное делать с людьми?
      -- Эй, ты тут вообще?
      Линне тряс меня за плечо.
      Я отмахнулся от него и встал.
      Эти мысли теперь не давали мне покоя и я решил, что всё-таки поговорю с Кершетом, пока мы ещё не ушли.
     
     
      * * *
      Кершет и Таб были у палатки. Оба были очень заняты - сначала мне показалось, что они разговаривают, хотя никто не раскрывал рта. Только когда я подошёл, Таб заурчала. Откуда-то она знала, что ей придётся сегодня меня везти - может быть, ей это только что и сообщил Кершет -- и она явно была этим недовольна.
      -- Не рычи на меня, -- сказал я ей, -- я не самое ужасное, что есть в этом лагере, честно. И не самое тяжёлое.
      Кершет выглядел немного задумчивым, но уже не таким мрачным, как несколько дней назад. В его глазах светились весёлые искры и он был таким же, как раньше, как в то время, когда про это безумное задание было ещё ничего не известно и наша жизнь не превратилась ещё в бесконечное нудное ожидание неизвестно чего.
      Таб медленно поднялась на лапы - каждый раз я удивлялся её размерам, она была чуть ли не вдвое больше обычной зикты - и толкнула меня носом в грудь. Выражение её морды не предвещало ничего хорошего, но она не скалилась, а значит нападать не собиралась. Кершет положил руку ей на шею и она не стала меня добивать.
      -- Самое главное, -- сказал он с улыбкой, -- что она не планирует сегодня тебя съесть - мне удалось её уговорить.
      -- Правильно, меня лучше не есть, -- сказал я Таб, -- отравиться можно.
      Таб отчётливо фыркнула, и отвернулась.
      -- Я хотел поговорить, -- начал я, -- Я знаю, что это сейчас не в тему и не к месту, но я всё время об этом думаю и не могу перестать. И это наверное бред, так ты заранее извини меня, если скажу что-то не так и не то... в любом случае ты можешь мне сразу сказать, что я просто больной и отправить куда подальше.
      Кершет посмотрел на меня удивлённо, нахмурился, потом тоже фыркнул и сказал:
      -- О-ёй, в последний раз слышал что-то похожее от Такари, перед тем как выгнать её из палатки пинком, -- он оскалился. У него были красивые зубы, и я снова елё сдержался, чтобы не улыбнуться в ответ - остановило меня то, что это была всё-таки не улыбка, а именно оскал. -- По-моему у тебя навязчивая идея насчёт того, что тебя скоро отправят куда подальше. - пробурчал Кершет. Он ещё не злился, но был недоволен. -- Валяй, говори, что случилось?
      -- Нет, я уже избавился от этой идеи, просто я на самом деле собираюсь сказать бред. - теперь я не знал, с чего начать, потому что пока шёл к нему, даже не подумал, что и как собираюсь рассказывать. - Скажи, только мне кажется, что Ллойт делает с людьми что-то странное? Просто все, кто с ним говорил в последнее время, ведут себя очень... в общем, не так, как обычно. Я не знаю ничего точно, но Сетт, после того, как побывала у него, как будто сошла с ума. И то, что со мной тогда было... я не знаю, кто ещё у него был, но по-моему, он умеет внушать что-то или вроде того. Я много об этом думаю в последнее время, и я просто не знаю, с кем ещё можно об этом говорить, кроме тебя...
      Я всё говорил и теперь не мог остановиться, а когда смог наконец замолчать и посмотрел на Кершета, уже пожалел, что вообще открыл рот.
      Кершет смотрел на меня широко распахнутыми глазами, так недоумённо и растерянно, я никогда не видел на его лице такого выражения.
      Он запустил руки себе в волосы, приведя в ещё больший хаос и без того всклокоченную шевелюру и произнёс:
      -- Что же он по твоему делает с людьми? Экс-пе-ри-мен-ты проводит? - он всё ещё не злился, наверное, весь запас его злости на ближайшее время уже был израсходован. Я чувствовал, как снова проваливаюсь в воспоминания, в тот день, в душную тёмную палатку Ллойта.
      -- Если он с тобой что-то делал, ты это должен был как-то... не знаю... запомнить... - он говорил медленно, я не мог понять, верит он мне или нет.
      -- Я чувствовал что-то такое, как будто... не знаю, как это объяснить. У меня в голове часто что-то странное происходит, я думал, что это может быть не связано с ним, с Ллойтом, но как будто кто-то что-то мне шептал... Я думал, потом, что это тень разговаривать научилась, но у Сетт нет тени, у Ранды тоже, а я всё-таки не настолько сумасшедший, чтобы... не отличать свои мысли от чужих.
      Я машинально потянулся рукой к Таб, чтобы хоть за что-то зацепиться, но она отклонила голову и предупреждающе зарычала.
      Кершет шикнул на неё, потом снова развернулся ко мне.
      -- И что же это были за чужие мысли?.. - спросил он. Его голос звучал глухо, на лице появилось задумчивое выражение и я видел, как потемнели его глаза.
      -- О том, что если я не пойду, то меня выгонят. И что-то ещё было, я уже не помню... Суть не в том, что именно я думал, а в том, что у меня было ощущение, что он залез мне в голову. -- Я не мог бы передать словами то ощущение, и теперь я понимал, что вообще зря об этом говорю. Просто мне казалось, что если я расскажу хоть кому-нибудь, я перестану об этом думать, или пойму, что это бред, но получалось только хуже. - Проблема в том, что я никак не могу это доказать и хоть как-то внятно объяснить, чтобы было понятно, что я не пытаюсь свалить на Ллойта очередной свой припадок.
      Кершет смотрел на меня, его глаза распахнулись ещё шире и стали ещё темнее, а потом как будто засветились. Теперь я уже мог начинать бояться - его когти медленно удлинялись, но он остановился, тряхнул головой, снова стал нормальным, а когда заговорил, его голос звучал тихо и медленно.
      -- Хочешь сказать, что ты не согласился, когда я просил тебя остаться в лагере, потому что Ллойт залез тебе в голову? - он сделал глубокий вздох, чтоб успокоиться, -- Если ты знал, что у тебя в голове были чужие мысли, то почему говоришь мне об этом только сейчас?
      Я не успел ему ответить, он схватил меня за плечи и притянул к себе так близко, что я почувствовал его дыхание. Он смотрел мне в глаза и говорил всё так же тихо, но теперь его голос изменился, мне казалось, что со мной говорит не Кершет, а спрятанный с нём зверь.
      -- Все тут в самого начала говорили о том, что это дело не такое, как другие, о том, что оно странное, никому не нужное, о том, что Ллойт сошёл с ума и о том, что он хочет, чтоб всех нас убили там - и ты рассказываешь мне это в день, когда нам нужно идти туда?!... Мать твою, ты совсем мозгов лишился или издеваешься?! Клои уже уехала туда, может быть, Джеран уже уехала, пока я треплюсь тут с тобой, а ты, блять, две недели придумывал, как рассказать эту важную новость?!
      Мне уже хотелось от него сбежать, но я зашипел в ответ, понимая, что опять несу полный бред, что я опять стал источником проблем и неприятностей, что мне лучше всего было бы тихо сидеть в углу последние десять лет. А ведь этот день так замечательно начинался.
      -- Да откуда мне было знать, что это может быть правдой?! Я две недели назад тут в припадках бегал, если бы я стал рассказывать, что Ллойт виноват в том, что у меня с головой не в порядке, ты бы мне поверил? Откуда я вообще мог знать, правда это или нет?! Я и сейчас не знаю, Сетт ничего не рассказала, а я... бля, и ты ещё на меня рычишь, за то, что я ничего не рассказал, а сам-то ты больше всех с ним общаешься, если даже ты ничего не замечаешь, то почему я-то виноват?!- на этом у меня кончилось дыхание и я прошептал в конце - "Извини", надеясь, что он меня всё-таки услышал.
      Он рычал уже громко, во весь голос и тряс меня, но это было уже так привычно, что я даже не дёргался, просто мотался в его руках вперёд-назад.
      -- Да пошёл ты!!! Я всю ночь проторчал тогда у тебя, выясняя, всё ли в порядке с тобой и почему ты так хочешь пойти!!! Ты клялся, что с тобой всё хорошо!!! А теперь выясняется эта хрень!!!- Я опять не успел ничего сказать, потому что он зарычал на меня, уже без слов и я на всякий случай зажмурился, отгоняя прочь мысль о том, что сейчас моё лицо возможно будет полосатым с обоих сторон, но он снова начал говорить, хотя говорил всё равно не как человек, -- Да, такой вот я тупой, ничего не замечаю, все в этом лагере умнее меня, все знают, кто мне о чём врёт, но почему-то ни хрена не рассказывают о своих мудрых соображениях на этот счёт!!!
      Он отшвырнул меня в сторону, и я устоял на ногах только потому, что почти угадал, что он сделает после того, как перестанет рычать. Где-то рядом что-то сказал Линне, но никто не обратил на него внимания.
      Кершет резко выдохнул воздух, тряхнул волосами, несколько секунд он смотрел на меня и сопел от злости, а потом вскочил на спину Таб, которая смотрела на меня с ещё большей злостью, чем Кершет. Я выпал из оцепенения, и собирался броситься к ним, но он опередил меня на полсекунды, рявкнув:
      -- Залезай, поехали!!
     
     
      22. никто не сможет нас догнать
     
      У зикты, которую Кершет сегодня привёл для Клои, не обратив никакого внимания на Крейгана, вполголоса ругавшегося у него за спиной, имени не было. Душа этой зикты спала, это было просто послушное любому жесту существо с плавно выгнутой спиной и тонкими лапами - ещё не повзрослевшая окончательно, и когда-то, наверное, пугливая, теперь она помнила только о голоде и об опасности. Она шла за Кершетом, осторожно ступая и уставившись на него длинными чёрными глазами, с почти недоумевающим выражением на морде, но слишком бессмысленным.
      -- Эта лучше всего тебе подойдёт, -- сказал Кершет, улыбнувшись, -- я забрал её только сейчас, потому что если бы Крейган заранее знал, кого я тебе приведу, наверное, сломал бы ей лапу.
      Сейчас Клои осторожно держала зикту за шею, иногда покалывая её в бок серебряным носом сапога, чтобы заставить идти медленней или быстрее. Чаще всего Клои ездила вместе с Кершетом на Таб.
      А сегодня с ним едет демон Тау... Будет ли он тыкаться носом ему в волосы и держаться за его пояс, или побоится?... - Клои невольно улыбнулась.
      -- Что весёлая такая? - рявкнул ей Крейган - он ехал впереди, полагая себя, наверное, главным, и заставлял свою зикту -- приземистую, с постоянно прижатыми к голове ушами - то мчаться галопом, то возвращался обратно, -- Думаешь, на праздник едем, песни петь?
      Клои удивлёно взглянула на него. Те, кого она не замечала, обычно обходили её стороной, чувствуя, что иначе можно привлечь беду. Так до сих пор делал и Крейган - с того дня, как Кершет лишил его двух пальцев на правой руке, Клои его ни разу не видела. Сегодня же он был ещё злее, чем обычно, и выпил чего-то для храбрости. Он недовольно щурился от красного закатного света, лицо у него было обветренным и бугристым, но Клои смотрела сквозь него, замечая только широкую тень, скользящую по песку над тенью зикты. Разговаривать с тем, кого нет, не имело смысла.
      -- Суанн, -- попросила она, -- Скажи ему, чтобы ехал назад и держался за Арджеллом. Если он будет так громыхать, всё это поселение разбежится ещё до того, как мы приедем.
      Зикта Суанна бежала спокойно, целеустремлённо и ровно, и таким же спокойным был он сам. Волосы у него были зачёсаны назад и собраны в чахлый хвост, узкие тёмные глаза смотрели непроницаемо. За спиной у Суанна висело последнее созданное им оружие -- огромное лезвие, исписанное знаками его языка - Клои не знала этих символов, но они были живыми, светились красным.
      -- Крейган, ты бы правда не так орал, а? - невозмутимо сказал Суанн -- если нужна разрядка, подожди, она скоро будет.
      Он ухмыльнулся, Клои нахмурилась. Завтрашний день был от Суанна всё дальше, и скоро совсем скроется из виду. Она задумалась над тем, стоит ли его предупредить, или этим она сделает только хуже, но её мысли прервал Крейган. На слова своего друга он не обратил внимания, и ехал, всё так же обернувшись к Клои и яростно раздувая ноздри.
      -- Какого хрена ты командуешь, девочка? Думаешь, всё тебе можно, раз спишь с этим щенком сопливым?
      Сетт, ехавшая рядом с Клои, вздрогнула и встревожено посмотрела на неё. Клои тихо вздохнула. Арджелл, ехавший до сих пор позади неё, поравнялся с ними и тихо прошелестел:
      -- Крейган, не время сейчас ругаться с Клои, она всё-таки...
      Клои мягко отмахнулась от него, Арджелл пожал плечами. С белыми волосами, в светлых одеждах он почти растворялся в свете догорающего неба.
      -- Суанн, скажи ему, пусть едет назад....
      -- Слушай, я ведь с тобой разговариваю, или ты глухая?
      -- ...И если ему действительно интересно, передай, пожалуйста, что на глухого больше похож тот, кто орёт в такое тихое время дня.
      -- Крейган, по-моему, тебе стоит послушать, -- голос Суанна звучал теперь раздражённо, -- Поругаться успеешь, когда вернёмся, у тебя будет полно времени.
      Сетт нахмурилась, шепнула Клои чуть слышно:
      -- Я думала, мы все уже обо всем договорились. Может быть, отправить его назад, пока не поздно?
      Сейчас её взгляд снова был решительным и почти дерзким, а слова не обволакивала пустота.
      Мы далеко от Духа, он не может до неё дотянуться...
      Клои кивнула.
      -- Можешь ему передать, Суанн, что лучше ему вернуться в лагерь. Там ещё осталась выпивка, и там он никому не будет мешать.
      Лицо Крейгана побагровело от подбородка до висков, он произнёс угрожающе и сипло:
      -- Что ты сказала, шлюха безродная?...Тут твоего зверя когтистого нет, никто тебя защищать не будет! Да если б и был - с безмозглыми тварями вроде него я умею обращаться! - непроизвольно его изуродованная рука дёрнулась, зикта взбрыкнула задними лапами, но он заставил её успокоиться, ударив между ушей, -- ты б сама лучше катилась, всё равно толку от тебя никакого, только и умеешь, что....
      Крейган замер, хватая ртом воздух и дико глядя по сторонам. Клои поморщилась. Ей не нравилось забирать у людей что-то, что не было ей нужно. Голос Крейгана бился в её пальцах, сложенных магическим знаком, как голый птенец. Это было простое проклятье, но неприятное.
      -- Скажи ему, -- устало вздохнула Клои, -- я не верну его голос, если он сейчас не уедет.
      В ответ Крейган зарычал, замахнулся на Клои, но уронил руку, плюнул в песок и погнал зикту прочь, поднимая облака красной пыли.
      -- Крейган!!! Стоять, идиот!!! Туда нельзя одному!! ! - Клои никогда ещё не видела Суанна таким взбешённым. Он ткнул зикту указательным пальцем в загривок, и она, тихо взвизгнув, послушно помчалась вперёд. Завтрашний день задрожал перед ним миражом, но он промчался сквозь него, ничего не заметив.
      -- Нет, я знала, надо было ещё в лагере его вырубить и сказать, что он надрался до полусмерти! - Сетт сжала руку в кулак, мрачно глядя им вслед. Клои дождалась, когда уляжется взбитый тяжёлыми лапами зикт песок, и выпустила рвущийся голос Крейгана на волю.
      -- Нам лучше не пытаться догнать их, -- произнесла она тихо, -- Там случится сейчас что-то очень плохое.
     
     
      * * *
      -- Иногда я путаю цвета. Или вижу их неправильными. Ну как, знаешь... вместо синего я вижу оранжевый.
      Зейта стоял, обхватив себя руками и часто вздрагивал.
      -- Закат - красный? - спросила Тъер.
      -- Нет... он такой, ну... больше похож на зелёный. Как болото.
      -- У нас в лесу было болото. Однажды мы с папой там чуть не утонули.
      -- А зачем вы туда полезли?
      -- Я убежала и заблудилась в лесу, а папа пошёл меня искать.
      -- Понятно...
      Зейта закрыл глаза и несколько минут стоял так молча, покачиваясь. Тъер даже начало казаться, что он сейчас заснёт стоя и упадёт в каньон.
      -- А ты где жил?
      Он вздрогнул и посмотрел вниз. По чёрным камням тянулись блики красного, бордового, жёлтого. Это было красиво и Тъер было жаль, что Зейта всё это видит не так.
      -- Я... далеко. Там всё... всё было другое.
      Он снова закрыл глаза и теперь Тъер увидела, что под ресницами у него дрожат слёзы.
      Хайту говорил, что только девчонки плачут. Тъер никогда не плакала.
      Ноу было скучно. Ретрик и Сиа весь день работали в теплице, возвращались только поздно вечером. И работы теперь не было. Ноу таскала из каньона живые чёрные камни и строила из них башню за домом. Сегодня Трай пришёл и разбил башню, пнув её со всей силы. Ноу укусила его за ногу, больно, до крови. Теперь у неё была разбита губа и рот тоже болел.
      До полудня они строили новую башню, и она получилась даже лучше первой. Ноу ждала, когда живые камни вырастут и башня станет больше, но она пока что не менялась. Поэтому Ноу решила принести ещё камней. Она пошла к каньону и встретила там Зейту.
      -- А почему тебя отправили сюда?
      Зейта молчал, потом вытер лицо рукавом и шмыгнул носом.
      -- Потому что я оказался не таким как все. Потому что я был хуже, чем было нужно.
      -- Кому нужно?
      -- Им... им всем. Я и здесь хуже всех.
      -- Хуже всех - Трай. - сказала Ноу. Она всё ещё злилась.
      -- Почему?
      -- Он сломал мою башню.
      -- Это с ним ты подралась?
      -- Я с ним не дралась. Я его просто укусила.
      Зейта слабо улыбнулся и опять покачнулся.
      Ноу снова стало скучно и она спрыгнула вниз, и побежала по крутому гладкому склону. Внизу теперь было холодно - как будто всё заснуло и заморозилось.
      "Здесь так много пещер, в которых мы ещё не были, -- Ноу прыгала по камням, хваталась за выступы, царапала руки, прыгала дальше, -- интересно, что там".
      Тъер не хотелось знать, что в этих пещерах. Ей было не по себе, потому что каньон всё ещё гудел, и каждый раз, когда они спускались сюда, ей казалось, что он вот-вот проснётся и проглотит их за то, что они воруют у него камни.
      Ноу говорила, что ему всё равно, у него этих камней столько, что ему наверняка не жалко. К тому же, он совершенно точно не чувствует, что по нему прыгает какая-то мелкая козявка. Ему было всё равно даже когда козявок было много, он же никого не пролготил.
      "Забирай свои камни и пошли отсюда."
      "Подожди, ты не понимаешь! Здесь можно спрятаться! Когда придут эти злые люди, про которых говорил Сиа!"
      Ноу понеслась вперёд ещё быстрее, склон закончился и теперь она бежала по дну каньона. На дне лежали узкие рельсы, тянущиеся к подъёмнику, а возле входа в пещеры стояло несколько небольших вагонеток, нагруженных чёрными булыжниками.
      Добежав до пещер Ноу обернулась - Зейта всё также стоял на краю, он теперь был просто маленькой фигуркой, освещённой оранжевым светом. Здесь внизу было темнее - много-много красных теней обступали со всех сторон. И гудели. Здесь всё гудело. Знакомая вибрация под ногами раздражала Тъер больше, чем обычно.
      Ноу набила карманы платья камнями, потом передумала, вытащила их и аккуратной кучкой сложила на земле, чтобы забрать потом. Она стала карабкаться вверх по неровной стене - к пещерам. Здесь был ещё один подъёмник, и наверное можно было бы поднять себя вместе с вагонеткой наверх, но Ноу не умела им пользоваться.
      Она лезла наверх, цепляясь за выступающие камни и трещины до тех пор, пока не вскарабкалась до самой высокой пещеры. Здесь наверху был обрыв, нависающий над головой, как крыша, так что забраться сюда сверху было невозможно, только если тебя будет кто-то спускать на верёвке.
      В пещере было темно и гул здесь окружал со всех сторон.
      Ноу стояла неподвижно, зажмурившись и ей казалось, что стены сжимаются вокруг неё, она даже подумала, что когда откроет глаза, то окажется уже в каменном коконе, из которого нет никакого выхода.
      "Как ты думаешь, что страшнее - это место или те люди?"
      Тъер посмотрела темноту вокруг и шагнула вперёд.
     
     
      * * *
      -- Что ты там делала так долго?
      Ноу гордо показала Зейте горсть чёрных камней и улыбнулась.
      -- Зачем тебе это?
      Похоже, ему тоже не с кем было поговорить. К тому же, ему было некуда пойти - он так и стоял на краю, как будто вообще не шевелился и не отходил ни на шаг.
      -- Я строю.
      Ноу запихнула камни обратно в карман. Они были тяжёлыми и оттягивали платье вниз. Наверное, со стороны это выглядело смешно, но Зейта не смеялся, он хмурился.
      -- Башню?
      -- Ага.
      -- А можно.... с тобой?
      "Нужно всё время быть начеку. Нельзя на него отвлекаться. Мало ли... "
      "Ну да... наверное так. А что если он умрёт, что если эти люди убьют его?"
      "Мы обещали Сиа, что никому ничего не расскажем. Раз обещали - значит не расскажем."
      -- Можно. Только сначала ты должен набрать своих камней, иначе тебе не из чего будет строить.
      Зейта посмотрел в каньон и снова вздрогнул.
      Ноу знала, что он не решится спуститься туда один, в этом и была хитрость.
      Тъер было его жаль. Но она знала, что если что-то расскажет Зейте, то может навредить этим Сиа.
      "Не думай об этом, -- сказала Ноу, -- Къярто сможет его защитить, в любом случае."
      "Ну то есть - я так думаю."
      "Просто не думай об этом, хорошо?"
      Тъер кивнула и зашагала прочь. Камни были тяжёлыми. Земля остывала, и бордово-красное солнце тонуло в песке.
      "Я не могу не думать."
      "Мне страшно"
      "Не надо... думай о чём-нибудь другом.
      "Интересно, какого цвета песок видит Зейта?"
     
     
      * * *
      Зейта видел песок пепельно-серым. Это был плохой знак и, стоя на краю каньона, он кусал себя за пальцы и жмурился, чтобы не выпустить наружу страх из-под воспалённых век. Тъер-Ноу ушла - даже Тъер-Ноу не захотела взять его с собой - и он остался здесь совсем один. Он поколебался секунду, и, когда шорох её шагов затих за его спиной, стал спускаться вниз.
     
     
      * * *
      -- Настоящее убежище - оно даже лучше нарисованного. - голос Ноу звенел и был непривычно высоким.
      -- Нет.
      -- Ну не бурчи.
      -- Так оно не сработает.
      -- Да откуда ты знаешь? Ключ, который нам дал Сиа - тоже не нарисованный. Глупо открывать нарисованную дверь ненарисованным ключом.
      Тъер сжимала в пальцах ключ, который Сиа сделал из живых камней - треугольник, перечёркнутый линией, а сверху приделан круг. Каменный ключ - он блестел в тусклом свете заходящего солнца и тоже казался живым. Тъер надеялась, что он не подрос с тех пор и не изменил свою форму, хотя на вид вроде бы был таким же.
      -- Ты просто не понимаешь!
      -- Слушай, это ты не понимаешь!!! Настоящим становиться только то, что ты видишь во сне, а не то, что ты нарисуешь!! А здесь твои сны не работают!!! И ты не сможешь заменить их рисунками!!! Здесь это не сработает, понимаешь?! Нужно прятаться в реальном месте, там в пещерах!!! Иначе нас убьют!!!!
      Тъер закричала, чтобы заглушить голос Ноу, долго, на одной ноте. Она была как тот гул в каньоне, он наполнял её голову, как пещеру. Только был во много раз громче.
      Ноу никогда так не кричала. Её злость и отчаяние бились внутри Тъер, как второе сердце.
      Она сползла на пол и закрыла голову руками.
      Было тихо.
      Эхо чужого голоса ещё звучало в её голове, но затихало с каждой секундой.
      -- Ноу?
      Она не отвечала.
      Тъер медленно подняла голову и осмотрелась. Это была всё та же комната, в которой она провела много месяцев, но сейчас в ней было что-то не так.
      -- Ноу?
      Она задрожала - как Зейта, не хватало только заплакать.
      -- Значит, это всё неправда?! Да?!
      Тъер дотянулась рукой до альбома, который всегда был у неё под кроватью. В нём больше не осталось чистых листов.
      -- Всё это ненастоящее?! И всегда было ненастоящим, так?! Ноу?!?!
      Она молчала, и Тъер начала рвать руками листы - тонкие страницы, разноцветные линии и пятна, призрачные лица и прозрачные тени, они разлетались на сотни мелких кусочков, как мозаика с бесконечным количеством деталей, которую никто уже не решится собрать.
      Тъер расшвыривала обрывки по комнате, а в голове у неё хвучало эхо, как в том высоком зале с колоннами, где когда-то давно она встретила Ноу.
     
      -- А почему ты не можешь отсюда уйти?
      -- Я не знаю. Я пробовала много раз, но не могу. Наверное, потому что я сплю и не могу проснуться.
     
      Когда листы в альбоме кончились, Тъер забилась в угол, между кроватью и сундуком, в котором хранилась одежда. На губах была соль - это кровь или слёзы, она не знала.
      -- Где ты?
      -- Я здесь... Я... Просто... Мне стало страшно... Я никуда не уйду, не бойся.
      Кто-то положил руку ей на плечо, потом взъерошил волосы. Тъер вздрогнула, но не подняла головы. Она знала, чья это рука. Тёплая.
      -- Когда он придёт и скажет нам, что нужно идти прятаться, мы пойдём в пещеры, хорошо? Побежим быстро-быстро и никто не сможет нас догнать.
      -- Да.
      -- У нас есть ключ, а значит... значит, всё будет хорошо.
     
     
      23. Она всё знала
     
      Зейта вернулся домой, заперся у себя и снова плакал. Кьярто слышал за стеной его редкие сдавленные всхлипы и злился. Ему непонятно было, как у этого мальчика хватает сил рыдать каждый день. Подумав недолго, Кьярто стукнул по стене кулаком. Зейта испуганно стих - наверное, заткнул себе рот одеялом. А затем заплакал снова, ещё безутешней и горше.
  
     В последние дни, после разговора с тайо, Кьярто чувствовал спокойную лёгкость. Это место, где ему так долго пришлось задержаться, растворялось, как закатный свет в сумерках, оставляя только следы в сердце. Дети, жившие здесь, уже не подчинялись гулу каньона, потому что единственный, кто был этому каньону созвучен и черпал силу из этого давящего гула, покинул поселение. Всё теперь превратилось в долгое, ленивое утро выходного дня. Меньше стало ссор, даже Телл, уже почти выздоровевшая после недавней драки, вела себя спокойней - потому что не было Айта.
      Айт так и остался в пустыне. Кьярто замкнул ловушку на нём, и она забирала большую часть его сил. Несколько раз за эти три дня Кьярто приносил ему воду и еду. Несколько раз он забирал его сознание и выпускал из ловушки, отправляя подальше в пустыню - это было проще, чем ухаживать за собакой, не было причин беспокоиться, что Айт не вернётся, ловушка была единственным местом, которое он помнил сейчас, а его душа была мягче, чем глина, она была такой податливой и вязкой, что Кьярто неприятно было чувствовать его в пространстве, которое он сделал своим. Но Кьярто был уверен - это продлится недолго.
      Единственной, кто внушал опасения, была Агри. Она день и ночь бродила по лагерю и вокруг, иногда звала Канда, иногда выла. Однажды Кьярто столкнулся с ней. Её белые волосы приобрели оттенок грязной ржавчины, как и её кожа. Она растёрла себе глаза, но продолжала обводить их угольным карандашом - чёрные полосы и царапины от её собственных когтей были у неё на щеках.
      -- Ты не знаешь, где Канд? - тихо спросила она, изобразив на лице узнавание. Кьярто стало жаль её.
      -- Он далеко, но ты увидишь его, если захочешь.
      -- Где он?
      -- Я узнаю и скажу тебе. Скоро. Пожалуйста, поймай себе в пустыне какую-нибудь еду, Агри.
      Но она не слушала его. Она вцепилась в него двумя руками - её кисти непомерно увеличились, потому что она была голодна - и несколько секунд смотрела ему в глаза, пристально и жадно, встав на цыпочки. Она втягивала его запах, не выдыхая, Кьярто смотрел на её истончённое лицо, выступающие скулы, вздёрнутый не по-человечески нос и огромные глаза - тоскливые и злые.
      Если я встречу когда-нибудь Канда, я заставлю его страдать.
      Кьярто не знал, подумал это или сказал вслух - иногда он не видел в этом разницы, иногда мысли, и его, и других людей, проплывали по воздуху, как прозрачные облака. Агри отшатнулась, ударила его в плечо и помчалась прочь.
      Вечером этого дня Кьярто попросил Ксави, чтобы она попробовала как-то её успокоить, но Ксави грустно ответила, что не может её поймать.
      Ксави, Сиа и Ретрик были единственными, кто продолжал работу. Каждый день они собирались в теплице и задерживались там допоздна. Кьярто понимал, что дело тут не может быть только в овощах или в том, что кто-то в кого-то влюблён. У них была какая-то цель, и теперь это становилось всё очевидней.
      У Кьярто теперь тоже была цель. Именно это чёткое, прочное знание давало уверенность в том, что скоро он сможет двигаться дальше. Это чувство, почти забытое, любимое чувство делало холодней и прозрачней даже утомительно-спёртый воздух его тёмной комнаты. Ни повседневные дела, ни Айт, ни память о прошлом не отвлекали его. Отвлекал только каньон и плач Зейты за стеной.
      Он хотел пойти и попробовать его успокоить, когда услышал, что кто-то стучит в дверь. Нужно было успеть открыть до того, как из своей комнаты выскочит Телл. Она была вынуждена теперь много отдыхать из-за того, что то и дело кашляла кровью, и была очень этим недовольна.
     
     
      * * *
      -- Так о чём ты хотела поговорить?.. - Кьярто прислонился спиной к оплывшему от жары толстому стеклу. Оно ещё не остыло, и почему-то казалось, что пустыня прижимается к окну снаружи. Света в комнате теперь осталось совсем немного, но Кьярто видел всё ясно - на данный момент это пространство принадлежало ему больше, чем что бы то ни было. Он успел исследовать каждый важный сантиметр, исчертил стены языком каро и теперь для него это было самое безопасное место в мире. И самое небезопасное - для кого угодно другого.
      Ксави, сидевшая у стола, тоже всё видела ясно, и Кьярто это понимал. Вместо того, чтобы отражать темноту и сливаться с темнотой, как зрачки обычного человека, её зрачки светились, отталкивали густые тени. Кьярто показалось, что в глубине её глаз он видит медленное вращение света, словно сквозь неё брезжил какой-то другой мир. Это было странно, это настораживало, но Кьярто не стал тянуть к себе ни одной из разбросанных по комнате невидимых нитей. Можно было запутать ими Ксави, напугать и не отпускать до тех пор, пока она не расскажет, зачем ей нужна теплица, Ретрик и маленький тайо. Но Кьярто видел и чувствовал - напугать её будет сложнее, чем он может сейчас представить, и не стоит связывать себя с этой девушкой даже собственной силой. Что-то было у неё внутри - слишком незнакомое и слишком далёкое.
      Она прислушалась к чему-то - к себе, или к шёпоту языка каро на стенах, и спросила:
      -- Ты не задумывался, почему Канд вдруг нас покинул?
      Кьярто пожал плечами. Это было совсем не то, чего он ожидал, когда она вошла, сообщив о какой-то важной проблеме. Он отвёл взгляд от её лица и стал рассматривать изогнувшуюся чёрным кольцом прядь у неё на плече.
      -- Нашёл место получше, чем здесь. Я никогда особенно не верил, что ему действительно важно, чтобы тут всё было в порядке, -- Кьярто усмехнулся, -- Правда, Гэр говорит, что он больше не мог жить с тобой рядом и страдать, но я в это не верю.
      Ксави улыбнулась. Эта улыбка, улыбка существа гораздо более опытного и старшего, заставила Кьярто напрячь пальцы, чтобы тронуть тянущуюся к ним сеть невидимых знаков и слов.
      -- О, он предлагал мне уехать. Так что, конечно же, уехал он не из-за меня. Но я знаю, что Канд...
      Она всё знала. Она знала что он уйдёт, и...что дальше? Нужно послушать, что дальше.
      -...мог бы уехать и раньше, но всегда боялся неизвестности. А теперь...что-то напугало его ещё сильнее, и он решился уйти.
      Мог бы уехать и раньше...знал выход отсюда...и ты тоже знала...
      Кьярто сжал руку в кулак, чувствуя, как магия сплетается с линиями его жизни. На одну из нитей, тех, что он чувствовал сейчас ладонью, Ксави беззаботно опустила босую ногу -- узкая ступня, тряпичный браслет оплетает лодыжку. Если Кьярто решит сейчас нападать, легко сделать так, что никто её не услышит.
      Он подался вперёд.
      -- И что же его напугало?..
      -- Он со мной сокровенными мыслями не делился, -- голос её стал таким же прозрачным и лёгким, как и всегда, тем голосом, что Кьярто привык слышать, -- Но... я давно подозревала, что он время от времени уходит не для того, чтобы пустыней любоваться. Я уверена... у него были дела с кем-то из местных. И, видимо, дела пошли не так.
      Неужели ты правда умная такая и обо всём этом сама догадалась?
      Кьярто снова посмотрел ей в глаза.
      -- Местные -- это те, кто костёр разводит в трёх часах пути от нас? Думаешь, Канд от них сбежал? И теперь они придут за ним?
      Ксави отбросила с плеча чёрный локон.
      -- Может быть, не за ним...,-- она задумалась, словно решая, выдать ли ему чужую тайну, -- я не знаю, кого он хотел им продать.
      Кьярто присвистнул, подбросил привязанную к запястью монету. Шёпот стен стал весомей и громче. Зачем она пришла, зачем рассказывает всё это теперь?
      -- Хорошего руководителя нам назначили, нечего сказать, -- вопросы и решения, как волны, накрывали друг друга, и он не мог понять, что делать теперь, что теперь важнее всего, -- ты столько всего знаешь...Он кого-то уже продавал?
      -- При мне -- нет...
      Судя по всему, то, что Канд продавал кого-то, не казалось Ксави важным. Кьярто выпустил из руки нити своих заклинаний. Ему хотелось встряхнуть её за плечи, дать пощёчину, ударить - что угодно, своими собственными руками; за то, что она была такой равнодушной, или такой далёкой, или такой глупой всё это время, что знала.
      Она же словно не замечала его гнева, она опустила ресницы и Кьярто почти не видел, как вращается под ними свет. Ксави смотрела на свои руки, она положила их на колени ладонями вверх, как будто пытаясь что-то прочесть.
      -- Я просто... чувствую многие вещи, -- тихо произнесла она наконец, -- Если эти люди придут сюда, ты сможешь что-нибудь против них сделать?..
      Кьярто подбросил и поймал свой якорь, взглянул на него, задумавшись. Слова на монете почти стёрлись из-за этой привычки.
      Разве она может врать мне - здесь?..
      -- Сколько есть времени? - спросил он решительно.
      -- Я не знаю! - воскликнула Ксави с такой досадой, что Кьярто перестал сомневаться, -- Боюсь, что нужно быть всё время наготове.
      Несмотря на её злость и неизвестную опасность, которую она обещала, Кьярто почувствовал почти забытый азарт близкой погони.
      -- Если бы я знал об этом сразу после того, как ушёл Канд, к сегодняшнему или завтрашнему дню можно было бы сделать так, чтобы в лагерь никто не мог попасть.. или ещё что-нибудь придумать...сейчас..., -- мысли-решения шумели громче, мешая сосредоточиться, но Кьярто знал, как нужно поступить. Он знал, что на простое укрытие хватит и получаса, он делал такое не раз, но Ксави знать об этом было необязательно -- раз по её мнению детям, живущим здесь необязательно было знать, что Канд может продать кого-нибудь из них, -- можно закрыть небольшое пространство...я могу попытаться помешать им, но в ближнем бою от меня мало толка. В любом случае, если времени нет, нужно начинать прямо сейчас.
      -- Я до сих пор надеюсь, что мои страхи напрасны, и к нам эти люди... не подойдут, - Она взглянула на Кьярто так пронзительно и честно, что ему захотелось извиниться, -- но если что-то можно сделать, сделай, пожалуйста.
     
     
      24. я стану камнем
     
      /Сиа/
     
      Люк машины закрывался объёмистой вогнутой крышкой, и когда она была откинута на спину нашего паука, в ней можно было лежать, как в большой корзине. Я свернулся там, закрыв глаза, и пытался успокоить себя. Убедить себя, что всё под контролем. Воздух в подземной мастерской был холодным и влажным, но живой металл, из которого Ксави сделала машину, нагрелся, как будто над нами было невидимое вечернее солнце. Всей кожей я чувствовал вибрацию и тихое жужжание мотора. Я знал этот мотор и всё тело этого сложного механизма на вкус и наощупь. Он действительно был живым - органическим на четверть, и настолько же, наверное, разумным. Наверное, настолько же Ретрик был механическим -- и именно поэтому они так хорошо понимали друг друга.
      Ретрик уже несколько часов оставался внутри, снова и снова проверяя, насколько машина послушна - хотя мне неясно было, как можно проверить это, не трогаясь с места. Мне неуютно было там, внизу, в темноте - когда я смотрел на него, мне казалось, что моего друга рядом нет, что он сплавлен с пауком и слышит только его. Поэтому я делал вид, что ужасно устал и сплю. Но даже здесь, наверху, мне легко было почувствовать, сквозь мерный гул и тепло обшивки, какое у Ретрика настроение. Я не мог понять, нравится мне это или нет. Я не мог понять причину. Я вспоминал, как изменял ткани этой машины, как заменял и чинил детали, назначения которых не знал, при помощи стылой колодезной воды, песка и собственных клеток, но не верил, что это может быть причиной. Мне ничего не рассказывали о том, что происходит потом с предметом, который преобразует тайо.
      Ретрик нервничал, и потому мне тоже было неспокойно.
      -- Не волнуйся...-- сказал я тихо, не открывая глаз, -- если что-то случится... мы первые про это узнаем. Успеем подготовиться.
      Внизу послышался грохот, жужжание стало тише, потом громче - словно волна тепла нахлынула и отступила, а затем Ретрик вынырнул из люка - всклокоченный, без белой повязки, которую он обычно обвязывал вокруг головы, чтобы волосы не падали на лицо.
      -- Ну головой-то я понимаю, а вот...-- он махнул рукой над сердцем и прижал палец к виску, наверное, это означало рассинхронизацию того, чем он думал и того, чем чувствовал. Я невольно улыбнулся. -- В общем, если бы в этом только я участвовал, я бы наверное не волновался.
      Я не успел ответить. Вдалеке послышался плеск, скрип, и затем - влажный стук слишком быстрых шагов, как звук растревоженного сердца. Кто-то бежал сюда. Я сел и равнодушно уставился в темноту. Перестало биться моё сердце, и дыхание остановилась. Очень далеко вспыхнула и погасла мысль о том, что, возможно, нас обнаружили - и тут из полукруглой низкой арки коридора, ведущего к мастерской, к нам ворвалась Ксави - такая потрясённая и стремительная, что я едва её узнал.
      -- Выводим машину, быстро! - крикнула она, она прыгала через разбросанные по полу детали, приближаясь к нам, мне казалось, что происходит это медленно, очень медленно. Ретрик нырнул вниз, в кабину, а я спросил:
      -- Что такое?..
      -- Они уже здесь! - я понял, что следующим рывком она столкнёт меня вслед за Ретриком, в люк.
      Я не успел предупредить
      Я черпнул руками и ступнями, сколько мог, зудящего тепла, и помчался из мастерской прочь - не по коридору, а просто толкнувшись пятками и отправив своё ставшее прозрачным тело вверх. У меня никогда не получалось это на Станции - сделать себя таким стремительным и лёгким, но сейчас - получилось, я вырвался в красный сухой воздух и побежал к нашему поселению.
     
     
      ***
      Я бежал вперёд, как бегал всегда - обжигаясь о песок, а не мчась над землёй, потому что знал, что силы мне могут понадобиться для драки. Но моё сознание как будто двигалось быстрее меня, и мне казалось, что я медленный, медленный, медленный, что кособокие, притихшие домики приближаются слишком неторопливо, что воздух плотнее, чем стены колодца. Я втягивал носом и ртом красную пыль из этого воздуха, пропитывал себя силой, я вышибал её пятками из земли, каждым долгим - слишком долгим! - прыжком.
      Вбежав в поселение, я никого не увидел. Я замер, осматриваясь, пытаясь отдышаться - но не было, не было никого. На мгновение мне показалось, что все эти дома больше необитаемы что все ушли отсюда, но я отшвырнул эту глупую мысль и побежал снова - вперёд, к нашему дому. Моё сердце снова вспомнило, что существует, что должно биться, чтобы я дышал, и страх, не догнавший меня в мастерской, забился внутри вместе с сердцем, холодный, как большая скользкая рыба. Кто-то закричал, и я заплакал ещё до того, как понял, откуда доносится этот крик, но эти слёзы не мешали двигаться, я глотал их и бежал, быстрей и быстрей.
      У ступеней нашего дома лежал Трай - я не видел его лица, узнал только зелёную майку. Почему-то мёртвых людей как будто видишь впервые, узнать их сложнее, даже если не раз ругался с ними за завтраком. Трай лежал, раскинув руки, спина его была разрублена - глубоко, крест-накрест. Кто-то бил его в спину. Я подавился новым спазмом слёз и перестал плакать. Дверь была открыта. Я переступил через мёртвого человека, которого мне трудно было теперь называть, даже в мыслях, по имени. Три ступеньки, которые мне нужно было преодолеть, отпечатались в моём сердце и в памяти - навечно, я был уверен. Они были такими тёплыми, такими уютными, такими шершавыми, словно не произошло ничего. Кровь на тёмной глине незаметна.
      Внутри что-то упало, что-то разбилось - наверное, те, кто пришёл, были на кухне. Я бесшумно скользнул в дом.
      Двери трёх наших комнат были распахнуты, квадраты красного света пересекали коридор. Я замер на пороге, не зная, куда двигаться дальше - мне нужно было пройти мимо кухни, чтобы пройти дальше, а там были эти люди. Их было двое, они смёялись и переговаривались с друг другом. Это был один из тех языков, что меня заставляли запомнить на Станции, но сейчас мне трудно было понять слова. Голоса у них были странные, голоса - как изрытые выбоинами дороги, словно они были пьяными или безумными. Одними такими голосами можно сшибать со стен полки с посудой, чем они и занимались сейчас. Что-то с грохотом обрушилось снова, и я дёрнулся вперёд, к комнате Ноу.
      Там было столько света, словно солнце умирало сегодня именно здесь, пыль пустыни клубилась, щипала глаза, я не мог понять почему - я искал Тьер, но видел - обрушенную стену, обломки камня, пустыню снаружи, я не видел Тьер - Тьер была за всем этим, она сидела в углу протянув вперёд ноги, и я видел, это всё ещё Тьер, она живая, губы её шевелились, а глаза отражали красный свет, они пустели с каждой секундой. Я упал на колени рядом с ней, я звал её и себя не слышал - пятно, красное, как и всё здесь, как всё в этом свихнувшемся мире, расползалось по её платью, проглатывало её, всё было в её крови. Я обнял её и прижал к себе, она была тёплой - от крови, от солнца, от жизни, ещё остававшейся в ней, и я не знал, как удержать эту жизнь, как заставить её остаться со мной, но почувствовал у неё на груди рану и понял, как это сделать, я верил, действительно верил, что у меня получится это, я рванул её платье за воротник и приложил руки к разодранной коже, пытаясь влить в неё всю ту силу, которую я нёс сюда для того, чтобы драться, пытаясь заживить её, сделать её снова целой, но это было так сложно, это было так медленно, медленно, медленно и больно - мне снова было больно от того, что сердце не билось и воздуха не было, и от того, что я плакал.
      Тьер-Ноу медленно подняла руку и потянулась ко мне, коснулась меня, но не смогла удержать ладонь, она скользнула теплом по моему плечу и упала бессильно. Она что-то говорила, но мне всё труднее было слышать, мой слух ватой забивала далёкая музыка. Я приблизился к её лицу, ещё чувствуя её слабое дыхание.
      -- Не ус..ела.. у..ти.. в пра...льнуу..ю.. дверь... - пробормотала она. Я уронил голову ей на плечо, не отнимая рук от её раны:
      -- Глупая... Ноу... не говори... не говори...-- я чувствовал, что с этими словами её дыхание уходит, и моё уходило тоже, я чувствовал, что её кровь наконец остановилась под моими онемевшими ладонями, и быстро зашептал, -- всё будет хорошо, всё будет хорошо, я всё сделаю, всё будет хорошо, ты останешься, мы тебя заберём, я...
      Кто-то схватил меня за волосы и дёрнул вверх, что-то хрустнуло в шее.
      -- Эй, -- теперь я понимал слова, но язык всё равно казался мне диким, -- Суанн, он тоже был нужен, да?
      Я не видел этого человека. Он держал меня за волосы над землёй, его сбитый голос бил меня в спину. Всё, что было во мне, ещё оставалось в моих руках, которыми я лечил Ноу, и поэтому мне не было больно. Тот, с кем он говорил, мужчина с бесноватыми глазами, узкими и длинными, держал в руке огромное лезвие - широкое, треугольное, влажное от крови.
      -- Да...за ним...Кершет придёт.
      Тот, кто держал меня, загоготал:
      -- Убей его!
      -- Вроде говорили...-- он говорил, как во сне, -- что нельзя убить...
      -- Вот и проверим!
      Этот человек, казалось, не увидел своей вздёрнувшейся руки, и сам удивился, когда треугольное лезвие вонзилось мне в живот. Боль обрушилась на меня, вся - острая, ошпарившая боль этого удара, боль в руках, что, казалось, окостенели, и боль в сердце - от того, что тот, кто держал меня, бил меня под левой лопаткой вытянутой ладонью. Кровь полилась у меня из носа и изо рта, и, как часто бывало в той жизни, из которой меня выбросили в эту пустыню, я поверил, что сейчас умру - но не умер, и не потерял сознания. В ситуации, несовместимой с жизнью, моё тело лечило себя быстрее, даже если я не думал об этом. Второй человек медленно вытащил лезвие, и я почувствовал, как моя порванная плоть втягивает пропитанную кровью ткань.
      -- Ни хера себе... - голос у него был всё такой же дремотный и удивлённый. Ноу тихо вздохнула вдалеке, я услышал, как она стукнула чем-то об пол. Ярость и отчаянье, обрушившиеся на меня, были ледяными, осязаемыми и такими яркими, что я пришёл в себя, ударил державшего меня человека ногами, и, когда он, вскрикнув, ослабил хватку, вырвался и поймал лезвие, которое узкоглазый всё ещё держал перед собой, то ли защищаясь, то ли просто не зная, куда его деть. Руки всё ещё плохо слушались меня, я почти их не чувствовал и двигался механически, отдавая себе приказы. Я дёрнул лезвие к себе и чуть снова на него не напоролся. Я был медленным, но всё равно быстрее, чем они - или им просто интересно было смотреть, что я сделаю дальше. Я не смог ухватиться за рукоять, пальцы у меня почти не сгибались, и поэтому я обманул свою руку - я слился с оружием, позволив своей ладони питаться металлом.
      А потом я ударил этой рукой - живой до локтя и металлической дальше. Я шёл вперёд, и бил его, я не мог остановиться, тот, который меня держал, что-то крикнул мне, я развернулся и ударил его тоже - что-то со стуком упало, а он, заорав, рванулся прочь через пробоину в стене. Я посмотрел ему вслед. Оттуда, снаружи, на меня глядела Агри - всполохи белых волос и чёрные разводы на щеках.
      Я спросил:
      -- Ты голодная?..
      Она кивнула. Тогда я указал на человека, вжавшегося в стену, стоявшего передо мной:
      -- Забери его, или я не смогу остановиться.
      Агри что-то ответила, но я не слышал уже ничего. Я бросился обратно к Ноу, цепляясь за обломки стены, лежавшие на полу, своей уродливой железной рукой. Ноу уже не была Ноу. Она умерла. Глаза у неё так и остались открыты. Я сел с ней рядом, обнял её и положил голову ей на колени. Я ничего не чувствовал - ни слёз, ни боли, ни страха.
      Я чувствовал, какая тёплая кровь у неё на платье. И видел, как исчезает мой сон - мой дом в Истейне, мой город, как растворяются в чёрном пятне её крови все люди, которых мне давно пора было забыть - но которых я любил, любил до сих пор. И вся эта любовь, вся эта память - всё обращалось в кричащую, огромную пустоту.
     
      Я не смог вернуть её и забрать с собой, но может быть она сможет забрать меня?..
      Но я понимал, что не хочу ничего, даже этого. Я думал о том, сколько пройдёт лет прежде, чем я стану камнем, а мои волосы превратятся в песок.
     
     
     
     
      25. Раскаленный яд
     
      Им оставалось пройти по земле Калааса ещё несколько шагов. Дальше начиналась чужая земля, чёрная в сердцевине, неподвластная ураганам и голоду пустыни. Клои была удивлена - она не предполагала, что граница этой земли будет такой чёткой и такой видимой.
      -- Арджелл? - позвала она тихо.
      Тот встревожено посмотрел на неё. Арджелла пугали звуки чужой земли, он вздрагивал из-за далёкого треска и грохота в поселении, и из-за глубинного рокота где-то невдалеке - так рычит Калаас во время землетрясений, но песок у них под ногами оставался неподвижным, и ни одной трещины не было на чужой земле впереди. Добрый знак.
      -- Арджел, сделай так, чтобы нас никто не увидел.
      -- Хорошо. - он успокоено улыбнулся. Каждый любит, когда его просят о том, что он умеет лучше всего.
      Сетт настороженно осматривалась, вглядывалась в темнеющие выступы домов вдалеке. Крейган и Суанн были там сейчас, но Клои не хотела больше про них думать. Она думала про чужую землю, чёрную в сердцевине, укрытую чёрным покрывалом тягостного ровного звука. Этого Арджелл не опасался - в нём было что-то родственное иллюзиям шиа, тем иллюзиям, которыми пытались напугать когда-то Кершета в городе Кру. Клои этот звук не нравился. Он был плотнее любой иллюзии.
      -- Идите очень осторожно, -- сказала она, -- как сквозь отравленную воду.
      Сетт кивнула, всё ещё всматриваясь вперёд, взгляд - невидимая нить; её губы дрогнули, неслышно она произнесла что-то - но, не договорив, шагнула вперёд.
      -- Может быть, в отравленную воду нам идти не нужно? - усмехнулся Аджелл. Его глаза стали прозрачными и светлыми, отражая всё, что было вокруг - изгибы барханов, темнеющее небо, закатный свет -- это значило, что теперь они в его иллюзии, и если Сетт отойдёт далеко, то, обернувшись, уже не сможет их увидеть. Клои коснулась рукава его светлой одежды - ткань, лёгкая, как воздух, не для поединков - и потянула его следом за собой, на чужую землю.
      -- Нужно. Сегодня нельзя по-другому.
      -- Но это значит, как бы осторожно мы не шли - всё равно отравимся. - он всё ещё улыбался и не двигался с места.
      -- Да, -- сказала Клои, -- все мы сегодня немного отравимся. Но не думай, что оставаться здесь -- безопасней.
      -- Тогда жаль, что с нами нет Райши.
      -- Райши там, где нужно.
      Она выпустила его скользкий рукав и пошла вперёд. Чужая земля отвечала на её шаги тёплым эхом, и каждый след уходил в глубину нестираемым отпечатком. Арджелл помедлил немного и двинулся за ними, неслышно, не оставляя следов.
      Для Арджелла это место не опасно, зря он боится, -- Клои обернулась, ободряюще улыбнулась ему, -- ему нужно ждать беды совсем с другой стороны.
     
     
      ***
      Нужный им дом был самым близким к границе чужой земли. Он казался тёмным и необитаемым - не как другие дома, необитаемо-светлые, притихшие, утонувшие в красном закате.
      Все прячутся от нас. Пока ещё прячутся.
      -- Это здесь, -- Клои положила ладонь на костяную рукоять хлыста, -- нам повезло, не придётся идти далеко.
      -- Ага, если что, я готова. - Сетт втянула носом воздух, выползавший из нависшего над ними дома, поморщилась. Воздух этот был прорезан тонкими линиями страха, так что ясно было - дом только притворяется пустым. Страх раскинулся внутри и захватил часть пространства снаружи, как невидимая паучья сеть, и Клои видела - кончики пальцев Сетт уже запутались в этой сети и вздрагивает мелко-мелко.
      Про себя Клои начала читать заклинание, одно из самых старых в мире. Этим заклинанием можно было утешить отчаявшегося человека, усмирить зверя или спасти ребёнка от ночных страхов.
      Вслух она сказала:
      -- Арджелл, когда мы войдём, сделай так, чтоб нас было видно.
      -- Что?...-- Арджелл изумлённо повернулся к ней. В его глазах плыли отражения и тени домов, -- Зачем?...
      -- Там прячется кто-то очень сильный. Он нас почувствует, и если не будет нас видеть, испугается ещё больше.
      -- Какой нам вред от его страха? По-моему, хорошо, что он боится.
      Из одного из дальних домов донёсся короткий вскрик - но даже он не всполошил притаившиеся поселение.
      -- Нет, это очень плохо.
      -- Тогда зачем подставляться?...
      Клои закрыла глаза и вздохнула.
      -- Хорошо, Арджелл. Оставайся невидимым, если хочешь. Но с этой минуты я за тебя не отвечаю.
      Зыбкие отражения в его глазах рассеялись. Губы сложились рассерженной складкой, выдавая его возраст.
      -- Я просто спросил. Я хочу знать, какой у тебя план.
      -- Мы теряем время. - Клои пошла вперёд, осторожно пробираясь сквозь паутину страха. -- Сетт, будь готова, усыпи того, кто там, когда я подам тебе знак. Ничего не бойся, смотри только на меня. Хорошо?
      -- Ладно, -- Сетт шагнула за Клои, её взгляд метнулся к тёмному проёму выбитой двери, -- ты не знаешь, сколько их там?
      -- Один, но... очень опасный.
      Клои закрыла глаза и стала тихо шептать заклинание, расплетая липкие нити страха, один узел за другим. Сквозь заклинание она слышала, как осторожно, след в след, ступает за ней Сетт, и как беззвучно скользит рядом Арджелл.
      -- А что должен буду делать я? - его шуршащий шёпот коснулся её волос, Клои вздрогнула, замерла, сбившись, потеряв нужное слово. Страх сомкнулся вокруг них, подступая всё ближе, сжимая сердце. Сосредоточившись, Клои поймала запястье Арджелла - ей неважно было сейчас, видимо он или нет - и ногтем вдавила ответ ему в вену, так, чтобы он больно проскрёб себе путь к его уху и врезался ему в висок:
      -- Прикроешь Сетт, когда вы будете уходить. Заткнись, не мешай мне.
      Она вдохнула глубже и начала новое заклинание, сильнее и старше первого, почти без слов, заклинание, которое может отнять сознание у того, кто решил напасть на тебя, или забрать все сны на несколько недель. Нити страха стали прозрачны и почти невесомы, темнота под веками рассеялась, и они пошли дальше. Клои видела мимолётные тени тех людей, что раньше жили здесь, спорили по утрам, просыпались от кошмаров и занимались любовью - тени бесплотные, тени воспоминаний. Только один человек всё ещё оставался здесь, тот человек, что был им нужен. Ещё не добравшись до него, Клои почти смогла разглядеть, кто это, но внезапно её проглотил алый цвет и чужой голос. Она словно оказалась в чьём-то медленно бьющемся, горячем сердце. Это сердце было очень далеко отсюда.
      Кто ты?...
      Клои запрокинула голову, попыталась открыть глаза, но не смогла. Она продолжала читать заклинание, продолжала идти вперёд, но она читала и шла внутри сжимавшегося алого.
      отпусти
      Отпущу, когда скажешь своё имя. Кто ты?
      я не скажу
      это всё чужая земля я колдовала на чужой земле и
      Это не важно...Клои?.. Ты проводила ритуал Итарио, Клои?...
      Клои забормотала слова третьего заклинания, самого сильного, погружающего во тьму.
      Она почувствовала, что всё ещё держит за руку Арджелла, и что кровь в нём почти остановилась от страха. Она поймала Сетт за локоть другой рукой и быстро зашептала:
      -- Это девочка, младше тебя, у неё светлые волосы, она прячется, но ты легко найдёшь, уводите её отсюда, а меня оставьте.
      Мир на секунду стал видимым. Они стояли втроём на пороге тесной комнаты, страх растворился в темноте, которую Клои позвала. Девочка, про которую она говорила, пряталась под кроватью, следила за ними - но это был просто взгляд испуганного ребёнка.
      -- Не понимаю.. - неуверенно пробормотал Арджелл, -- здесь никого нет? Тогда почему.. так странно...
      Клои снова вдавила ответ ему в кровь:
      -- Она здесь, она прячется, она свела с ума Суанна и Крейгана, но сейчас ничего не может,-- неверными пальцами Клои принялась распутывать хлыст на поясе. Распутав, она швырнула его на пол - оружие мёртвого человека. Костяная рукоять гулко стукнула о старый камень. Клои всё ещё чувствовала вокруг алые стенки сердца того, кто нашёл её, того, кто говорил с ней - чувствовала всё ближе сердце это сжималось новым ударом. - Сетт, сейчас...
      Клои?..
      да
      это я
      я проводила ритуал
      Ты хотела видеть яснее? Ты хотела силы?
      да
      но не твоей
      отпусти
      Ты всё правильно сделала, Клои.
      Алый горячий дым рассеивается, но не весь, он клочьями висит вокруг, сквозь него Клои видит, как Сетт подходит к кровати, опускается на колени и выпускает усыпляющее жало из под языка, отпрыгивает назад - а затем сердце сжимается снова.
      что тебе нужно?
      То же, что и тебе.
      -- С тобой всё в порядке? - Арджелл снова шептал ей в ухо, и Клои внезапно захотелось сделать алый дым вокруг ещё краснее, мешать с его кровью.
      -- Да... уходите отсюда.
      Сетт держала девочку на руках, она была ещё младше, чем казалось Клои, и такой бледной, словно жила не в пустыне, а под землёй.
      Чужая земля...
      -- А ты? - нервно спросила Сетт, -- Зачем тебе здесь оставаться?
      Воздух снова стал тесным, густым, красным. Клои зажмурилась.
      -- Кершет... я хочу его дождаться.
     
     
      * * *
      Небо темнело, медленно и неуклонно, и от этого подземный гул становился все заметнее, дрожью отдавался в костях. Песок стал темнее неба и уже остывал, -- Райши чувствовал это даже сквозь подошвы ботинок. Стоило прищуриться, и можно было различить цвет воздуха, невидимый другим: алый, цвета дневного песка и свежей крови. Он тек из пустыни, но за краем дюн рвался, текучими хлопьями уходил вверх. Лишь вокруг Кершета, шагавшего впереди, оставался воздух Калааса, -- цеплялся за руки и путался в волосах, не уходил.
      Кшу, всю дорогу прятавшаяся под курткой, выползла из-под воротника. Теперь, стоило захотеть, и Райши мог взглянуть на мир ее глазами. Кшу хорошо видела в темноте. Разноцветные яды, плывущие в воздухе не мешали ей.
      Райши поднял руку, пальцы коснулись чешуи. Но Кшу не шелохнулась, не скользнула на его ладонь. Кшу была сосредоточена и недовольна.
      Но ничего не поделаешь, все решено, остается только идти.
      Райши чуть слышно вздохнул. Он и сам не заметил, когда азарт сменился тревожной настороженностью. Еще с утра он предвкушал поход, а теперь...
      Вчерашняя ночь осталась в памяти россыпью ярких картинок и вспышками движений. С тех пор, как появилась Кшу, Райши научился менять вещества даже в собственном теле, и поэтому вчера напился сильнее остальных. Но теперь жалел об этом, и чем ближе подходили к цели, тем настойчивее становилась мысль: я не спросил вчера о чем-то. О чем-то важном.
      Это все из-за гула, решил Райши. Все, что важно, я помню.
      Вниз по склону последнего бархана спустились почти бегом, но едва ступив на твердую почву Кершет остановился. Линне пробормотал что-то за спиной. Райши не разобрал слов, и не понял сперва, в чем дело, -- воздух отвлек его. Он был прозрачным, без тени яда, но его вкус стал незнакомым и слишком странным даже для этого места.
      А потом Кшу приподнялась и зашипела, и Райши увидел, куда все смотрят.
      Все-таки, здесь и правда есть дети.
      Девочка приближалась к ним, шла решительной и резкой походкой. Пересекла полосу света, падающую из окна ближайшего дома, и на секунду стало видно ее лицо. Но еще пара шагов -- и она вновь превратилась в темный угловатый силуэт с копной взлохмаченных волос. Но и одного мгновения было достаточно, чтоб разглядеть кровь и черные разводы у нее на лице, нечеловеческие глаза, и руку, огромную, с выступающими суставами. Запах крови был уже различим.
      Райши начал считать удары сердца.
      На втором ударе тело стало превращаться в яд, самый опасный и самый страшный из всех, какие были во власти Райши. Мир замедлился. Райши смотрел вперед, но пошевелиться не мог. Нельзя отвлекаться, пока не завершено изменение.
      Но с каждым ударом сердца яд становился все сильнее, а зрение все яснее. В замедлившемся мире Райши видел каждый шаг девочки. Видел, во что вцепились ее длинные пальцы, -- легко, как игрушку, она держала за волосы оторванную голову, и та раскачивалась в такт шагам. Кровь капала, медленно, словно каждая капля была тяжелее расплавленного металла.
      На седьмом ударе сердца яд достиг своего пика, и время словно взорвалось, вновь пришло в движение.
      Девочка остановилась, и на секунду Райши поверил, что сейчас она заговорит. Но она лишь улыбнулась, широко и хищно, размахнулась и швырнула в них то, что держала в руке.
      Кершет сорвался с места, меняясь на бегу. Его движения превратились в огненный смерч, и не разобрать было, где он, а где бьющийся вокруг него воздух Калааса. Кершет ринулся на девочку, та размахнулась в ответ, -- и невозможно стало уследить. Такими быстрыми были рывки и удары, что казались почти беззвучными, -- лишь вспышки, алые и черные, и гул земли.
      Райши готов был метнуться следом. Тело, превратившееся в яд, пылало, Кшу напряглась, смотрела вперед. Но ясно было, -- сейчас не придется драться.
      Кершет остановился. Девочка висела, вцепившись зубами ему в плечо. Она не шевелилась, и Кершет схватил ее, отодрал от себя, и с глухим стуком она упала на землю. Кусок куртки остался у нее в зубах, лицо застыло, сведенное последним усилием, а открытые глаза были пусты. Запах крови был так силен, что тошнота подкатывала к горлу.
      Здесь уже не было песка, и Калаас не мог впитать в себя кровь, поглотить смерть и скрыть следы. Здесь все оставалось на виду.
      Кшу зашипела, и Райши очнулся, отвел взгляд от убитой.
      Он не заметил, когда змея сползла вниз, -- но теперь она свернулась на земле возле него и смотрела в сторону. Став ядом, Райши без усилий видел ее глазами.
      Кшу смотрела на оторванную голову, откатившуюся и лежащую неподалеку, в паре шагов.
      Это Суанн. Суанна убили.
      От яда было жарко и на краю сознания холодом вспыхивали мысли.
      -- Валить надо отсюда, -- сказал Линне. -- Все уж тут понятно, надо уходить скорее!
      Кершет обернулся. Все еще измененный, он двигался так быстро, что воздух не поспевал за ним, свивался узлами. Кершет взмахнул рукой, -- одним резким жестом указал на Линне и на пустыню. Когти сверкнули черным. Он сейчас не может говорить, Райши об этом знал, но все было понятно без слов. "Если хочешь, уходи и не возвращайся".
      Линне не ответил.
      Райши попытался прислушаться, попытался вглядеться, -- но мог различить лишь очертания домов впереди, больше ничего.
      -- Нельзя уходить! -- Он знал, что говорит слишком громко, но яд был слишком горячим, и стук сердца не помогал его удержать. -- Джеран уже должна быть здесь! И Клои! Мы не можем уйти. Мы не знаем, что с ними!
      Только теперь Райши увидел, что Кершет снова изменился. Стал человеком, но не ответил. Повернулся и молча пошел вперед, -- но шагал теперь медленнее и осторожней. Райши подхватил Кшу с земли и двинулся следом. На ходу обернулся, увидел, что Линне не ушел. И остальные следовали за Кершетом: Реджек, Миаттэ и Тау.
      Раскаленный яд жаждал вырваться из тела, Кшу обвивала запястье крепко, почти до боли.
      Я не должен ни о чем думать, решил Райши.
      Они подошли к ближайшему дому. Окно светилось, и теплый отблеск падал на землю. Как будто здесь живут обычные люди. Как будто нет давящего гула, запаха крови и страха, не уходящего из мыслей.
      Дверь открылась и на крыльцо вышла Клои.
      Только сегодня утром Райши ее видел, но казалось -- много дней назад. Она была похожа на человека, блуждавшего по пустыне без воды и сна, -- черты ее лица заострились, она двигалась, словно не чувствуя опоры, а глазах дрожал лихорадочный блеск.
      Мгновения стали медленными, а воздух звенел, как бывает высоко в горах, и тяжелый гул все не прекращался, тек под землей, оседал в костях.
      Мысли сорвались с места, помчались не разбирая пути, быстрее дыхания, быстрее сердца. "Что с Клои, никогда ее такой не видел, кто это сделал, что случилось, где Джеран, где..."
      Кершет рванулся к Клои, на миг застыл, держа ее за плечи, а потом прижал к себе. Ветер Калааса рваными полосами тек с его рук, окутывал ее, становился ярче. Райши закрыл глаза, -- таким ослепительным стал воздух песков, -- и тогда услышал голос Кершета.
      Тот говорил очень тихо, слова терялись в гуле, в странных звуках этого места, -- но не нужно было вслушиваться, чтобы понять: он снова и снова спрашивает о том, что случилось.
      -- Че ж за хрень тут творится? -- пробормотал позади Линне.
      Райши открыл глаза, огляделся. Все столпились полукругом возле ступеней. Миаттэ стоял чуть впереди, напряженный, как туго натянутый стальной трос.
      Клои заговорила, и в голосе, как и в движениях была тяжелая, давняя усталость.
      -- Здесь есть то, что ты ищешь, -- сказала она.
      Кершет чуть отстранился, но не выпустил ее, и закатные потоки по-прежнему обвивали их, стягивали вместе.
      -- Сетт и Арджел уже уехали. -- Голос Клои звучал яснее, но по-прежнему был тихим, словно надломленным. -- Скажи Джеран, пусть уходит... ничего не получится...
      -- Ты тоже должна уехать! -- перебил ее Кершет. Он стоял, наклонившись к ней, держал за плечи.
      -- Я не могу. -- Клои качнула головой, отблеск теплого света пробежал по ее волосам. -- Подожду вас тут... Не бойтесь, ни с вами, ни со мной ничего не случится плохого.
      Она опустилась на ступеньки, уронила руки на колени, опустила голову и замолкла.
      "Ничего не получится".
      Райши пытался вглядеться темноту, окружавшую их, но ничего не мог увидеть. А Кшу не хотела смотреть, беспокойно обвивала его пальцы, непрерывно двигалась.
      "Джеран... и все остальные... нам надо идти..."
      Он не мог остановить мысли.
      Кершет сидел на земле перед Клои, касался ее и шептал что-то, неслышно. Клои не поднимала головы, не шевелилась. Казалось, она не произнесет больше ни слова, -- так велика усталость, что не хватает сил отвечать, -- но Клои заговорила.
      -- Джеран рядом, -- сказала она. Слова осыпались, не звенели в воздухе. -- Иди к ней, пусть она уходит... Она меня заберет... -- Замолкла на миг, словно затем, чтобы сделать глубокий вдох, и продолжила: -- Ей надо помочь. Идите к ней.
      -- Я тебя здесь одну не оставлю, -- сказал Кершет.
      -- Пусть Реджек останется, -- тихо отозвалась Клои. -- Идите к Джеран... Ей нужно помочь...
      Райши прикусил губу, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова, чтобы не начать спрашивать о Джеран. Кшу замерла на его руке, подняла голову.
      "Клои сказала, все будет в порядке. Мы пойдем и поможем Джеран, и все будет в порядке". Он повторил себе это несколько раз.
      Кершет наклонился к Клои ближе, застыл так на миг, а потом поднялся. Кивнул Реджеку, и тот остановился возле крыльца.
      Ни слова не говоря, Кершет устремился вперед. Райши оглянулся на ходу, -- увидел, что Клои смотрит им вслед, а Реджек стоит возле нее, встревоженный и растерянный. Райши мотнул головой и ускорил шаг.
      Кершет шел впереди, молчал, но его движения были такими ослепительными и быстрыми, что Райши не сомневался: никто из тех, кто встанет у них на пути, не останется в живых.
     
     
      26. Мы тебя спрячем
     
      А ты разве не знала, что драться можно только рядом с теми, в кого ты веришь?...
      После того, как безумная девка с радужными глазами выскочила им навстречу и зашипела, размахивая длинными тёмными пальцами, Джеран поняла - у них ничего не получится. Это место было безумным, и, ступая на эту землю, дыша этим воздухом, они сами становились безумными, такими же, как те, кто жил здесь.
      Паника клокотала в горле вместо сбившегося дыхания, ею был наполнен воздух - чужая паника, чужое безумие. Как будто кто-то проникает в твои мысли и внушает тебе этот страх, эту беспомощность. Это чувство было смутно знакомым и от этого раздражало ещё больше. Здесь происходило что-то плохое, но она не могла понять, что именно - странная тишина, странный грохот из-под земли, странный вкус воздуха.
      Потом убежал Ренто.
      -- Я её отвлеку!
      -- Стоять!!
      Он не послушал её, бросился куда-то в сторону, но безумная девка с радужными глазами не обратила на него внимания. Она стояла, ссутулившись, тяжело дышала и улыбалась - так скалится пустынный падальщик, готовый наброситься на жертву. Как зверь.
      Джеран знала, как справляться с дикими тварями, с теми, который прятались среди красного песка. Этот зверь, принявший вид получеловека, был странным, страшным, чуждым, но глядя на него, Джеран смогла проглотить панику.
      Всё нормально.
      Но если бы я только была здесь одна...
      Девка ждала чего-то, облизывалась длинным языком. Из-за всклокоченных волос её голова в темноте казалась головой чудовища.
      -- Нам надо её убить? - спросил Итрейл. Его голос дрогнул всего чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Такари уловила его страх.
      -- Да она нас сама сейчас убьёт!
      -- Не дёргайтесь, не отходите от меня. Всё будет нормально, если вы будете делать то, что я говорю.
      -- Мы уже сделали, как ты сказала - пришли сюда! И что?! - взвизгнула Такари.
      Земля под ногами продолжала вздрагивать и Джеран казалось, что это чьё-то сердце бьётся, там, глубоко внизу - нервно, надрывно. Тот чёрный каньон, про который рассказывал Кершет, что-то было в нём, что-то, что сводило с ума всех, кто приближался к нему.
      Ей хотелось развернуться и ударить Такари, ударить так, чтобы размазать по лицу её глупые вопли вместе с кровью - просто - делай - что - я - говорю, и всё будет...
      Ноздри девушки-зверя дрогнули - как будто она почувствовала чужую ярость - и она бросилась вперёд, сорвавшись с места с нечеловеческой скоростью.
      Они двигались одновременно - Джеран, кинувшаяся ей навстречу, чтобы перехватить, успеть до того, как она набросится на кого-то из них; и Такари - с криком "нет, пожалуйста, только не меня!!" -- которая побежала с сторону темнеющих вдалеке домов. Топот её ног потонул в рычании девушки-зверя, когда та резко изменила направление движения и метнулась за Такари, оглушённая запахом её страха. Джеран взмахнула лезвием - она забыла, что сжимает в пальцах рукоятку, но руки сами помнили нужные движения - и девушка-зверь с воплем откатилась в сторону, разбрызгивая вокруг себя кровь и слюну, шипя и надрывно всхлипывая.
      -- Что это?... Что это?... - Итрейл был просто бесплотным голосом у неё за спиной, но он был здесь. Оглянувшись, Джеран различила невысокий силуэт Нгларта.
      -- Такари, -- тихо позвала она, -- вернись!
      Низкие дома возвышались над землей, очертания терялись в темноте. Эта темнота казалась живой, она дышала и ждала, когда ещё кто-нибудь из них оступится, поддастся панике, так настойчиво стучащей в висках.
      -- Мы должны ей найти, -- прошептал Итрейл.
      Нет, это я должна её найти... нужно отправить их обратно, чтобы они сказали остальным, что сюда не нужно лезть, но что если это место не отпустит их?
      Как будто кто-то путал её мысли, мешал их, как смешивают, перетасовывают карты перед тем, как начать игру.
      Кто-то играл с ними, кто-то или что-то, заключённое в этом месте.
      Эта тюрьма - не для детей. Не они здесь настоящие пленники. Это... что-то другое... И мы разбудили его.
      Земля перестала дрожать - даже воздух стал неподвижен, и сквозь эту неподвижность Джеран различала какие-то звуки, но не могла понять, что это. Девушка-зверь затихла, но не умерла, её прерывистое дыхание со свистом вырывалось изо рта. Кровь расползалась чёрным пятном из-под её скорченного на песке тела.
      -- Шаги. Слева.
      Джеран так отвыкла от голоса Нгларта, что не сразу поняла, что это сказал именно он, но тело опять среагировало быстрее - она резко развернулась, направляя в темноту клинок. Он теперь вдруг показался ей таким бесполезным и беспомощным, просто кусок металла, которым невозможно никого убить.
      -- Такари? - её собственный шёпот был похож на шорох.
      Мы не успели?
      Кто-то тихо засмеялся рядом, так мелодично и спокойно, что Джеран захотелось поверить, что она знает этого человека - знает, просто сейчас не помнит. Но если он подойдёт ближе, то обязательно вспомнит.
      Что... да что с тобой такое?!
      Она ударила себя по лицу свободной рукой, но помутнение не рассеялось, наоборот как будто стало плотнее.
      Голос обрёл плотность, стал осязаемым. Он всё ещё смеялся. Человек выплывал из темноты, он пошатывался и размахивал руками, как будто шёл по натянутой над пропастью нитке. У него были светлые волосы до плеч, постриженные так по-дурацки, что в любой другой момент Джеран бы рассмеялась, увидев его. Лицо пересекал неровный уродливый шрам, как будто кто-то пытался разрезать его голову на две неодинаковые половины. Одежда была грязной и свисала клочьями.
      Он заговорил что-то на незнакомом языке - в его голосе звучала неподдельная радость, торжество, он снова начал смеяться, его лицо искажалось и складывалось в безумные гримасы, как будто он сменял одну за другой несколько масок. Потом он увидел лежащую на земле девушку. Она слабо дёрнулась, потом начала медленно приподниматься на руках, как будто подчиняясь его зову, но не смогла и снова рухнула лицом вниз.
      -- Отступаем.
      Джеран начала пятится назад, всё ещё загораживаясь от них бесполезным мечом. Шаги Итрейла шуршали у неё за спиной, Нгларт двигался бесшумно, но она знала, что он здесь.
      Человек снова засмеялся и махнул на них рукой. Он быстро пошёл к ним, потом побежал, а потом неожиданно остановился и замахал уже двумя руками - как будто хотел полететь, и вокруг него стал подниматься ветер.
      -Назад, быстро!!!
      Они не успели.
      На них обрушилась песчаная буря, свалилась с неба и швырнула в лицо красную пыль, мелкие камни, отбросила их назад под радостный смех безумца, который всё размахивал руками и кружился на месте в сумасшедшем танце.
      Он не даст нам уйти, нужно убить его.
      Джеран казалось, что она сама превратилась в зверя, одержимого ненавистью ко всему этому месту и всем, кто населял его, к каждой песчинке и каждому глотку воздуха.
      Буря снова поднялась куда-то наверх, воздух стал почти неподвижен - на несколько секунд, но ей хватило времени, чтобы вытащить из ботинка кинжал - такой же бесполезный, как и всё, что она могла сейчас придумать-- и швырнуть его в безумца.
      Она не попала ему в горло, клинок вонзился в плечо и застрял там, человек качнулся и замер, удивлённо глядя на рукоятку.
      Нгларт поймал её взгляд, вопросительно изогнув брови - она поняла, резко кивнула, выхватила из ботинка второй кинжал, и они бросились вперёд вместе, низко пригибаясь к земле, так быстро, как только могли.
      У них было всего несколько секунд - пока безумец пытался вытащить из плеча лезвие, удивлённо вскрикивая, он как будто не понимал, что это и как оно оказалось здесь, в его теле.
      -- Эй! - он поднял голову, посмотрел на неё, снова улыбнулся, и взмахнул руками.
      Кинжал вонзился ему в руку, прерывая движение в тот момент, когда Нгларт был уже совсем близко - три, два шага - а потом звуковая волна отбросила безумца назад, его унесло в темноту и где-то там раздался глухой звук удара - он врезался в стену дома или ещё во что-то, отсюда невозможно было рассмотреть.
      Джеран знала, как это выглядит, она знала, что после атак Нгларта из ушей течёт кровь и человек не может встать - так сильно кружится и болит голова, что ты просто ничего не видишь перед собой.
      У неё самой потемнело в глазах и звуки превратились в гулкие отголоски на какое-то время - Итрейл что-то говорил и куда-то указывал, Джеран пыталась поймать его движение и уловить смысл его слов, но что-то снова стучалось в её голову, тяжёлое отчаяние, усталость -- всё это бесполезно - раздражение...
      Она поднялась с земли, сжимая меч - лезвие было в пыли и в крови, и ей вдруг захотелось взять его рукой, чтобы боль очистила мысли от этих страшных слов и чувств, которые ей навязывали здешние призраки.
      Потом она посмотрела туда, куда указывал Итрейл, куда уже смотрел Нгларт и увидела Такари.
      Она держала за руки двух детей - оба были ниже её, мальчик и девочка, им было лет по тринадцать. Джеран потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это не она их ведёт, а они держат её - с обоих сторон, как стражники. Такари всхлипывала и дрожала, почти как в тот день, когда говорила, что ей страшно-страшно-страшно, и она не хочет никуда идти.
      Дети были очень похожи друг на друга - одинаковые тёмные волосы почти одинаковой длинны - ниже плеч, почти одинаковые лица, только девочка была серьёзной, а мальчик весёлым; на девочке было странное зелёное платье с пышной юбкой, даже Ранда никогда не носила таких.
      За их спинами, сзади был кто-то ещё, но сумрак прятал его и Джеран видела только худой невысокий силуэт.
      Дети.
      Сколько ещё их здесь? Что они умеют, что они могут с ней сделать?
      Джеран сделала несколько шагов вперёд и остановилась - раз они пришли сюда с Такари, не убив её, значит они что-то хотят, но в любом случае, нападать на них, не зная, что они умеют, было опасно.
      Близнецы заговорили хором, и едва зазвучали их голоса, Джеран поняла - они были единым существом, каким-то образом разделённым в двух телах и обладали единым сознанием. Ей казалось, что их голоса - или один голос - звучат внутри её головы, а не снаружи.
      -- Уходите, иначе мы её убьём.
      -- Хорошо. Мы уходим. Отпустите её и мы сразу уйдём. - Джеран старалась говорить тихо и спокойно, но мир кренился на бок и она не могла сосредоточиться.
      Когда ты стала такой слабой?..
      Ей снова захотелось ударить себя, но нельзя было отвлекаться ни на секунду.
      Они покачали головами - одновременно, как будто это было не просто отрицание, а какой-то ритуальный танец, от их движения Такари дёрнулась и начала рыдать.
      -- Вы уйдёте, а потом мы её отпустим, -- они медленно двигались вперёд, явно пробираясь к какой-то цели. Их голоса всё ещё звучали как один и Джеран казалось, что ей в голову вколачивают раскалённые гвозди, -- А если отпустим прямо сейчас, вы можете напасть. Уходите.
      Такари шмыгала носом, её лицо было мокрым от слёз и красным, волосы липли к щекам.
      -- Джеран, это ты виноватаа!!! - крикнула она и снова зарыдала, её ноги подкашивались, но она не останавливалась, потому что не останавливались те, кто держал её.
      -- Мы должны что-то сделать! - взвыл Итрейл и вцепился в плечо Джеран. -- ... Что мы можем сделать?! Нам лучше уйти, правда, а то...
      -- Мы не нападём. Мы просто хотим уйти отсюда. - Я сейчас сойду с ума. Всего этого нет. Нет. Я не могу её с ними оставить. Я им не верю. Я не могу уйти без неё... Я..- Мы не причиним никому вреда, если вы отпустите её.
      Они шли дальше и смеялись - тоже одновременно, только всхлипывания Такари нарушали безумную гармонию этого звука.
      -- Вы не причините никому вреда, пока она с нами. Вы ведь пришли не для того, чтобы уйти отсюда?
      -- Вы же обещали меня спрятать! - в отчаянии выкрикнула Такари, она дёрнулась, как будто ещё надеялась вырваться.
      Они повернули головы к ней и сказали - в оба уха:
      -- Мы тебя спрячем, мы очень хорошо тебя спрячем.
      Должно быть, к этому моменту она уже лишилась разума, или её сознание раскололось на две половинки от их голоса, потому что на губах у неё появилась широкая улыбка и она быстро закивала. Она больше не плакала.
     
     
     
      27. ты должен держаться сам
     
      Ретрик бежал к тому месту, которое когда-то - ещё прошлой ночью или миллион лет назад -- было его домом. Он уже виднелся в темноте и казался таким маленьким и таким нелепым, как будто это был игрушечный домик, вроде тех, про которые рассказывала Мирта.
      "Мы -- такие маленькие, а мир - такой огромный."
      Ретрик знал это, как никто другой. Он помнил, как мириады сверкающих звёзд неслись ему навстречу, когда он вжимался в пилотское кресло межгаллактического корабля, он помнил как забывал дышать, оглушённый, раздавленный величием и красотой развернувшейся перед ним вселенной. Он был таким маленьким, песчинкой, пылью, микроорганизмом, случайно попавшим в чёрную искрящуюся бездну, но он двигался вперёд, он - ставший частью огромного корабля, его разумом, продолжением его души.
      Наверное, если бы Шрайт увидела его в тот момент, она бы поверила всему, что он говорил ей раньше.
      Но к тому моменту, когда Ретрик нёсся сквозь звёзды к Сианте, Шрайт уже была мертва, его родители тоже уже были мертвы, все его друзья, или те, кто звались его друзьями, пока не случалось что-то, после чего оставаться его другом уже было опасно - все они уже были частью прошлого. Прошлого, в котором его мать подсыпала ему в еду специальные добавки, чтобы подготовить его тело к модификации, добавки, от которых ему всегда хотелось спать и он думал, что чем-то болен, а отец не хотел брать его на свою работу по одной единственной причине - потому что операционную для него ещё не подготовили как следует.
      Я не буду делать то, что вы хотите!
      Правда?
      Отец протягивает руку и нажимает на какую-то кнопку на большом пульте.
      В голове Ретрика становится пусто, а потом - так тепло и хорошо.
      Ретрик?
      Да, папа?
      Ты будешь делать то, что я говорю?
      Да. Конечно.
      Но он запомнил, откуда начиналась эта пустота. Система не была доведена до совершенства. Потом, много дней спустя, он расковырял себе висок и вытащил из-под кожи тонкую металлическую пластинку.
      Он прятал шрам под повязкой, потому что не хотел вспоминать.
      Память была одной из немногих функций, которую он мог отключать самостоятельно. Он мог просто не думать о том, что было. И ему не снились сны, только иногда в темноте мелькали до боли знакомые лица, которые легко было превратить в тени, всего лишь махнув на них рукой.
      Он не знал, почему вспоминает всё это сейчас. Возможно, потому что он снова убегал - и снова всё было не так, как планировалось.
      Или так же. Как всегда. Он убегал откуда-то всю жизнь.
      Ретрик был кем-то очень маленьким, а вокруг была незнакомая, враждебная планета, которая неожиданно показала свои зубы и начала кусаться.
      Он не знал, какая опасность могла подстерегать их здесь, в этом месте, которое он уже привык считать домом. Он не знал, поэтому ему казалось, что он должен справиться с целым миром.
      Ретрик бежал по твёрдой вздрагивающей земле, ветер трепал его волосы, которые падали на глаза и мешали смотреть, воздух был наполнен незнакомыми запахами и было трудно дышать.
     
      На пороге дома лицом вниз лежал Трай.
      Он наконец поменял одежду, отстранённо подумал Ретрик. Как будто это была не его мысль, а кого-то ещё, кто хладнокровно наблюдал за происходящим со стороны.
      Майка Трая была тёмной, но тёмной неравномерно. Странный рисунок.
      Кровь.
      Дверь была открыта и Ретрик шагнул в тёмный провал. Он старался не смотреть на Трая. Где-то снаружи кто-то кричал, но смысл слов он улавливал с трудом.
      "Айт?"
      Его не было видно в лагере несколько дней, но его голос, кричавший что-то на незнакомом языке, Ретрик узнал.
      Внутри было тихо - почти тихо, потому что пройдя несколько шагов, он услышал какой-то звук, похожий на музыку, но очень сложный и многогранный, он нарастал с каждым шагом. Ретрик знал, откуда этот звук, он знал уже, что увидит там.
      Тъер-Ноу была мертва, он понял это, как только заметил обломки камней на полу в коридоре, распахнутые двери, и только потом - снова кровь.
      Чьи-то следы, большие, блестящие красные отпечатки, освещённые светом из комнаты Трая. Они все мертвы. Он не успел сбежать раньше. Он часто не выключал свет по ночам. Боялся темноты?
      Дверь в комнату Тъер-Ноу была сорвана с петель и там было темнее - сюда почти не доходил свет из коридора.
      Тъер сидела на полу, возле стены, вытянув ноги. Её голова была низко опущена и Ретрик не видел её лица, видел только тёмное пятно, которое казалось живым существом, вцепившимся ей в грудь.
      Она спит. Заснула как всегда в самый неподходящий момент.
      Сиа не спал. Его глаза были широко распахнуты, голова лежала на коленях Тъер. Одна его рука была неестественно вывернута и заканчивалась лезвием - странным длинным лезвием, которое тускло мерцало каким-то своим собственным сиянием.
      Он пел.
      Или - он сам был музыкой, той самой музыкой, которая привела Ретрика сюда.
      Ретрик сел рядом с ним на пол и положил руку ему на голову.
      Мы втроём... однажды они вот так же сидели на полу в комнате у Сиа и рассказывали Ноу о том, как.. о чём-то... он не помнил.
      -- Сиа... нам нужно идти. - он собрал все силы, чтобы сказать это уверенным голосом. Он не был уверен, что Сиа слышит его.
      Он светился совсем чуть-чуть, как будто угасал на глазах.
      Я не могу потерять ещё и тебя. Возможно, у нас уже не осталось времени.
      Ретрик схватил Сиа за плечи и поднял рывком - он был совсем лёгким, только лезвие гулко стукнувшееся об пол, тянуло книзу. Ретрик чуть не поскользнулся в луже крови, его ступни разъехались, но он смог устоять на ногах и перехватить Сиа подмышки.
      В горле стоял комок, и откуда-то лезли воспоминания, катились на него, как огромный камень, и перед глазами мелькали изображения-картинки из прошлого, как будто внутри головы включился какой-то фильм.
      Выключайся. Слышишь, выключайся! Почему именно сейчас ты не слушаешься меня!?
      Потом музыка внезапно прекратилась и фильм закончился.
      -- Отпуститеменяоставьтеменяотпуститеменя, -- одно длинное непрерывное слово, как будто какой-то код, заклинание, тихое и протяжное. Сиа заплакал, он рванулся в сторону, от неожиданности Ретрик выпустил его и он упал на пол, на колени, затряс головой из стороны в сторону, быстро и непрерывно.
      -- Марупустьменяотпустятябольшенемогу!!!
      Ретрик не вслушивался в то, что он говорит - он всё равно не понимал. Он чувствовал, как стремительно уходит время, утекает сквозь дыру в стене, почти осязаемо; ему удалось выключить ненужные мысли, выключить память и мысленно он держал руку на виске - на том самом месте, где был шрам. Он снова схватил Сиа, на этот раз - подняв за пояс, перебросил через плечо и побежал.
      Сиа дрожал - так сильно, что Ретрик тоже начал вздрагивать вместе с ним. Он выскочил из дома и побежал к теплице, но, как ему казалось слишком медленно. Ксави не могла уехать без них, но с ней могло что-нибудь случиться, потому что в этом грёбанном месте могло случиться уже что угодно. Но земля уже не дрожала, экстатические крики Айта прекратились - его убили или он кого-то убил и успокоился. Какие-то голоса и всхлипы ещё были слышны в отдалении, но Ретрик уже не думал о том, кто там может быть, потому что эти звуки доносились с другой стороны.
      -- Ретрик?.. - он не успел отследить тот момент, когда Сиа перестал дрожать, поэтому, услышав его голос - охрипший от слёз, но чёткий и ясный - притормозил от неожиданности.
      -- Да, я. Не волнуйся, всё в порядке... То есть... можешь сам идти? Нам нужно быстро...
      -- Да, я могу идти. - его голос был спокойным, лишённым всяких эмоций, но уверенным, и Ретрик опустил его на землю.
      -- Там Ксави осталась одна, нужно торопиться.
      Сиа осмотрелся, его взгляд теперь был более осмысленным и Ретрик почувствовал, что дышать ему стало чуть-чуть легче. Они пошли вперёд, быстро, но не бегом, первое время Сиа волочил свою изменённую руку по песку, но потом выпрямился и почти побежал.
      До теплицы оставалось совсем немного - несколько глотков воздуха и несколько десятков шагов - когда со стороны каньона наперерез им выскочил какой-то человек. Увидев Сиа и Ретрика он резко остановился и судорожно вздохнул - как будто он был не врагом, а просто прохожим, случайно забежавшим на территорию военных действий. Он был невысоким и коренастым, с короткими вьющимися волосами, цвет которых невозможно было распознать из-за недостатка света. На нём была короткая куртка из жёсткой кожи, перетянутая какими-то ремнями. И что-то вроде кастетов с неровными длинными шипами, надетых на обе руки.
      "Местный житель. Выглядит так же, как обычный человек." -- спокойно отметил хладнокровный наблюдатель в голове Ретрика.
      Сиа шёл вперёд - не останавливаясь и не глядя на этого парня, и Ретрик подумал - он просто пройдёт мимо, он не заметил его. Но тяжёлое лезвие, которым заканчивалась рука Сиа, неожиданно взмыло вверх, как будто двигалось само по себе, и просвистело в воздухе, едва не задев человека с Красной Луны.
      Он отскочил, закричал что-то, злобно, испуганно, потом выпалил:
      -- Где ты его взял?!
      Сиа замер, потом поднял руку - лезвие всё ещё мерцало, всё ярче, как будто от нетерпения.
      -- Ты знаешь, чьё это?.. - это был чужой, странный голос, которого Ретрик никогда раньше не слышал.
      Парень часто заморгал, закивал головой, потом затряс ею в разные стороны.
      -- Нет! То есть... твоё! Это твоё! Не трогай меня!
      Сиа снова двинулся вперёд, лезвие жадно вспарывало воздух с каждым шагом всё ближе и ближе к своей жертве. Ретрик пытался подобраться к нему, чтобы остановить - время, время уходило - но тот двигался слишком быстро. Он снова стал музыкой, но теперь она была громче и сильнее, теперь она не была тихим отчаянием, она была яростью.
      Парень сумел отбить две первые атаки, подставляя шипастый кастет, от ударов его отбрасывало назад и он недоумённо моргал и всё ещё тряс головой, как будто отрицал всё происходящее.
      Третий удар лишил его руки - выше локтя, безупречно чистым и красивым движением.
      Ещё несколько драгоценных секунд канули в пустоту - Сиа и человек из Калааса стояли друг напротив друга и смотрела друг другу в глаза, кровь капала, капала из обрубка, слишком много крови сегодня здесь, подумал Ретрик.
      А потом Сиа поднял лезвие, чтобы ударить ещё раз, но человек завыл и упал на песок, закрывая голову уцелевшей рукой.
      Лезвие опустилось, с мягким шорохом уткнулось в землю и в наступившей тишине Ретрик снова различил голоса - там, откуда они ушли, кто-то кричал.
      Парень вскочил и понёсся прочь - так быстро, нереально быстро, подняв облако красной пыли.
      Ретрик схватил Сиа за вторую - нормальную - руку, прежде, чем тому пришла в голову мысль броситься в погоню, и потащил его к теплице.
      "Мы успеем, мы обязательно успеем."
     
     
      * * *
      /Тау/
     
      Мне казалось, что мы бредём куда-то в тумане - очень далеко друг от друга, хотя тела наши были близко, и я слышал чужое дыхание и шаги. Если мы и были единым целым в тот момент, то я был осколком этого целого, я зависал на краю реальности и каждый мой шаг отдавался звоном в пальцах.
      Почему здесь так холодно? Куда мы идём?
      Однажды, много лет назад мы с Эйк поднимались на вершину горы, той, которая закрывала собой Тирракон от грязного ветра Тейно. Мы шли, спотыкаясь, иногда взбирались по почти отвесным скалам - я не понимал, куда и зачем, но знал, что должен идти. Если я останавливался и начинал хныкать или просто слишком уставал, она хватала меня за шкирку, встряхивала и тащила дальше до тех пор, пока я сам не начинал перебирать ногами.
      Сейчас мне казалось, что кто-то так же тащил меня вперёд, только теперь мне приходилось идти самому. Тот, кто тащил меня - я сам, или моя вывернутая наизнанку тень, которая кажется спала, но всё равно была внутри - был не таким сильным и не таким целеустремлённым, как Эйк, поэтому мне всё чаще хотелось сесть на землю и закрыть глаза.
      Зачем так высоко? Я и отсюда всё вижу...
      Там, наверху было мало воздуха. И много света. Оранжевого, холодного, рассеянного света, который делал кожу Эйк не такой белой, она была почти золотистой.
      Внизу был Тирракон - чёрно-бело-красный. Наверное, мы должны были забраться выше облаков, и тогда его уже не будет видно. Возможно, этого она хотела - найти место, с которого его не будет видно.
      Когда сумасшедшая девочка швырнула в нас головой Суанна - я узнал его сразу, потому что мне всегда было интересно, что значат эти рисунки у него на лице - мне показалось, что я падаю. И он падал тоже - не на землю, а куда-то дальше, глубже, с высоты тирраконского хребта, отскакивая от уступов и камней.
      Милые дети, они смогли оторвать голову Суанну, а я даже не сразу понял, что он умер - окончательно и на самом деле. Поэтому сумел удержаться, не упасть вместе с ним.
      Я подумал, Сетт расстроится. Потом я подумал - если она сама ещё жива.
      Я ждал, когда нам вынесут голову Крейгана, но пока мы шли к поселению никто больше не выбежал нам навстречу.
      С каждым шагом мне казалось, что земля вот-вот накренится и бросится мне в лицо - и я тоже упаду.
      Тогда так и было - несколько раз, я оступался и в пропасть летели мелкие камни и обломки скал, и я полетел бы тоже, если бы не руки Эйк, которые всегда хватали меня и выдёргивали обратно.
      Я не понимаю... зачем? Я замёрз.. я хочу есть.
      это происходит с тобой, понимаешь? Это не рисунки в книжке, не истории, которые рассказывает Неска по вечерам... это всё на самом деле. Я хочу, чтобы ты понял -
      Это на самом деле. Поэтому ты должен держаться сам.
      Эйк, если бы ты была здесь, ты наверное смогла бы убедить меня в том, что всё происходящее со мной, с нами здесь и сейчас - на самом деле. Что это не сон и не придуманная история. Мне нужно, чтобы кто-то сказал мне это, потому что мне казалось, что я сплю.
      Я стряхивал звон с пальцев в пыль под ногами - она поднималась тёмным дымом и забивалась в горло.
      Здесь, наверху, так мало воздуха...
      Стоя на вершине горы, на каменном наклонном плато - чёрно-багровом - мы разговаривали о чём-то важном, но теперь я никак не мог вспомнить, о чём. Мне было тогда так мало лет, я хотел спать и замёрз.
      Она говорила - мы уйдём отсюда, далеко-далеко, а я просто хотел спуститься вниз и оказаться дома.
      Сейчас у меня не было дома и мне было всё равно куда идти. Возможно, там впереди нас ждала смерть и эта мысль была такой заманчивой - нет, мы не умрём, просто потому что мы не можем умереть так просто, я думал об этом ещё тогда, когда мы были здесь с Линне много дней назад.
      Почему никто из них мне не поверил тогда?
      Мне хотелось, чтобы Ллойт оказался сейчас здесь и почувствовал то же, что чувствовал я - безысходность, прозрачный страх, ледяной иглой застрявший внутри, он делал меня таким лёгким, что мне казалось, я сейчас полечу. Было что-то ещё, как будто я шагал в двух местах одновременно - в настоящем, по твёрдой тёмной земле, и в прошлом, карабкался по осыпающимся скалам.
      Куда? Зачем?...
      В стороне от нас мерцал свет - это был полуразрушенный дом, одна его стена была пробита, но свет падал с другой стороны и невозможно было понять, что в этом провале.
      Я стал отставать, шаг за шагом, всё медленнее, но никто не замечал этого. Наверное, я мог бы развернутся и уйти обратно в лагерь. Наверное, я мог бы пойти туда и убить Ллойта, потому что сейчас там не было никого, кто мог бы его защитить.
      Вместо этого я свернул в сторону дома и побежал к нему, зачем-то пригибаясь к земле, как будто так я становился незаметнее.
      Как будто кто-то взял меня за волосы сзади и тащит туда силой.
      Подожди... мне нужно... идти со всеми...
      Мне показалось, что там, в провале я увидел её - всего на долю секунды, коротким отблеском, но в этот момент, когда моя память стирала реальность и застилала мне глаза, я мог поверить во что угодно, даже в то, что Эйк вернулась и хочет сообщить мне что-то важное.
      Я шагнул в проём, быстро пробрался внутрь и чуть не упал.
      Пол в комнате был заляпан кровью - чьи-то следы, отпечатанные в крови, разводы, линии. Я медленно пошёл вперёд, к двери, старательно обходя эти разводы.
      Девочка, сидевшая у стены, была мертва, я не видел её лица, но здесь было слишком много крови, чтобы сомневаться в этом. Я не мог представить, кто мог убить её, мне не хотелось думать о том, кто ещё здесь умер помимо неё и Суанна.
      Я дошёл до двери в другой части комнаты, толкнул её и свет из коридора неровным пятном выхватил из темноты тонкие ноги девочки и рваный подол её платья. Она сжимала что-то в руке, какую-то игрушку или...
      Мне показалось, что это был знак жизни тау, выплавленный из какого-то тёмного металла. У меня потемнело в глазах и сердце заколотилось в висках, я подумал - ещё секунда и я потеряю сознание, прямо тут, возле неё. Возможно, все решат, что я тоже умер и оставят здесь, если вообще найдут.
      Держась одной рукой за поручень кровати, я присел на корточки и тронул зажатый в её пальцах предмет. Он был тёплым и пальцы её тоже были ещё тёплыми.
      Меня затошнило. Я всё ещё не мог рассмотреть то, что она держала в руке, я всё ещё был оглушён грохотом собственного сердца. Я стал разжимать её пальцы по одному, думая, что сейчас она оживёт и вцепится мне в запястье, или о том, что если сейчас дёрну слишком сильно и услышу хруст ломаемых костей, то скорее всего брошусь бежать отсюда с воплем.
      Но потом металлический знак выскользнул из её руки, неожиданно легко, как будто она поняла, что ей он больше не нужен и решила мне его отдать.
      Ты издеваешься надо мной?...
      Я выскочил из дома, едва не споткнувшись об обломки выломанной стены, на ходу запихивая странный предмет в карман.
      Прости. Он тебе уже не нужен, верно?
      Я не знал, зачем он был нужен мне, потому что уже на ощупь понял, что это не тот знак, какой-то другой. Я не мог сейчас его рассмотреть, в темноте, вернуться назад я тоже не мог, но неожиданно понял, что реальность вдруг стала болезненно чёткой - больше не было наплывающего на глаза тумана и озноба, не было запаха снега с горных вершин, настойчиво теребившего память. Я был внизу, за миллион шагов от тех гор, на которые мы с Эйк взбирались много лет назад.
      Я побежал в ту сторону, куда ушла наша команда - ошибиться в направлении было невозможно, потому что оттуда доносились голоса и виднелся свет.
     
     
      28. дороги, что уводят нас от дома
     
      Ночью вода поднимается выше
      Чёрная вода
      Горькая глубина
      Голодные волны тянутся к небу
      Голодные волны проглотят луну
      Сменят свой цвет
     
      Запах крови, звуки поздней охоты, всё затопило поздним приливом, Кершет мчался сквозь него, расшвыривая вокруг брызги, чтобы его стая могла двигаться безопасно, чтобы горькая глубина никого не проглотила сегодня. Он чувствовал, что сегодняшняя ночь не удовлетворится одной жертвой, не удовлетворится двумя, такой она была огромной, такой она была голодной и жаждущей, и нельзя было рисковать, нельзя было задерживаться надолго
     
      Это называется по-другому
      это голод пустыни
      это Калаас
      почему я вижу повсюду море?
     
      Кершет пошёл медленней, оставив изменёнными только свои руки и слух, чтобы никто не мог подобраться незамеченным. Нельзя было оборачиваться, нельзя было думать про Клои, можно было двигаться только вперёд. Когда Клои говорила с ним на пороге чужого дома, когда она его обнимала, он громче, чем её голос, слышал её мысли, проникавшие в кровь вместе с теплом её рук. Клои говорила, чтобы он шёл вперёд, потому что это было
     
      важно
     
      и он шёл, одним длинным рывком преодолевая расстояние между домами, которые казались снова незнакомыми квадратными скалами. Яркий запах крови, оставшийся на его куртке, бесил его и придавал сил, как и свет впереди. Кершет отступился и сбавил шаг, когда Дэйскау нырнул куда-то в сторону, в проломленную стену дома, разозлился ещё сильнее, но не остановился - впереди была Джеран и мельтешил запах огня, разгонявший чёрное море.
     
      -- Отдайте её нам, и мы сразу уйдём! - это Джеран кричала. Её голос был отчаянным, незнакомым, -- Я обещаю!
     
      Незнакомыми казались и все, кто собрался здесь - те, кого Кершет видел впервые и те, кого давно знал, выглядели странно, он смотрел на них сквозь горькую воду и не мог различить лиц. Огонь и тепло убежища были впереди, но это был чужой огонь, чужое убежище - дом, на пороге которого стояли близнецы, связанные единым сознанием-монстром. Монстр этот сейчас пожирал Такари, державшую их за руки, Такари не сопротивлялась, она просто смотрела вперёд, то и дело вздёргиваясь и улыбаясь. Кершет встретился с ней взглядом, и Такари завизжала:
     
      -- Ты!! Это из-за тебя!!! - голос её заклокотал, по подбородку потекла, пузырясь, слюна, -- Я тебя просила!! Я говорила!! А теперь...
     
      -- Ты нечестная, -- сказали близнецы, кивнув Джеран, -- ты сказала, что вы уйдёте, но вас только становится больше.
     
      Такари запрокинула голову и заверещала, этот вопль лопнул от жара, сомкнувшегося в ней. Она рухнула на землю, а близнецы, сцепившись мизинцами, юркнули в дом.
      Кершет рванулся за ними следом, ещё одним долгим прыжком, таким долгим, что он успел услышать всё, что было вокруг - новая жертва сделала чёрную воду прозрачней, и всех, кто был здесь, он чувствовал теперь ясно - Райши и Кшу замерли напряжённо, и были так ядовиты, что горечь здешней глубины их не касалась, Миаттэ очень осторожно двинулся к дому-убежищу - так осторожно, что этого можно было не заметить, Линне, взвинченный и обозлённый всем, что пришлось сегодня увидеть, шипел, его хвост шуршал по песку, вздрагивая. Джеран бросилась к Такари - это тоже было медленное, протяжное движение, никто здесь не мог быть смерчем, никто не мог превратиться в ярость и скорость за одну секунду, никто...
     
      Дверь была непробиваема. Кершет не поверил в это, ударил снова, всем телом - но она, пахнущая деревом, такая хрупкая с виду преграда, не поддавалась. Джеран у него за спиной упала на землю рядом с Такари, принялась тормошить её, звать по имени - словно можно было спутать с чем-то голос смерти, успокоивший чёрную воду.
      Тихо вернулся Тау, живой, но с запахом чужой крови на руках. Кершет был слишком сердит на него, чтобы думать об этом сейчас.
     
      Будет теперь вместо Итрейла в загоне убираться...
     
      -- Вы пришли, пришли!!! -заорал Итрейл. -- Я думал, мы тут умрём! Я думал, они всех нас тут по одному перетаскают!!!
      До сих пор он был похож на неслышную тень, пропитанную страхом, но теперь в его голосе звучало почти ликование. Этот тон был таким знакомым, впервые Кершет слышал его в городе Тэйта - не волнуйся, с нами безопасно, Кершет всегда решает все проблемы - что против воли пришлось усмехнуться.
      Джеран поднялась, пошла к нему:
      -- Кершет, нужно уходить отсюда, быстро!! - её голос тоже был теперь её голосом, а не отчаянным криком девушки, заблудившейся в темноте, и от этого стало так радостно и тепло, что захотелось обнять её, ничего не объясняя. Чёрная вода отступила, отпустила их, -Что с остальными? Ты видел остальных? Что с Клои?!
      -- Клои..-- Кершет встряхнул волосами, возвращая свою настоящую форму, -- С Клои всё хорошо, она сказала, всё будет в порядке, только ты должна её забрать.
      -- Уходите отсюда. Того, кто вам нужен, здесь нет.
      Кершет вскинул голову. На крыше убежища стоял юноша, немного младше его самого. Его шея, запястья и лоб горели яркими, слепящими знаками сквозь ворот одежды, сквозь рукава. Кершету захотелось зажмуриться и отвернуться от него. Он излучал запах огня, и касаться его взглядом было почти так же больно, как ворошить угли открытой ладонью. Кершет тихо зарычал.
      -- Если вы не уйдёте, -- сказал юноша, -- ещё кто-нибудь пострадает. Это я вам могу гарантировать.
      Клои сказала...здесь есть то, что мне нужно...что я должен...
     
      Из пустыни, которая вздымалась сейчас неподвижными тёмными волнами, раздался стрекот. Его никто ещё не слышал, только Нгларт тихо произнёс:
      -- К нам приближается...что-то.
      Слух Нгларта был точнее зрения и осязания многих людей, этот мальчик всегда мог описать то, что было очень далеко, или пересказать разговор и настроение тех, за кем нужно было проследить. С ним можно было не бояться внезапного нападения любого из существ, живших в Калаасе, неожиданного землетрясения или бури.
      Но то, что стремительно двигалось к ним, пришло совсем из других мест. Кершет отошёл от двери и стал вглядываться в темноту. Стрекот уже был отчётлив и близок.
      Как большая цикада.
      -- Джеран, уходи, забери Клои.
      -- А ты?! Всем нужно уходить отсюда! Забудь про эту грёбанную цель, пойдём!!
      Джеран рванула рукав его куртки, но Кершет не двинулся с места. Из темноты выползло существо, каких, Кершет был уверен, не существовало ни в Калаасе, ни больше нигде. Огромное, круглое, выше человеческого роста, на тонких скрежещущих лапах, с длинным шипом впереди, цвета песка с чёрными разводами. На шипе стоял мальчик, которого Кершет узнал сразу. Глаза, вопросительно-прохладные, остановившиеся, злые - почти как на рисунке Ллойта. Только Ллойт не рисовал его рук - пальцы одной - острые шипы, а другая - широкое лезвие, изрисованное горящими символами силы.
      -- Эта штука как поезд, мы её ничем не побьём! - крикнул Райши где-то далеко. Кершету странно было это слышать: поезд - машина из металла и пламени, а в этом существе он чувствовал живой запах и живое сердце. Кто-то был у него внутри, те, кто завладел им, но было ещё что-то, какая-то другая жизнь, другое тепло. Кершет вырвался из рук Джеран и шагнул вперёд.
      -- Забери Клои. Со мной всё будет в порядке.
      Мальчик, который должен был быть их целью, вскинул руку, вспоров воздух, и невесомо двинулся навстречу Кершету. Он казался потусторонним существом, которого вообще не было здесь, у него был странный звенящий запах, слишком чистый, неуместно чистый и свежий здесь, как незнакомый ветер из несуществующей страны.
      На спине стрекочущего существа, как распахнувшаяся пасть, открылся люк, и появилась его хозяйка. Это была девушка со светящимся взглядом, и она была - жизнь, и чёрная вода вокруг неё серебрилась, и откатывалась от неё прозрачными волнами, и волны эти смывали весь страх, что был вокруг, и даже запах крови, и даже голос смерти не был теперь никому слышен. Кершет почувствовал такой щемящий восторг, такую доверчивую, неуместную радость, что отступил назад, сжал в кулак амулет, висевший на шее всегда - сколько он себя помнил; сжал так крепко, что проколол ладонь острым костяным краем, и от тёплого биения собственной крови очнулся.
      -- Все дороги, что уводят нас от дома, -- воскликнула девушка-жизнь, - однажды смыкаются, но это слишком уж далеко!
      Сначала он не понял, говорит она, или поёт песню - такими гулкими были слова, переливчатыми и глубокими, а потом понял - это не отрывистый язык Калааса, это язык людей той земли, где он родился, тот язык, песни которого он помнил и пел, выпив слишком много, тот, в котором его имя имело смысл.
      Он рванулся вперёд, к ней, но мальчик с нездешним запахом вспорол воздух перед его лицом, Кершет отпрыгнул назад и крикнул:
      -- Откуда ты знаешь?!
      -- Родилась возле того же моря, что и ты!
      Её слова обрушились на него солёным штормом, шквалом образов, цветов и запахов, рассветов, закатов, подводных течений, которых никогда не было на этой земле, но которые он помнил, тех, что жили в нём всё это время и прятались от него, тех, что он тщетно пытался отыскать. Кершет почувствовал соль моря на языке, и влагу в глазах, зажмурился, и спросил снова:
      -- Откуда ты знаешь?...
      Девушка-жизнь указала на небо, в котором была лишь одна огромная звезда.
      -- Прилетела оттуда, как и ты, как и тот, кто вас сюда прислал!
      Кершет тряхнул головой и зарычал.
      -- Это неправда.
      -- И он! - она махнула рукой в сторону Итрейла и крикнула ему что-то, похожее на неясную мешанину знакомых слогов - этого языка Кершет не знал, но Итрейл сорвался с места, словно девушка дёрнула его к себе невидимым канатом:
      -- Что?!
      Она враг. Я должен...не должен слушать...она...
      -- О чём вы говорите? - взволнованный голос Райши донёсся издалека, сквозь серебристые волны трудно было видеть и слышать.
      Чем эта сладкая светлая глубина лучше чёрной и горькой?
      Это - жизнь, она жизнь, и ты это помнишь, но...
      -- Она говорит,-- медленно произнёс Кершет, заново вспоминая речь Калааса, -- что мы с ней родились у одного моря, вон там.
      -- Как же ты тогда сюда попал? - это спрашивал Линне, голос у него был шаткий, немного пьяный. Кершету стыдно было оборачиваться к ним - пока он тонул в воспоминаниях, что угодно могло случиться. Девушка-жизнь коротко рассмеялась, серебристые волны подёрнулись рябью этого смеха, как от брошенного в воду камушка:
      -- Те, кто попадают сюда, теряют память! - её пальцы взлетали, выхватывая из воздуха слова, -- Но ты должен помнить, твой народ память потерять не может!
      Горло сдавило, и амулет на шее стал вдруг таким тяжёлым, что Кершету захотелось сорвать его, швырнуть в песок - но этого нельзя было сделать, это было ему не по силам. Он помнил жёсткие руки, замкнувшие нить металла на его шее, но лицо ускользало от него. Может, это был кто-то родной, а может - чужой, но очень сильный, наделённый такой же силой, как девушка-жизнь?...
      -- Я не помню.
      Девушка замерла, посмотрела на него задумчиво, удивлённо - свет в её глазах вращался, искрился, такой знакомый, но неузнаваемый, и столько знакомого, неузнаваемого, свербящего появилось теперь внутри, что трудно стало не жалеть о том, что удалось вспомнить - вместо того, чтобы жить на родной земле, пусть и не зная родного города.
      Ничего, теперь я всё смогу узнать.
      -- Раз ты помнишь свою речь и море, то вспомнишь и лес, и свой дом! - Девушка-жизнь звонко вторила его мыслям, -- И как попал сюда! Но родился ты там же, где и я!
      Она враг, не слушай её, не говори с ней...
      -- Как туда попасть?!
      Она улыбнулась, отвела тяжёлые локоны от лица плавно и чуть утомлённо, и, сплетая их сзади, спросила:
      -Шериа-Крэ, тоже не помнишь?
     
      ...Голодные волны проглотят луну
      Сменят свой цвет
      как новая кровь
      станет прилив
      для Шериа-Крэ
     
      Запах дикого огня, запах моря, запах стаи, запах леса - ни одного из этих запахов, что я помню, здесь нет, но...
     
      -- Как тебя найти?
      Она перекинула косу через плечо, завязала её узлом на конце.
      -- Ты сюда пришел как враг. Чтобы меня найти, сначала перестань подчиняться тому, что тебя сюда послал! Потом я тебя найду!
      Больше не было ни серебряных, ни чёрных волн, воздух стал прозрачным и тихим. Незнакомым. Девушка тихо сказала что-то тому, кто должен был быть их целью - на одном их многих путанных языков, известных ей. Он ответил - вспарывая словами воздух, как лезвием, так, что каждому в наступившей тишине было слышно:
      -- Я хочу их убить.
      -- Я знаю, -- теперь она говорила понятно, но очень тихо, -- может быть еще удастся. Сейчас не надо, ты уже убил.
      Мальчик кивнул - отрешённо, как будто был просто частью стрекочущего существа, сложной деталью, вроде одной из лап.
      Его зовут Сиа. Да, точно...
      -- Мы уходим, -- произнёс Кершет устало. Амулет был таким же невыносимо-тяжёлым, и тяжёлой была вся его необъяснимая память, -- езжайте в другую сторону.
      Девушка скрылась внутри своей живой машины, а мальчик медленно осмотрелся, впитывая, втягивая своим отрешённым ищущим взглядом каждое лицо:
      -- Я вас запомнил.
      -- Пойдёмте отсюда. - не сводя глаз с медленно уползающего к пустыне существа, сказал Кершет. Усталость тянула его к земле, как голод Калааса в недавнем сне.
      Райши спросил:
      -- А они со спины не перебьют нас?!
      Нет...они всё здесь уже сделали..
      -- Отходите осторожно. Всё будет в порядке.
      Клои...это было мне нужно?...
     
     
      Красная Луна.
      /Ллойт Тараджи
      Пять лет назад
      Истейн, Сианта/
     
      * * *
      Теперь, когда терять больше нечего, Ллойт знает -- всё получится.
      Теперь важно только одно - постараться не думать об этом, чтобы они, там, снаружи слышали как можно меньше его мыслей.
      Луна в небе -- цвета запёкшейся крови. Он слушает стук сердца -- так громко и так быстро, как будто идёт по рельсам внутри головы огромный поезд.
      В этом поезде -- десятки смертей, десятки сумасшествий, сидят рядом и болтают друг с другом, обмениваются впечатлениями, глядя на красную луну в небе.
      Все те, кто стали жертвами его неудачного эксперимента -- они теперь всегда с ним, всегда в нём, шепчут что-то, движутся, бросаются друг на друга. От этого иногда кружится голова и перед глазами темнеет. Но луну в небе он видит чётко. Он видит её багровый свет и радуется. Ему хорошо и тепло сейчас, в пустом кабинете, нужно подождать ещё немного и тогда можно будет... тогда уже будет можно разбудить Кершета и сказать ему, что скоро они отправятся в путь.
      Он улыбается, откидывается назад в кресле. У него снова кружится голова, а тело ноет. Он не спал и не ел несколько дней, но не помнит об этом. Несколько дней -- с тех пор, как стало понятно, чем закончился эксперимент.
      Те, кто остался в живых -- они там, снаружи. Бродят где-то вокруг лаборатории, у них безумные улыбки на расцарапанных лицах -- они сами порвали себя ногтями -- грязная одежда и лихорадочно блестящие глаза. Мёрзлая земля хрустит у них под ногами, а двигаются они как те призраки из разрушенных древних городов. Ллойт помнит эти легенды о страшных существах, живущих в развалинах. Говорят, они едят местных жителей, если те решаются влезть на их территорию. Ллойт в это не верит, но он знает -- те, кто ходит там, снаружи, жертвы его неудачного эксперимента, они в сто раз опаснее любых легенд. Потому что не важно, веришь ты в них или нет -- они существуют, иногда он видит их сквозь толстое бронированное окно кабинета.
      Ллойт обманул всех. В центре думают, что его эксперимент - это попытка изменить судебную систему Сианты.
      На самом деле - это попытка воссоздать ту среду, в которой живут рейна.
      Ллойт - рейна-полукровка, поэтому он не может того, что могут они. Но он так хотел стать таким же, так хотел изменить всё.
      У него не получилось, но теперь это уже не так важно.
      Вчера Ллойт звонил в центр. Сказал, что эксперимент прошёл неудачно и он вынужден просить об отставке. Всё, что ему нужно -- это всего лишь выходное пособие, чтобы хватало на жизнь и на корм для собаки. Нет, у Ллойта ещё нет собаки, но он непременно её заведёт -- как только купит домик на море. Он смеялся в трубку, а Райдшен не понимал, что с ним. Переспрашивал много раз, выяснял, сколько часов он сегодня спал.
      Собака, я назову её... Джу. Так звали одного парня из тех, кто участвовал в эксперименте. Мой пёс. Он будет бегать вдоль кромки моря и лаять на чаек. А я буду бросать ему палку и кричать -- Джу, ко мне!
      Ллойт смеётся, кресло под ним скрипит, а снаружи кто-то вторит его смеху. Им, там снаружи -- тоже хорошо и радостно. Он чувствует их, каждого из них. Они внутри его головы, воют на разные голоса.
      Пусти нас?
      Ты пустишь нас?...
      Здесь холодно...
      Холодная земля, холодный воздух. Ты же обещал. Как только эксперимент закончится, мы сможем идти домой. Ты обещал, что всё будет хорошо. Но ведь наш дом -- рядом с тобой. Пусти нас... пусти...
      Они говорят, говорят и никак не хотят замолкать.
      Он просит их, приказывает, умоляет -- но ни не слушают его. Не хотят слушаться. Сердце начинает биться быстрее.
      Он встаёт, набирает на двери десятизначный код. Дверь шипит и отъезжает в сторону. В коридоре -- тихо, только гудят лампы на потолке и где-то в глубине здания шумит сломанный вентилятор.
      Поэтому здесь так холодно. Или жарко? Он не понимает. Свет слишком яркий, режет глаза. Режет душу.
      Там, в том мире всегда будет тепло.
      Он не хотел больше спускаться в лабораторию, но сейчас ему нужна, просто необходима ещё одна доза наркотика. Они кричат в его голове слишком громко, они воют, мешают думать. Им холодно. Здесь, в нижних корпусах отопление не работает и Ллойту тоже холодно. На нём только лёгкая форменная рубашка с вышитыми на нагрудном кармане инициалами и тонкие брюки. Он ходит босиком, но не помнит когда и как потерял свои ботинки.
      В коридоре слева длинные узкие окна. В них видно красную луну. Местные жители называют её -- Калаас, красная пустыня. Ллойт знает. Он провёл сотни часов, читая электронные учебники, запрещённые статьи, секретную информацию. Он помнит наизусть карту этого мира, мог бы нарисовать её с закрытыми глазами.
      Много лет он стирал память тем, кто был приговорён к ссылке на красную луну. Иногда нужно было добавить какие-то ложные воспоминания -- это было сложнее, было необходимо, чтобы эти воспоминания соответствовали реалиям Калааса. Поэтому Ллойт знает очень много. Он придумал десятки жизней -- отрывками или целиком. У Ллойта всегда были низкие баллы по литературе, но ему нравилось сочинять чужие жизни. Или просто стирать их.
      Итрейл Лонтрейд, -- шепчет Ллойт в тишине лестничных пролётов. Он улыбается, он рад, что ему удалось разобраться с ним так просто и так быстро. Ллойт давно знал про совершённую Итрейлом растрату, но молчал об этом, его мало волновали дела его жадного друга. Сейчас сведения пригодились как нельзя кстати.
      Итрейл был последним, кого он лишил памяти. Никаких ложных воспоминаний, просто чистый белый лист -- новая жизнь. Вместо роскошной квартиры в новом районе мегаполиса -- иссушённые солнцем красные пески. Но Итрейлу даже не будет жаль, потому что он ничего не вспомнит.
      Ллойт знает его, знает давно -- ещё с последнего курса колледжа. Это Итрейл каким-то образом уговорил руководство разрешить эксперимент. Без него ничего не получилось бы, а Ллойт даже не успел его поблагодарить. Всё казалось так просто -- "тебе нужны деньги, а мне... нужно другое. Если всё получится, это будет настоящий прорыв, переворот в судебной системе Сианты. И ты будешь к этому причастен. Меня не интересуют ни деньги, ни известность, тебе это прекрасно известно. Всё это достанется тебе. Пойми, мы ничем не рискуем. Все эти люди всё равно приговорены к ссылке, для них только один путь. Мне просто необходимо, чтобы они были полностью в моём распоряжении несколько дней, понимаешь?"
      Ллойт потратил много недель, чтобы уговорить Лонтрейда помочь ему. Долгие часы телефонных переговоров, много-много слов -- столько слов Ллойт не говорил даже не теоретических экзаменах. Теперь эти слова эхом звучат у него в голове, в такт шагам. Ноги немеют от холода. В лифте ещё холоднее, Ллойту кажется, что он примёрзнет к полу.
      Двенадцати заключённых, которых ему выдали для эксперимента, оказалось недостаточно. Ещё двадцати, прибывших позже -- тоже. Ллойт до сих пор не знает, какими средствами Итрейл добился выдачи дополнительных ресурсов, но к концу прошлого месяца количество подопытных равнялось восьмидесяти. А в начале этой недели Ллойт привёл в исполнение приговор, и Итрейл был отправлен на красную луну.
     
      Ллойт приехал сюда, в древний район Истейна, почти к самой границе; вместе с ним доставили подопытную группу.
      Трёх последних он набирал сам, бродя возле окрестных поселений.
      Дети. Для полной комплектации группы нужны были дети -- хотя бы двое. Ллойт нашёл Джу, заблудившегося в лесу во время бури, и близнецов, которые бегали по развалинам недалеко от лаборатории.
      Теперь все они воют в его голове, он отчётливо различает их -- три детских голоса, среди нестройного хора взрослых.
      Он набирает очередной код на двери и шагает в ледяную темноту лаборатории. Ему не нужно зажигать свет, он и так знает, куда нужно идти.
     
      Третья полка слева -- Ллойт шарит по ней рукой и через миг тонкая холодная ампула оказывается в его онемевших пальцах. Таких ампул осталось всего три, а это значит что он сможет продержаться ещё один день. Точнее -- двадцать один час и может быть, несколько минут.
      Потом все эти голоса ворвутся в него и разорвут на части. А может быть, он станет с ними единым целым -- почти так, как и планировалось в самом начале.
      Тогда он тоже будет бродить по окрестным промёрзшим лесам, рвать на себе кожу, потому что она мешает, стесняет движения. Тело -- это вообще что-то лишнее, не нужная деталь, которая мешает свободно передвигаться. Мешает быть свободными. Они, там снаружи -- так думают. Некоторые из низ пытались уничтожить свои тела, и теперь лежат мёртвыми в нижнем секторе.
      С момента окончания эксперимента Ллойт не спускался туда ни разу. Ллойту и самому иногда так хочется вспороть кожу на руке, и снять её -- чтобы не мешалась. А потом уничтожить всё тело, такое тяжёлое, слабое и нескладное. Он знает, что не умрёт -- теперь он с этими людьми -- единое целое. Его разум будет жить до тех пор, пока хотя бы одно тело из тех, что бродят за пределами лаборатории, будет живым. До тех пор, пока бьётся хотя бы одно сердце из восьмидесяти четырех, участвовавших в эксперименте.
      Препарат в длинной тонкой ампуле на его ладони -- единственный способ связать себя со своим телом, единственный способ сохранить ясное сознание. Ллойт подготовил его заранее, потому что предполагал, что всё может случиться именно так.
      Нет не так -- тот худший вариант, который он просчитывал всё таки был чуточку лучше чем то, что происходило теперь.
      Но он не отчаивается -- ему нечего терять, потому что он знает, как в случае полной неудачи прекратить всё это одним движением.
     
      Свет неожиданно начинает мигать. Лампы вспыхивают и гаснут, отбивая по глазам лихорадочный пульс. Ллойт сжимает ампулу в руке и крадётся к выходу. Он специально берёт их по одной, потому что уверен -- если отнесёт наверх сразу все, то все и использует за один раз. Ллойт не знает, что с ним тогда будет, но соблазн слишком велик.
     
      Его собственное сердце стучит в такт с миганием света, в голове нарастает шум.
      Он не помнит, как шёл до кабинета. Набрать код удаётся только с третьей попытки -- если бы он промахнулся ещё раз, дверь была бы заблокирована -- навсегда.
      Там, в кабинете, в смежной комнате спит Кершет. Ллойт думает о том, что надо бы его проверить, но у него нет сил. Он падает на ковёр, бессильно пытается подставить руки, чтобы не удариться лицом. Стекло трескается в его руке -- он забыл, что сжимал в пальцах ампулу. Осколки впиваются в кожу, рука теперь в желтоватых потёках, красно-оранжевых. Это препарат смешивается с кровью -- капли стучал по полу.
      Минус семь часов. Ллойт ложится на ковёр и закрывает глаза.
      -- Как ты думаешь, Ллойт, а сколько шансов, что всё получится?
      -- Я думаю -- десять из восьми.
      -- О... это много?
      -- Больше, чем я мог бы рассчитывать три года назад!
      Ллойт смеётся. Итрейл в его голове смеётся тоже -- надтреснутым хрипловатым смехом, как он смеялся в тот момент, когда он узнал, что приговорён к ссылке.
      Откуда ты здесь?.. Тебя не должно быть здесь...
      Не бойся, друг! Я ещё не здесь!
      Смех разрывает сознание Ллойта на сотни частей -- красных, оранжевых, жёлтых.
      Но мы ведь скоро встретимся, верно? Я жду тебя..
      Мы ждём тебя... Каллас ждёт тебя, не теряй времени!
     
      Ллойт знает -- он прав. Они все -- правы. Нельзя терять время, возможно, его уже не осталось. Он встаёт и, шатаясь, идёт к двери, спрятанной в нише за шкафом.
     
      Кершет спит -- свернувшись на кушетке, подтянув к груди ноги. Чёрные когти на его пальцах матово блестят с тусклом свете маленьких жёлтых ламп, развешенных по стенам.
      Длинные красно-рыжие волосы разметались по подушке, скрывают лицо, но Ллойт знает -- он крепко спит и на его губах безмятежная улыбка. Он видит сон. В его сне -- лес, земля пахнущая влагой, листья кружатся в воздухе, в его сне легко и светло. Ллойт хочет туда -- в его сон. Он прокрадывается сквозь комнату, подбирается к кушетке. Головокружение постепенно проходит и теперь, когда он здесь, связь между ними крепче, а значит -- действие препарата почти сошло на нет. Та малая его часть, что приникла в кровь через раны может быть подействует. Может быть нет.
      Ллойт опускается на колени, кладёт руку на лоб Кершета.
      Проснись. Просыпайся.
      Он открывает глаза -- уже готовый напасть, порвать на части того, кто прервал его сказочный сон. Ллойт -- неизвестный враг. Человек, выкравший его из дома, отнявший у его племени. Ллойт помнит -- когда он увидел Кершета в первый раз, на нём была только шкура какого-то животного -- набедренная повязка, и много-много амулетов в волосах. Ллойт не стал их трогать. Он хотел снять только знак спектра, висящий у него на шее, но тот был запаян в фигурный металлический ошейник, который невозможно было разъединить.
      Всё хорошо. Всё будет хорошо.
      В широко распахнутых глазах Кершета -- тёмно-синий огонь, обжигающий и ледяной одновременно. Распахнуть своё сознание навстречу его -- дикость, погоня, они несутся куда-то сквозь густой лес, под ногами -- почти по колено -- вода. Ноги путаются в растениях. Добыча впереди, мелькает меж деревьев. Запах страха, азарт, голод.
      Ллойт знает -- это он добыча. И зверь -- тоже он.
      Скорость -- быстрее света. Мелькающие стволы деревьев сливаются в сплошной поток -- коричнево-жёлто-зелёный. Голубая вода внизу -- всё глубже. Ноги путаются в корнях, но это не остановит, наоборот -- корни ломаются, рвутся, освобождая путь дальше.
      Теперь они -- рядом. Бегут вместе. Шаг в шаг. Ветер треплет волосы -- длинные, с заплетёнными в них амулетами. Они колышутся в такт движениям, бьют по шее и по щекам. Это не больно. Запах крови впереди -- сводящий с ума, резкий...
      Деревья редеют, расступаются, теперь там, впереди -- красная пустыня. Бесконечная, от горизонта до горизонта, вздыбливается барханами, иссечена ветром. Камни высятся то тут, то там -- нужно бежать осторожнее, можно поранить ноги.
      Что это?...
      Всё хорошо. Это дом.
      Кершет рычит, мечется -- в сторону, в другую; красный песок в воздухе, вместо воздуха, скрипит на зубах, скрежещет в горле, как жернова, перемалывающие дыхание.
      Так было всегда. Дом.
      Нет. Это чужое место.
      Они бегут дальше -- впереди жертва. Её темная шкура мелькает между барханами, она мечется, не зная, куда бежать. Гладкая бордовая шкура, длинные лапы. От когтей в песке остаются чёткие вмятины. Она сама -- хищник, но сейчас вынуждена убегать, скрываться от тех, кто сильнее её.
      Зикта.
      Прыжок, бросок вперёд -- раскалённый воздух свистит в ушах, ветер обжигает лицо, ещё секунда -- и когти порвут тёмную кожу зверя.
      Пить.
      Кровь хлещет из распоротого бока, смешивается красным песком. Крик заполняет собой весь мир -- боль, отчаяние, паника. Его перекрывает другой -- торжествующий вопль охотника, ликование, восторг. Такая безграничная радость, свобода.
      Вторая форма.
      Стой. Остановись!
      Он делает рывок назад -- зубы снова вспарывают тело зверя, бьющегося в агонии, ещё чуть-чуть, чуть-чуть и я не успею, стой, перестань, хватит!
      Они падают на спину, назад, голова снова кружится, весь мир кружится.
      Небо над головой -- пронзительно голубое. Тело медленно погружается в воду. Деревья обступают со всех сторон, их подводные корни мягкие, тонкие, обвивают запястья.
      Они уходят под воду с головой. Синевато-зелёное свечение вокруг, колышущиеся водоросли, вода смывает с губ вкус чужой крови.
      Здесь -- дом. Здесь, а не там.
      Тишина. Умиротворённость.
      Ллойт выдёргивает себя из чужого сознания, судорожно хватает ртом воздух -- как будто он и правда только что был под водой.
      Кершет сидит на кушетке, непонимающе вертит головой. Его взгляд натыкается на Ллойта и на короткий миг в его глазах мелькает узнавание -- но уже в следующую секунду Ллойт погружает его обратно в сон.
      Кершет медленно опускается на подушку, что-то бормочет сонно.
      Рано. Ещё слишком рано. Но у меня ещё есть время.
      В следующий раз он уже узнает это место -- красную пустыню. Потому что он уже побывал там однажды. А потом он поймёт, что это его дом.
      Ллойт встаёт -- его шатает из стороны в сторону. Он должен ещё раз дойти до лаборатории. Должен успеть, пока голоса не начали снова звать его. Он ходит, оставляя за собой цепочку кровавых пятен на ковре.
      У меня ещё есть время -- твердит он себе.
      Ещё четырнадцать часов.
     
     
      * * *
      Мы покажем тебе... это место. Оно так далеко отсюда, что ты даже не можешь вообразить...
      Они разговаривают с ним -- даже во сне. Действие препарата слабеет с каждым новым уколом. Ллойт не знает, сколько сможет продержаться теперь.
      Ллойту снится, как он бежит по красной пустыне. Или летит -- он не знает. Это такое быстрое, захватывающее движение, как будто он снова оказался в сознании Кершета.
      Красная пустыня ровная и гладкая, песок под ним сливается в бесконечное красное полотно, как будто это не песок, а стекло. Он двигается медленнее, он приближается к какой-то цели и теперь видно, что под ногами у него -- действительно что-то гладкое, чёрно-красная каменная земля. Кое-где она блестит, как будто в грунт вплавились россыпи драгоценных камней.
      А потом он поднимается выше -- это ветер, ураган поднимает его. Сверху он видит гигантскую воронку, ввинченную в плоть каменной земли -- это больше всего похоже на место падения гигантского метеорита. На дне её клубится белый туман и там же видны крохотные огоньки, это дома -- кто-то живёт там, на дне этой воронки. Ллойт спускается ниже, его тело такое лёгкое, как будто его и вовсе нет. Он пытается поднести руку к лицу, но руки нет. Лица тоже нет. Ллойту кажется, что есть только зрение и разум, но почему-то его несуществующее тело покалывает иголками холода и когда он опускается на землю, чувствует удар.
      Он приземляется на край воронки. Теперь уже невозможно понять, что это -- просто пологий спуск вниз, в затянутую туманом долину идеально круглой формы.
      Что это за место? -- спрашивает он и голоса ему отвечают -- море.
      Но на Калаасе только одно море... и оно должно быть не здесь
      Голоса смеются и говорят -- ты столько всего не знаешь.
      Он спускается вниз, чем дальше он идёт, тем холоднее становится.
      Ночь. Ночью в пустыне всегда холодно.
      Ллойт бежит вниз, камни осыпаются у него под ногами. Он должен посмотреть, кто там живёт, там, в этом странном городе.
      Это так интересно, правда? Много сотен лет назад на Красную Луну упал метеорит, а ты ничего об этом не знал. Так интересно, кто там живёт, правда?
      Но Ллойт не успевает добежать, он просыпается. Он заснул в кресле, прямо перед монитором, он не знает, сколько часов он проспал.
      Снаружи и внутри -- тишина. Но эта тишина обманчива, они ждут, они что-то готовят. Ллойт знает. Они знают, что он задумал, потому что он всё равно не может до конца скрыться от них, а они -- от него. Они сделают всё, чтобы задержать его, они уже заставили его заснуть и показали ему этот странный сон.
      За окном всё ещё ночь, но тусклый серый рассвет уже подбирается к кромке леса. Ллойт подходит к окну, прижимается лбом к стеклу. Оно холодное, оно может остудить мысли и кожу. Внизу, у дверей корпуса стоит человек и, забрав голову вверх, смотрит на Ллойта. Он улыбается и медленно поднимает руку в знак приветствия. Его щеки изорваны длинными царапинами, лицо в крови и разводах грязи. Возможно заражение, думает Ллойт. Он знает этого человека, знает его имя и всю его жизнь. Где он родился, как он вырос. Кто был его первым другом. Знает, что родители часто били его, когда он прогуливал учёбу.
      Это было плохое место. -- говорит человек внизу. Его губы не двигаются, они так и замерли в широкой улыбке.
      Да..
      Но теперь мне хорошо. Впусти нас...
      Иди к нам..
     
      Ллойт разворачивается, чтобы уйти в потайную комнату кабинета. Там Кершет, он спит и видит сны, которые разъедают его память. Ллойту больше всего сейчас хочется оказаться там, возле него. Или внутри его сознания, снова ощутить эту первобытную силу и восторг.
      Он идёт к полке с книгами -- он закрыл за собой дверь, когда уходил, хотя совсем не помнит этого -- и слышит мощный удар внизу, под ногами. Ему кажется, что всё здание содрогается от этого удара. За ним следует ещё один, а потом ещё -- послабее. Они, там внизу -- пытаются выбить дверь.
      Всё будет хорошо.
      Ллойт не знает, кому принадлежит этого голос. Может быть, ему самому, может быть, Итрейлу. Или одному из тех, кто пытается прорваться в корпус.
      Самое страшное -- то, что он не верит этому голосу.
      Нужно ускорить процесс настолько, насколько получится. Я не могу больше ждать.
      Ллойт знает -- у него ещё много дел. Нужно спуститься вниз и проверить шаттл. Если с ним всё в порядке, то он отнесёт туда Кершета и быстро доделает все остальные дела, которые ещё остались здесь.
      Ллойт думает о том, что будет, если шаттл откажется работать -- и смеётся.
      У него осталось ещё девять часов.
     
     
      * * *
      В транспортном отсеке светло -- почему-то здесь ещё не прекратилась подача питания. Здесь так светло, что у Ллойта болят глаза -- он привык к долгому тягучему сонному полумраку своего кабинета.
      Он спускается по железной лестнице -- шаттл там, притаился внизу, как большой гладкий чёрный жук. Ллойт знает, что там кто-то есть, но из-за препарата, только что введённого в кровь, не может почувствовать его и узнать.
      За несколько минут до того, как он отправился в лабораторию за очередной дозой, раздался звонок телефона. Это странно, потому что Ллойт думал, что отключил его после того, последнего разговора, но так всегда бывает -- ты думаешь, что отключил телефон, а на самом деле только хотел это сделать, и когда он звонит, ты едва не теряешь сознание от страха.
      -- Тараджи, что там у вас происходит? -- голос такой знакомый, но Ллойт не может вспомнить где и когда он его слышал, -- связь внезапно оборвалась, почему вы?...
      -- Кто это?
      -- Тараджи, вы сказали, что эксперимент не удался, что случилось? С вами всё в порядке? Вас плохо слышно...
      -- С ним всё хорошо, -- это другой голос -- его Ллойт знает. Это женский голос, такой нежный, тёплый. -- Он с нами. Он в безопасности. Он хочет сбежать от нас, но мы его не отпустим. Всё будет хорошо.
      -- Кто вы? -- говорит незнакомец в трубке, -- Тараджи, вы что, позволили подопытным...
      -- Он боится, но он просто не понимает.. он должен быть с нами. Не волнуйтесь за него. Мы о нём позаботимся. -- Ллойт молчит, сжимает трубку немевшими пальцами.
      -- Всё вышло из-под контроля, -- говорит Ллойт. Его голос такой серый и скучный, что ему самому становится не по себе. Формальность. Просто формальность. Я должен предупредить, чтобы не пострадал кто-то ещё...
      Но... зачем?
      -- Что именно произошло?
      Ллойт смеётся.
      -- Всё хорошо. Приезжайте, они здесь, они ждут вас. Они будут рады вас видеть. Это совершенно безопасно. Вам здесь понравится... мы ждём вас.
      Он вешает трубку и медленно сползает на пол.
      Ты наконец-то понял?...
      Это так хорошо.
      А теперь впусти нас. Впусти нас, мы хотим к тебе.
     
      Теперь он здесь, внизу, возле шаттла. Он надеется, что им не хватило ума повредить что-то в нём настолько, чтобы тот не мог взлететь. Ллойт залезает внутрь, там жарко, очень жарко, душно. В кресле пилота кто-то сидит -- у этого человека тёмные волосы, рваная майка, худые руки и ссадины на локтях. Ллойт его не помнит. Память даёт сбои, теперь уже всё не так, как прежде. Он не помнит элементарных вещей, у него кружится голова от этой духоты. Человек в кресле поворачивается к нему и улыбается. За его спиной мигает разноцветными огоньками панель управления. Всё работает. Ллойт радуется, как ребёнок, получивший на день рождения долгожданный подарок -- всё работает! Человек в кресле протягивает ему руку и шевелит пальцами.
      Ллойт улыбается ему в ответ.
      Ты когда-нибудь убивал людей?
      Ты собираешься сделать это сейчас?
      Заткнитесь, заткнитесь!!! Я ненавижу вас!
      Ллойт прячет одну руку за спиной -- там у него обычный баллончик-распылитель.
      Ллойт предусмотрел всё. Или почти всё. он протягивает руку навстречу идущему к нему человеку -- в тесной кабине шаттла их разделяет всего полтора шага.
      Он дёргается и понимает, что не может пошевелиться.
      Не сопротивляйся. Не нужно. Мы не причиним тебе вреда.
      Десятки голосов хором шуршат у него в голове -- такие ласковые, тёплые, как морской ветер. Ллойт чувствует привкус соли на губах -- это всё обман, просто он прикусил себе язык, все мышцы напряжены до предела в отчаянной попытке пошевелить рукой. Человек уже совсем близко. Вместо глаз у него -- чёрные провалы, искрящаяся бесконечная пустота.
      Видишь.. ты же сам знаешь. Тело -- всегда только мешает. Ты должен от него избавиться.
      Человек тянет к нему руки, его пальца впиваются в плечи Ллойта, сжимаются, сдавливают, сминают кожу. Ллойт кричит и этот крик внезапно заглушает хор в голове. Они не замолкают, но звучит тише, теперь они уже не могут просить его так настойчиво. Ллойт резко выбрасывает руку вперёд, в лицо человеку, и нажимает на кнопку. Струя ядовитой жидкости с шипением впивается в кожу подопытного номер двадцать семь, опалив и руку Ллойта.
      Ллойт радуется -- он вспомнил его номер. Может быть, но мог бы вспомнить и имя, если бы было больше времени. Ему кажется, что его память стирается -- так же, как память Кершета.
      Голоса кричат от боли у него в голове. Он уворачивается от падающего на него тела -- человек падает на пол, лицом вниз. Он ползёт куда-то, скребёт пальцами, слепо тыкается макушкой в стену. Ллойт хватает его за воротник рубашки и тащит к дверному проёму. Он задыхается, тёмные пятна на руках -- следы яда, который был в баллончике -- саднят, от духоту кружится голова, и Ллойту кажется, что он сейчас потеряет сознание.
      Крик нарастает -- это уже не крик боли, теперь голоса исполнены ликования. Ещё один из них освободился от своего тела, теперь они стали сильнее. Ллойт не хочет знать, что будет, когда умрут все они, все те, кто ещё бродит снаружи по промёрзшему лесу.
      Они не отходят далеко, потому что хотят быть рядом с ним.
      Ллойт устанавливает режим кондиционирования воздуха на приборной панели шаттла, задаёт нужные параметры влажности и давления. Перед глазами всё путается, каким-то образом они -- подопытные -- мешают ему смотреть.
      Лес. Дикий, густой лес. Вода под ногами -- почти по колено. Ещё несколько шагов и будет глубже, осторожнее...
      Это место -- спасение, убежище. Там хорошо. Запах странных растений дурманит, кружит голову. Ллойт всю жизнь прожил в городе, он даже не знает, что это за запахи.
      Это место -- дом Кершета, там хорошо.
      Он поднимается по лестнице вверх, от каждого его шага металлическая конструкция гудит и подрагивает. Глухие удары снаружи становятся громче -- они не оставляют попыток прорваться к нему.
      Нестройный хор в голове снова взрывается радостным воплем -- ещё кто-то из них умер. Должно быть, разбил голову об дверь, -- со злостью думает Ллойт.
      В живых осталось всего двенадцать.
      Он бежит по узким коридорам -- под ногами хлюпает вода и корни растений цепляются за ноги. По стенам вьются зелёные стебли, ветки, листья, и какие-то животные скачут по этим веткам, звонко перекрикиваясь друг с другом.
      Это хорошее место. Место, где дом Кершета.
      Препарат уже совсем не действует, хотя не прошло ещё и дух часов. Ллойт снова смеётся.
      По химии у него всегда были низкие балы, но ему нравилось смешивать разные вещества -- интересно было узнать, как они могут повлиять на сознание людей.
      Он пытается отгородится, закрыться от этих образов. Он видит столько вещей одновременно. Оголённые чёрные стволы деревьев, трава, покрытая коркой льда. Каменные развалины, над которыми медленно падает снег. Серое небо с просветами. Он видит какого-то человека -- он когда-то знал его имя и, кажется, даже работал с ним вместе -- который судорожно тыкает кнопки телефона, его лицо -- бледное, обеспокоенное.
      Он видит массивную металлическую дверь с кодовым замком. Панель разбита и провода торчат наружу. Вокруг толпятся люди и время от времени бросаются на эту дверь -- прямо своими телами, с размаху. Бьют кулаками и ногами.
      Мир сливается в разноцветное полотно -- вспышки чужих эмоций, искажённые очертания реальности, яркие всплески снов -- всё это проходит сквозь него, и с каждой секундой он становится всё слабее.
      Каменная лестница наверх, ещё один коридор. Входную дверь в кабинет он разблокировал, она широко распахнута. Ллойт всегда был предусмотрительным.
      За окнами -- рассвет. Бесконечный, растянутый на миллион лет.
      Ещё всего несколько шагов. Совсем чуть-чуть...
     
      Когда его рука ложится на лоб спящего Кершета, голоса замолкают. Мелькание цвета прекращается. Некоторое время Ллойт сидит неподвижно, глушённый этой тишиной, он боится пошевелиться, боится вздохнуть. А что если это -- всего лишь миг, секунда между жизнь и смертью?
      Но проходит две секунды, потом ещё несколько, потом -- несколько минут.
      Кершет рычит во сне и пытается сбросить его руку.
      Спи.. пожалуйста, не просыпайся.
     
      Ллойт заворачивает спящего мальчика в одеяло и поднимает на руки. Сердце бешено колотится в висках, Ллойту всё ещё трудно дышать, но вокруг так тихо, такая волшебная тишина. Только удары где-то внизу не смолкают.
      Но ему уже всё равно.
      Он бежит по коридорам -- теперь там нет цветов и воды, теперь пол устилает красный песок, а стен похожи на вылизанный ветром камень.
      Получилось. У меня получилось... мы успели... ты спас меня от них.
      Ллойт счастлив. Он спускается в транспортный отсек, осторожно слезает по хрупкой металлической лестнице. Он переступает через распростёртое на площадке тело двадцать седьмого подопытного и забирается в шаттл.
      Перед тем, как запустить двигатель, он слышит последние отголоски очередного радостного крика -- ещё кто-то из них умер.
      А может быть, им наконец удалось разнести дверь.
     
     
      /Калаас
      пять лет назад/
      Ллойт не помнит, сколько он спал. Впервые за много-много дней ему ничего не снилось, в его снах было тихо, как будто он погрузился на дно моря и слушал только мерный уютный гул воды.
      Там было прохладно, но когда он проснулся, жара обрушилась на него, как раскалённый тяжёлый молот. За день корпус шаттла прогрелся, превратив кабину в печку.
      Он не хочет просыпаться, во сне так тихо и хорошо, а здесь, снаружи, горячий воздух, который обжигает лёгкие, дышать трудно и тело так плохо слушается.
      Ллойт вешает на плечо тяжелую сумку и пробирается в грузовой отсек, там не так жарко, но всё равно душно, горячая влажная темнота обволакивает, как будто он снова оказался под водой, но теперь в этой воде можно свариться. Кершет спит у стены, раскинувшись прямо на полу. Он сбросил с себя одеяло, оно валяется скомканное в стороне.
      Ллойт кладёт руку ему на лоб. Кожа горячая и влажная, лицо блестит, и волосы совсем спутались.
      Снаружи воет ветер -- это такой странный, незнакомый звук, от которого по коже бегут мурашки.
      Ллойт открывает шлюз и выбирается наружу.
      В первую секунду ему кажется, что он увидит там чёрно-серый лес, белую землю и знакомое низкое небо. Может быть, всё это тоже было сном?
      Неужели ты думал, что мы тебя оставим?
      Неужели ту думал, что сможешь так просто уйти?
      Ллойт хватается за голову, бросается вперёд. Он так слаб, так давно не ел, что даже не может бежать, не может устоять на ногах -- падает в песок, лицом вниз, кашляет, кричит.
      Это просто вой ветра между камнями сложился в знакомые буквы. Отголоски слов, принесённые в памяти с другой планеты, с далёкой -- теперь уже безвозвратно потерянной -- Сианты.
      Их здесь нет. Здесь никого нет. Только красные, чёрные, бордовые скалы возвышаются впереди, а там, за ними прячется небольшое поселение.
      Ллойт знает -- до Кайтен-Тоу, города, в котором всегда производят высадку ссыльных преступников -- два дня пути пешком на восток.
      Снаружи уже не так жарко, солнце опускается к горизонту. Ллойт идёт вдоль скалы, считает шаги и пробует воздух на вкус. Нос и язык покалывает, но это совсем не мешает, ещё несколько часов и он привыкнет к этому. Этот воздух отравлен, но это не тот яд, который может ему навредить.
      Ллойт оглядывается -- шаттл прижимается к камням, его уже почти не видно отсюда. До поселения добираться около часа -- обойти скалу, перебраться через низкий хребет и спуститься вниз. Ллойту страшно, он думает -- а что если что-то случится? Если Кершет проснётся раньше времени и уйдёт, как-то взломает дверь, убежит, потеряется между красными барханами. Что если шаттл найдут и когда он вернётся, вокруг уже будут люди, с которыми он не сможет справиться.
      Но он должен хоть как-то подготовиться, прежде, чем разбудить Кершета.
      Красная пустыня за его спиной -- бесконечна, она изгибается и дышит, шелестит сотнями голосов, чужих, незнакомых. Ллойту кажется, что песок пульсирует, обдавая кожу тёплым дыханием.
      Здесь.. я действительно здесь?...
      Он идёт вдоль скалы, ведёт по неё рукой. Поверхность то гладкая, то шершавая, камень царапает ладонь.
      Ллойт знает состав этого воздуха, но не знает, как им дышать. Он знает язык, на котором говорят те люди, к которым он сейчас идёт, но не знает, как с ними разговаривать. Об этом не писали в учебниках.
      Возможно, думает он, возможно лучше всего вернуться. Может быть, всё не так плохо, и что-то можно исправить. Но они, там, ждут его. Даже если бы он умер там, уничтожил там своё тело, это не убило бы его на самом деле. Он так же звучал бы бесплотным голосом в ушах тех подопытных, чьи тела ещё были живы, ещё оставались живыми в тот момент, когда он улетал.
      Ллойт знает -- он может умереть теперь. Но там, в шаттле, спит Кершет, и Ллойт думает -- я не должен его бросать. Я привёз его сюда и не должен бросать.
     
      Возможно, ему как-то удастся здесь выжить. Возможно, он даже сможет жить нормально.
      Красная Луна -- это навязчивая идея Ллойта, он изучал её всю жизнь, он был ею одержим, он написал о ней три книги. Всю жизнь он смотрел в окно на красный диск в небе, иногда затянутый облаками, иногда ярко сияющий над крышами. Ллойт отправлял на неё других людей, стирая их память. Он любил Красную Луну.
      Но теперь он понимает: Красная Луна в небе, далекая и безумно интересная -- и Калаас, плотоядно вздыхающий за его спиной -- они не имеют ничего общего.
     
      -- Я пришёл издалека. У меня есть вода... мне нужны деньги. Мы можем обменяться?
      Человек за прилавком с сомнением смотрит на него, потом улыбается. У него тёмная обветревшая кожа и почти чёрные губы. Глаза подёрнуты мутной плёнкой, а волосы на висках волосы выбриты.
      -- Дай мне попробовать твою воду и скажу, пригодна ли она. А откуда ты пришёл? Выглядишь паршиво... Твоя вода не такая паршивая, как ты? А.. нет... О, это отличная вода! Где ты такую взял?...
     
     
      * * *
      Голова кружилась, и мир накренился на бок. Вокруг были рубленые квадратные скалы, и скалы с острыми вершинами, все невысокие, сгрудившиеся близко друг к другу. Пахло пылью, сухой землёй, тлеющим летом -- похожий запах бывает в заброшенных селениях на большой высоте в самые одуряюще-жаркие дни августа. Похожий -- но не такой грязный.
      Не такой тесный.
      Кершет не решался двинуться с места, потому что когда он сделал шаг, огромный осколок памяти накренился и рухнул в темноту. Он боялся опереться о рубленый угол возвышавшегося рядом чёрно-коричневого обелиска -- такого огромного, с таким множеством рытвин и пещер -- потому что когда он коснулся его кончиком пальца, камень этот отобрал имя его матери. Он стоял, сжав в кулаке красно-оранжевый амулет, висевший на шее -- и помнил, как окунал его в тёплую кровь, и помнил, что кровь эта до сих пор не умерла, и чувствовал, как она греет его ладонь. Кершет повторял те же слова, которые напевал тогда
      тана-тан-Терио
      но беззвучно, шёпотом, потому что боялся -- собственный голос может превратить его душу в пыль. Бесконечная песня успокаивала, и возвращала всё на свои места. Наверное, он слишком близко подошёл к местам людей, наверное, его поймали, но он сбежал, наверное, это -- город людей.
      -- Эй... Ты заблудился?
      Этот тихий голос вкрался в песню, звучавшую в сердце, и песня распалась на слоги, растворилась в дыхании. Кершет видел ещё её последнюю яркую искру, погасшую в мутном, прогорклом воздухе -- и потерял, забыл слова. Он выпустил амулет и растерянно посмотрел на того, кто заговорил с ним. Этот человек пах дымом, блёклой усталостью, ветхой тканью -- и десятком ещё незнакомых, тусклых, безопасных запахов. Он был бледным, очень высоким -- Кершет не видел ещё таких высоких людей -- в тяжёлой длинной одежде. Глаза у него были, как вода в неглубоком заросшем озере в светлый, но пасмурный день -- зелёные.
      Вода..
      Я из-за него всё забыл, -- подумал Кершет, чувствуя приглушённую ярость, но и эту мысль смыло почти сразу неслышной тёмной волной -- потому что он забыл, что должен был помнить. Кершет тряхнул волосами, тихо зарычал и отступил на шаг. Обелиск толкнул его в плечо.
      -- Не бойся, -- голос незнакомца стал таким, словно земля изогнулась у него под ногами. -- Я могу тебе помочь?..
      Это звучало как: Я могу тебе помочь, -- или, -- Я хочу тебе помочь.
      Все эти слова непривычно было слышать, и Кершет повторял их про себя, чтобы понять.
      Я никогда раньше не говорил с людьми, -- подумал он, и тут же поправил себя, -- Я никогда раньше не говорил на этом языке...
      -- Ты кто?...
      -- Меня зовут Ллойт, -- тон у него был приветливый и растерянный, и это выражение странно выглядело на лице такого взрослого человека. -- А тебя?
     
      Кершет снова посмотрел по сторонам. Между двумя рядами квадратных скал-обелисков лежали втоптанные в землю, потемневшие от времени и бесчисленных следов камни -- настоящая каменная река. Других людей не было видно. Небо было чёрным и холодным. Кершет пытался понять по запаху, где вода -- но даже запахи были здесь непривычны, и словно притушены, как угли костра -- холодной водой. Нет тепла, нет запаха дома, только дым. Запах дыма -- запах этого человека...
      Неужели нигде нет воды?...
      -- Я -- Кершет. Ты здесь живёшь?
      -- Нет. Мне пришлось уйти оттуда, где я жил, -- он чуть заметно улыбнулся. -- А что здесь делаешь ты?..
      Воды действительно не было нигде -- никакой большой реки, озера. Не было моря. Это было невозможно. Небо было -- но незнакомое, погасшее небо. А море пропало.
      -- Где море?
      -- Море?.. Здесь нет моря. -- незнакомец пожал плечами, зашуршала его тяжёлая одежда, а взгляд скользнул выше, к небу. -- Я примерно знаю, где оно должно быть, но не уверен... это очень далеко.
      Нет моря?...
      Он осторожно приблизился, и Кершет так же осторожно отступил снова. Этот человек был высоким, но кости у него были хрупкие, как ветки рядом с кроной дерева -- это видно было по тонким чертам лица.
      Я его убью, если он попытается напасть. Я смогу проломить ему грудь одним ударом.
      Кершет снова потянулся к амулету.
      Кровь...
      Вода, у него есть вода! -- теперь, за запахом тяжёлых тряпок, за запахом дыма Кершет различил прохладный чистый запах.
      -- Я хочу пить, -- он решительно шагнул вперёд и вытянул перед собой руку, выпустив когти, -- я знаю, у тебя есть вода, дай.
      Человек несколько мгновений смотрел на него, затем вытащил из под одежды фляжку и отдал Кершету. Фляжка была из лёгкого незнакомого материала, с незнакомым знаком на круглом боку. Прежде, чем сделать глоток, Кершет посмотрел на незнакомца. Тот выглядел теперь потерянным и печальным.
      Здесь нет реки, где он мог бы набрать воды, а я всё у него забрал.
      -- Спасибо, -- Кершет протянул фляжку обратно, -- Где здесь ещё можно воду найти?
      -- Её можно купить, -- человек развёл руками, -- в этом городе есть источник, но его тоже охраняют и берут деньги. Только несколько часов в день доступ свободный, но в это время туда не подойти, слишком много народу.
      Кершет отрицательно замотал головой -- слова человека стучали друг об друга, клацали, лишённые смысла.
      -- Что берут?.. Где источник? Здесь правда нет моря? Не может быть, чтоб не было моря!
      -- Деньги... Плату. Ты не знаешь, что это такое? -- он снова растерянно улыбнулся, -- Ладно, не важно, -- он замолчал ненадолго, потом сказал грустно, -- Здесь нет моря, правда. Оно далеко...
      Вокруг его обступили чужие запахи, чужая земля и чужое небо. Можно было загнать этого бледного человека в расщелину между квадратными скалами, убить и обглодать его кости -- первое время, несколько дней, можно было бы жить. Но его кровь наверняка была медленной и тусклой, как и его речь, убить такого человека -- слабого, возможно, больного -- самому себе принести вред.
      Он слабый и наверняка не выживет в таком месте, но всё равно поделился со мной.
      -- Ты хочешь есть? -- участливо спросил незнакомец, и Кершет ощутил какое-то неуютное волнение, какое бывает, если узнаешь, что говорил во сне, или произнёс вслух все свои мысли. -- Я не знаю, что ты ешь, но мы можем попробовать что-нибудь найти.
     
     
      * * *
      Ночью в городе холодно, но так же душно.
      Ллойт учится дышать заново, учится жить заново. Он напоминает себе рыбу, выброшенную на берег. Иногда его колотит, руки дрожат -- мелко-мелко, так что даже трудно удержать фляжку. Но он уговаривает себя успокоиться. Теперь внутри только один голос -- его собственный. Усталый и бесцветный.
      Но ему почти хорошо, потому что Кершет рядом. С того момента, как шаттл приземлился в красной пустыне, все расчёты Ллойта уже не имеют никакой силы и смысла.
      Он надеется только на одно -- что ему повезёт.
     
      Они всё ещё в этом городе, но Ллойт думает, что нужно уходить отсюда поскорее, потому что кто-то может найти шаттл. Появление чужеземца издалека одновременно с появлением этого странного предмета может показаться странным. И вместе с тем -- он не хочет уходить, потому что ему страшно. Он почти привык этому городу за те несколько часов, что провёл здесь. Или -- он провёл здесь полжизни. Ллойт не знает. Как не знает он, что ждёт его там, а пределами этого города. Кершет задавал много вопросов. О том, что это за место, что это за квадратные скалы -- дома -- он никогда не видел таких в том месте, где он жил раньше. Кершет спрашивал, где море и почему в небе нет звёзд.
      А разве они когда-нибудь там были?...
      Ллойт пытался рассказывать, но Кершет почти не слушал его, перебивал и задавал следующий вопрос. О том, что такое деньги, откуда они у Ллойта и из чего их делают.
      Ллойт думает о том, почему из всех прочитанных им книг не было ни одной книги по детской психологии. Почему он ни разу не подумал о том, что берёт с собой ребёнка.
      -- Откуда ты пришёл?
      -- Из Рианны. Это место... не такое как это. Там есть деревья и воздух лучше. Но я даже не помню, сколько дней...
      -- Зачем ты ко мне подошёл?
      -- Просто ты стоял там такой растерянный... мне показалось, что тебе нужна помощь и я....
      -- Где море?....
      Оно уснуло в каменной колыбели... уснуло и спит до сих пор. Я мог бы найти это место, если бы в этом был смысл.
      -- Куда ты теперь пойдёшь?
      Ллойт не знал.
      А что если там и правда море? Неисследованная область. Как второй полюс -- до сих пор никто не знает, что там.
      Что если это не просто сон, а...?
     
      На улицах ночью тихо. Только скребутся в подворотнях какие-то мелкие звери, доедая оставленный людьми мусор. Квадратные скалы-дома жмутся друг к другу, сдавливают между собой узкие улочки.
      -- Ты собираешься оставаться в этом городе?
     
      Кершет вертит головой, иногда недовольно фыркает, морщится. Кершет часто смотрит в чёрное небо, ожидая, что всё-таки зажгутся звёзды. Ллойт и сам надеется на это, но знает -- звёзд там не будет.
      Кершет не понимает, как можно жить в таком городе. Он думает, что это место вообще не предназначено для жизни. Но он не знает, куда ему идти. Ллойт нащупывает его эмоции -- очень осторожно, он боится забираться глубоко. Если он заберётся глубоко, Кершет его узнает.
      -- Не знаю, -- вопрос Ллойта удивляет его, он останавливается, снова фыркает. Смотрит озадаченно.
      -- Здесь есть места лучше, чем это. Можно уйти отсюда и поискать что-нибудь.
      Кершет смотрит на него -- внимательно, пристально, Ллойт уже знает этот взгляд. Это взгляд хищника, который готовится перегрызть своей жертве глотку. Или раздумывает над тем, стоит или нет перегрызать глотку тому, кто и без того настолько слаб, что скоро умрёт сам. Когда он смотрел на Ллойта так последний раз -- несколько часов назад -- Ллойт решил, что Кершета пора кормить, пока он не решил съесть его самого.
      Сейчас Ллойту нечем его кормить, есть только вода.
      -- Куда нужно идти? Это далеко? -- голос у Кершета такой же, как обычно -- в нём звучит сила, за которую Ллойт цепляется, чтобы не провалиться в багрово-красное отчаяние. Сила, которой у самого Ллойта нет. Он окунался в эту силу ещё там, на Сианте. Чтобы не сойти с ума от раздирающих душу голосов. Здесь, в Калаасе -- это единственный способ не сдаться. Но Ллойт уже не может пользоваться этой силой так же, как раньше. Потому что этот эксперимент тоже не удался -- или удался только наполовину.
      -- По пути сюда я шёл мимо одного города.. Он тоже в горах, но там больше воды и можно достать хорошую еду.
      -- А почему ты оттуда ушёл? -- Кершет не верит.
      Ллойт пожимает плечами. Он устал и ему снова кажется, что в темноте, притаившейся в щели между домами, кто-то шепчется. Но это просто ветер.
      -- Потому что я не знаю, куда иду. -- он говорит правду и от этого ему самому смешно. -- Я думал, что можно найти что-то ещё лучше, потому что это место всё равно хуже того, откуда я пришёл.
      Кершет задумывается. Ллойт пытается ловить его мысли, но это так трудно здесь. Он чувствует -- Кершет относится к нему уже чуть лучше, но всё ещё не доверяет. Не понимает, что ему нужно, не понимает, почему Ллойт не отстаёт от него.
      Он сжимает висящий на шее амулет -- знак Спектра, который прячет в себе ответы на все вопросы. Кершет встряхивает головой, и множество других амулетов в его волосах вздрагивают, перешёптываются рассеянным звоном.
      -- Ну ладно. Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой, да?
      Ллойт кивает.
      -- Да. А куда ты хочешь попасть? Ты хочешь найти свой дом?
      Кершет тоже кивает -- он растерян, он выглядит сейчас таким ранимым. Ллойт не видит уже его лица, скрытого тёмнотой и спутанными прядями волос. Но чувствует -- грусть, такую протяжную, насквозь пробивающую его сердце. Как будто внутри Кершета воет сквозной ветер. Он всё ещё держится за Спектр -- чтобы его не сдуло этим ветром.
      Что ты делаешь? Ты понимаешь что ты делаешь?
      -- Зачем ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой?..
      -- Я не знаю... Просто когда я тебя там увидел, мне показалось, что я могу тебе помочь. Мне всё равно некуда идти, и я не знаю, что мне делать, и ты тоже не знаешь, куда тебе идти. Поэтому я просто...
      А ещё Ллойт хочет сказать -- "но я могу оставить тебя, если ты попросишь". Но он знает, что не может уйти. Потому что теперь он уже ни в чём не уверен. Может быть, если он останется один, голоса снова вернутся. Поэтому он говорит:
      -- Может быть, я смогу тебе помочь найти твой дом.
     
     
      * * *
      Лихорадку Калааса Ллойт помнит плохо.
      Он помнит только запах моря, запутавшийся в волосах, и песок -- другой, не красный.
      То, что написано в книгах и то, что тебе приходится переживать в реальности -- это совсем разные вещи. Только здесь, на Красной Луне он наконец-то понимает, что это значит. Каждый раз просыпаясь от сжирающего изнутри жара, но чувствовал, как вода, ставшая песком, сыпалась ему в горло.
      Но нужно много пить, Ллойт знает, он помнит. Нужно пить песок.
      Кершет был рядом. Он не ушёл и это было самое главное.
      Когда началась лихорадка, Ллойт думал, что больше никогда не увидит Кершета, что он очнётся один посреди красной пустыни, наполовину уже ушедший в песок, не в силах выбраться. Но Кершет был рядом, в темноте его глаза отражали свет Сианты, и он казался древним демоном, воплощением песчаного безумия. В этот момент Ллойт подумал, что Кершет -- бог Красной Луны, её дитя и её хозяин.
      Это было единственное видение из всех, что Ллойт помнит. Теперь оно кажется таким глупым -- ведь он сам привёз Кершета сюда, на эту планету.
      Но лихорадка закончилась давным-давно, и который день подряд они снова идут куда-то -- в поисках места, которого нет. Дни такие длинные, они тянутся медленно, но Ллойт уже почти привык к этой жаре. Сначала он пытался считать, сколько дней он здесь, но потом решил, что так непременно сойдёт с ума. Он старается не думать о шаттле, оставленном за скалой. Скорее всего, Калаас уже проглотил его -- бесполезную железную жертву, призрак с планеты, которой больше не существует -- ни для Ллойта, ни для Кершета.
      Кершет медленно привыкает к этом новому миру. Ллойт долго и подробно объяснял ему, почему нельзя бросаться на людей на улицах, почему нельзя отбирать у них то, что тебе понравилось. Кершету не нравится одежда, особенно одежда с пуговицами, поэтому он ходит в драной майке, на которую уже успел привязать какие-то побрякушки, украденные или отобранные в разных местах, и закатанных штанах,.
      Ллойт надеется, что теперь он ему верит и не убежит просто так. Кершет по прежнему редко его слушается -- только если на собственной шкуре поймёт, что Ллойт был прав и действительно не следовало делать то, чего он просил не делать.
      Ллойт старается не утомлять его слишком сильно своими поучениями, зато -- он теперь научился быстро бегать и это даже кажется ему забавным.
      Кершет не любит города. Точнее -- он не любит дома, комнаты, эти ровно-прямоугольные пещеры. После того, как он сломал несколько стульев -- не от злости, а просто от скуки -- когда Ллойт попросил его не уходить никуда, пока он разбирался с временной работой.
      Кершет полюбил Калаас. Они поняли друг друга сразу -- песни ветра были созвучны тем песням, что пел Кершет, они говорили на одном языке и Ллойт всё чаще вспоминал то видение, тот лихорадочный сон. Чем больше он думал об этом, тем больше убеждался, что это был не сон.
     
      Однажды Кершет попытался в шутку подраться с Ллойтом, но из этого ничего не получилось -- Ллойт слишком плохо дрался и Кершету быстро стало скучно. Он оставил эту идею и стал задавать Ллойту много вопросов. Про мир, про людей, о том, почему люди живут в домах, почему двери запирают на ключ, что нужно сделать с камнем, чтобы он принял такую форму. Кершет спрашивал о том месте, откуда пришёл Ллойт и он рассказывал -- о чистом воздухе и быстрых реках, о строгих законах и шуршании веток. Кершет хмурился, как будто услышал что-то знакомое, и Ллойт понимал, как опасны эти рассказы, но отчего-то не мог перестать говорить. Это была та ниточка, что ещё связывала его с Сиантой
     
      По ночам Сианта часто видна в небе -- фиолетово-синяя, яркая, она равнодушно смотрит на Ллойта. Он знает -- здесь никто не будет его искать.
     
      Он может быть спокоен.
     
      У Кершета почти всегда хорошее настроение, Кершет постепенно привыкает, скоро -- или может быть не скоро, но это не важно -- он будет уже не таким диким.
      Ллойт радуется тому, что Кершет с ним. Когда он рядом, можно ни о чём не думать -- разве что о том, где бы достать ему еду до того, как он проголодается окончательно, и на кого-нибудь нападёт.
      Только ночью, кода Кершет спит, Ллойт слушает свои мысли, со страхом ожидая, что в них вот-вот вплетётся чужой голос.
      Но всё тихо. Их больше нет.
     
     
      * * *
      Всё вокруг было залито красным цветом заката, и красный этот цвет исполосован чёрными тенями домов, осыпан золотистыми, синими и зелёными бликами мозаик, сложенных в окнах верхних этажей.
      Этот город больше и богаче всех тех, что они посетили раньше. Здесь выше жилища людей, шире улицы, и вода стоит не так дорого. В городе есть очень большая площадь, круглая -- такая же круглая, как священное озеро в центре этой площади. Озеро было обнесено высокой железной оградой -- по острым штырям, рвущимся вверх, чтобы продырявить небо, вьётся литой медный узор. В первый день Кершет долго бродил вокруг, пытаясь понять, что изображают сцены этих картин из металла -- но лица и силуэты поблёкли, а опоясавшую ограду строчку, наполовину ушедшую в красную землю, он не мог прочитать. Озеро охраняли люди с тяжёлым оружием, и тем, кто в этом городе не родился, нельзя было даже приближаться к ограде, не то, что подходить к берегу. В тот первый день Кершет устал и поэтому ушёл, когда его попросили. Но с тех пор он успел посмотреть почти всё интересное -- город был таким большим, что можно было забраться в чей-нибудь дом на одной окраине и спрятаться на другой так, что тебя не найдут -- и теперь озеро всё больше его занимало. Сейчас, в лучах утопавшего за покатыми крышами солнца, оно светилось глубоким красным, как волшебный драгоценный камень. Такой камень Кершет добыл несколько городов назад -- но Ллойт его продал. Кершет до их пор был немного сердит на него за это и потому возвращался в тесную комнату гостиницы, где они обосновались, только поздним вечером.
      Кершет сидел на ступеньках в тени тяжёлого каменного навеса одного из богатых домов круглой площади, и придумывал, как подобраться к озеру. Ему было невыносимо любопытно, как это -- нырнуть в воду с головой. Ллойт говорил, что если им встретится на пути озеро или река, наверняка они будут ядовиты, что дикую воду пить нельзя и нельзя в ней плавать -- но это озеро было таким прозрачным, таким глубоким, оно дышало свежестью и воздух вокруг делало чистым -- и Кершет не верил, что такая вода может быть опасной.
      Нужно дождаться темноты, в темноте люди становятся неуклюжими, -- размышлял он, -- и потом пробраться туда. Они от меня не ждут ничего плохого, потому что я младше. Они не знают, что я умею меняться.
      Хотя улицы этого города были просторней, и небо -- выше чем в других местах, здесь было скучнее, чем, к примеру, в полуразвалившейся деревне диких людей с перепонками между пальцев и грубой чешуёй на висках. Те люди, хоть и общались по большей части знаками, знали множество песен -- протяжных, почти бессловесных напевов, и учили Кершета прятаться в песке, драться и находить по запаху и шуршанию песка под ногами места, где под землёй бьётся светлая жилка холодного родника. У этих людей Кершет и Ллойт оставались меньше, чем Кершету хотелось -- всё то время, что Ллойт болел и только один день после. Иногда Кершет скучал по тем людям.
      -- Ты пришёл из городов? -- коверкая слова, говорил смуглый до черноты Шат, научивший Кершета выслеживать больших ящериц между барханами, -- Люди из городов боятся выходить в Калаас, они болеют и часто не могут пережить долгих переходов -- вот как этот, что пришёл с тобой. Поэтому они прячутся в своих домах, и рассказывают сказки о том, что пустыня непреодолима, а их город -- только один во всём мире -- и везде эти сказки одинаковые. А ты, значит, был раньше в Калаасе?
      -- Я не знаю... я не помню. Мне кажется, не был. Но я не знаю, где родился, но это точно не город.
      -- Правда? -- Шат расхохотался, заставляя изгибаться рисунок-татуировку на своей шее, -- Как же ты это понял, если ничего не помнишь?
      -- Я знаю, там домов не было. -- убеждённо сообщил Кершет.
      -- Не было домов? -- Шат присвистнул, -- Совсем, даже как здесь?
      -- Неа. Даже как здесь.
      Шат задумчиво почесал подбородок:
      -- Хоть ты и не помнишь Калаас, но точно где-то здесь родился. Может, ты появился из песка? Из песка, ветра и солнца -- тот, в кого ты умеешь превращаться, из песка, ветра и солнца, точно.
      Кершет скучал по этой деревне ещё и потому, что там он видел звёзды, и потому, что там он ещё не слышал того, что сказал Ллойт про вторую его форму. Там он менялся обратно только для того, чтобы поговорить с кем-нибудь -- да и это не так уж часто было необходимо, люди здесь часто понимали его и без слов. Кершет не хотел уходить от этих людей, но Ллойт сказал, что так он никогда не сможет найти свой дом. Кершет понимал, что дело не только в этом -- ведь многие места были похожи на дом гораздо меньше, но оставались они гораздо дольше.
     
      Например, этот город. Прошло уже много дней с тех пор, как они вошли в его изогнувшиеся высокой дугой ворота, но Ллойт, похоже не собирался в дорогу. Он рассказывал о том, что этот город более ци-ви-ли-зо-ванный, чем другие, а значило это то, что люди здесь были мрачными, скучными и никогда не выходили в пустыню. В этом городе были правила жизни и люди, следившие за исполнением этих правил -- тех, кто правила нарушал, сажали в комнаты без окон шириной всего в несколько шагов -- и Ллойт постоянно напоминал Кершету об этом.
      -- Раз так, значит, это плохое место, давай уйдём! -- предлагал Кершет.
      -- Мы пока не можем уйти, -- тихо отвечал Ллойт, перелистывая очередную жёлтую страницу какой-нибудь книги, -- лучше ты не убегай так надолго и не ввязывайся в неприятности.
      -- Я не могу всё время тут сидеть, мне скучно, я есть хочу. Давай уйдём.
      -- Уйдём, когда дождёмся поезда.
      -- А скоро будет поезд?..
      -- Я тебе скажу, когда...
      -- Ну скоро?
      -- Да, Кершет. Скоро.
      Поезд был, наверное, ещё более священным в этом городе, чем озеро -- потому что место, куда он приходил, было не за частоколом железной ограды, а из стеной из камня. Несколько раз Кершет слышал, как он гремит и стучит, проезжая мимо. Чтобы Кершет не пытался перелезть через стену, Ллойт нарисовал ему поезд, -- длинное тело, разбитое на звенья-вагоны. Но нарисованный поезд не гремел так страшно, и не очень понятно было, как он движется.
      -- Это машина, которую люди кормят углём, -- пытался объяснить Ллойт, -- у неё колёса, она едет по рельсам...
      Но он объяснял слишком долго, часто забывал объяснять слова, и Кершет так ничего толком и не понял. Но ему было интересно посмотреть на поезд, а как пробраться туда, где он проезжал, Кершет не знал, поэтому согласен был ещё немного подождать.
      И, пока ещё было время, искупаться в озере.
     
     
      Солнце потонуло за крышами, и сменилась охрана у ограды. Охранников было двое, у каждого -- высокая деревянная палка с широким тонким лезвием на конце. Лезвия эти были больше человеческой головы по размеру, и в каждом -- по длинной прорези. Однажды Кершет забрался в оружейную лавку -- теперь у него было два кинжала, ради которых он даже согласился носить высокие кожаные мокасины, которые Ллойт купил ему на каком-то старом рынке -- таких лезвий там не было. Когда Кершет спросил об этом, Ллойт рассеянно ответил: "Должно быть, это потому, что это священное оружие, его нет в обычных магазинах". Про Кинжалы Ллойт, кажется, не знал -- Кершет не показал ему их, опасаясь, что тот вернёт их в лавку, или перепродаст кому-нибудь, или обменяет на книгу, что было бы совсем уж обидно.
      Священное это оружие или нет, они разрубят меня на части, если поймают.
      Кершет внимательно наблюдал за охранниками. В ограде было двое ворот, одни напротив других. Озеро было таким большим, что охранникам пришлось бы кричать, чтобы услышать друг друга -- поэтому, наверное, они молчали. Небо становилось всё чернее, взошла сиреневая луна, окна тихих домов вокруг -- возле круглой площади жили только благовоспитанные, достойные люди -- гасли одно за другим, как гаснут звёзды перед рассветом. Кершет вспомнил о звёздах, и ему захотелось увидеть их -- так же нестерпимо, как хотелось нырнуть под воду. Один из охранников воровато обернулся, свистнул другому и, останавливаясь через шаг, неторопливо пошёл ко вторым воротам. Они расположились на отшлифованных ветром и временем камнях и принялись вяло играть в карты, изредка переругиваясь и прихлёбывая что-то из припасённых фляжек. Кершет подождал ещё немного, выжидая, когда их беседа станет совсем медленной и дремотной -- и, втянув воздух глубоко-глубоко, изменился.
     
      Всё вокруг сразу стало ясным и ярким -- и дома, и небо, и клубящаяся у самой земли пыль. Голоса людей доносились теперь так чётко, словно все звуки сделались острее, тронутые точильным камнем. Кершет слышал плеск воды, и голос глубины, и не мог больше ждать -- он рванулся из своего укрытия, едва успев заметить, как сияет пронзительным-алым заговоренная решётка, взвился над ней, толкнувшись от земли, и нырнул вниз. Вслед ему неслись ругательства -- но уже спустя миг он перестал слышать их сквозь бурю брызг, сквозь шум глубины и сквозь дрожащую темноту -- прохладную, но обжигающую глаза. Кершет взглянул вверх -- и увидел, успел увидеть, уронившие в воду длинные зелёные ветви деревья, и край светлого от звёзд неба, и луну -- не сиреневую, а красную. Ему захотелось рвануться туда, прямо вверх, но видение длилось только секунду. Вода над ним бурлила от лезвий священного оружия, которыми охранники пытались нашарить его в глубине, и становилась всё горячее.
      Всё-таки отравленная вода, заколдованная вода...
      Кершет подплыл к берегу -- под водой он был выложен камнем. Сердце бешено колотилось, и глубина отзывалась на этот стук. Наверху снова были лианы и светлое небо, потому что Кершет снова изменился.
      Нет, нельзя туда, нельзя туда, нужно выбираться
      В подводной стене был пробит узкий коридор -- круглый чёрный провал. Кершет зажмурился -- от обжигающей горечи озера из глаз у него полились слёзы, которые делали воду ещё горячее -- и рванулся туда. Он плыл в полной темноте, снова и снова проклиная себя -- чем меньше оставалось в лёгких воздуха, тем обрывочней становились проклятья. Вокруг был только камень, уже холодный, но сжимающий, мешающий двигаться. Кершет не мог открыть глаза от боли, и та же боль вместе с тяжестью камня, всё сильнее давила ему на лопатки и на грудь, всё глубже пробиралась внутрь.
      Надо было слушать... что он говорил... теперь я тут утону... как крыса...
     
      После этого он не смог больше думать, превратившись в одно стремительное движение, в последний, слишком долгий рывок, пока толща камня над головой не исчезла -- ему показалось, что камни рассеялись, как рассеиваются тучи в бурю -- и пока он не врезался головой в ведро колодца, к которому вёл подводный коридор.
     
     
      * * *
      Ллойт ходит из угла в угол -- как зверь, загнанный в клетку.
      Ночь за окном -- непроглядно чёрная, мягкая, как будто город укутан плотным покрывалом. На улицах тихо -- стражники незаметными призраками снуют меж домов, не издавая ни звука. Даже звери в этом городе по ночам молчат.
      Ллойт прошёл несколько кварталов, свернул к площади, но остановился, не дойдя до неё. Он не знает, где может быть Кершет, но в его голове клубятся рассеянным туманом мысли о священном озере, но эта ночь такая странная, и так трудно отличить -- свои это мысли или чужие.
      Может быть, Кершет уже дома, в ненавидимой им тесной комнате, а может быть, бежит куда-то, уже за границей города, бежит сквозь холодную пустыню прочь отсюда.
      Это не паника, и даже не страх, это тихое отчаяние, оно как змея обвилось вокруг шеи и душит, не даёт дышать.
      Ллойт ложится на кровать и пытается уснуть. Он устал, у него нет сил, он видит, как огромный чёрно-красный зверь с глазами, сияющими сине-фиолетовым светом крадётся к нему, мягко ступая по песку, а потом бросается, сминая под собой каменную ограду города, как бумажный листок, с рёвом несётся по улицам и он не успевает, не успевает увернуться, спрятаться -- потому что не может пошевелиться. Зверь уже здесь, в этой комнате, он занимает её всю и вот-вот вцепится в горло.
      Ллойт встаёт, теперь отчаяние становится паникой -- бежать, бежать отсюда.
      Ты не убежишь.
      Они же говорили тебе, ты не убежишь.
      Ты думал, он защитит тебя? Думал, что...
      -- Не надо, пожалуйста!!! -- он кричит, хватается за голову, сжимает её руками, как будто хочет раздавить, но голоса снова здесь. Пока ещё звучат несмело, по одиночке -- их всего два, или три. Ллойт не знает их -- он не забыл их, те, что были раньше, он слишком хорошо помнит своих подопытных.
      Эти -- другие. Они говорят на неведомом языке, но слова их понятны.
      Что это за место-- твой дом? Расскажи нам?
      Там хорошо? Там много воды?
      Расскажи...
     
      Ллойт выбегает на улицу -- вниз по ступенькам, едва не вышибает дверь, воздух почему-то горячий, бьёт его в лицо, режет глаза.
      -- Кершет!! -- кричит он в темноту. -- Кершет, где ты?
      Здесь никого нет...
      -- Замолчите вы!! Кершет!!
      Отчаяние гонит его вперёд -- улицы, дома, камни на дороге, всё мелькает перед ним с сумасшедшей скоростью.
      Теперь Ллойт умеет быстро бегать.
      Он сворачивает к главной площади города, замедляет бег.
      Успокойся. Нужно успокоиться, иначе я никогда не найду его. Тише...
      Он прижимается спиной к стене и слушает: там, за домом, возле озера гвалт и суета, крики, ругань.
      -- Кто его видел?! Где он? Он утонул? Вы должны найти его!
      Возгласы стражников тонут в грохоте сердца. Ллойту кажется, что его виски уже пробиты насквозь и из ран течёт кровь. Он прикасается к ним пальцами, но чувствует только жар.
      -- Он выскочил оттуда и нырнул! Он так быстро нёсся, что мы даже не успели... Как зверь какой-то... может это и был зверь?
      -- Меня не волнуют ваши отговорки! Теперь вода осквернена!! Найти его живым и привести сюда!!!
      Ллойт знает, что Кершет жив. Но не знает, где он.
      -- Он не выныривал! Не мог он столько под водой пробыть! Где-то на дне наверное! Или... в какой-то колодец ушёл!
      Найти, найти, привести живым.
      Ллойт разворачивается и бежит прочь. Озеро... колодец...
      Он пытается вспомнить, где видел ближайший колодец, но не может.
      Это такая игра. Кто найдёт его первым, ты или они. Это так весело!
      Чужой смех раскалывает его разум на сотни осколков.
      Кто вы? Кто вы такие?...
      С каждым вздохом воздух впивается в лёгкие раскалёнными иголками. Ллойт не может больше бежать.
      Кершет, пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, иди домой. Жди меня там. Кершет, пожалуйста...
      Он петляет по улицам, уже медленнее. Навстречу ему бегут два стражника и он бросается в подворотню, снова прижимается к стене и не дышит до тех пор, пока они не пробегают мимо.
      Дом совсем близко.
      Они вернулись. Всё начинается сначала. Это значит... значит, что мне нужно... найти кого-нибудь.. кого-нибудь... кого-нибудь ещё...
      Ллойт поднимается по ступенькам. Второй этаж, длинный коридор.
      Найти кого-нибудь? А зачем? Мы будем его есть? Ты думаешь, если мы поедим, то замолчим и оставим тебя в покое?
      Он идёт бесшумно, но он знает, что Кершет всё равно слышит его.
      Ты сам сделал это с собой, Ллойт. Ты открыл себя, открыл своё сознание. В твоей голове теперь дыра, в которую может пролезть кто угодно.. призраки... им это нравится, у тебя в голове им будет уютнее и лучше, чем в песках Калааса. Эй, ты же говорил, что этот эксперимент абсолютно безопасен, разве не так? Ну и кому из нас ты наврал -- мне или себе?
      Итрейл, заткнись, -- шипит Ллойт сквозь зубы.
      Дверь комнаты распахивается и на порог вылетает Кершет. С него течёт вода, ботинок на нём нет, а в волосах запутались водоросли. Он выглядит ошеломлённым, но в его глазах сияет такая яркая радость, такая же яркая, как свет Сианты ночью.
      -- Я видел свой дом! -- звонко говорит Кершет и улыбается.
      -- Нужно бежать отсюда, быстро. -- Сердце Ллойта замирает от радости, он даже не вслушивается в слова, которые сказал Кершет, ему хочется бросится вперёд и обнять его. Но голоса внутри снова хихикают -- ты победил! Ты обогнал их! Как здорово! -- и Ллойт не двигается с места, -- мы сядем на поезд... в другом городе.
     
     
      29. След упавшей звезды
     
      /Тау/
      /здесь и сейчас/
      Горизонт разрезает мир на две половины - чёрную и чёрно-красную.
      Эту линию на самом деле не видно, но можно представить себе, что она есть, и тогда можно убедить себя, что темнота вокруг - не абсолютная, просто она такая плотная, что сквозь неё ничего не видно, она жмётся к нам, ей тоже страшно в эту странную ночь.
      -- Заблудился?
      -- Да...
      -- Правда? Я тоже.
      Линне заблудился, он не знает, куда идти. Он всё время оглядывается, хвост шелестит по песку, оставляя причудливые разводы, заметает его следы.
      С этим местом что-то не так. Со всеми нами что-то не так.
      Что она с нами сделала?
      В моей голове - красный туман, но я знаю, тень ещё спит. Ей тоже страшно. Где-то там впереди должен быть лагерь, должны быть зикты...
      Дом?
      А теперь двигайся, двигайся, быстро!
      Миаттэ идёт впереди, я едва могу различить его силуэт, он сутулится и еле передвигает ногами. Но он знает куда идти и, кажется, знает, как не заблудиться в темноте - потому что Клои, Клои помогает ему, да?
      Райши рядом с ним, но немного отстаёт. А Кершет сзади, за моей спиной, он тащит Итрейла, взяв его за воротник. Итрейлу хуже всех.
      Шорох шагов окружает меня со всех сторон.
      Тебе же страшно, да? Ну скажи...
      А что если мы вернёмся и увидим, что весь лагерь замело и все умерли?
      Я не могу перестать об этом думать, мои мысли тянутся сквозь темноту, вязкие, ленивые, и я захлёбываюсь в них, мои ноги запутываются в них, мне трудно идти. Мне хочется за кого-то зацепиться, но если я коснусь кого-то из них, мы просто вместе упадём - вниз, в песок, или с высокой скалы в бездну, на дне которой лежит город.
      -- Что ж это было-то, а? - по голосу похоже, что Итрейл пьян, у него заплетается язык и слова застревают между зубов. Она отравила его, опьянила своими сияющим взглядом, его и всех нас.
      Мы оглядываемся, дружно, как будто мы теперь единое целое и двигаемся одновременно.
      Кершет выпускает Итрейла, идёт медленно, смотрит назад. Итрейл продолжает шагать - так же, чуть скривившись, как будто кто-то продолжает тащить его за воротник.
      Дом? Там, впереди дом?
      Там лагерь, обглоданные ветром палатки, колодец, вода... песок скрипит за зубах, я хочу пить, но могу глотать только прохладный ночной воздух. Там тепло и костёр, Джеран и остальные наверное уже там, ждут нас...
      Ты никогда не думал о том, что всё, что ты видишь - это только маленькая часть мира, только его внешняя оболочка?
      .. все они, кроме тех, кто уже умер.
      Откуда ты знаешь, что ещё он хранит в себе, что ещё он прячет?..
     
      Я иду, развернувшись спиной вперёд, перед моими глазами маячит Итрейл - его тощая искривлённая фигура вырисовывается в темноте, теперь он держит себя руками и тяжело дышит.
      -- Нет, ну что было-то? Что она сказала?! Я вроде как понял.. или не понял.. забыл!!
      Ему никто не отвечает, все мы - каждый в своём собственном сне. Или в своём собственном безумии. В тумане, затопившем голову и глаза. Моргать больно, как будто песок теперь не только во рту, но и под веками.
      Хочу понять, что такое этот мир на самом деле.
      Я вздрагиваю, поворачиваюсь к Миаттэ - но он молчит, это голос не его-настоящего, это голос его - из прошлого. Это было много лет назад, но я помню эту заброшенная башню, книги, карты, разбросанные на полу. Город, в котором всё время идёт дождь - город, в котором я нашёл его. Или он - меня.
      -- Ты хотел знать, да?! Смотри, теперь я могу рассказать тебе! Я теперь вижу всё, что есть на самом деле, сквозь мою сумасшедшую тень, я теперь вижу всю правду! Всё так и есть, как ты говорил, всё не такое, каким кажется, ты был прав, почему ты не радуешься?!
      -- Успокойся, Дэйска... успокойся, пожалуйста... У меня пока не получается тебя вылечить, но я что-нибудь придумаю, я попробую ещё раз... обязательно...
      Уцепиться за реальность так сложно, потому что всё, на что я смотрю сейчас, вызывает внутри меня рой воспоминаний, они кружатся, как надоедливые насекомые, жалят, бьют прозрачными крыльями.
      -- Нет, ну ты мне скажи... ты же тоже.. ну она же тебе тоже говорила! Вот ты понял, что она говорила? Или тоже забыл?...
      Кто-то толкает меня в плечо - это Линне проходит мимо, идёт куда-то дальше, и я вижу зикт, которые жмутся к вздымающимся тёмным дюнам. Как будто звери тоже напуганы и не знают, что им делать. Я не заметил, как мы пришли сюда, не слышал их фырканья и шумного дыхания, но теперь всё, что есть здесь настоящего - шелест песка, вечная песня Калааса, вздохи зверей, их горький острый запах, голос Итрейла, непрестанно что-то говорящий, -- всё это обрушивается на меня и вдавливает в чёрную землю под ногами. Несколько секунд я не могу дышать, только хватаю ртом воздух, а мимо меня, сквозь меня тянется тусклый лунный свет.
      -- ...объяснял там, что она сказала. - говорит Кершет. Его голос такой усталый и тихий, как будто это не он, как будто кто-то другой залез в его голову и говорит вместо него.
      -- А мне она что сказала?
      Теперь я вижу - Таб, которая насторожено обнюхивает Кершета, как будто не узнаёт его, Райши, который стоит неподалёку и всматривается в ту сторону, откуда мы пришли. Кшу постоянно движется, но в темноте её трудно рассмотреть, если не знать, что это она, то можно подумать, что двигаются его волосы.
      -- Блять, откуда я знаю?! - настоящий Кершет прорывается наружу, отпихнув того, другого, сонного, и рычит, глаза его вспыхивают - это не свет, но тот особенный цвет, который всегда блестит в его глазах, когда он злится, -- В любви она тебе призналась! То, что я понял, я объяснил!
      -- Нет, ну!...
      Миаттэ возникает за спиной Итрейла, прозрачный как дух, он пропитался темнотой и стал теперь её частью. Я хочу закричать и предупредить Итрейла, но не успеваю - пальцы Миаттэ сжиматься на его плече, смяв ткань.
      -- Слушай, успокойся... - он говорит так мягко и тихо, такой уютный голос, в который хочется закутаться, как в тёплое одеяло и уснуть. Уснуть? Тело такое тяжёлое и ноги подкашиваются, но ведь нужно добраться до лагеря, нужно...
      Мы можем отсюда уйти. - говорила Эйк, она кричала, чтобы её было слышно за воем ветра, -- они все говорят, что отсюда нет выхода, но это неправда, они врут, потому что не хотят, чтобы кто-нибудь ушёл.
      -Да не могу я! - кричит Итрейл и в отчаянии дёргает себя за волосы. Он как будто тонет в своём страхе, в своих путанных безумных мыслях, тонет и никак не может выбраться.
      -- Мне его успокоить? - Я узнаю голос Райши, и от этого мне тоже хорошо и уютно.
      Я знаю где я, я знаю, кто я, я знаю, с кем я....
      ...Они говорят, что там, за границей города ничего нет. Каждый, что отойдёт далеко - умрёт.
      -- И мы перелетим стену и пойдём в другое место? В другой город?
      -- Нет, дальше.. гораздо дальше.
      -- А как?... Мы не умрём?
      Как?
      Она говорит, что мы с ней родились у одного моря. Вон там.
      Слова смешиваются в моей голове, путаются, цепляются друг за друга. Слова, которые говорят те, кто здесь сейчас со мной, и те, кто уже давно умер, или те, кого здесь сейчас нет.
      -- Я расскажу тебе потом. Я должна ещё кое-что узнать.
      Это нечестно, Эйк! Я знаю, тогда ты не рассказала, потому что ты... потому что ты умерла, скажи сейчас!...
      -- Не надо меня успокаивать!!!
      -- Да. Давай.
      Кто-то врезается в меня, хватает за одежду, за плечи, бормочет что-то непонятное, похожее на молитву, я не могу разобрать слов. Это Итрейл, он продолжает захлёбываться в своём безумии, он плюётся им и шипит.
      -- Уйди от меня! - Я выныриваю из этого лабиринта мёртвых слов, рывком, судорожно вздохнув, хватаю Итрейла за волосы, пытаясь оттащить от себя. Руки слабые, не слушаются, опускаются вниз под тяжестью браслетов.
      -- Они хотят меня отравить!
      -- Ну так успокойся!
      -- Я не могу!!
      Я вижу лихорадочный блеск отражённой Луны в его глазах, оскаленные зубы, перекошенное лицо, и я не узнаю его, я не знаю, тот ли это Итрейл, который копал новый колодец неисчислимое количество дней назад, или кто-то другой, навсегда изменённый девушкой на огромном железном звере. Она, и этот мальчик, нереальный, нереально красивый мальчик с лезвиями вместо рук, я вас запомнил, мы тоже запомнили тебя, теперь навсегда, навсегда запомнили.
      Кто ты?... А кто я? Мы все - кто мы теперь? Мы стоим тут, посреди пустыни, мы и эти звери, мы заблудились и не знаем, куда нам идти.
      Итрейл дёргается, кричит мне в ухо:
      -- Сделай что-нибудь!!!!
      Его крики злят меня, но возвращают в здесь и сейчас, он трясёт меня, сбрасывая с плеч тяжесть безумного не-сна, в который я окунаясь каждый раз, когда перестаю цепляться за реальность.
      -- Я?! Что?!
      -- Не знааа... ааа...
      Он шатается, трясёт головой, снова говорит - но уже медленнее:
      -- Сволочи.... зачем я... зачем с вами пошёл... остался бы там.. там у меня было... было...
      Слова тонут в невнятном стоне, он опускает голову, стоит, шатаясь, из последних сил сжимая пальцами моё плечо.
      Кершет смотрит на нас, потом на Линне, который стоит в стороне - он как будто не видит и не слышит всего, что происходит, он гладит свою зикту по голове, и смотрит только на неё, как будто она нашёптывает ему ответы на все те вопросы, которые я так хочу знать.
      -- Мы можем ехать или нам нужно подождать? Со всеми всё нормально?... - громко спрашивает Кершет, и его голос снова почти такой же сильный, как был раньше, только немного шатается, но на это можно не обращать внимания.
      Домой?... Я смотрю наверх, Луна в чёрном небе всё такая же фиолетово-яркая, если я буду смотреть на неё очень долго, она упадёт в мои зрачки и растворится там.
      Ты правда оттуда, Рау'тен?
      Ты однажды упал оттуда, потерял память и теперь живёшь здесь? Я знал, что ты родился где-то не здесь, очень далеко отсюда, но....
      Я не верю. Это похоже на глупую сказку, даже Нескины истории не были такими глупыми.
      -- Можешь его повезти? -- Это снова голос Кершета, он звучит где-то далеко отсюда. Я держу Итрейла, чтобы он не упал, и жду, пока Луна растворится в моих глазах.
      -- Как его вставило-то... - задумчиво говорит Райши, я не знаю, кого из нас двоих он имеет в виду, но не могу сдержать улыбку. Райши смешной... Хорошо, что его не убили. Хорошо, что нас всех не убили.
      -- А те, кто умирают, потом попадают туда, да? - я указываю наверх, туда, где в ночном чёрном небе сияет Луна. Эйк смеётся.
      -- Нет, кто тебе это сказал? Те, кто умирают, становятся духами и навсегда остаются в скалах, на самом дне пещер, и никогда не смогут оттуда выйти.
      Потом рядом появляется Миаттэ, берёт Итрейла за воротник сзади, так же, как его недавно дергал Кершет и куда-то тянет. Я вижу это краем глаза, потому что не могу перестать смотреть вверх.
      Итрейл падает, когда моя рука соскальзывает с его плеча, он с глухим звуком утыкается лицом в песок.
      Я тоже хочу упасть. Никто не держит меня, я могу упасть...
      -- Помоги его донести?...
      Я опускаю голову и вижу Миаттэ - он стоит прямо напротив меня, возле распростёртого на земле Итрейла.
      -- А.. Да...
      Мы берём его - Миаттэ за руки, я за ноги -- и несём к зикте. Итрейл такой лёгкий, как будто ему лет двенадцать, или как будто он растворяется в холодном воздухе Калааса. На поясе у него клацает меч, который ему дала Джеран.
      Линне всё ещё здесь, его рука медленно двигается по голове зикты - вверх-вниз по гладкой шкуре, глаза такие пустые и лицо неподвижно. Кажется, что он уже стоит здесь вечно и будет стоять так ещё много лет, если никто не заставит его уйти.
      Я хочу встряхнуть его, хочу, чтобы он снова стал злым и весёлым, как раньше, но боюсь к нему прикоснуться.
      Но в любом случае, то, что там - ерунда. Буря страшнее. И ещё миллион других вещей. Я хочу сказать, просто если что-то оказалось не тем, то мы ожидали увидеть - это ещё не повод для паники.
      Линне вздрагивает, как будто слышит мои мысли, моргает, смотрит на Итрейла, который лежит поперёк зикты Миаттэ, свесив вниз руки и ноги.
      -- Э?.. Что это с ним?..
      Его голос такой же мёртвый, как его глаза.
      Ты умер? - хочу я спросить у него, -- Ты теперь будешь там, в скалах?...
      -- Блять. - говорит Кершет. Линне теперь смотрит на него - его глаза немного оживают, губы беззвучно шевелятся. Я пытаюсь услышать, что он говорит - или не говорит - но бесконечный шорох песка и шумное дыхание зверей заглушает его.
      -- Странно, я вроде не так хотел сделать, -- задумчиво бормочет Райши, он где-то совсем рядом, но у меня за спиной, я не вижу его, но слышу его голос.
      Кажется, что время остановилось и мы останемся тут навечно - Линне, потерявшийся в самом себе, Миаттэ спрятавшийся от всего мира за стеной поддельного безразличия, Итрейл, которого проглотил отравленный сон, Райши, чью душу спасает от холода этой ночи беспрерывно движущаяся Кшу, Кершет, рау'тен из другой части мира, заблудившийся в Калаасе, как все мы, и я...
      Я больше всего хочу оказаться где-то в другом месте, в другом времени, в прошлом, когда можно было бы начать всё сначала и исправить - ты не имела права умирать я убью их всех мы же хотели убежать вместе из этого поганого города ты же обещала что заберёшь меня отсюда ты говорила что можно уйти отсюда и не умереть я не знаю куда мне идти - или в будущем, когда всё это уже закончится и можно будет забыть этот -- я хочу их убить. -- страшный сон...
      Секунда вечной неподвижности проходит, Кершет встряхивается и запрыгивает на зикту, Таб урчит и начинает бродить кругами, она недовольна, как будто всё ещё сомневается в том, что это тот самый Кершет. Когда я подхожу к ним, ему уже удаётся её успокоить. Таб кровожадно смотрит на меня, а я улыбаюсь ей, и залезаю на её широкую длинную спину.
     
      За миг до того, как небо раскалывается над нашими головами, я успеваю заметить - как Миаттэ, одной рукой держа Итрейла за спину, влезает на зикту, как Линне широко распахивает свои ожившие глаза, и как взвивается вверх Кшу в волосах у Райши.
      Одновременно.
      Потом мир исчезает в грохоте, взорвавшем мою голову, мой взгляд раскалывается на сотни осколков -
      и широкая сияющая полоса разрезает мир на две половины
      чёрную и красную
      она вспыхивает и гаснет, исчезнув там, откуда мы ушли, там, где умер Суанн и Такари и может быть кто-то ещё
     
      Таб кричит; она срывается с места и несётся прочь, в чёрную бездну, развернувшуюся перед нами.
      Я смеюсь, а Луна над нами, высоко внизу падает мне в глаза и растворяется, и теперь её нет там, нет в небе, она проглотила меня, я смеюсь и не могу остановиться, ветер хлещет меня по лицу и волосы рау'тена, с запутавшимися в них металлическими и каменными знаками, развиваются, окутывая меня тёмным облаком
      -- Они оттуда!! Они пришли оттуда!!!! - Мой голос рваный и хриплый, слова - это больно, слова жгут и царапают горло, потому что это слова на языке Тирракона, на языке, которым говорила Эйк и обещала, что мы сможем навсегда отсюда уйти.
      Рау'тен кричит что-то, так же надрывно, отчаяние и воодушевление путаются в нём, сплетаются и несутся к чёрному небу, я не знаю, что он говорит, только
      -- Там Шериа-Крэ!! - и что-то ещё, я почти понимаю его, но ветер свистит слишком сильно и я не могу перестать смеяться, потому что весь этот мир оказался не тем, что я думал, всё оказалось не так, всё, во что я верил и всё, что что мне твердили всю жизнь оказалось неправдой, потому что отсюда есть, есть выход и есть что-то другое, о чём я не знал и возможно не узнал бы никогда, и...
      -- Они всегда врали! Они говорили, что больше ничего нет!!! - Я не могу вспомнить слова, которыми учился говорить последние пять лет, с тех пор, как ушёл оттуда, с тех пор, как...
      -- Нужно посмотреть, что там!
      ...и сбежать всё-таки можно, где-то есть место, другое, не красная пустыня, бесконечная и вечно голодная, место, где есть ещё одно море, там, там, в чёрном небе...
      Рау'тен разворачивает зверя, или Таб сама разворачивается, теперь она несётся обратно.
      --Там Шериа-Крэ!! Можно попасть туда, где мой дом!! - кричит рау'тен, его голос такой звонкий, сильнее, чем когда-либо, он разливается над красно-чёрной пустотой, которая нас окружает и звенит в моей голове, внутри меня.
      -- Они заберут нас? Мы можем отсюда уйти?!
      Я знаю, знаю, они спустились оттуда в Калаас, чтобы забрать рау'тена, девушка на железном звере сказала им про него, и они пришли забрать его, и я не знаю, могу ли пойти с ним, но я должен хотя бы увидеть, узнать, я не могу больше оставаться в этом месте, оно разрушилось, его больше нет, оно - просто сон, ненастоящее, всё неправда, не так, нечестно...
      -- Она сказала, что... - рау'тен говорит всё так же радостно, но потом его голос гаснет, он замолкает и только ветер визжит вокруг нас, но даже его визг постепенно стихает, Калаас глотает его, давит, сминает. -- Нет, нет, это ловушка, нельзя, нет!..
      -- Ты не понимаешь!! Мы может быть больше никогда не сможем!.. - Я задыхаюсь, как будто вся каменная пыль тирраконских пещер обрушивается в моё горло. -- Может быть, они больше никогда не придут!!! И мы навсегда здесь останемся и никогда, никогда!!!...
      Я не могу дышать, и кажется, никогда теперь не смогу - красный песок вместо воздуха, вместо мыслей, вместо слов.
      Когти рау'тена скрежещут по браслету, и выше, разрезают кожу возле локтя, он думает, что боль приведёт меня в чувство,
      -- Нет, нет, нет, нет, нет, ЗАТКНИСЬ ВСЕХ УБЬЮТ!!!!!!!!!!!!! Там враги!!!
      но я не чувствую боли, я вообще уже ничего не чувствую, кроме красной пустоты, которая обрушивается на меня, проваливается в меня, и я вжимаясь в спину рау'тена, зарываюсь лицом в его пыльные волосы, и вою, чтобы заглушить слова, которые отчаянно рвутся наружу.
      Я ничего не вижу, в моих плотно зажмуренных глазах солёная боль и красный песок, звуки сливаются в бесконечный поток, сквозь который пробивается крик рау'тена:
      -- Поехали отсюда!!!!
     
      Кто-то что-то говорит; топот звериных лап; ветер воет тише и теперь можно различить прерывистое дыхание рау'тена и моё собственное, сбившееся, надорванное, оно тоже становится тише и я
      просыпаюсь.
      Разжимаю сведённые судорогой руки, выпутываюсь из красных прядей и спрятанных в них чужих знаках, открываю глаза.
      Калаас несётся мимо нас - быстро, но не так быстро, как минуту назад.
      Враги. Они, там, хотели нас убить... Они...
      Кто они? Что стало со всеми нами, что они с нами сделали?
     
      Мы бежим к лагерю.
      Домой.
     
      ...Но я думаю, всё будет в порядке. Когда мы пришли сюда, я видел новую звезду. Очень яркую. Только...
     
      ...Только эта звезда уже упала с неба, упала и погасла, и даже следа её уже не видно в бесконечной бездонной черноте над нами.
     
      Нет другого дома, кроме этого, нет другого мира, Луна в небе сияет ровным фиолетово-синим светом - как всегда, такая же, какой она была в день моего рождения, такая же, какой она будет в день моей смерти.
      И ты правда в это веришь?...
     
     
      * * *
      -- ...но ушли только двое, та девушка, которая дралась с Аринтелл и Айтом, и ещё один парень из её команды, -- Хайту говорил так спокойно, что его ровный голос не прерывал шёпота стен. -- Третий остался до самого конца, это был такой тип в жилетке, но с мечом, он выглядел самым безумным из них.
     
      Наступил самый чёрный ночной час. Тот час, когда время останавливается, тот час, который сложнее всего пережить. На улице, за спиной, слышались шаги, голоса людей, мелькали длинные полосы света, но этот час всё равно был бездонным, как небо этого мира.
      Кьярто стоял, закрыв глаза и прислонившись к оконному стеклу - совсем как давным-давно, когда солнце только собиралось покинуть это место, а Ксави просила его о помощи.
      Дрянь.
      -- Сначала на машине стоял только Сиа...
      Сиа...Сиа был не как человек... и не как тайо... Она что-то с ним сделала. Надо было её убить. Сучка лживая.
      -- Ксави появилась потом, вылезла из люка и стала говорить с ними на языке, которого я не знаю. Похоже, её понимал только их главный, и в какой-то момент - тот странный парень в жилетке. Я не знаю, что она им говорила, но они оба выглядели так, как будто им сообщили что-то очень важное и ужасно удивительное, она не угрожала, а что-то рассказывала им.
      Хайту знал людей, владевших поселением. Кажется, знал - Кьярто не был уверен. Слишком быстро всё происходило. Когда эти люди приземлились на своём шаттле неподалёку от того места, где раньше была невидимая ловушка, когда они подошли к дому - часть из них рассредоточилась по домам, часть направилась к теплице, никто из них даже не был взволнован, все были сосредоточены и равнодушны, так что слились в памяти Къярто в одну многорукую тень, извилисто опутавшую это место - когда они подошли к дому, Кьярто отказывался их впускать, так как не мог понять, враги это или друзья. На закате у Кьярто не было времени сделать настоящую защиту, такую, при которой он сам был бы свободен. Та сеть, что защищала дом - самая простая, чертыре узла и четыре знака, -- была завязана на нём самом, и поэтому, когда появилась Ксави, он ничего не смог сделать с ней, только смотреть. Ксави загипнотизировала нападавших, поиграла с ними, как кошка со слепыми цыплятами, и уехала куда-то к чёрным горам.
      -- А тайо...Сиа ничего не делал? - весело поинтересовался тип, прислонившийся в стене и беззаботно прижавший плечом одну из линий силы. У него были длинные ухоженные волосы и вытянутые к вискам, нечеловеческие глаза. Кьярто смотрел на него нечасто, потому что насмешливо-любопытный тон и не сходившая с лица ухмылка вызывали ярость, тип же, напротив, пытался иногда поймать его взгляд и изобразить на лице нечто вроде дружелюбной радости встречи, абсолютно сейчас неуместной. Этот человек, в отличие от своего спутника, представился. Его звали Йеро.
      -- Он был о-о-очень злым. Одну руку он переделал в лезвие целиком - это было какое-то странное лезвие, а на второй пальцы были как иголки... Он размахивал этими своими руками, когда главный пытался рвануться к Ксави. Потом к ней пытался прорваться тип в жилетке... - Хайту фыркнул.-- Сиа отрывал у себя эти пальцы и швырял в него. Но он никого не убил, -- в голосе едва заметно скользнуло разочарование, -- Ксави не разрешила ему.
      Человек, не назвавший своего имени, задумчиво посмотрел на Хайту. В неосвещённой комнате он казался смешением густых тёмных оттенков: чёрные жёсткие волосы, чёрные глаза - такие глаза не отражают свет, а поглощают его - смуглая кожа, в этот самый долгий час ночи приобретшая синеватый оттенок. Этот человек смог разрушить сеть Кьярто.
      -- То есть, -- медленно произнёс он, -- она говорила с захватчиками и не позволила их убить?.. Ясно...
      -- Тлоэ, -- нетерпеливо перебил Йеро, -- я знаю, что этот мальчик, -- он кивнул на Кьярто, -- может нам рассказать, о чём говорила Ксави. Я читал, что он понимает разные языки, или что-то в этом роде.
      Къярто не смотрел - он и без того знал, что Йеро снова ухмыляется.
      -- Къярто, ты нам расскажешь? - мягко попросил Тлоэ. Таким же тоном он просил впустить их в дом. Къярто отказался подчиняться им до тех пор, пока они не объяснят, что будут делать с детьми, и потерял сознание через несколько секунд. Къярто злился на себя. В прошлый раз это было так же глупо - но тогда в него стреляли. Тогда его убили. Теперь...
      -- Я не могу точно перевести.
      -- Переведи приблизительно. - Тлоэ, сидевший на единственном в комнате стуле, так и стоявшем посредине комнаты, откинулся назад и скрестил руки на груди. На запястье у него была цепь из тёмно-красных камней разной формы. В остальном его одежда была невзрачной и тёмной - в отличие от одежды Йеро, который выглядел как-то щегольски-неуместно не только для этой комнаты, но и для всей этой планеты, пожалуй.
      Даже Сиа не выглядел так - наверное, потому что он не выпендривался специально.
      -- Ксави говорила о том, что они пришли из того же места, что и она. Что-то в этом роде. И ещё она цитировала какой-то религиозный текст, в самом начале.
      -- То есть, получается, -- Йеро заговорил так, словно эта новость искренне его обрадовала, -- что она была с ними в сговоре?
      Может, и была. Может, и была, но их тоже обманула...
      -- Не знаю. Она их заколдовала, чтобы они не двигались и подчинялись ей.
      -- Заколдовала? - Тлоэ удивлённо вскинул глаза, и стало видно, что он младше своего спутника, -- как?
      -- Я не знаю, как. Я видел, как её сила заполнила всё вокруг. Меня, и тех, кто был в доме, она не коснулась, потому что я поставил защиту.
      -- Да, -- отозвалась Гэр. Они с Отру сидели на кровати, но Отру спал, уронив голову ей на плечо. Одной рукой Гэр держала чашку с душистым дымящимся варевом - Йеро принёс его в термосе и предложил всем "угощаться", но отважилась на это она одна. Впрочем, кроме Къярто, близнецов и Хайту в комнате была только Шейн - а Шейн всё это время не возвращалась в реальность, Шейн сидела в углу, скрестив ноги, и с кем-то тихо разговаривала. Кажется, она успокаивала кого-то из своих невидимых друзей. -- Да, Кьярто всех нас спас. Тот рыжий, с которым говорила Ксави, пытался ворваться в дом, но не смог - Къярто сделал так, что не смог.
      -- Кьярто - очень ответственный мальчик и хороший друг, правда? - рассмеялся Йеро.
      -- Ага, - кивнула Гэр, -- очень хороший. А зачем вы нас здесь собрали?
      Остальных детей, Телл и тех, кто умер - здешних и пришедших с захватчиками - забрали на шаттле. Шаттл успел уже за время беседы вернуться - Къярто не только услышал его возвращение, но и почувствовал.
      У меня теперь есть своя точка в этом мире...жаль, что оно находится в таком месте.
      -- Мы хотим предложить вам работу, -- Йеро отклеился от стены и принялся бродить по комнате, мягко ступая, -- хорошую работу.
      -- Как в каньоне? - фыркнула Гэр.
      -- Нет, гораздо, гораздо лучше, -- он сел на пол рядом с Шейн, -- с кем это ты разговариваешь?...
      Шейн не отозвалась.
      -- Она сумасшедшая, -- мрачно сообщил Къярто, -- не понимаю, зачем она вам.
      -- Ты слишком строг к бедной девочке, -- Йеро обернулся к нему, и Къярто почувствовал странное, но с каждой секудой нарастающее желание оторвать ту часть его лица, которой он улыбался, выломать челюсть или хотя бы плюнуть ему в глаза, -- она просто прячется от нас. Прячется, потому что здесь плохо. Тлоэ, ты можешь её разбудить?..
      -- Зачем?..
      -- Мне интересно, с кем она говорит.
      -- Это сейчас не самое главное.
      Йеро разочарованно покачал головой и встал.
      -- Къярто, а силу Тлоэ ты видишь? Она разливается вокруг, или нет?
      -- Не вижу. Отстаньте от меня.
      Когда Кьярто освоился в этом месте, среди этих детей, он понял, что жизнь его ужасна по сравнению с жизнью, потерянной после смерти - но совершенно замечательна по сравнению с тем, что происходило с ним на Станции. Здесь были люди, с которыми ему нравилось находиться рядом, здесь не было никого, кому следовало бы подчиняться по-настоящему - и здесь была безграничная свобода, во все стороны, сколько хватит глаз - только свобода красного цвета, ограниченная только зыбким горизонтам. Нужно было выбрать только направление, найти способ - и можно было двигаться куда угодно. Къярто был уверен, что со временем этот способ найдётся - но времени уже не осталось. Время остановилось в самый чёрный ночной час - не когда напали неумелые местные бандиты, но когда явились эти люди.
      -- Не хочу тебя огорчать, -- теперь голос Йеро звучал холодно и жёстко, -- но теперь нам много прийдётся разговаривать.
      Къярто на стал отвечать.
      -- Таким образом, -- Тлоэ принялся медленно перебирать камни своего браслета. Голос его звучал безразлично, -- Ксави забрала нашу машину и тайо, ничего не сообщив. У нас большие проблемы.
      -- У нас всё в порядке, -- возразил Йеро, -- большие проблемы будут у неё. Девочка с Сианты слишком много на себя берёт.
      Тлоэ не обратил на него внимания.
      -- Значит, она говорила с тем, кто привёл сюда последнюю группу? Говорила, что они пришли из одних и тех же мест?..
      Къярто пожал плечами:
      -- Да. Но я плохо понял его ответы. Они были такие...слишком яркие. По-моему, с речью у него не очень. По-моему, он вообще не очень человек.
      -- А кто же тогда?..
      -- Какой-то демон. Оборотень. Я не знаю, как это называется.
      Тлоэ подался вперёд:
      -- Демон, оборотень?.. Хайту, он в кого-то превращался?...
      Хайту вздохнул, потом кивнул, закрыв глаза, и задумчиво произнёс:
      -- Он менялся. Не превращался во что-то совсем другое, но менялся, когда Ксави с ним разговаривала, несколько раз. В другой форме он становится больше и двигается быстрее. И как будто... я не знаю.. светится? У него кожа становилась оранжевой, такого светящегося цвета...-- Хайту принялся чертить в воздухе очертания оборотня. -- Глаза совсем тёмные, и шипы на руках, не когти, а что-то другое... он больше похож на зверя, даже руки удлиняются и волосы, и разговаривает ещё хуже.
      -- И по-моему, -- добавил Къярто угрюмо, -- Ксави его обманула.
      -- Обманула? - Йеро снова заулыбался. -- Это она могла, она всех тут обманула. А почему ты так решил?...
      -- Потому что...-- надо ли им рассказывать?.. ладно, хуже не будет, -- потому что он как будто сделан из этой земли. Как ветер в этой пустыне. Ксави не такая, и те, кто пришли с ним, не такие...
     
      -- ...да, и светится он потому, -- Гэр засмеялась, и Отру заворочался у неё на плече, -- что весь радиоактивный, как воздух над нашими домами. Къярто, ты зря рисовал себе эту штуку на лбу, я тебе говорила.
      Никто не ответил ей. Стало очень тихо, и бормотание Шейн теперь зазвучало отчётливо:
      -- Не волнуйся... ты сейчас далеко, а я могу приходить к тем, кто далеко... я буду приходить к тебе.... не бойся...
      -- Мы его поймаем, -- Йеро остановился у Тлоэ за спиной, -- точно, поймаем. Жаль, что теперь трудно будет найти - мы приехали поздно.
      -- Ничего, -- тихо отозвался его спутник. Он стянул цепь из камней с руки и сжал её в кулаке, -- ничего, я знаю одну девушку...она хорошо с ним знакома. Я спрошу у неё.
      -- И давно ты познакомился с этой девушкой?.. - спросил Йеро недоверчиво.
      -- Сегодня. Но сейчас это неважно. Сейчас нам нужно найти Ксави.
     
     
     
      * * *
      Есть те, кто думают: жизнь подчинена законам воды и света, растет и крепнет в переплетении тканей, в границах тонких мембран. Те, кто считают так, уходят из городов, стремятся в самую непроходимую чащу. Там, стоя по колено в воде, среди зелени и цветов, смотрят на ветви, заслоняющие небо, слушают пение птиц, вдыхают запах моря и леса и думают: "Вокруг меня жизнь".
      Ксави не открывала глаз.
      Ее ладонь касалась металла -- еще не остывшего от долгого пути сквозь песок -- и биение жизни пульсировало под пальцами, шло из сердца машины. Теплое, как знакомый голос, оно отдавалось в костях и растекалось по телу.
      Ветер шел с востока, бросал песчинки в лицо и обещал скорый восход. А под волнами Калааса мир не спал, закручивался огненной, жаркой спиралью. Сердце этого мира, как любое сердце, всегда было в движении.
      Это жизнь.
      Не открывая глаз, Ксави смотрела.
      Пламенный воздух пустыни вспарывали горы. Они тянулись навстречу рассвету, и вместе с ними просыпался город, закованный скалами. Ксави вглядывалась внимательней, и город послушно открывался ей: темные перекрестки улиц, распахивающиеся ставни, свет мерцающий в глубине домов. И прохожие начали появляться, один за другим, -- все они походили на выцветшие рисунки на прозрачном листе бумаги или на лучи света, заблудившиеся в тени и утратившие силу и радость.
      Пути города свивались, уходили прочь от домов и чернотой устремлялись вниз. И, следуя за ними, Ксави видела острые, режущие грани, темные и яркие вспышки, неразличимые обычным взглядом. Чтобы не затеряться в них, не уйти слишком далеко, -- вместе с ветром устремилась к вершинам гор. Там крылья зикт будоражили теченье воздушных рек, птицы кружили на пиками, и сами собой звучали знакомые с детства слова, беззвучные, но ясные:
     
      Поднявшись на гору
      как было велено
      ждала Его
      чтобы вернуть
      потерянный знак.
     
      А потом все отдалилось, ушло прочь -- и слова, и высота, и сияние в черноте расщелин, -- потому что Ретрик спросил:
      -- Куда дальше?
      Голос у него был цвета минувший ночи, и поэтому Ксави ответила не сразу. Не оборачиваясь, она посмотрела назад, на то место, откуда они бежали. На черный остров среди песчаного моря, на крохотные домики и на тех, кто остался там. Несколько мгновений она следила за собравшимися под крышей, и за теми, кто ходил между домами. Вглядывалась в лица детей и взрослых, -- знакомые, и те, которые видела впервые, -- и слушала изменившийся голос черной земли.
      Да, нужно двигаться дальше.
      Ксави открыла глаза.
      Восток светлел, а Калаас все еще казался темнотой, медленно текущей, ползущей под порывами ветра. Горы приблизились за время пути, и даже в предрассветных сумерках виднелись ясно. Ксави указала на них.
      -- Там, -- сказала она, -- ближайший город.
      -- А, помойка.., -- отозвался Ретрик. В его голосе была тусклая, невеселая усмешка. -- А ты не видишь, что там?
      -- Да... Тяжелый и негостеприимный город. Но... -- Горы, с острыми пиками и черными провалами теней, манили к себе. -- Там необычное место.
      -- Да, тут все необычное, -- пробормотал Ретрик.
      Он шевельнулся, -- в ответ на его движение по телу машины прошла едва ощутимая дрожь, -- и спрыгнул на землю.
      Там, внизу, в темноте песчаных волн, сидел Сиа.
      С тех пор, как начался их путь, Сиа не проронил ни слова, молчал и теперь. Застыл, опустив голову, почти неразличимый среди теней. Ретрик подошел, опустился на корточки, спросил:
      -- Эй... Ты как?..
      Ксави оперлась обеими руками о металлические грани, приподнялась, готовая спрыгнуть, но замерла на миг.
      Западный горизонт, тенями перетекал в пустыню, его еще не скоро коснет утренний свет. Там, за барханами и часами пути, скрывался каньон. Глаза готовы были закрыться, а мысль -- вновь устремиться туда.
      Но Сиа и Ретрик молчали, не смотрели на запад.
      Да...
      Ксави спрыгнула, села возле опоры.
      Песок всегда пребывает в движении. Даже в самый безветренный день он едва заметно движется, и его течения причудливы и переменчивы, как пути воздушного океана. Но те, кто ступает по поверхности, не почувствуют этого, лишь погруженные в красные волны ощутят в полной мере.
      Сиа заговорил.
      -- Ты с самого начала могла так сделать?.. -- Он не поднимал головы, его голос звучал отрешенно и ровно, струился, как потоки в глубине. -- Я видел, ты их остановила.
      Восток становился все ярче, и тени проявлялись, -- тянулись вперед, перешептывались на ветру.
      -- Я хотела их встретить за чертой, в пустыне. -- Ксави говорила тихо -- сейчас любой звук мог ранить. -- Но не смогла их увидеть. Они закрылись от меня.
      Сиа шевельнулся, и Ксави почувствовала его взгляд, скользящий мимо песка, мимо неба, в темноту за горизонтом.
      -- Но ты видела, когда они пришли, -- сказал он. -- Ты могла так сделать, когда они пришли.
      Он замолчал. Его голос не стих, не рассыпался по ветру, как голоса людей, -- исчез.
      Ксави поднялась, пошла к нему. Несколько шагов -- ноги по щиколотку утопали в песке, таким он был здесь текучим и легким. Место, где теряются пути. Место, где важнее всего не сбиться с пути.
      Ксави опустилась рядом с Сиа.
      Он плакал. Слезы были беззвучны, но искрами стекали по его волосам, сочились сквозь пальцы.
      -- Я надеялась их опередить. -- Ксави слышала свои слова, они были цвета утренних сумерек, задолго до рассвета. -- И опоздала.
      Надеялась...
      Сиа закрыл лицо руками, резко мотнул головой. Черные волосы рассекли воздух, вычертили "нет", и снова -- "нет".
      -- Ну Ксави же не бог.., -- проговорил Ретрик. Звуки с трудом давались ему, гасли, едва успев обрести жизнь. -- Она не могла знать все...
      Я надеялась, и я ошиблась.
      Те, кто раскаиваются в совершенном, ищут очищения мыслей и чувств. Встают в круг, соединяют ладони, и под шепот листвы смывают темноту бегущей водой. Или входят в храмы, деревянные и каменные, и там ищут прощения.
      Но от сожаления к победе можно придти только верным путем, и сворачивать с него нельзя.
      -- Я слишком полагалась на себя, -- сказала Ксави. -- Не подумала, что у них есть...
      Она не заметила, как поднялась, но теперь поняла, что вновь стоит возле машины, касаясь металла.
      -- Что есть? -- тут же спросил Ретрик, и сердце машины отозвалось на его слова едва заметной дрожью.
      Завеса, невесомая и неприметная, алый туман, искажающий зрение, не дающий смотреть... Ксави качнула головой:
      -- Кто-то очень сильный, как Кьярто или сильнее...
      Не как Кьярто.
      Сила Кьярто сияла линиями и знаками, складывалась в очертания и формы. Тот, кто приходил, был иным, -- ветер среди ветров, поток, по своей воле меняющий русло.
      -- А что есть там, куда мы идем?.. -- спросил Сиа. Слезы оставили след в его голосе, он звучал надтреснуто и хрупко.
      Ксави вскинула голову, вновь посмотрела на горы.
      Не пытаясь заглянуть за внешний край, она смотрела, как утренние лучи касаются скал, вычерчивают их черным, синим и алым, -- и мысли двигались также, стремительно падали, парили, окрашивались в разные цвета.
      Там, среди гор, особенное место. И верный путь лежит через него.
      Но там, как и здесь, я не смогу увидеть...
      В этом небе не видно звезд. И Сианта далека -- не проникнуть сквозь ее покров, не коснуться. Но среди красных волн Калааса скрыты места особой силы, и, приняв ее, можно потянуться к Сианте, можно увидеть звезды. Есть такие места, где все преграды исчезнут, даже те, что казались несокрушимыми.
      И хотелось отправиться туда, скорее, но Ксави знала, -- верная дорогая не всегда самая быстрая. Верная дорога идет в горы, и следовать надо по ней.
      А пока Ксави идет своей дорогой, звездный путь не прервется, не затеряется в темноте. Есть вещи, которые знаешь, и лучше не произносить их вслух.
      -- Там очень много людей, -- сказала Ксави, -- которые страдают.
      -- Там нет никого такого же... сильного?... -- спросил Сиа. -- Как у них?..
      Быстро, едва касаясь, Ксави скользнула взглядом сквозь толщу скал, и город вновь пронесся перед ней, -- улицы, крыши, люди и стены...
      -- Нет. -- Она открыла глаза, возвращаясь. -- Весь город виден.
      Ретрик подошел, положил ладонь на борт машины, и, хмурясь, взглянул в сторону гор.
      -- Ну тогда, наверное, можно двигаться? -- задумчиво проговорил он. -- Или подождем рассвета?
      Да, двигаться, не стоять на месте.
      Ксави запрыгнула на машину, к люку, крикнула на ходу:
      -- Да, лучше не ждать!
      Она не успела спрыгнуть внутрь, -- голос Сиа, надрывный и громкий, разрезал сумерки:
      -- Я не хочу никуда ехать. Я больше никуда не хочу!
      Ксави развернулась, -- небо потекло перед глазами, алое, синее, черное, -- и соскользнула на песок. Успела заметить Ретрика -- он застыл, словно не понимая. Но останавливаться было нельзя, нельзя сходить с верной дороги, а верная дорога сейчас -- три шага по песку, от машины до Сиа.
      Ксави подошла, вновь опустилась рядом.
      -- Тогда, -- тихо проговорила она, -- мы останемся здесь.
      Сиа не ответил. Он сидел зажмурившись, вздрагивал коротко и резко, и по его лицу текли слезы. Казалось, Калаас отвечает его горю, далекой жаркой дрожью.
      Да.
      Где-то позади Ретрик мрачно проговорил:
      -- Мне вас обоих на руках в машину затащить?
      Ксави не оглянулась.
      -- Вы не можете здесь остаться! -- Речь Сиа, то громкая, то тихая, прорывалась сквозь слезы. Дробилась и билась, но каждое слово было ясным. -- Не можете остаться, я могу остаться здесь, давайте я останусь, я не хочу никуда ехать, мне ничего не будет!
      -- Это неправда, -- тихо сказала Ксави. -- Ты не можешь оставаться здесь один. Никто не уедет без тебя.
      Она не знала, сколько времени прошло. Потом Сиа поднялся. Не переставая плакать, он обхватил себя руками, словно пытаясь согреться, и побрел к машине. Тогда Ксави увидела -- темнота покинула небо, и песок сияет алым.
      Я знаю, это верный путь.
     
  
Оценка: 7.92*29  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"