Бляхер Леонид Ефимович: другие произведения.

Кадиш по Розочке

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть о жизни простых людей, совсем не героев в очень не простом мире России первой половины ХХ века.

  
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  
  Утро было невероятным, чистым и свежим, какими бывают только утренние часы ранней весной в далеком южном городе в кольце синих гор, напоминавших купола гигантских мечетей. Небо, напоенное синевой, раскинулось над многоэтажками и глинобитными домиками за высокими заборами, над улицами, где по краям росли ряды чинар, сплетавшихся ветвями над головами прохожих, журчали арыки. Еще немного - и серая пыль покроет дома, улицы, деревья, жителей. Станут привычными жара и липкий пот, текущий за шиворот одежды. Пока же - только свежесть и прохлада.
  На далеких холмах, подернутых нежной зеленой травой, то здесь, то там загорались всполохи первых тюльпанов. Праздник природы, проснувшейся после зимы и вступившей в силу, катился по земле, заставляя чаще биться сердце всякого, способного чувствовать, видеть, сопереживать.
  Во дворе дома на окраине города в кольце синих гор, на явно самодельном табурете, врытом в землю, сидел старик. Точнее, немолодой человек, враз ставший стариком. Легкий и ласковый ветерок ворошил вокруг его загоревшей лысины венчик пегих волос. В саду ласково шелестели листьями яблони, уже покрывавшиеся белыми цветами. На розовых кустах намечались бутоны. Майнашки - местные скворцы - распевали свои вечные трели...
  Сам же старик как-то не вписывался, не гармонировал с окружающим его праздником природы. На его коричневом от загара лице было... нет, не горе - скорее, удивление. Бесконечное удивление и обида. Вопрос 'почему?', казалось, застыл на его губах.
  Рядом с ним, на сдвинутых лавках, стоял гроб, обитый красной тканью. В нем лежала она - та, что была привычной целью и смыслом всей его уже совсем не маленькой жизни. Или не она? Было странно и страшно находить в неподвижном лице покойницы знакомые черты. Старик неуверенно протянул руку к ней. Но что-то - не совсем понятно, что - остановило его. Рука зависла на полдороге и неожиданно для самого старика упала на колено.
  Во дворе суетилось множество людей. Краем глаза старик видел их. Вот недалеко стоит сын. Взрослый уже совсем. Глаза красные, напряженные. Вот прошла невестка. На ней поминки. Побежала на кухню хлопотать. Вот какие-то люди подходят к нему. Что-то говорят. Наверное, соболезнования. Но все это было где-то там, в другой реальности, где наливалась весенней силой новая, молодая жизнь. В его мире был только этот гроб с женщиной, лежащей в нем. Розочкой. Его Розочкой...
  Он помнил каждую минуту последних дней вместе. Знак тревоги тогда словно висел над всем, что было вокруг. Болезнь - неожиданная, неправильная, ненужная - вползла в их жизнь, заполнила ее до отказа. Он долго не хотел соглашаться на операцию. Почему-то сама мысль, что его жену станут резать, пусть даже во благо, претила ему. Но она приняла эту напасть, как и все в жизни, с терпением и спокойствием. Значит, так надо! Так когда-то давно приняла она замужество, решенное родителями; решенное без нее. Так принимала все, что посылала жизнь с ее непутевым Додиком. Приняла и это.
  Долгих пятьдесят два года отмерила им судьба вместе. Разное было. Но было главное - семья. Не потому, что так говорили старшие, не потому, что так учили мудрые Книги - просто она любила его. Любила безоглядно. За что? Тут и не скажешь. За их первую ночь в той, совсем уже далекой юной жизни в Бобруйске. За их первые долгие вечера в съемной петербургской квартире при желтом свете настольной лампы. За уют их дома, где бы этот дом ни находился. А может быть за его жесткую ладонь, которая всегда оказывалась рядом, нежно, но крепко сжимая ее ладошку. А может за что-то другое. Или ни за что... Да и не любят 'за что'. Просто любила и все. Где-то совсем в глубине души сидела непоколебимая уверенность, что он, ее Додик, сумеет вытянуть ее из любой беды. Так и было. За любовь он платил такой же неожиданной, но безоглядной, навзрыд, любовью.
  В самый последний их день было как-то не по себе; да и не только ей. Все вокруг нервничали, старались реже попадаться друг другу на глаза. Тогда она смогла собраться, подавить страх. Муж помнил, как спокойно, уж слишком спокойно, она поговорила с сыном. 'Будто завещание проговорила', - пришло тогда в голову супругу, не привыкшему к многословию своей молчаливой жены.
  Долго сидела с невесткой в дальней комнате дома. О чем говорили? И не узнаешь теперь; у женщин свои тайны. Вышли оттуда обе со слезами в глазах. Крепко прижала к себе внучат. Теперь понятно - чувствовала, что уходит, прощалась.
  Тогда ему казалось, что все это немножко слишком. Обещали, что операция будет несложной, через неделю можно будет забрать больную домой. Уже когда подъехало такси, чтобы отвести ее в больницу, Роза подошла к мужу. Долго, непривычно долго смотрела она на него, вглядывалась в знакомые черты, потом вдруг припала к его груди. И сказала то, что не говорила никогда в прежней жизни: 'Я тебя люблю, Давид! Очень люблю!'
  Не привычный к таким выражениям чувств, муж смутился. Почему-то стал проверять сумку с вещами - не забыли ли чего? Потом .... Потом крашенная грубой синей краской дверь в хирургическое отделение закрылась, уводя от него его Розочку. Навсегда.
  Тогда, уже неделю тому назад, он еще не понимал этого. Ходил с передачами, договаривался с врачами и сиделками, чтобы все прошло хорошо. Кого-то благодарил. С кем-то ругался. Бегал по городу, находя знакомых, имеющих отношение к медицине, чтобы они 'поговорили с кем надо'.
  Но открылась дверь, и молодой врач в застиранном халате будничным тоном сказал, что операция прошла неудачно - сердце больной не выдержало. Он замолчал. А Давид все ждал, что сейчас он продолжит и скажет, что нужно сделать, чтобы все было хорошо, чтобы они были вместе с Розочкой. Молчание затягивалось. Наконец, Давид выдавил из себя невозможную фразу:
  - Она умерла?
  - Да. Примите мои соболезнования.
  Он не понял. Не принял. Выражение обиды и удивления легло на лицо и уже не покидало его. Это не может быть правдой! Это какая-то путаница. Они ошиблись! Но тело приняло известие, от которого отказывалось сознание: крепкий, хоть и немолодой мужчина вмиг превратился старика. Огромные плечи ссутулились, он устало опустился на ближайшую скамейку в длинном коридоре и завыл.
  Вот и теперь словно стена отделила его от суеты вокруг. Он сидел рядом с телом жены, оторванный, вырванный из всего. И чем более зыбкими становились очертания жизни вокруг, тем явственнее проступала та, ушедшая жизнь. Жизнь, в которой они были вместе.
  
  Глава 1. Додик едет жениться, или
  Путешествие из Петербурга в Бобруйск
  
  Паровоз исправно дымил, колеса выстукивали одним им известный ритм. В коридоре вагона первого класса у окна стоял молодой человек, почти мальчик, в ученической шинели с вензелем на наплечнике. Накинутая на непропорционально широкие плечи, шинель придавала всей его фигуре какой-то угловатый вид, более подходящий вокзальному грузчику, а не пассажиру первого класса. Правильные черты лица, почти прозрачные голубые глаза и густые темно-русые волосы несколько исправляли ситуацию. Впрочем, любоваться его внешностью было некому, а самому ему она была в тот момент не особенно важна.
  Юноша растерянно, даже как-то отрешенно, смотрел на чахлые деревца, проплывающие мимо, на покосившиеся избушки, уныло провожающие маленькими окнами пробегающий поезд, на незасеянные по военному времени поля. Временами мимо поезда и навстречу ему проносились другие составы. Чаще военные, уже ставшие привычным атрибутом ежедневного быта. Война шла уже третий год. Сам юноша не особенно интересовался пейзажем. Скорее, пытался собраться с мыслями, глядя на пустые поля.
  Причиной растерянности (как и самой поездки) стало неожиданно полученное письмо от бабушки. Бабушка Пая-Брайна была не только его воспитательницей и опекуншей, но и главой огромного торгового клана, раскинувшегося от Сибири до Лондона. Собственно, ее стараниями он и жил в Петербурге. В родном городе юноши, Бобруйске, ее слово имело для всех ближних - и не только ближних - силу закона. Да разве только в Бобруйске? Лесная торговля, торговля тканями и колониальными товарами, банки, сибирские меха, паровые мельницы, и одному Единому известно, что еще. Все это держала в своих цепких руках его бабушка.
  Первая купеческая гильдия, в свидетельство о которой был вписан и сам юноша, давала ей возможность открывать представительства во внутренних губерниях, торговать иностранными товарами, поставлять русские товары на международные рынки, давать детям образование. Вот и юноша, носивший библейское имя Давид, заканчивал не какой-нибудь хедер в Жмеринке, а Императорское коммерческое училище. Об этом говорил и вензель на шинели, и цвет околыша фуражки, лежащей на полке в купе.
  Лишь однажды всемогущая Пая-Брайна, которую в Бобруйске называли не иначе, как 'хозяйка', столкнулась с неповиновением. И от кого? От любимой дочери, в которой она души не чаяла. Следствием этого неповиновения и стало появление Додика, а также его брата и сестры. Было это уже почти двадцать лет назад.
  В одном из галантерейных магазинов Паи-Брайны, торгующих на центральной - Муравьевской - улице, служил приказчик Юдель. Приказчик и приказчик. Бойкий малый, язык подвешен, лицом тоже совсем не урод. Происходил он из семьи меламеда, учителя - едва ли не самой непрестижной профессии в городе. Меламеду в отличие от мясника или молочника платили всегда в последнюю очередь. В синагоге его место было у самой двери. А домик располагался неподалеку от кладбища, на городской окраине.
  От отца Юдель унаследовал любовь к книгам, причем, далеко не только Священным. Из книг же Юдель заимствовал обороты, которые потом вплетал в свою речь. Обороты те наповал разили робкие сердца окрестных девиц. Да и фамилия у него была под стать - Соловейчик. Несмотря на бедность, выглядеть он старался настоящим франтом: до блеска начищенные штиблеты, накрахмаленный воротничок, отутюженные брюки, аккуратно застегнутая жилетка. Если к тому прибавить еще и глубокий и томный взгляд, то станет понятно, что ни одна покупательница не уходила из магазина без покупки, а девичий стон сопровождал его проход по улице в выходной день так же, как крики 'ура' - проезд монаршего поезда. На беду одним из сердец, разбитых проклятым сыном меламеда, было сердце дочери Паи-Брайны, Ханны.
  Девушка из приличной семьи, которой прочили лучшие партии в городе, совершенно потеряла голову. В штетле (местечке) трудно было что-то скрыть. И несмотря на всё могущество семьи и уважение к ней всех горожан, по городу поползли сплетни, одна хуже другой. Говорили, что Ханна уже предалась блуду с Юделем. Называли даже места их свиданий. Находились умники, которые утверждали, что молодые уже решили стать выкрестами и гоями, чтобы бежать из Бобруйска. Обсуждали, конечно, и то, что будет делать Пая-Брайна или ее старший сын, Насон - просто набьют смазливую физиономию наглому голодранцу или сгноят его на Сибирской каторге?
  И только Юдель и Ханна не чуяли сгущавшихся над их головами туч, не ждали надвигающейся грозы. Юдель, похоже, и сам не рад был, что его возлюбленной оказалась дочка хозяйки, которую он боялся до дрожи. Но поделать с собой ничего не мог. Тайные свидания продолжались. И гроза разразилась. Юделю указали на дверь, настоятельно рекомендовав как можно скорее покинуть город. А с Ханной был долгий и очень не тихий разговор в кругу семьи. Но Ханна была дочерью своей матери. Унаследовала она не только холодные голубые глаза, но и стальную волю. На все увещевания домашних ответ был один: я буду с ним! Выгоните из города - уйду с ним бродяжничать. Посадите в тюрьму - поеду за ним. Убьете - умру вместе с ним. Родственники не поверили.
  Ханну заперли в доме, приставив к дверям двух рослых девок 'для услужения'. Тогда она столовым ножом попыталась вскрыть себе вены. Попытка не удалась, но перепуганная видом окровавленной дочери мать решила переиграть дело по-другому. Юделя отыскали, привели в приличный вид. И... женили на Ханне.
  Свадьба проходила с соблюдением всех установлений, с заключением брачного договора, благословлением невесты из уст самого уважаемого раввина. Вот только радости у Паи-Брайны было немного. Но судьбу нужно принимать, а не роптать на нее: магазин, где прежде управлял ненавистный сын меламеда, похитивший сердце и разум ее дочери, Хозяйка выделила в их совместную собственность. Купила им дом неподалеку от Базарной площади - должна же дочка с чего-то иметь курочку к столу и приличную одежду при посещении синагоги.
  Но в сердце она этот брак не приняла, не смогла пересилить неприязнь к зятю, змеей прокравшемуся в ее дом. Не смягчило ее сердце даже то, что, на зависть всем окружающим, молодые жили душа в душу, а муж не только не поднимал руки, но даже голоса на свою супругу не повышал, боготворил ее. Даже когда дочь одарила ее первым внуком, и могущественная женщина позволила своим нелюбимым родичам бывать в доме, холод в отношениях оставался. Впрочем, внука, Додика, она любила самозабвенно, постоянно забирая его к себе 'на пару дней'. Додик был добрым и общительным мальчиком, унаследовавшим от деда Исаака, покойного супруга Паи-Брайны, широкие плечи и сильные руки.
  Но счастье Юделя и Ханны было недолгим: после Додика был второй сын, Рувим, а еще через год - дочка; родами дочки Ханна и умерла. Не спасли ни дорогие врачи, ни усердные молитвы. Пая-Брайна забрала детей дочери к себе. Сама оформила опекунство, сама и воспитывала. С отцом видеться не запрещала, но и не поощряла эти встречи.
  Впрочем, Юдель и сам интереса к своему потомству не проявлял. После смерти супруги он так и не пришел в себя. Все чаще прикладывался к рюмке. Застывал на месте. Упирался взглядом в стену напротив себя. Так он мог сидеть часами. От прежнего лоска не осталось и следа. Ходил он по городу растрепанный, постоянно что-то бормотал себе под нос... Его увещевали уважаемые в городе раввины, смотрели врачи, но толку с того было кот наплакал. За магазином стал присматривать доверенный человек семьи. Деньги на жизнь бывшему зятю Пия-Брайна выделяла, хотя тот, похоже, и не замечал этого - голодал по нескольку дней, сидя, как верный пес, на могилке жены. Если бы не служанка, приставленная тещей, он и вообще бы забывал про пищу земную. Через несколько лет такой жизни Юдель исполнил свою мечту. Оказался рядом с любимой. На городском кладбище...
  Дети же росли на руках у бабушки. Были они на удивление крепкими и благополучными. Старший внук, Додик, с младых лет отличался недюжинной силой. Однако, характер имел мирный, и потому верховодил всегда его младший брат, Рувим. С ним вместе они дрались с мальчишками с других улиц, залезали в соседские сады за кислыми яблоками и сливами, строили 'тайные штабы'.
  Пая-Брайна легко прощала детские шалости, хотя для порядка и бранила расшалившихся внучат. Впрочем, бабушке более по сердцу был Додик. Ее порода в нем чувствовалась сильнее. В Рувиме нет-нет, да и проскакивала мечтательность и авантюризм сына меламеда. Оба внука отличались успехами в чтении, письме и счете, с гувернанткой учили французский и английский языки. Приходящий учитель занимался с ними русской словесностью, а раввин - изучением Книги Книг. Дочка Малки, Ребекка, очень похожая на мать, пока росла без науки, на руках нянек. Ей бабушка прочила хорошую брачную партию, потому особо науками внучку не утруждала.
  Когда Додику исполнилось одиннадцать лет, он, сопровождаемый старшим приказчиком, по воле бабушки отправился к дяде, старшему сыну Паи-Брайны, жившему в Петербурге. В письме от бабушки, которое прибыло вместе с ними, было приказано найти хорошее учебное заведение для Додика. Рувим же поступил в ту пору в гимназию в Вильно. В конце концов, после долгой беготни, консультаций со знающими и влиятельными людьми, дядя Насон добился, чтобы Давида допустили до экзаменов в Императорское коммерческое училище или 'Училище у Пяти углов', как его называли горожане.
  Додик до сих пор помнил, с каким трепетом он шел на свое первое испытание. Помнил ощущение тесного воротника, мешавшего вертеть головой, глядя на разные диковины. Костюм стеснял движения, волосы, тщательно уложенные и покрытые лаком, очень хотелось взлохматить. Был конец августа - самое любимое время года там, дома. Здесь же казалось, что всё природное, живое вытеснено на задворки. Серый камень, серое небо. Огромный город с высоченными домами, множество хорошо одетых и незнакомых людей, конки и экипажи, плотным потоком текущие по широченному проспекту - все это смущало и подавляло мальчика.
  В родном Бобруйске дома были в один, два, редко - в три этажа. Число высоких зданий было наперечет. А встретить незнакомца в городе было делом совсем не частым. Даже крестьяне, съезжающиеся на базарную площадь продавать продукты своего хозяйства и покупать в лавках городские товары, были знакомыми. С ними дружили или не дружили - как выходило. При этом все знали, что у Василия Степановича лучшее молоко. А вот овес хороший у Демьяна-хромого. Каждый раз, когда Додик проходил или проезжал по городу с бабушкой, им встречалось множество знакомых людей. Они останавливались, приветствовали их. Бабушка обязательно отвечала. Спрашивала о здоровье, о гешефте. И только после отправлялась дальше, по своим делам.
  Здесь же все было чинно и странно. Люди, идущие навстречу друг другу, не здоровались, не останавливались для беседы. Они, как и экипажи, протекали по проспекту, казавшемуся Додику бескрайним. От реки-проспекта отделялись человеческие ручейки, затекавшие в дома, присутственные места, магазины. Поначалу каждый дом ему представлялся дворцом государя императора или, по крайней мере, министра. Правда, дядюшка быстро объяснил ему, каков он, императорский дворец. Такой не спутаешь. Зимний дворец и огромную площадь перед ним, важных гвардейцев, охраняющих подходы к площади, мальчик запомнил надолго. Но и кроме этого диковин хватало: огромные магазины с подсвеченными электричеством витринами, фонари, освещающие вечерние улицы, театры, похожие на древние храмы из рассказов учителей, да много еще чего.
  Приближаясь по Фонтанке к зданию, где должно было состояться испытание, он едва не задыхался от волнения. Но все обошлось. К отпрыску купца первой гильдии, племяннику известного профессора, отнеслись терпимо, несмотря на иудейское вероисповедание (правда, при упоминании об этом факте экзаменаторы несколько изменились в лице). Вопросы были несложные, а письменные задачи так и вовсе простые. На следующий день Додик узнал, что принят в число учащихся.
  Особо близких товарищей в училище не появилось. Дети питерского купечества держались отдельно, подчеркивая свое столичное происхождение. Как и дети состоятельных крестьян. Приехавшие со всех концов огромной империи провинциалы держались одиночками, насторожено присматриваясь к окружающей их жизни. Также настороженно смотрел на мир и Додик.
  Уже на первых занятиях оказалось, что знает он много больше своих однокурсников. Счет, письмо, даже русская словесность давалась ему легко. Языки он знал. К бабушке часто приезжали ее партнеры из Англии, Франции и Германии. В обязанности Додика было водить важных гостей по городу. В результате переход с языка на язык не был для него проблемой. Правда, с греческим языком и латынью отношения были напряженными. Но упорство и здесь приносило свои плоды. Еще хуже обстояли дела с историей. Додик никак не мог понять, зачем нужно знать даты битв, которые произошли тысячи лет назад, для чего ему нужно жизнеописание правителей, чьи кости уже давно истлели? История ему казалась чем-то схожей с изучением Талмуда. Понимать не обязательно. Нужно просто заучить. Преодолевая лень и скуку, он заучивал бесконечные ряды дат и имен. Профессура, и даже учитель истории, его явно выделяли.
  Поначалу питерские однокашники решили 'поставить его на место', но крепкие руки и привычка к драке сыграли свою роль. Хотя синяки и шишки долго не сходили, а инспектор, надзиравший за младшими учениками, как правило, оказывался на стороне обидчиков, последние скоро поняли, что 'просто пугануть' не выходит - Додик не желал быть жертвой. А синяки и кровоподтеки появлялись также и на их лицах и боках. В конце концов, его оставили в покое. Появились даже приятели, хотя и неблизкие.
  Гораздо больше приятелей появилось у него среди продавцов и приказчиков петербургских лавок, находящихся поблизости от дома дядюшки, располагавшегося недалеко от Сенной площади. Это были свои, понятные люди. С ними можно было поговорить о жизни, о торговле, о ценах. В свободное время он часто околачивался на Сенной, сравнивая питерские цены с ценами в родном Бобруйске. Внимательно приглядывался к тому, как приказчики привлекали покупателей, как предлагали товар. Это было важно. Постепенно он стал там своим. Хотя дядюшка и не одобрял этого общения ('для тебя это неподходящее знакомство'), но и не запрещал. Его супруга с сыном, двоюродным братом Додика, и вовсе смеялись над увлечением бобруйского родственника. Но главное, что это было интересно самому Додику. Да и в учебе помогало.
  В училище же было намного скучнее. На переменах, в туалетах и укромных углах бесконечных коридоров все больше разговоры шли о происках немцев и англичан, о политике и страшных революционерах, которые стреляли в самого царя. Ученики пересказывали разговоры старших. А те, в свою очередь, делились друг с другом мнением популярной газеты. Этих разговоров Додик не любил и не понимал. Зачем сотый раз повторять чье-то мнение, даже если оно верное? Правда, были и 'нормальные' разговоры: про дело родителей, про жгучую тайну взаимоотношения полов. Старшекурсники тайком курили в туалетах. Вскоре к этому занятию попытался приобщиться и Додик. Но удовольствия не получил. Скорее, даже испугался, когда после глубокой затяжки закружилась голова и стали слезиться глаза. Он под смех старшекурсников тихо сполз по стенке, решив, что курить он не будет. Там же, в ученическом туалете, эдаком неформальном клубе училища, Додик впервые увидел изображение обнаженной женщины, которое один из старшекурсников демонстрировал своему приятелю.
  Впрочем, еще меньше нравились ему вечера в доме у дядюшки. Дядюшка жил в большой квартире, расположенной в на втором этаже нового дома совсем недалеко от огромного Невского проспекта. Весь дом, от крыши до полуподвала покрывали какие-то завитушки, украшения, которые с его точки зрения, больше подошли бы торту, а не дому. Да и сама атмосфера в доме дяди была какой-то не настоящей.
  У Додика постоянно возникало чувство, что все окружающие играют в какую-то непонятную игру, которая никак не связана с жизнью, известной мальчику. Дядя играет в какого-то 'европейского интеллектуала'. Он постоянно что-то судил, говорил об общественном прогрессе, о европейском пути и о тому подобных далеких от мира Додика вещах. Если мальчик, пытаясь понять что-то из сказанного дядей, обращался к нему, то вместо ответа получал нуднейшее рассуждение о 'спящей провинции' и 'незрелых умах современной молодежи'. Впрочем, в делах практических дядя тоже был вполне сведущим человеком, сыном своей матери. Это невероятно удивляло мальчика. Дядя Насон то говорил, как какой-нибудь клоун в цирке, то действовал совсем, как настоящий купец: быстро и жестко.
  Тетушка Ребекка (Раиса Михайловна) играла в 'романтически настроенную даму'. Так она сама сказала как-то Додику. То есть, она сказала, что она 'романтически настроена в жизни'. Насколько понял Додик, это означало постоянное восторженное состояние, неестественную речь, восторг по поводу каждого модного спектакля, книги или музыкального произведения, участие во всех мероприятиях, где собиралась 'духовная аристократия нашего времени', то есть популярные поэты, писатели и журналисты.
  По вторникам у дяди Насона тоже собирались 'аристократы духа'. Правда, немного в другом составе. Здесь преобладали его университетские коллеги, известные адвокаты. Журналисты тоже были. Бывали 'на вторниках' и поэты, чьи имена встречались в модных журналах. На таких вечерах говорили о вещах и вовсе непонятных: о реформах, о законах и параграфах, об 'ответственном министерстве'. То вдруг заводили споры о 'воле и представлении', о воле к власти или еще какой-то другой несуразности; пели какие-то не очень понятные Додику песни, пили кислое вино. Супруга дядюшки и его сын присутствовали на этих собраниях с большим удовольствием. Собрания были важной частью их жизни. Додик же, пару раз посидев в уголке на диване во время жаркого диспута о будущем России, предпочитал уклоняться от них, ссылаясь на большие задания в училище.
  В своей комнате он чувствовал себя намного увереннее. Там на полке аккуратно расставлены учебники по его любимым предметам: бухгалтерскому учету и логистике. Там, в толстой ученической тетради медленно и тщательно составлялся план его будущего предприятия, которое принесет ему богатство. А деньги, как известно, это и независимость, и слава, и возможность сделать что-то такое, от чего дух захватывает. Там же, под крышкой письменного стола была спрятана фотография матери и отца, которых он почти не помнил. Это был его маленький Бобруйск, куда он сбегал от столичной суеты.
  Но, несмотря на все сложности в понимании столичной жизни, учиться и жить в Питере Додику нравилось. Чем дальше шла учеба, тем меньше оставалось у них пустых предметов типа латыни, греческого или истории. Их учили определять качество товара, вести бухгалтерские книги, определять выгодность сделки, учитывать и уменьшать накладные расходы. Одноклассники засыпали на этих 'скучных' предметах, Додик же точно представлял, как он это будет делать там, дома, на предприятиях бабушки. Он очень хотел, чтобы она не просто похвалила - хотел, чтобы она им гордилась. На летних каникулах он с удовольствием возился с бухгалтерским учетом на лесопилке, мельницах и в лавках. Бабушка его и правда хвалила. А он учился еще упорнее. Большая золотая медаль, дающая звание коммерции советника и почетного гражданина Санкт-Петербурга, становилась все более реальной.
  Нравилось Додику и то, что в доме дядюшки законы иудаизма соблюдались гораздо более мягко, чем в Бобруйске. К чтению Торы или соблюдению субботы относились, скорее, как к забавной фольклорной традиции, чем к важнейшему обряду веры. Долгие чтения Свитка на праздники, во время которых Додик мужественно боролся со сном, здесь отсутствовали. Не было и многих установлений, строго соблюдавшихся в провинциальном Бобруйске. Его чаще спрашивали о том, хорошо ли он спал, а не о том, помолился ли он утром. Додик начинал постепенно входить во вкус столичной жизни.
  Бабушка высылала на его содержание каждый месяц сорок рублей. Сумма немалая. Первые годы дядюшка брал деньги себе, выдавая ежедневно несколько копеек мальчику на карманные расходы. После бар-мицвы, праздника совершеннолетия, все стало иначе. Дядюшка брал из этих денег десять рублей за стол. Остальное отдавалось самому Додику.
  Первое время он просто не знал, куда можно деть такие деньжищи. Но потом все пошло на лад: Додик полюбил обедать в модных столичных трактирах, которые здесь на европейский лад называли кафе. Стал бывать в театре, опере, синематографе. Хотя оперу так и не полюбил - уж слишком искусственно там все было. Да и не поют нормальные люди, а разговаривают. Вот драма и комедия понравились больше, особенно там, где рассуждали о жизненных вопросах, а не на всякие умные темы.
  Да и сам театр - пышный, шумный, важный и, одновременно, легкий - привлекал невероятно. Однажды Додик поделился с дядюшкой своей мечтой стать драматическим актером, играть на сцене. Он даже прочел монолог Гамлета, особенно полюбившийся ему. Дядюшка внимательно выслушал его, а потом сказал:
  - Давид, ты уже не мальчик. Подумай, что за жизнь у актера? Не жизнь, а мука. Он зависит от режиссера, инспектора, директора. Живет в постоянных интригах, с маленьким жалованием. Меньше, чем бабушка присылает тебе. Ты хочешь такой судьбы? А ведь это самые успешные актеры. Великими, известными всей России, становятся единицы. А сколько среди них спившихся, погибших? Это только из зала их жизнь кажется праздником. Ты понял меня?
  - Понял, дядюшка.
  - Вот и подумай, такую ли судьбу желаем для тебя мы, да и ты сам.
  Додик согласился с дядюшкой, но в душе осталась какая-то зарубка. Этот мир, пусть совсем не такой праздничный, как ему казалось, продолжал манить его. За долгие годы жизни в доме бабушки, да и дядюшки, Додик привык соглашаться. Проще было потом все сделать так, как он сам считал правильным. А от спора и крика только горло сорвешь и хороших людей огорчишь. А оно надо? Не надо. Потому и не спорил. Подумал и решил, что театр подождет. Сначала он станет таким же богатым, как бабушка. А уже потом создаст свой театр, где будет играть главные роли.
  В глубокой тайне, вдвоем с приятелем они побывали и в публичном доме. Дядюшка, как и училищный инспектор, такого визита явно не одобрили бы. Долго шли, прячась по переулкам, оглядываясь, нет ли знакомых. Потом, натужно смеясь, стояли перед дверью в 'заведение', не решаясь позвонить. Казалось, что там, за дверью, какой-то необыкновенный, тайный мир неслыханных наслаждений. Но ожидания тайного и небывалого не воплотились. Все произошедшее ему напоминало, скорее, не райское блаженство, а упражнения в спортивном зале училища. Ему было противно за себя и за этих женщин. Было ощущение, что его обманули в чем-то самом важном. Правда, после этого визита он стал поглядывать на сверстников свысока, как обладатель, хоть и не особенно приятного, но тайного взрослого знания.
  Зато намного больше понравились визиты в заведения, где взрослые люди играли на деньги в разные игры. Там, в пышно обставленных залах, царила особая атмосфера азарта, риска, очень нравящаяся Додику. Особенно понравился ему бильярд. Не просто понравился: шары слушались его, летели туда, куда направлял их мощный удар его кия. Да и рубль, а то и полтора, выигранные им, делали эту игру чем-то совершенно особым. Как говорили в Бобруйске про редкий товар или необычное предложение: пимпер лагефер. Конечно, бывали и неудачи, когда в кармане оказывалось на полтинник, а то и на рубль меньше. Но постепенно отношение к 'юноше' изменилось - он стал одним из признанных мастеров. Это тоже льстило самолюбию: с ним, пятнадцатилетним юнцом, считаются взрослые господа. Словом, жизнь шла. Скорее, хорошая жизнь, чем плохая.
  Потом как-то совсем неожиданно началась война. Еще в июне ее ничего не предвещало. Даже и по возвращению в Петербург он не почувствовал приближения чего-то. Газетчики кричали о главном событии - убийстве австрийского эрцгерцога Фердинанда. Событие обсуждалось на улицах, да и на вторниках у дядюшки. Но сколько этих 'важнейших событий эпохи' помнил Додик в прошедшие годы. Пообсуждали и забыли. Но в этот раз было все иначе. Почему-то это событие решило не уходить в небытие. За ним последовали другие, связанные с ним. Прозвучало слово 'война'. В следующие годы новые слова стали вторгаться в жизнь все чаще. Но это слово было первым.
  В августе того года их собрали в актовом зале училища под портретом царствующего императора и зачитали манифест о начале войны. После был торжественный молебен о победе русского оружия. Такие же молебны шли по всему городу. Да, наверное, и по всей России. Неделю не стихали крики патриотических толп под окнами дядюшкиной квартиры, шли крестные ходы. Потом как-то все успокоилось. От угара первых дней остались только вопли мальчишек-газетчиков да новые темы для разговоров в кафе.
  Правда, комедий в театрах стало идти меньше. Меньше стало на улице и людей в партикулярной одежде. Зато прибавилось военных, которых и до того в Петербурге было немало. Постепенно привык Додик и к новому названию столицы - Петроград. Однако в целом жизнь изменилась не особенно сильно. Занятия в училище продолжались, в доме дядюшки собирались привычные люди - адвокаты, врачи, университетская профессура. Разве только разговоров о войне и политике тоже прибавилось, а про философию, которую Додик особенно сильно не любил, говорить стали реже.
  Гораздо больше изменений нашел Додик во время летнего пребывания дома, в Бобруйске. В здании реального училища расположился военный госпиталь. Пациенты его в грязных, застиранных халатах часто показывались в городе, выпрашивая махорку. Очень много стало всяких военных чинов. Эшелоны с войсками постоянно следовали через Бобруйск на Запад. Обратно шли составы с покореженной техникой, ранеными. В наспех выстроенных на окраине города бараках расквартировались резервные части и маршевые роты, которых готовили к отправке в окопы. Здесь, несмотря на все попытки 'навести порядок', царило воровство, пьянство и самый гнусный разврат. Да и чем можно было испугать людей, которых и так гнали на смерть?
  Жизнь в бабушкином доме тоже изменилась, хотя и не особенно сильно. По-прежнему по дому сновали приказчики и управляющие, раздавался громкий голос хозяйки. Дела шли не то чтобы уж совсем в гору, но шли. Додик принимал в них все более активное участие. Западный рынок был потерян (там шла война), но, пользуясь связями, бабушке удалось получить несколько казенных подрядов. Шла в гору торговля зерном, галантерейным товаром, мехами.
  Еще более разительными были перемены в Бобруйске в следующее лето. Русские армии отступали. Военных в городе стало еще больше. По ночам, да и в светлое время, по городу ходили патрули, отлавливая дезертиров и бандитов, во множестве сновавших по городским окраинам и ближайшим сёлам. Зато многих жителей, особенно евреев, выселяли во внутренние губернии. Закрылось много маленьких магазинчиков. В оставшихся на Муравьевской улице и на Базарной площади магазинах цены взлетели едва ли не вдвое. Особенно дорожала еда. Да и продавцов сильно поубавилось. Через город потянулись вереницы беженцев: от войны в неизвестность шли усталые, покрытые пылью люди с нехитрым скарбом на телегах или с мешками за спиной. Кто-то селился у родственников, но основной поток шел дальше. Бобруйск все больше превращался в прифронтовой город. Немцы стояли уже в Барановичах - меньше, чем в двух сотнях верст.
  Война постепенно вползала и в Петербург, ставший Петроградом. Воодушевление первых дней и даже месяцев войны сменилось всеобщей апатией или ожиданием катастрофы. Цены в магазинах и в лавках на Сенной тоже взлетели к заоблачным высотам. Все чаще на окраинах города стали собираться толпы рабочих, матросов, солдат. Они что-то кричали, размахивали руками. По городу поползли речи о скором бунте. Появилось уже подзабытое словечко 'революция'. Разговоры о близости ее стали еще одной модной темой.
  Но если в Бобруйске новая военная реальность врывалась в каждую клеточку жизни, то в Питере она пока ютилась на задворках. При известном желании ее можно было бы и не замечать. Занятия в Императорском училище шли своим чередом, становясь все ближе к действительным заботам коммерсантов. Вечерами зажигались огни театров, синематографов и других увеселительных заведений. В доме дядюшки продолжали собираться люди. Только от философии, права и литературы разговоры постоянно переходили к политике, войне и возможной революции. О революции и 'грядущем Хаме' говорили шепотом, но все чаще и чаще. Революционерами оказывались и профессора, и актеры, и адвокаты. Было непонятно, как же еще стоит империя, если все вокруг революционеры. Впрочем, это не очень заботило юношу: Додик готовился к практической части обучения, которая должна была проходить в торговых конторах и банках. Но...
  Несколько дней назад пришло письмо от бабушки. Тоном, не предполагавшим возражений, в нём сообщалось, что он должен срочно прибыть в Бобруйск на... свадьбу. Кстати, свою собственную. Дядюшка как-то решил вопрос в училище. Додику был предоставлен отпуск от учения 'по семейным обстоятельствам'. И вот он несется в поезде к дому.
  Почему свадьба? Еще три месяца назад, когда он был дома, не было никаких разговоров о свадьбе. Точнее, был какой-то странный разговор, что 'о будущем Додика нужно позаботиться'. Но это было как-то вскользь. И почему, скажите на милость, будущее - это обязательно свадьба? Так не делаются дела. Ему совсем недавно минуло семнадцать лет. По Закону жениться, конечно, можно и сразу после бар-мицвы. В тринадцать лет и один день. Но они же живут в новом, другом мире. Они - современные люди.
  Ему нужно завершить образование, нужно сделать свой, не бабушкин, капитал. Хотя, конечно, от ее помощи он отказываться не собирался. Но и на ее шее сидеть бы не стал. Тогда можно подумать и о свадьбе, о своем доме. Не хочет же бабушка, чтобы он был нахлебником-шлимазлом? Додик продолжал теряться в догадках, когда поезд уже подходил к вокзалу Бобруйска.
  Вокзал был все так же забит армейскими эшелонами. Гражданских на перроне было немного. Непривычно пустой выглядела и привокзальная площадь. Вместо снующей, галдящей и торгующей толпы возле крыльца теснились лишь несколько торговок да печальный полицейский.
  Додик спрыгнул с высокой ступеньки вагона на перрон и огляделся. От привокзальной площади, перескакивая лужи, к нему бежал огромный и рыжий служитель из бабушкиной конторы по имени Шломка. Добежав, он чуть не в охапку схватил юношу и повел, точнее, поволок его к пролетке, ожидавшей их неподалеку.
  - Давид Юделевич, хозяйка Вас уже заждалась. Такая новость, я аж не знаю, что такое! - непонятно болтал он.
  - Что за новость-то, Шломо? - кое-как выдавил из себя Додик.
  - Как же, как же... завтра Алекснянские приезжают, - опять непонятно протараторил Шломка.
  Алекснянские были деловыми партнерами бабушки из Минска. Почему их приезд - это 'такая новость', было непонятно. Минск - совсем близко к фронту. Хотя...постойте, похоже, что одна из трех дочек Алекснянского и должна стать его супругой. Кто? Неизвестно. Да и не видел он ни одну из них. Какой смысл гадать?
  Давид решил выяснить все на месте. Все равно у этого балабола толком не выспросишь. Откинувшись на спинку, он уже спокойнее осмотрелся. Колеса месили привычную городскую грязь. Огромные лужи плескались под копытами лошади, изредка обдавая мутной водой прохожих на тротуарах. Лишь кое где через лужи были брошены деревянные мостки. Только на центральной Муравьевской улице, да на некоторых прилегающих к ней 'богатых' переулках грязь вытесняла булыжная мостовая. Лавок с последнего приезда как будто стало немного больше. Вон к магазину Хаима Лифшица пристроили этаж. Патрулей тоже прибавилось. Пока едем, уже три патруля прошли. Да не конные, как раньше, а пешие. Какие-то не бравые совсем.
  Впрочем, наблюдать ему пришлось недолго: вскоре пролетка свернула с главной улицы и подъехала к новому дому бабушки. Он был необычным, с башнями, французскими окнами в пол, непонятными куполами. Чем это странное строение понравилось бабушке, было трудно понять. Но именно она приказала построить его. Точнее, приказала разобрать его в Риге и возвести здесь, в Бобруйске. Это было давно, задолго до войны. Но дом этот по-прежнему называли новым домом.
  Бабушка ждала его в кабинете на втором этаже. Она была в строгом синем платье без украшений, волосы с проседью собраны в клубок на затылке. На носу очки в дорогой роговой оправе, отчего взгляд ее казался особенно значительным и строгим.
  - Здравствуй, внучек! - проговорила она ласковым голосом, очень не вяжущимся с ее обликом. - Как добрался?
  - Благополучно, бабушка, - почтительно ответил Додик. Это была не только дань традиции. Бабушку он почитал искренне.
  - Ну, ладно. Садись. Разговор у нас небыстрый будет.
  Додик расположился в кресле, напротив окна. Бабушка вышла из-за стола, села рядом. Взяла его руку в свою. И, глядя в глаза, начала разговор:
  - Послушай, Додик! Ты уже совсем не мальчик. И успехи у тебя дай Всевышний каждому. Все это так. Но надо понимать, что скоро меня не будет. И тебе придется пробиваться в жизни без меня.
  Не перебивай! Я знаю, что говорю! Будет это через год или через десять лет, неважно. Но меня, как и любого, примет земля пока Всевышний не пробудит нас для вечной жизни. Вот после того, как меня не станет, все достанется моим сыновьями, твоим дядьям. Твоя матушка, вечная ей память, свою долю уже получила.
  Твоим будет только магазинчик Соловейчика. Да и тот ты будешь делить с беспутным братцем, которому только бы перед девицами в Вильно красоваться. А время сейчас ой какое неспокойное. Война. Какие-то социалисты и прочие шлимазлы. Все хотят правды. А что бывает, когда все хотят правды? Правильно: полный гармидер. Все летит кверху ногами. Как бы и тебе в эту яму не свалиться. Ты меня понимаешь?
  - Понимаю, - проговорил Додик, соглашаясь с бабушкой скорее по привычке, чем потому, что понял ее речь.
  - Не такого будущего я тебе хочу. Вот поэтому ты и женишься на дочке Хаима Алекснянского. Не перебивай меня! Она - девица добрая. Говорят о ней только хорошее. Я узнавала через доверенных людей. Будет тебе верной женой. Но главное не это. Они люди состоятельные, уважаемые. За дочерью дают хорошие деньги. И я на тебя кое-что отпишу.
  - Бабушка, милая! - вскочил юноша. - Я же ее никогда не видел. Не знаю даже, как ее зовут!
  - Сядь и слушай, внучек! Ишь, как взвился. Так ведь и она тебя не видела. Не для похоти люди женятся. Это - дело, а не чувство, - засмеялась Пая-Брайна. Потом как-то сразу помрачнела: - Ты думаешь, я знала твоего дедушку Исаака, земля ему пухом, до дня обручения? А прожили мы жизнь, дай Господь каждому. Считай, что это твой долг перед семьей. Ваш брак усилит и их, и нас. Это сейчас важно. Когда мир летит кверху тормашками, нужно объединяться, чтобы выжить. Понял? Вот и хорошо.
  - Зовут-то ее как? - нерешительно спросил Давид. Ему совсем не улыбался брак с неизвестной девицей. Пусть она хоть три раза самого достойного поведения. Но... вдруг она хромая или горбатая? Или вдруг она какая-нибудь дурочка из штетла? И что он с ней будет делать? Но при всех этих мыслях он прекрасно понимал, что возможности уклониться от воли бабушки, у него нет. Все, или почти все, что было в его жизни, шло от нее.
  - Рахиль ее зовут. Рахиль, не Лия, - опять засмеялась бабушка. - Роза, если по-русски. Они уже почти не аиде. Говорят на русском языке, в русских гимназиях детей учат. Не выкресты, но к столу трефное подают. Ну, нас это не касается. Ты ж сам не талмудист?
  Додик усмехнулся. Видимо, она была в курсе вольной жизни в доме дядюшки. И за великий грех это не считала.
  - Считай, - продолжала бабушка, - что это гешефт. Ты получаешь капитал, получаешь звание коммерции советника. Пока ты будешь доучиваться, я прослежу, чтобы твои денежки не лежали без толку. А вернешься - сам управляй ими. Ты меня понимаешь, майне херцен? - погладила она его, как в детстве, по голове.
  - Конечно, бабушка.
  - Вот и молодец. Ты не думай, у твоей старой бабки еще хватит сил подумать за всех своих детей и внуков. Все будет хорошо и правильно. Ты у меня будешь первым коммерсантом во всей губернии. А теперь пойди в свою комнату, подбери себе одежду на завтра.
  - Мне быть в форме?
  - Нет. Давай лучше надень что-нибудь партикулярное. Фрак надень. Оно будет приличнее. И свату понравится. Иди уже. Мне еще нужно кое-какие бумаги просмотреть. А ты пока кольцо посмотри, что я для твоей невесты подобрала.
  
  Глава 2. А Додик все же свадебку сыграл
  
  Роза, пятнадцатилетняя девушка с упрямо не желающими укладываться в прическу иссини черными кудряшками волос, уже второй день чувствовала себя, как говорится, не в своей тарелке. И было отчего. Ее отец, сестра и она сама ехали знакомиться с ее будущим мужем. Она знала, что так будет. Родители договорятся о браке, составят брачный договор, и она станет женой какого-то, совершенно не известного ей человека. Что такое - быть женой она пока представляла себе не очень. То есть, она видела, как живут ее родители. Знала, что отец относится к матери с неизменным почтением. Мать же за это платила ему самой искренней преданностью.
  И это было правильно. Некогда меховая фабрика и мастерские по пошиву самой разной одежды, разбросанные сегодня по всей Белой Руси от Вильно до Гомеля, принадлежали отцу Розочкиной матери, дедушке Якову. Но Всеблагой не давал ему наследника. Дети, рождавшиеся в браке, умирали совсем маленькими. Выжила только дочь Малка. Но и она не отличалась особым здоровьем. Часто болела, была худенькой, почти лишенной женских форм. Отец очень переживал, что к его дочери сватались только проходимцы, которым он не оставил бы не то, что свое дело, но даже старые калоши в солнечный день.
  Дедушка Яков был человек, который не любил надеяться на чью-то помощь. Он решил сам найти подходящую партию для своей дочери. И нашел. На одной из его фабрик был управляющим Ефим Алекснянский. Юноша был из не особенно богатой, но достойной семьи. Его отец был портным. Держал мастерскую в Гомеле. Сам Ефим был крепким парнем с отменным здоровьем и веселым нравом. Но главное, по крайней мере, для дедушки, было то, что он был прирожденным коммерсантом.
  Ефима перевели в Минск, стали приглашать в дом. Там родители Розочки и познакомились. А позже, направляемые твердой рукой дедушки, потянулись друг к другу, сыграли свадьбу. Вскоре или не очень вскоре, Розочка тогда еще была совсем маленькой, дедушка Яков упокоился навек, а все хозяйство принял ее отец Ефим Исаакович. Он получил богатство, о котором не мог даже мечтать, а мама Розочки получила любящего, внимательного супруга. Впрочем, отец не только не пустил семейное богатство по ветру, но умножал его, открывая новые предприятия, заключая новые и новые сделки.
  Знала Розочка и о том, что в браке рождаются дети. Ее мама, Мария или, по-еврейски, Малка, очень часто, как она говорила, 'ждала для Розочки братика или сестричку'. Но слабое здоровье сказывалось. Из девяти детей, рожденных Марией Яковлевной, живыми остались только три дочери. Старшей дочкой и была Розочка. Перед самым отъездом у них был долгий разговор с матерью. После традиционных поучений на тему, как вести себя с женихом и его родственниками, как быть скромной, но одновременно гордой, разговор повернул совсем в другое русло.
  - Доченька, муж может быть опорой или обузой - вдруг проговорила мать - Тут дело не в красоте или богатстве. Тут другое. Если он обуза, то каким бы он не был золотым, с ним жизнь не проживешь. В любом дворце с таким будет не жизнь, а мучение. Он и себя, и тебя измучает.
  - Мне хочется, чтобы он был добрым и ласковым - нерешительно произнесла Розочка.
  - Дело не в ласковых словах, хотя это тоже очень нужно. Дело в том, готов ли он стать для тебя всем, а ты для него. Сможет ли твой будущий супруг защитить тебя, поддержать в трудную минуту. А таких минут, поверь мне, будем очень много. Зато, если муж - опора, то все будет хорошо. Ты будешь каждый день открывать в нем новые и новые достоинства, будешь любить его так, как любят самое дорогое в жизни.
  - Папа говорил, что мой жених из хорошей семьи и будет хорошим коммерсантом.
  - Это важно отцу. Наверное, это и мне важно. Я не хочу, чтобы моя дочь мыкалась с хлеба на воду. Но для тебя важнее - твой ли это человек. Его ли ты половинка. Это трудно объяснить. Сама почувствуешь.
  Вот и думала Розочка, сидя рядом с сестрой в закрытом экипаже, как она должна это почувствовать? А что делать, если он не твой? Бежать? Глупо как-то выходит. Как в плохих книжках, которые отбирала у нее мадам Поли, исполняющая роль бонны и советчицы. Еще больше беспокоило Розочку то, что взрослые называли невнятными словами 'супружеский долг'. Мадам Поли рассказывала ей об этом долге. Почему-то она говорила, что это - неземное наслаждение. Но Розочке даже думать об этом было стыдно и неприятно. Она и какой-то незнакомый мальчишка, который почему-то станет ее мужем. До Бобруйска можно было доехать ночью. Но отец решил, что лучше будет заночевать в трактире по дороге, а же утром приехать к будущей родне.
  Ночь прошла ужасно. Розочка долго не могла заснуть. Сестра веселилась вовсю, приставала с неприличными разговорами. Розочка даже ответила ей как-то резко, от чего сама смутилась. Когда же сон, наконец, сморил ее, начались кошмары. Кто-то непонятный - но она знала, что это ее муж - гнался за ней, кричал грубые слова. Она, почему-то в ночной сорочке, убегала от него, подала, снова убегала. От ужаса Розочка часто просыпалась. Утром, все еще под впечатлением от страшных снов, Розочка, едва приведя себя в порядок, с трудом уложив непокорные волосы, села в экипаж.
  Отец был весел, шутил. Вера с неодобрением рассматривала разбитую мостовую и невысокие домики Бобруйска. Только Розочка не могла отвлечься. Она опустила голову, стараясь ничего не видеть и не слышать. Ей казалось, что ее все бросили и принесли в жертву. Хотелось плакать.
  Наконец, они подъехали к необычному двухэтажному деревянному дому, очень красиво украшенному резьбой, с огромными окнами и изящной лестницей. На лестнице, возле которой они остановились, стояла высокая пожилая дама в строгом темном пальто, женщина и мужчина помоложе и юноше, почти мальчик в черном фраке и пальто, наброшенном на плечи.
  Он был невысоким, но с широкими сильными плечами, синими-синими глазами и такими же, как у Розочки, неуправляемыми кудряшками, только русого цвета. Открытое и простое лицо, которое немного портили тонкие губы. Взгляд мальчика был таким напряженным и взволнованным, что Розочке вдруг захотелось его пожалеть.
  
  ***
  
  Первая встреча с будущей женой получилась не слишком удачная и очень беспокойная. Холодным осенним утром к дому, где на крыльце уже стояли бабушка, ее младший сын Эфроим с женой и сам Додик (все торжественные, в праздничных одеяниях), подъехал закрытый экипаж. Из открывшейся двери, не дождавшись слуги, выскользнула тоненькая девчушка в теплом пальто и кокетливой шляпке. Она внимательно осмотрела встречающих, и с брезгливым видом проговорила: 'Все же здесь ужасная глушь. Как я и думала'.
  Сердце Давида екнуло и опустилось куда-то к желудку. С такой вертихвосткой жить? Пропадешь. Но вида он не подал. На лице сохранялось самое приветливое, как ему казалось, выражение. Бабушка же говорила, что это - сделка. Значит, эта неприятная девчонка - издержки. Столь же невозмутимыми были и бабушка с дядькой.
  Следом за девочкой из экипажа, опираясь на плечо слуги, выбрался дородный господин в дорогом пальто, лакированных штиблетах по виленской моде и с тростью с тяжелым серебряным набалдашником. А следом за ним тихо спустилась такая же невысокая девочка, может быть, годом или двумя старше первой. В отличие от сестры (а в том, что они сестры, не было сомнений) черты лица ее были несколько крупнее, но это не портило ее. Напротив, лицо казалось более выразительным. Густые темные волны волос были аккуратно уложены, заплетены в косу, спускающуюся из под шляпки. Взгляд ее был хоть и взволнованный, но твердый, без вызова и агрессии.
  Девочка низко опустила глаза, неуверенно теребя в руках платок из тонкой шелковой материи. Почему-то в этот момент Давид сразу понял, что это она, его невеста. Что-то в ее облике показалось Додику невероятно теплым и знакомым. Она чем-то напоминала ему его маму на немногих старых фотографиях, хранившихся в петроградском доме. Это показалось странным. У матери были огненные волосы и голубые глаза. Здесь глаза были карими, а волосы черными. Вот только взгляд...
  Дородный господин радостно и как-то по-свойски приветствовал бабушку. Кивнул дядюшке и подмигнул с хитринкой Давиду: мол, не теряйся, парень. От этого Давиду как-то сразу стало легче.
  - Ну, здравствуй, матушка Пая-Брайна, - громко провозгласил гость, приблизившись к хозяевам. - А это дочки мои - Роза и Вера. Прошу любить и жаловать.
  Девочки, поднявшиеся следом, вежливо сделали книксен перед хозяевами.
  - И тебе здоровья и благополучия, Ефим Исаакович! И дочкам твоим, - степенно отвечала бабушка. - А это сын мой, Эфроим и внук Давид.
  Все чинно проследовали в гостиную, где был накрыт завтрак. Роза, проходя мимо Давида, только скользнула взглядом. Спокойно и как-то по-доброму улыбнулась. Давид улыбнулся в ответ. Сердце вернулось на свое законное место и... опять стало тихонечко екать. Правда, теперь от ожидания. Вера, младшая дочь, напротив, внимательно и долго - на грани приличия - осматривала Давида, как диковинного зверька, после чего недовольно хмыкнула.
  За столом говорили все, кроме Давида и Розочки, несмотря на то, что посадили их рядом. Что-то не давало им свободно обратиться друг к другу. А может, Розочка (уже не Роза, а Розочка) просто была молчаливой. Они сидели, уткнувшись в тарелки, что-то необычайно интересное разглядывая на их дне. Только к концу завтрака молодые немножко расслабились. Стали обмениваться взглядами, в которых было не только любопытство. Ведь им вместе теперь жить много-много лет. Додик помнил свой неудачный опыт платной любви. Но к Розочке оно как-то не вязалось. От нее веяло чем-то другим, волнующим и совсем не гадким.
  Бабушка, успевавшая обсуждать с отцом Розочки и Веры очередную совместную сделку, следить за столом ('чтоб все у меня тут сыты были') и посматривать на молодежь, вдруг заявила:
  - Вот что, молодые люди, пойдите-ка, погуляйте по городу. Давид, покажи девушкам Бобруйск. А нам, старикам, еще о делах поговорить нужно.
  Додик с облегчением покинул стол. Девочки тоже поднялись. Пока Роза и Вера надевали пальто и шляпки, он нашел извозчика, придумал, куда повезет свою невесту и ее сестру. Собственно, выбор был небольшой: синематограф 'Эдем', а потом кафе в гостинице 'Березина', самом большом и красивом здании в городе. Почему-то без взрослых было проще. Он был старшим, Розе исполнилось пятнадцать лет, а Вере было и того меньше, потому должен был заботиться.
  Это было понятнее, чем роль жениха, которая его смущала донельзя. Да и Роза, перестав быть 'невестой', оказалась девочкой вполне общительной и дружелюбной. Даже Вера, которую Додик про себя звал 'Веркой-вертихвосткой', была вполне терпимой. Фильма была про любовь. У девочек в глазах блестели слезы. Додик же едва не заснул в темном и теплом зале синематографа. Зато в кафе, угощаясь сладкими пломбирными шариками с шоколадной заливкой, все трое болтали без умолку.
  Роза в этом году выпустилась после седьмого класса института. Вера еще училась. Она очень смешно показывала своих учителей и классную даму. Роза сердилась, говорила, что это невежливо и грубо. Оказалось, что Розе тоже очень нравится театр. Но еще больше - книги. Особенно такие, где приключения и далекие страны. Додик тоже любил почитать. Хотя и не очень. Биржевые сводки и бухгалтерские отчеты, как ему казалось, говорили о жизни гораздо больше. Хотя об этом своей невесте, которая нравилась ему все больше, он пока решил не говорить. Зато очень много рассказывал о Петербурге, о театрах и кафе, об огромных витринах магазинов, о Неве и каналах. Домой вернулись друзьями. То есть, предстоящее бракосочетание продолжало смущать обоих, но уже не казалось катастрофой. Во всяком случае, Додику.
  День свадьбы (как и дни перед ней) был наполнен суетой и беспокойством. Гости поселились во флигеле. Бабушка и отец Розы постоянно что-то обсуждали, привлекая к разговору и Додика, и дядю Эфроима. Додик больше молчал, поскольку обсуждали вещи, в которых он понимал немного. У Алекснянского была меховая фабрика, где шили шубы, шапки, манто и прочие предметы одежды. Бабушка же поставляла меха и сукно на эту фабрику. Но долгая дорога делала себестоимость мехов огромной. Особенно теперь, когда большая часть составов везла военные грузы. Сложности были и с вывозом готовой продукции. Потреблялось это в основном в Англии, Бельгии и Голландии. Что-то покупали в Германии и западных губерниях России.
  Обычный путь товара через Германию отпадал. Год назад после отступления русской армии отпала и Польша. Обсуждали северный маршрут, через княжество Финляндское и Швецию. Додик порой вставлял замечания по учету, уменьшению налогооблагаемой суммы, по прохождению таможни. Когда он предложил более дешевого перевозчика, о котором знал от своих учителей, Алекснянский посмотрел на него с уважением и вниманием.
  Вместо того, чтобы поститься с мыслями о Едином, думать о своих обязательствах перед будущей женой и их потомством, Додику вместе с бабушкой и сватами пришлось множество раз оговаривать и переговаривать брачный договор, который, несмотря на всю светскость будущей родни составляли по всем правилам Галахи. Сваты обещали выделить молодым по двадцать пять тысяч рублей 'на прожитие и гешефт'. Подробно описывались обязанности мужа перед женой при разных жизненных коллизиях. Казалось, что старшие решили предусмотреть все, что может случиться с их потомками.
  Лишь изредка Додику удавалось найти минутку, чтобы увидеться с Розочкой, перекинуться с ней словом, расспросить, как прошел день. Это немало огорчало юношу. Почему-то быть с Розочкой ему хотелось гораздо сильнее, чем обсуждать условия гешефта. Он уже не думал о будущей свадьбе, как о сделке. С Розочкой ему было просто и хорошо. Впрочем, день свадьбы, которая и радовала и смущала его, приближался.
  И, несмотря на все старания, назначенный день настал. В зале установили хупу - брачный шатер, символизирующий крышу общего дома, под которую входит новая семья. Приехали брат Рувим, дядюшка из Питера, многочисленная родня невесты. Кого среди гостей только не было: русские, литовцы, евреи, поляки - друзья дома и семьи, родичи, просто уважаемые люди губернии. Были здесь важные господа из Вильно, Минска, Бобруйска и Гомеля, гости из царства Польского...
  Под чтение благословений дрожащими руками Додик закрыл лицо Розочки бадекеном (вуалью). Вместе вошли под сень свадебного шатра, хупы. Розочка была какой-то другой, не смущенной как при первой встрече, не веселой, как в кафе, а строгой и торжественной, отстраненной. Вместе произносили слова молитвы.
  Голос дрожал, когда Додик надевал на палец невесты кольцо, произнося слова на древнем языке: 'Вот, с этим кольцом ты посвящаешься мне согласно закону Моисея и Израиля'. Их пальцы встретились, а лица сблизились. Додик вдруг увидел сквозь вуаль, что у Розочки в глазах плещутся слезы, губы чуть заметно вздрагивают. Он словно впервые увидел ее лицо, полное истинной библейской красоты и жертвенности.
  - Господь наш, какое же она чудо! И Она - моя жена! - пронеслось в голове у Давида. Он почти не чувствовал мира вокруг себя. Он видел только свою Розочку, казавшуюся с каждыми мигом все более красивой и желанной. Бабушка поднесла бокал с вином невесте и передала его Хаиму, который поднес его Давиду. Юноша неожиданно для себя отхлебнул изрядный глоток. В глазах тестя, принявшего бокал, заиграли смешинки. Вино было терпким и ароматным. Стало немножко легче. Он уже уверенно разбил стакан, завернутый бабушкой в кусок ткани.
  - Мазл тов! Счастливой жизни! - кричали гости.
  Потом все смешалось перед глазами. Танцы, здравницы, опять танцы. То быстрые и веселые, то тягучие и грустные звуки инструментов лучших кляйзмеров Бобруйска, шутки бадхена, обязательного тамады на свадьбе. Громогласная бабушка, несколько скрипучий и 'начальственный' голос отца Розочки, выкрики непоседливого Рувима, который теперь, после гимназии, осваивал мировую новинку - самолет, монотонное чтение положенных молитв раввином. Все это смешалось в одно пестрое колесо.
  Помнилось только немного испуганное, а потому особенно строгое лицо Розочки, ее огромные карие глаза, дурманящий запах, идущий от ее волос. Его мужской опыт был слишком мал и не особенно радостен, чтобы вообразить себе то, что последует позже. Он, скорее, боялся этого, чем желал. Но желание гладить эти волосы, целовать эти губы было почти невыносимым.
  Когда же они, наконец, остались вдвоем, их обоих охватила неуверенность. Двери в комнату под совсем даже не смешные шуточки бадхена закрылись, а они продолжали стоять, не решаясь сделать первое движение, боясь ошибиться, обидеть другого. Как быть и что делать не знали ни он, ни она.
  Минуты бежали. Наконец, Давид, медленно подошел к своей жене, уже жене. Снял с лица вуаль, медленно и очень осторожно, точно боясь разбить, провел кончиками пальцев по лицу Розочки, по волосам и также осторожно коснулся губами ее губ и почувствовал, движение ее тела навстречу.
  Потом была долгая ночь с неумелыми ласками, жалкими попытками выглядеть более опытным, чем был на самом деле. Уже под утро, когда измученные ночным приключением, от которого полагается приходить в восторг, они тихо лежали рядом друг с другом на огромной постели под балдахином, Розочка уткнулась лицом в грудь Давида и заплакала. Плакала она долго и сладко-сладко. О чем? Да ни о чем. О жизни, о мужчине, которые уже стал для нее самым родным, о своих детских грезах, о том, что она стала женщиной и женой, но ничего в себе нового не чувствует.
  Додик, пытаясь успокоить, нежно гладил жену по голове:
  - Ну, что ты? О чем ты? - шептал он.
  А она все плакала и плакала. Слезы лились из глаз, вымывая все дурное, что было в душе, унося прочь страх и тревогу. Благословенные слезы счастья, горя, освобождения.
  А потом был долгий и сладкий сон.
  Додик проснулся первым; приподнялся на локте. Сквозь тяжелые плотные шторы свет едва пробивался. Розочка спала. От ночных слез ее губы и носик припухли. Но Додику это казалось особенно трогательным. Он долго-долго смотрел на свою жену, свою женщину. Потом осторожно коснулся губами ее щеки, шеи.
  Розочка открыла глаза. Пальцы скользнули в пышную шевелюру мужа.
  - Додик! Хороший мой!
  - Розочка, - почти прошептал он. И жадно припал к ее губам.
  
  ***
  
  Через три дня поезд уже вез Додика в Петроград. Но если в Бобруйск он ехал в самых растрепанных чувствах, то сейчас настроение было совсем другим - рядом с ним в купе сидела его любимая женщина, его жена, его Розочка. Радость распирала его от темечка до пяток. Сердце екало при каждом взгляде на Розочку. Даже колеса отстукивали веселый ритм. Унылый пейзаж с чахлой зеленью вдоль дороги за окном, и тот казался радостным. И Додик, и Розочка болтали о всякой всячине, поминутно вскакивая к окну, чтобы показать друг другу 'нечто особенное' в пробегающих мимо чахоточных красотах. Даже когда уже совсем ничего не показывалось, они просто держались за руки и смеялись. Радость просто рвалась наружу. От чего? Просто от жизни. От того, что они рядом, а дальше судьба сулит им только счастье.
  В соседнем купе ехал дядюшка Насон. Он испытывал гораздо меньше радости. Сама поездка была ему не то чтобы в тягость, но особого удовольствия не принесла. Множество новых забот. Вот и с молодыми. Нужно будет подыскать им квартиру в Питере - в его квартире им совсем не место. Ну, это ладно. Не большая проблема. Гораздо хуже то, что происходит в стране. Цены растут, люди звереют, войне нет конца. Ох, не кончится это добром. И что делать прикажете? Уже долгие месяцы эти мысли не давали ему покоя.
  Нет, он, конечно, за прогресс и свободу. Только вот получается, как правило, не прогресс со свободой, а якобинство с террором, беззаконие. И что тогда? Кому тогда нужен ординарный профессор? Матушка уверена, что любую беду пересилит. До сих пор так и было.
  А вот он уверен гораздо меньше. Жизнь-то будет другая, с другими правилами. Если, вообще, в той жизни будут какие-то правила. И им в той новой жизни места нет. Никому нет. Ни коммерсанту, ни профессору, ни адвокату. Насону было страшно. Уже давно. Как только он увидел первый раз, случайно оказавшись на окраине Питера, огромную толпу безоружных - пока безоружных - солдат и матросов из резервных частей, громко выкрикивающих антиправительственные лозунги, и полицейских, мирно стоящих поблизости, со вниманием слушающих солдатские речи и крики. Они, а не люди его круга, и есть революция. Просто не все еще это осознали.
  Им, нищим, неудачникам и бездельникам, нужны не прогресс и свобода, не европейский путь развития. Им нужна месть. Страшная месть всем, кто выше, успешнее и образованнее. Они и будут править бал. Они, как новые гунны, опрокинут все, что породила цивилизация. А все прекраснодушные мечтатели будут просто раздавлены этой страшной серой массой.
  Его коллеги толкуют о новом человеке, рождающемся на наших глазах. Как же? Это - не новый человек и не естественный человек, которого придумал мечтатель Руссо. Это - страшный маргинал, который прежде таился в подвале вместе с крысами и тараканами. Теперь он уже заявляет о себе на улицах Питера и Москвы. Он и придет к власти на волне крови. Какие счастливые дурачки, эти Додька с Розочкой. Милуются рядом. И нет им дела до того, что весь мир, столетия культуры полетят в тартарары. И ведь скоро полетят...
  Насон вышел покурить, но сигара не успокаивала. Смех, доносившийся из соседнего купе, раздражал. Наконец, стихло. За окном стояла глубокая ночь. Колеса продолжали свой бесконечный перестук. Уже и в нем усталому сознанию мерещилось что-то враждебное. Насон попробовал заснуть. Чем больше он старался, тем меньше было сна. За стенкой зашуршало. 'Милуются' - почему-то зло подумал он. Однако это и отвлекло его от печальных мыслей. Сон, наконец, начал входить в его мир. Поезд уже приближался к Петрограду.
  
  Глава 3. Петроград - холодный город
  
  Питер принял их сумрачным и дымным холодом позднего осеннего утра. Еще не рассвело, и фонари горели вовсю. На перроне тоже сновали военные, но и гражданских лиц хватало. Толкались извозчики, носильщики, торговцы с лотками. Додик быстро спрыгнул на перрон, помог спуститься Розочке, отвел ее чуть в сторонку от снующих по перрону толп. Сам вернулся, чтобы проследить, как носильщик будет спускать их багаж из вагона. Дядюшка, не выспавшийся, с самым недовольным выражением лица, пошел искать извозчика. С трудом загрузились и поехали, пока к дядюшке. Розочка крутила головой во все стороны, поминутно задавая вопросы, ахая от очередной столичной диковинки. На правах столичного жителя Додик объяснял ей, что к чему. Ему была приятна роль знатока, радостно от того, что Розочка с ним, в его жизни. Даже серое утро и недовольный вид дядюшки не особенно портили настроение.
  У дядюшки не задержались; даже вещи не стали распаковывать. Только привели себя в порядок и отправились искать квартиру внаем. Собственно, отправились дядюшка и Додик, а Розочка осталась дома. Додику показалось, что это неправильно: ведь им в этой квартире жить вместе, значит, она тоже должна посмотреть. Но дядюшка строго заявил, что это блажь.
  Сначала, конечно, смотрели объявления в газетах (за чаем в гостиной). Прикидывали цены, описание. Додику понравилась квартира на Миллионной. Но там за вполне скромное жилье с одной спальней, гостиной, кабинетом и комнатой для прислуги просили тысячу рублей в год. Больше тысячи просили за наем жилья на Итальянской улице, недалеко от училища. Вот в районе Литейного проспекта цена была меньше, а квартира лучше. Совсем дешевые квартиры сдавались на Петроградской стороне. Там за год просили меньше пятисот рублей. Но уж очень далеко это было. Да и место недоброе. В конце концов, нашли квартирку возле Загородного проспекта, недалеко от дома дядюшки. И до училища можно пешком дойти, если выйти чуть пораньше. Почти центр. И цена приемлемая - шестьсот рублей в год.
  Бабушка и тесть увеличили содержание молодых до ста рублей в месяц. Сумма немалая; должно хватить и на проживание, и на обустройство. Все было, как положено. Дядюшка, как ни торопил его Додик, все внимательно осмотрел. Осмотром дядюшка остался удовлетворен. Заключили договор найма. Все честь по чести. Уже через три дня Розочка и две нанятые девушки (одна - горничной, другая - кухаркой) приводили квартиру в жилой вид, десятки раз переставляя мебель, подбирая цвет занавесей в гостиной и спальне, расставляя всякие женские мелочи, от которых жилье становится родным. Постепенно все как-то встало на свои места.
  Возвращаясь из конторы, в которой проходил практику, Додик всякий раз наблюдал дома какую-то приятную перемену. Временное жилье становилось их с Розочкой домом. И главным украшением этого дома была, конечно, сама Розочка - всегда внимательная, очень спокойная и, одновременно, общительная. Она с интересом слушала рассказы Додика о коммерческих премудростях, которые он узнавал, о новых знакомых. С радостью угощала супруга освоенным ей блюдом.
  Впрочем, кухонная премудрость давалась ей не особенно. Всякий раз, когда она сама, без кухарки, хотела побаловать мужа чем-то новым, блюдо подгорало, невероятно огорчая Розочку. Но Додик не просто мужественно съедал все, но и искренне хвалил любимую. Розочка рассказывала, где была в городе, что видела. Ее первые рассказы были самыми восторженными. Огромный город, экипажи, сотни нарядных людей на улицах, магазины с самым разным товаром, сама Нева - все это восхищало ее.
  Однако чем дальше, тем больше появлялось в ее рассказах тревожных ноток. На улицах, даже в самом центре, все чаще стали появляться совсем другие люди, непривычные в имперской столице: множество каких-то солдат, матросов и плохо одетых гражданских лиц. Все они собирались в кучки, громко разговаривали, кричали страшные вещи. Исчезало чувство безопасности. Полицейские уже не просто не старались задержать или хотя бы призвать к порядку крикунов, но сами стали от них прятаться. Да и полицейских стало намного меньше.
  Зато на улицах в изобилии развелось карманников. Как-то Розочка долго плакала, когда на Сенной у нее вытащили кошелек с деньгами. Додик, как мог, успокаивал любимую. Оставив ее на несколько часов одну, он отправился в бильярдную, где не бывал с самого возвращения из Бобруйска, и вернулся с 'похищенными' тремя рублями. Выиграл. Но пока решил больше не бывать там. Ведь теперь он рисковал не своими, а их деньгами.
  Вечерами часто ездили в театр. Это и Додик, и Розочка любили больше всего. В дом проникала какая-то новая атмосфера, дыхание праздника, другой, яркой и возвышенной жизни. Они долго подбирали одежду, ждали экипаж. Додику невероятно нравилось ехать в экипаже по городу, беседуя с женой, как бы невзначай касаясь рукой ее руки или волос, выбивающихся из под шляпы. Огорчало только то, что по зимнему времени экипаж был закрытым. Да и на улице уже стояла темнота. Додику хотелось хвастаться своей замечательной, невероятной супругой, своей нежной Розочкой всему миру.
  Иногда они вдвоем выбирались поужинать в рестораны. Это тоже было событием. Сверкающие залы ресторана 'Метрополь', дамы в открытых платьях с многочисленными украшениями, строго одетые господа, расторопные и корректные официанты. Хотя ресторанную кухню Розочка не особенно полюбила. Зато ей нравилось сидеть за столиком рядом с Додиком, ловить на себе его восхищенные взгляды, слушать певицу, поющую 'чувствительные' романсы.
  Но еще больше ей нравились 'длинные' вечера дома. Впрочем, Додику тоже. После неторопливой трапезы, которая особенно хорошо получалась, если Розочка полностью доверяла ее кухарке, они шли в 'кабинет'. В кабинете стоял настоящий письменный стол с удобным креслом для работы, был шкаф с законами и установлениями, регулирующими коммерческую деятельность. На столе стояли письменный прибор, лампа под зеленым абажуром. Для конторы, где Додик проходил обучение, он там порой что-то писал. Он очень любил составить план своих дел на следующий день, чтобы потом, вычеркивая каждый уже исполненный пункт, идти по этому плану.
  Но главное здесь было не это. Напротив книжного шкафа с официальными и деловыми книжками стоял его собрат с книжками совсем не деловыми: стихи, романы, литературные журналы здесь правили бал. В кабинете стояли два удобных кресла, небольшой журнальный столик, тоже с лампой под абажуром; небольшой, но удобный диван, который Розочка долго выбирала в магазине. Собственно, комната эта, хоть и называлась кабинетом, была, скорее, именно для таких вечеров.
  Они, отпустив прислугу, усаживались в кресла. Порой Розочка забиралась с ногами на диван, укрывала колени пледом. На столик возле кресел выставлялся чайник с ароматным напитком, вазочка с любимыми конфетами и... вечер начинался. Они рассказывали друг другу о той далекой и странной жизни, когда еще не знали друг друга, читали вслух любимые книги, просто сидели рядышком, наслаждаясь покоем, теплом, идущим от жарко натопленной печи-голландки, радостью от того, что самый родной и важный человек в мире - рядом. Додику в эти минуты представлялось, что он всегда знал Розочку, что всю жизнь они прожили вместе.
  Казалось, что этой невероятной и, одновременно, реальной жизни не будет конца. Казалось, что мир будет состоять из спокойных, заполненных приятными заботами дней и жарких ночей, которые из непонятной обязанности все больше превращались в самое желанное время в жизни, когда весь белый свет сжимался только до их горячих тел, существующих только друг для друга.
  Но все менялось в мире, постепенно сжимаясь страшным стальным кольцом вокруг маленького счастья двух молодых людей. Настоящая злая и мерзкая реальность все сильнее надвигалась со всех сторон, вползая в самые теплые уголки их жизни, давя и разрушая все, что было дорого.
  Первым звонком стал приезд бабушки. Под самый конец декабря она прибыла на поезде вместе со всей бобруйской частью семьи. На вокзале кроме дядюшки и Додика Бобруйскую хозяйку встречали десятки каких-то не совсем понятных людей. Пая-Брайна вдруг и резко поменяла всю работу фирмы. О причинах перемен она не распространялась, а люди привыкли делать то, что скажет 'хозяйка'. Она распродала большую часть своих предприятий. Продан был даже дом, который она так любила.
  Бабушка тоже сняла квартиру в Питере, правда, в самом центре, на Невском. Да и квартира была не в пример больше, чем жилье Додика и Розочки. После недолгой встречи она, да и все, кто был с ней связан, начали жить в совершенно другом темпе. Большая часть средств семьи изымалась из банков, переводилась за границу. Главным образом, в банки Британии. Предприятия продавались, контракты передавались связанным с ней фирмам.
  Додик, как и прежде, старательно готовился к занятиям, но теперь гораздо больше времени проводил с дядьями и бабушкой, помогая им тихо и не особенно заметно сворачивать деятельность фирмы в России. При этом ответа на вопрос 'а зачем это нужно?' он долго не получал. Да, положение в стране сложное. Идет война. Но победы генерала Брусилова давали надежду на ее скорое окончание. Австрияки практически разбиты, немецкий фронт стабилен, а сами германцы все менее хотят воевать. Все идет к победе. А там все потихоньку выправится. Тем более, что появятся новые земли, новые торговые пути, новые рынки. Так он считал или так ему хотелось считать. Да и не ему одному. Мысль, что все как-нибудь успокоится, сквозила в речах почти всех знакомых и полузнакомых Додика. Только как должно выглядеть это 'как-нибудь' не понимал никто.
  Казалось, что только родня Додика выпадает из общей картины. Правда, там, на окраине Петрограда, где квартировали части, направляемые на фронт, там, где располагались заводы, была иная жизнь и иные настроения. Но это было где-то в другом мире, а здесь все было хорошо. Ну, почти хорошо, но как-нибудь образуется.
  Однажды под вечер, после долгой возни с бумагами, беготни по банкам и самым разным учреждениям, бабушка пригласила его к себе. В бабушкиной квартире жил дядя Эфроим с женой и сыном, сестра Рива. Брат Додика, Рувим, не приехал. Самолеты в его жизни заслонили все. Еще при встрече в Бобруйске он рассказал, что сам уже поднимался в небо. И жить после этого 'ползая по земле' он просто не может. Квартира бабушки - огромная, в два этажа, и множество комнат - напоминала дом в Бобруйске. Не только обилием вещей, прибывших вместе с ней, или окнами в пол, но каким-то неуловимым запахом дома. Разговор был тот самый, ожидаемый.
  - Додик? - подняла глаза бабушка на вошедшего в ее комнату внука. - Проходи, садись. Надо было сразу с тобой все обговорить. Да времени все не было.
  - Я слушаю, бабушка, - ответил внук, присаживаясь.
  - Ты уже понимаешь, что мы сворачиваем дела в России. И, конечно, интересуешься, почему я так поступаю. Так?
  - Вам виднее, бабушка.
  - Не лукавь.
  - Да. Не понимаю. Неужели все настолько плохо?
  - Как посмотреть. Если по биржевым котировкам, то все не очень плохо, хотя и не радужно. Если бы дело было только в них, я не стала бы создавать столько цорес всем окружающим. Бывало и хуже, но выкручивались. Дело в другом. Это не просто объяснить. Даже сказать непросто. Тут не логика, которую так любит твой дядя. Тут чутье. Я почувствовала: Россия почему-то сошла с ума. Почему? Не знаю. Даже не скажу, что для меня было последней каплей. Но точно знаю, что она сошла с ума, а в стране, которая сошла с ума, делать дела я не смогу. Я тебе говорила, что хочу до смерти успеть позаботиться обо всех вас?
  - Говорила, бабушка.
  - Вот и я о том. Конечно, сегодня мы многое потеряем.
  - Я посчитал. Мы при продаже и переводе потеряли почти пятнадцать процентов капитала. Кроме того, если прибавить те контракты, которые могли быть, можно добавить еще пять.
  - Все так, внучек. Это еще не все. Кое-что придется оставить здесь. Я продала не все дома в Бобруйске. Какие-то деньги тоже пока останутся здесь. Я тебе потом все расскажу. Итого, потери будут около трети. Но это допустимо. Я положила на издержки тридцать пять процентов. Зато остальное благополучно отбыло частично в Британию, частично в Американские штаты. Это будет нашей веревочкой, по которой мы выберемся в новую жизнь. Я думаю, что как только ты окончишь училище, мы все уедем в Лондон. Там, в центре мировой торговли, мы все начнем сначала. Все вместе. Ты меня понимаешь?
  - Бабушка, родная моя! Но почему мы должны уезжать из России? Ведь через полгода или год война закончится. А там будут стройки, будут засеиваться новые поля. Мы с нашими лесопилками и мельницами могли бы сделать хорошие дела. Разве нет?
  - Давид, - голос бабушки вдруг стал сильным и горьким. - Я тоже долго, слишком долго думала именно так. Но все это зря. Люди попробовали крови, узнали ненависть. В Бобруйске самые ленивые и нищие соорудили... как его... совет депутатов. Вот этот совет депутатов уже почти правит в городе. Они - евреи, поляки, русские - грабят или очень хотят грабить таких же евреев, поляков и русских. Все связи, которые делали их людьми, ослабли. Пойми, хорошо уже ничего не будет. Все будет хуже и хуже.
  Друзья твоего дяди Насона, которые надеются быть здесь главными, заблуждаются. Их отшвырнут и не заметят. Думаешь, мне хочется на старости лет, с моим положением и связями бросать все и устраивать этот тарарам с переездом? Ни Боже ж мой. Я отбивалась от этой мысли, как могла. Но, в конце концов, поняла, что решение здесь может быть только одно. И я его принимаю.
  - Я могу подумать, бабушка?
  - Нет. Поверь, я знаю, как лучше. Когда-нибудь, хоть раз, я сделала что-то тебе во вред?
  - Нет, но...
  - Вот и никаких 'но'. Объясни все Розочке. Потихоньку готовьтесь. Думаю, что около полугода у нас еще есть. Но не больше. В июле ты получишь свидетельство об окончании училища. А в августе мы уедем через Гельсинфорс. Навсегда. Если я окажусь неправа, то Всеблагой меня простит. Совсем плохо вам там не будет. Зато, если я окажусь права, то вы все будете живы. А это для меня самое важное. Ты понял? Вот и хорошо. Иди.
  Вечером, в кабинете, Додик рассказал все Розочке. Как ни странно, Розочка отнеслась к известию вполне спокойно. Оказалось, что уже несколько месяцев в письмах от ее родителей обсуждался переезд. Правда, Алекснянские пока перебирались из прифронтового Минска в Москву. Но то, что жизнь меняется, причем не в лучшую сторону, понимали и они. Понимали это все вокруг. Особенно в последние месяцы. Но почему-то это понимание никак не воплощалось в хоть каких-то действиях. Вокруг шли одни разговоры о том, как все еще может кончиться вполне благополучно. Эти разговоры часто были остроумными и даже мудрыми. Только до дел они не доходили.
  Как раз что-то делали те, кто вел страну к катастрофе. Причем, преуспевали здесь и правительство, и социалисты. В Петрограде были расквартированы части 'четвертой очереди', то есть резервисты, которых должны были отправить в окопы. Притом, не молодые люди, а резервисты старших возрастов, оторванные от семей и хозяйства. Брожение в этих частях было постоянным. Но то, что рядом с солдатами, обреченными на холод, окопную грязь и, быть может, смерть, разворачивались картины 'яркой жизни' столицы, было для них невыносимым.
  Агитаторов самого разного толка здесь встречали, как своих, прятали от начальства. Матросы и солдаты, агитаторы-социалисты собирались по городу. Их становилось все больше. Власти, напротив, проявляли непонятное прекраснодушие по отношению к ним. То есть, кто-то кого-то арестовывал. Об этом писали в газетах. Этим возмущалась прогрессивные журналисты. Но брожение окраин становилось все слышнее в центре. Казалось, что власть этими арестами не столько борется с подступающим хаосом, сколько пытается убедить себя, что она еще есть.
  Несмотря на богатый урожай и введение обязательных поставок в казну, в больших городах многие голодали. Крестьяне в ожидании 'настоящей цены' прятали урожай. Власть все стремительнее теряла нити управления, да и представление о том, что происходит в стране. Таяла, как дым. Оставались только ее внешние атрибуты. Жители гигантской империи, еще не оголодавшие и не озлобившиеся на мир, завороженно смотрели на приближающийся край, не в силах сделать хоть что-то. Бабушка была здесь редким исключением. Остальные, в лучшем случае, пытались жить, как прежде, старательно не замечая происходящего.
  Додик мучительно пытался понять причины этого состояния людей в преддверии бездны. Жалко их, да и себя? Безусловно, жалко. Но почему? Почему умные и образованные люди упорно пытаются заслониться от реальности с помощью красивых слов и показных действий? Может быть, потому, что их жизнь, жизнь столичных умников и надземных властителей никогда не соотносилась с той почвой, которая их кормит. Они и прежде жили чужими в стране. Только сама страна об этом не догадывалась. А тут вдруг встала перед ними во весь свой гигантский рост и пристально посмотрела в глаза. Этот страшный и незнакомый взгляд и заворожил всех, кто мог хоть что-то сделать.
  В обозленном и голодном городе, как и прежде, зажигались огни театров, работал синематограф, рестораны распирало от публики. Балы и вечеринки шли одна за другой, словно не было ни стачек заводских рабочих, ни полного развала частей Петроградского гарнизона, зараженного смутой. Это казалось намеренным издевательством, но было, скорее, подсознательным желанием элиты гибнущей империи вычеркнуть из жизни то страшное, что подступало со всех сторон.
  Но, как ни странно, жизнь Давида и Розочки продолжалась почти без изменений. Додик после окончания практической части обучения вновь приступил к занятиям в училище, где единственным новшеством было создание совета учащихся и разделение педагогов по партийным симпатиям. Юноша упорно шел к золотой медали лучшего выпускника, хотя особого смысла в ней уже не было. Скорее, привычка быть лучшим. Смешно, проживая в Лондоне, быть почетным гражданином Петрограда.
  Вечером теперь чаще оставались дома. Здесь все было, как прежде: тепло натопленные печи, уютный свет лампы под абажуром... Дом стал средоточием счастья, которое вдруг оказалось хрупким, как хрустальная ваза, но от того еще более ценным и желанным.
  Только на русский новый год выбрались к бабушке, традиционно устроившей собрание с танцами, угощением и множеством увеселений. Собрались все члены семьи, кто в это время был в городе. Кроме семьи было множество знакомых и каких-то не вполне знакомых людей. Играл приглашенный оркестр. В самой большой комнате квартиры устроили танцевальную залу, освободив центр. Бабушка царила на этом собрании. О готовящемся отъезде не говорилось. Пили шампанское, провозглашали тосты и здравницы, кавалеры галантно ухаживали за дамами.
  Додик и Розочка так и не смогли включиться в общее веселье. Что-то мешало. Что-то во всем этом было неправильное. Холодное и неприятное чувство неуместного веселья перед казнью томило обоих супругов. Так они и просидели до конца вечера на удобном диванчике у стены, отбиваясь от попыток приобщить их к танцам. Захмелевшая от шампанского Розочка уснула в пролетке, под утро доставившей молодых домой. Додик осторожно вынес любимую из пролетки. Думал донести до двери. Не вышло. Пришлось будить. В освещенных окнах домов еще мелькали тени уходящего праздника. Наступил 1917 год.
  В новом году события уже не нарастали, а неслись, как телега с горы. В феврале начались голодные бунты. Как-то горничная Ксения, вернувшись с рынка, рассказала 'барыне', что на Петроградской стороне люди громят хлебные лавки и магазины, а солдаты из гарнизона вышли на улицу с ружьями. То здесь, то там вспыхивали слухи, что на Петроградской стороне убили полицейского, а на Выборгской стороне толпа рабочих избила чиновника, пытавшегося уговорить их разойтись. Нарыв в самом сердце империи назревал.
  К концу февраля мало кто из официальных лиц мог без опаски покинуть центр города, жавшийся к Зимнему дворцу и Адмиралтейству. Возле мостов были выставлены посты солдат с оружием, по улицам проносились конные отряды казаков. Но ни выстрелы в толпу, ни казачьи части с нагайками уже не могли удержать прорвавшую плотину человеческой ненависти, мишенью которой оказался государь-император. Додик, попавший как-то на Адмиралтейскую набережную, видел вдали огромные толпы, рвущиеся к центру. По другой стороне Невы, уже на Васильевском острове, шла демонстрация студентов университета.
  Прекратились занятия в училище. Профессура просто опасалась выходить из дома. Все свободное время, которого вдруг оказалось много, Додик проводил дома, изредка посещая бабушку или дядю Насона. Ему же приходилось ходить по магазинам. Нанятые им девушки наотрез отказывались покидать дом, хотя в центре пока было тихо. Впрочем, недолго. Самого Додика все чаще охватывало чувство безнадежности. Они опоздали. То страшное, от чего собиралась бежать бабушка со всеми своими родственниками и ближайшими работниками, их догнало. Оно здесь, рядом.
  27-го февраля выстрелы стали доноситься со стороны Литейного проспекта и Троицкого моста. Толпы вооруженного и безоружного народа текли по проспектам к центру, сливались в огромные озера митингов. Девятый вал катил по городу. К рабочим и солдатам примкнули студенты, просто горожане. По словам дядюшки, представители Государственной Думы возглавили это движение. Но движение, похоже, об этом не догадывалось. Город уже дышал насилием. Улицы опустели. Горел большой дом на Шпалерной. Были разгромлены 'Кресты', охранное отделение. Не закрывшиеся лавки грабили, били витрины магазинов. Отчаяние в еще недавно счастливом мирке Додика и Розочки перешло в оцепенение. Молодые сидели в кабинете, держась за руки. Здесь же сидели девушки-служанки. Казалось, что вместе не так страшно.
  Временами кухарка Ксения всхлипывала, а горничная Варвара мелко крестилась. Розочка из последних сил пыталась держаться, как будто, заслоняясь этим от надвигающегося ужаса. Додик пытался успокаивать женщин. Достал из ящика стола маленький пистолетик, некогда купленный в оружейной лавке, и положил его на стол, как зримый символ своей способности защитить близких. Но сам он в эту свою способность уже не очень верил. Огромный мир гигантского города, столицы огромной страны сжался до комнаты, где от страха и неопределенности страдали три молодые женщины и молодой мужчина. Все остальное превратилось в пустой звук, воспоминание.
  Вечером 1-го марта в дверь квартиры Додика и Розочки постучали с парадного. Он, как единственный мужчина, пошел открывать.
  - Кто там?
  - Мы от хозяйки, Паи Абрамовны, - проговорили из-за двери.
  Вошли трое крепких, скромно, но прилично одетых мужчин, с какими-то не питерскими лицами.
  - Здравствуйте, Давид Юделевич! Хозяйка сказала, что в городе неспокойно. Мы побудем с вами здесь, пока все не утихнет, - проговорил один из вошедших. Додик не без труда узнал в нем служащего из бабушкиной конторы, обеспечивающего охрану грузов.
  - А как она сама? - спросил Додик. Телефонная связь не работала. Добираться же до Невского проспекта в эти дни было почти безумием. Выстрелы раздавались со всех сторон, толпа уже лютовала в самом центре. Права была бабушка: страна сошла с ума. Только случилось это раньше, чем она предсказывала.
  - Хозяйка? - переспросил гость (остальные стояли молча). - Да все в порядке. Ее голова никому пропасть не даст.
  Додик спохватился, что держит гостей в прихожей.
  - Вы проходите, пожалуйста, - проговорил он, пропуская гостей в квартиру.
  - Нет, Давид Юделевич! Мы побудем у входа. Только вечером нам место, где спать, выделите. Остальное мы сами порешаем. Вот и девчата нам помогут, - подмигнул он показавшимся в прихожей горничной и кухарке. От мужчин шла какая-то эманация уверенности. Додик облегченно вздохнул.
  Все решилось наилучшим образом. Девушки расчистили кладовую, поставили там топчан и застелили его старыми шубами. Мужчины, обнаружив, что припасы в доме подходят к концу, выбрались на улицу.
  Денег не взяли. Додик хотел протестовать. Но старший из пришедших, которого звали Петр, объяснил ему, что лавки все равно закрыты. А у них - 'свои средства'. Юноша боялся даже подумать, какие это средства. Посыльные ходили долго. Но вернулись, нагруженные сумками, которые тут же последовали на кухню.
  Так, под охраной они и прожили это тревожное время. Прожили, хоть и волнительно, но неплохо. Происходящее на улицах как будто отодвинулось в сторону. Крепкие мужчины, присланные бабушкой, встали между молодыми супругами и смутой, заслонили их. Напротив, Англия стала казаться чем-то близким, реальным и даже желаемым. Днем Додик читал книги по организации дела в Англии. Читал Британские газеты. После обеда Петр во дворе учил его стрелять из пистолета. Стреляли теперь везде, потому выстрелы со двора никого не привлекали.
  Некогда Додику показывали, как стреляют; имелся и пистолет. Теперь он порой стал и попадать. Показал Петр ему и несколько приемов кулачного боя. Сказать, что Додик их освоил, будет слишком, но он очень старался. И невероятно гордился собой, когда что-то получалось. Розочка рассматривала модные журналы с выкройками. Думала об их той, другой жизни.
  Вечерами охранники и девушки собирались в их комнате (один всегда оставался у двери), а молодые привычно сидели в кабинете, обсуждая свою будущую жизнь. Так продолжалось почти три недели. Во второй половине марта ситуация как-то успокоилась.
  Государь отрекся. Радостные толпы вновь покатили по Питеру. Оказалось, что не революционеров в городе почти не было. С официальных зданий сбивали двуглавых орлов, снимали портреты государя, которого теперь называли 'полковник Романов'. Но в этот раз уже дворцов не жгли. Напротив, происходило братание всех со всеми. Красный бант на груди стал знаком своего, сторонника 'нового мира'. Красные банты носили и рабочие, и члены правительства, почему-то называвшегося временным. Красные банты были даже на груди у полицейских, которых теперь называли милиционерами.
  Вновь открылись магазины. И хоть цены опять несколько выросли, но продукты были. Постепенно, один за другим заработали заводы. Начались занятия в университете, да и в училище. Во главе страны стали те самые 'хорошие люди', о которых спорили на вечерах у дяди Насона. Похоже, бабушка все же поторопилась. Или нет?
  Успокоение в городе было совсем не полным. Толпы схлынули, но какие-то странные люди продолжали собираться на улицах, выкрикивали лозунги против этих самых 'хороших людей'. Они требовали немедленного мира, хлеба и сокращения рабочего дня на заводах. Окраины продолжали бурлить. Еды в городе не хватало. Был создан совет депутатов, которому подчинялись солдаты гарнизона. Но приличные люди и жили прилично, продолжая возмущаться непоследовательностью реформ.
  К концу весны, когда вся семья и ее присные активно готовились к отъезду, а у Додика приближалась пора выпускных экзаменов, из Москвы дошло письмо от отца Розочки, перевернувшее всю их жизнь. В письме сообщалось, что мама Розочки, никогда не отличавшаяся крепким здоровьем, заболела. Врачи подозревают чахотку. Лечение на Французской Ривьере или в Италии невозможно по причине войны, возможно в Крыму. Отец просит ее, Розочку, быть с матерью, поскольку сам он уехать из Москвы никак не может, а Вера и Люба еще слишком малы и легкомысленны.
  Сказать, что Розочка была расстроена - ничего не сказать. И она, и Додик были ошарашены. Долго обговаривали, но не помочь больной матери было невозможно. Это понимал и Додик. Поняла это и Пая-Брайна. Хоть это и ломало ее планы, но святость семьи была для нее превыше всего. На общем совете решили, что Розочка с сопровождающим поедет в Москву. А оттуда уже путешествие продумает ее отец. Лето она будет ухаживать за матерью. К осени же вернется. Тогда все и тронутся в дальний путь.
  
  Глава 4. Решение принято
  
  Розочка уехала. Жизнь Додика вдруг стала пустой и ненужной. Нет, он, как и прежде, готовился к выпускным экзаменам, до которых оставалось все меньше времени, помогал родне с организацией переезда. Только все эти занятия стали какими-то пресными и не трогающими. Вечерами он один садился в кабинете и писал Розочке длинные письма, мало отличающиеся друг от друга. Он писал, что очень скучает, что ждет ее возвращения. Подробно описывал все, что происходило за время, прошедшее с отправления последнего письма.
  Ответные письма тоже были нередкими, хотя и почта работала все хуже. Розочка описывала, как она прибыла в Москву, как встретилась со всей родней. Долго описывала состояние здоровья мамы. Хотя нежные слова в строчках ее писем встречались реже, для Додика каждое ее слово дышало нежностью и любовью.
  К середине июня, когда в училище шли выпускные экзамены, пришло письмо, что Розочка с мамой и двоюродным братом Мироном, который должен был оберегать их, благополучно добралась до Ялты. При внимательном обследовании чахотка у матери не подтвердилась. Розочка очень тому радовалась. Но лечение было прописано. Врач сказал, что мама перенесла воспаление легких и, если не лечить, то все может кончится очень печально. После лечения, которое должно завершиться в августе или начале сентября, они планируют поехать обратно. Это было важно. Додик в первую же свободную минуту поспешил к бабушке.
  После долгих разговоров и просьб отъезд было решено отодвинуть до начала октября. Но ждать дольше бабушка отказывалась.
  - Давид! - строго сказала она, выпрямившись и глядя в сторону. - Ты знаешь, что я тебя люблю больше, чем своих собственных сыновей.
  - Знаю, бабушка, - тихо ответил юноша.
  - Но как бы я тебя ни любила, в сентябре, в самом крайнем случае - в начале октября, мы все уедем. Я не могу жертвовать всей семьей. Не имею права. Мне по сердцу твоя Розочка. Но и это не станет причиной, по которой мы задержимся. Если вы успеете, то я буду прыгать от радости. Если нет, то мне будет больно. Только это ничего не изменит. Мы уедем.
  - Я понимаю.
  - Пока не понимаешь, поскольку сам еще юный. Если доживешь до моих лет, до детей и внуков, то поймешь. Раньше времени не забивай себе голову. Я надеюсь, что Розочка вернется и все будет хорошо.
  Давид уже не чувствовал уверенности в голосе бабушки. Она 'отрезала' этот кусок души. Тот кусок, где жила нежность и любовь к нему, как некогда отрезала кусок души, связанный с дочерью. Додик печально шел домой, не особенно разбираясь в том, что происходит вокруг. Обида и растерянность душили его. Он настолько привык ощущать себя частью большой семьи, жить ее интересами, что перспектива жизни без всего этого казалась не просто печальной, а невозможной для совсем молодого человека.
  Мимо него проходили какие-то люди, проезжали пролетки. Он не видел. Свернул с Невского. Остановился на мосту над каналом. Вода была совсем близко. Вот по воде корабль и повезет его родню к другой, новой жизни. Наверное, эта жизнь будет лучше, чем здесь. Может, бросить все эти трудности и проблемы, да отправиться с ними? А Ефим Исаакович потом привезет Розочку в Лондон. На какой-то миг эта мысль показалась ему привлекательной. Но только на миг. Предать жену? Нет. Он ее обязательно дождется. Уедут родственники или нет - в конце концов, не так уж и важно. Важно, чтобы они с Розочкой были вместе.
  Стало легче, хотя понятнее не стало. Дни снова потекли своим чередом. С огромным трудом, с каким давалось всякое ненужное дело, он сдал экзамены. Большую золотую медаль первого ученика ему не дали. Дали малую, что тоже не плохо. Точнее, было бы неплохо в прошлой жизни. А в этой? Кто ж его знает...
  Окончание училища, которое уже не именовали 'императорским', отметили ужином в кругу семьи. В этот раз за столом чувствовалось напряжение: то, что Розочка может не успеть к отъезду, понимали все.
  В июле по городу опять прошли демонстрации. В отличие от февраля, шли они с оружием. Оно и понятно: свобода - это хорошо, но еды не прибавилось, война шла, а расквартированные части ехать на фронт не хотели. Прекращение войны становилось не просто лозунгом, но навязчивой идеей взбудораженных масс. Кроме лозунгов про мир и хлеб, демонстранты несли полотнища с лозунгами про власть советам. Видимо, речь шла про те самые советы депутатов.
  Глава правительства князь Львов вывел на улицу казачьи части. Опять, как в феврале, то там, то тут завязывались перестрелки. Но в этот раз фортуна была на стороне Временного правительства. Войска популярного генерала Корнилова, ставшего командующим вооруженными силами округа, заняли город. Социалистов, организовавших выступление, арестовывали. Рабочих разоружали, били нагайками, оттесняли от центра на окраины, где просто разгоняли выстрелами. Расформированию подверглись и части, выразившие симпатии социал-демократам. Правда, Львову пришлось уйти в отставку, а новым кумиром Петрограда и всей России стал министр юстиции господин Керенский, который был еще и членом совета депутатов.
  Самое странное, что новый глава страны был из того самого сословия, что и дядюшка Насон. Может быть, они даже были знакомы. Однако, в отличие от дядюшки, уютно чувствовавшего себя только в салоне или в аудитории, Александр Федорович Керенский любил толпу, хорошо с ней общался. И толпа платила ему тем же самым. Полувоенный френч, холодные внимательные глаза, яркая речь - что еще нужно для народного кумира?
  А время шло. Короткое северное лето повернуло на осень. Август близился к концу, а Розочки все не было. Появился новый бич - дезертиры. Все последние годы дезертиров хватало, но теперь это приняло какую-то острую форму. Десятки тысяч вооруженных людей, бежавших с фронта или не доехавших до него, бродили по стране, нападали на усадьбы и дачи, грабили железнодорожные поезда и даже станции. Особенно страдал от них юг страны. В какой-то момент прервалась всякая связь с Крымом. Доходили какие-то неопределенные вести про взорванную железную дорогу в Крыму. Слухи были неопределенные, но печальные. В Москве тоже ничего не знали о судьбе родных. Додик едва не каждый день звонил тестю. Ефим Алекснянский клял себя, что отправил жену с дочерью туда. Только толку от тех проклятий было чуть.
  Шел уже к концу дождливый питерский сентябрь. В городе было неспокойно. Вечерами люди старались не выходить из дома. По городу ходили вооруженные матросы, останавливая всех, кто казался им подозрительным. Участились грабежи. То в одном, то в другом месте происходили перестрелки. Кто теперь власть, было все менее понятно.
  Отъезд семьи Додика приближался. Путь был до Гельсингфорса. А там на корабле до Лондона. Ехали не только бабушка с детьми и внуками - с ними отбывали едва ли не двадцать человек охранников, приказчиков и прочего нужного люда, решившего и далее быть с семьей. За несколько дней до отъезда, когда было уже понятно, что Розочка не приедет, бабушка попросила Давида зайти к ней. Последнее время он редко виделся с родней. Все как-то незаметно отдалились от него, потому приглашению он удивился. Но пошел.
  Квартира уже не напоминала Бобруйск. Скорее всего, она вообще ничего не напоминала. Большая часть вещей была отослана. В полупустой комнате в кресле сидела его вдруг постаревшая бабушка. Пая-Брайна - символ могущества семьи - неожиданно стала выглядеть на свои семьдесят три года. Спина сгорбилась. Глаза уже не смотрели столь остро и властно. Даже голос изменился, став мягче и тише.
  - Здравствуй, Давид! - медленно проговорила она, когда внук вошел в комнату. - Вот и прощаемся. Все, что могла, на что Всевышний дал мне сил, я сделала. Ты один и остался моей невыполненной ношей. Твой брат сам не пожелал ехать с нами.
  - Бабушка, - обнял старую женщину Давид. - Ты мне дала все. Даже Розочку я получил через твое благословление.
  Она улыбнулась. В этот момент Додик почувствовал все ее усталость, все печали, которые терзали женщину, бывшую для него и матерью, и отцом.
  - Любовь - великая сила - печально и как-то торжественно проговорила она - Может, и тебя она как-то поддержит. А пока послушай старую бабку. Не можем мы больше ждать. Через два дня отбываем в Гельсинфорс и дальше.
  - Я знаю. Я остаюсь ждать Розочку - он почти физически чувствовал нож, который отрезает его от семьи.
  - Это понятно. В этом я и не сомневалась. Наоборот, если бы ты ее бросил, я бы сильно удивилась. Я вот что думаю. У меня лежат твои пятьдесят тысяч рублей. Они целы. Только в рублях сейчас держать деньги - смысла нет никакого. Если случится то, чего я боюсь, они превратятся в пустые бумажки. Потому я превратила их в драгоценности. Они здесь. Ну, и немножко рублей оставила. Лишними не будут.
  Она подала внуку небольшой саквояж и кошель.
  - Если все сложится хорошо, то ты сам попробуй пробраться к нам. Мы тебя будем ждать, - продолжала бабушка. - Если нет - к сожалению, такое тоже может случиться - не сиди в столице. Здесь все будет не просто плохо, но очень плохо. Чума всегда идет из столиц. Лучше попробуй затеряться в глубинке. Там с этими деньгами вы, может быть, сможете прожить спокойно. По крайней мере, какой-то шанс на это остается. Ты все понял? Вот и молодец. Ступай. Провожать нас не приходи. Не нужно.
  Она отвернулась к окну, даже сейчас не желая показать никому в мире свою слабость. Ее спина как-то непривычно для Додика сгорбилась, а голова мелко затряслась.
  - Иди! - как-то зло и, одновременно, потеряно бросила она.
  Давид, сгорбившись, вышел на Невский, прижимая к себе саквояж - последнюю уступку старой Паи-Брайны своей нежности к внуку перед необходимостью. Как и прежде, по проспекту катил вал людей, пробирались конки. Ранний вечер опускался над Питером. Пожалуй, никогда - даже в свой самый первый день в городе на Неве - юноша не чувствовал себя таким одиноким. Семнадцать лет, не беден, не уродлив, образован и... никому в этом мире не нужен. Ни жители Петрограда, спешившие по каким-то своим, им известным делам, ни кучки революционной солдатни, не замечали Давида. Он шел, всем чужой, через ставший вдруг чужим для него город.
  А дни шли. Давид почти выпал из жизни. Да и жизнь стоила того, чтобы из нее выпасть. По городу закрывались присутственные места, магазины, постоянно шли столкновения каких-то вооруженных людей. Как-то утром, выйдя из дома, он узнал, что Временное правительство рухнуло окончательно, а власть захватил совет депутатов от матросов, солдат и рабочих.
  Дома тоже все потихоньку разваливалось. Прислуга разбежалась. Девушки, извинившись перед 'барином', из голодного Питера уехали в свои деревни. Да Давид особенно и не препятствовал этому. Мир рушился, а отсутствие обеда - только одна черточка в картине этого разрушения. Вернувшись с очередной прогулки, совмещенной с закупками какой-нибудь снеди, он вдруг понял, что больше оставаться здесь не может и не хочет.
  В пустой квартире было гулко и странно. Он повесил плащ. Медленно, очень медленно принялся растапливать печь. Как и вчера, как и на прошлой неделе. Не хотелось двигаться, думать, дышать. Огонь все никак не занимался. - Бесполезный человек в бесполезном и злом мире, - подумалось ему. - Даже печь толком не растоплю... Почему-то эта мысль разозлила и успокоила его. Движения стали точнее, дрова занялись. Протопив печь, он прошел к бару, налил в бокал портвейна. С бокалом в руках юноша уселся в кресло и задумался.
  Семья уехала. Они ли его бросили, он ли их, уже и не важно. Важно, что из всего, чем он дорожил, осталось только одно - его жена, его любимая. Оставаться, чтобы ждать возвращения Розочки, было совершенно бессмысленно. Да и сможет ли она вернуться? Как она проедет через всю Россию, сошедшую с ума, терзаемую дезертирами и взбунтовавшимися крестьянами, которые жгут дома землевладельцев, захватывают поселки?
  Он вспомнил, нет, он увидел свою жену. Вот она сидит на диване, листая какой-то роман. Вот они вместе гуляют по Невскому. А вот... Дальше захватило дыхание. Казалось, еще усилие и произойдет чудо, он сможет коснуться ее, прижать к себе. Но чуда не произошло. В пустой квартире возле печи сидел молодой человек, выброшенный из жизни. Розочка - последнее светлое пятно в этом мире. Точнее, в мире, в котором ему хочется жить. Без нее просто не нужно оно все. Постепенно в голове вырисовывался план.
  Для начала нужно доехать до Москвы; там живет Розочкин отец. У него нужно оставить саквояж. Ехать с золотом через всю страну - это глупо. Потом поехать на юг. А там Всеблагой не даст пропасть ни мне, ни Розочке. Собственно, никакого другого плана и быть не могло. Но проговорить это себе самому было непросто.
  Квартира, Петроград, пока он здесь оставался, позволяли тешить себя иллюзией стабильности, возможного возврата к прежней жизни. Да и полнейшая апатия, все чаще накатывающая на него, не способствовала принятию хоть какого-то решения. Вот завтра, в крайнем случае, на следующей неделе. Только не сегодня. Теперь возврата уже не будет. От этого становилось страшно и весело одновременно. Давид допил бокал и... спокойно заснул, привалившись на диван.
  Проснулся он уже вечером. За окнами стояла темнота, но часы показывали только восемь часов после полудня. Он уедет сегодня же. Начались сборы. Подступала поздняя осень, потому были выбраны теплый дорожный костюм и пальто неброского серого цвета. Кепка сменила шляпу. В дорожный саквояж, несколько больший, чем тот, что передала бабушка, он сложил дарение в угол, тщательно завернув его в несколько исподних рубах. Собрал вещи, прикрыл им мешок с побрякушками. В карман засунул пистолетик. Конечно, не маузер, но хоть как-то поможет оборониться при случае. Кажется, все. Ехать с большим багажом нет и смысла.
  Солнце еще не встало, когда Додик подходил к Николаевскому вокзалу. Поезда, как ни странно, ходили по расписанию. Он без каких-либо проблем купил билет на поезд до Москвы и уселся ждать отправления. Между тем, на перроне вокзала происходило что-то не вполне понятное. Какие-то вооруженные матросы громко спорили с такой же вооруженной охраной вокзала. Громко кричали, размахивали перед носом друг у друга какими-то бумагами:
  - Решением Петросовета вы переходите в наше подчинение, - рычал матрос.
  - Мы подчиняемся только профсоюзу железнодорожников! - на столь же повышенных тонах отвечал его оппонент. Похоже, что сейчас начнется перестрелка. Только ее не хватало.
  Давид постарался стать как можно более незаметным. С некоторых пор Давид стал привыкать к тому, что любой вооруженный человек для него опасен. Это уже не привычные полицейские или военные патрули. Это непонятные люди, которые могут схватить, убить. Да, что угодно. Это было непривычно, дико, но было. Да и не только он попытался слиться с окружающим пейзажем, исчезнуть. Немногочисленные пассажиры, ожидавшие своего поезда, старательно вжались в свои кресла, уткнувшись носом в пол. Охранники и матросы продолжали спорить. Насколько понимал Давид, матросы собирались ехать на помощь московским советам. Железнодорожники же не хотели их везти. Похоже, что и не повезут. Дай-то Всевышний...
  Объявили подачу состава. Публика всколыхнулась, двинулась к выходу. Но здесь спорщики объединились, принявшись осматривать выходящих к поезду. Искали вооруженных людей. Давида пробил холодный пот. Сейчас обнаружат золото или пистолет и... все. Но Всеблагой не дал пропасть. Скользнув глазами по молодому человеку, почти мальчику, с небольшим багажом, проверив билет, матрос перешел к группе господ, выходившей следом. Их многочисленные чемоданы заинтересовали его гораздо больше.
  Давид проскользнул в поезд. Пронесло. Проклятое золото. Главное, вести себя спокойно и естественно. В купе вошел мужчина лет тридцати пяти в полувоенном френче, вошедшем в моду при Керенском, попутчик Додика. Вещей при нем тоже было немного, а взгляд был таким же напряженным, как и у Давида несколько минут назад. Додик попытался вести себя как можно спокойнее. Сел на свободное место, прижал к себе саквояж и решил заговорить с попутчиком. Попутчик представился Владимиром Васильевичем Ветровым, журналистом, следующим в Новочеркасск. Давид назвал себя, отрекомендовавшись выпускником Императорского училища, едущим после окончания в Московскую губернию к родне.
  - Да, молодой человек, - протянул Ветров, расположившись и закурив сигару. - Не самая лучшая сегодня у Вас профессия.
  - Почему же? - спросил Давид, чтобы не показаться невежей, хотя ему и были безразличны рассуждения соседа по купе. Разговаривать было не так страшно, как сидеть и ждать очередных матросов или еще кого-то.
  - Разве не очевидно? - поднял брови домиком журналист - Керенский и его присные власть потеряли. Солдаты гарнизона восстали, а части с фронтов не могут пробиться к Питеру. В Москве солдаты стреляют в юнкеров из пушек. Вот-вот раскатают артиллерией Кремль со всей тысячелетней историей Руси. А там... - он махнул рукой - пьяная матросня во главе государства. О какой коммерции здесь имеет смысл говорить? Может быть, Вы знаете? А я - увольте, не понимаю. Финансы любят тишину и стабильность. Ваши родственники, судя по всему, коммерсанты?
  - Да.
  - Вот-вот. Конечно, налоги, поборы, да и особое отношение к вам, евреям - дело не очень хорошее. Многие из Ваших единоверцев сейчас стали противниками государства. Хотя, понятно, что вы не из их числа. Однако поверьте мне: дела идут только тогда, когда рядом с конторой или банком прогуливается полицейский. Завтра к вам и к вашим родственникам придет матрос, солдат или еще какой-нибудь голодранец и предложит 'поделиться'. И придется делиться, поскольку у него есть ружье. Как это у господ или товарищей социалистов: грабь награбленное!
  - И что же вы предлагаете? - спросил Давид больше для поддержания беседы, чем потому, что рассчитывал услышать некое откровение. Все эти речи он слышал уже не один раз.
  - Что тут предлагать, молодой человек? Я, как и вы, драпаю из зачумленного города. Вопрос в том, что делать, когда чума доберется до тех мест, куда мы драпаем. А то, что она доберется, особого сомнения нет.
  - Не знаю. Может быть, все как-то успокоится?
  - Этой мечтой живет все образованное население России. Не успокоится, молодой человек. Само не успокоится. Пока не будут отсечены гниющие члены, организм на поправку не пойдет. Сейчас об этом думают лучшие умы страны, самые активные люди скоро начнут действовать. И здесь важна позиция каждого. Подумайте, Давид, хорошо подумайте.
  Колеса поезда привычно и успокаивающе стучали. Мимо проносились негустые посадки деревьев, в разрывах между которыми виднелись деревеньки и городки. Речь властителя дум (или нет, кто его знает) текла гладко, одновременно тревожа и убаюкивая.
  В самом деле, можно просто уехать, как решила бабушка. Но ведь можно и сражаться, как считает его случайный знакомец. Хотя, с кем сражаться? Сколько тех, кто готов встать в строй за империю, от которой отрекся даже сам император? Да и что ему та империя? Его мир - это Розочка и их дети, которые обязательно будут. Надо только найти ее, переждать ураган и жить дальше. Как жить? Чем жить? Ведь до сих пор деньги появлялись почти сами по себе. А теперь? Вопросов было множество. Они теснились в голове юноши, перебивая друг друга, переплетаясь. И ни на один из них ответа не было.
  Юноша так и не смог заснуть, когда поезд подъезжал к Москве. Перрон вокзала здесь был более оживленным, чем в Питере. Правда, больше было и вооруженного народа. Но и всякого иного люда хватало. Сновали носильщики, какие-то женщины с мешками, крестьяне с самым суровым выражением лиц. Присутствовала и 'чистая публика', хотя и в небольшом количестве. Молодой человек в дорогом, хоть и дорожном костюме был сразу взят в оборот носильщиком. Правда, увидев, что багажа нет, тот мгновенно утратил интерес.
  Додик, выйдя на привокзальную площадь, без особого труда нанял пролетку. Адрес тестя у него был. Правда, извозчик честно предупредил, что цена будет 'тройная'. 'Палят, барин, со всех сторон, - чинно объяснил он. - Лошадь пугают'.
  Москва бурлила не меньше, чем Питер. Однако были и отличия. Несмотря на ранний час, людей на улицах было намного больше, чем в Питере. Причем, не только сторонников советов и временного правительства, но и просто зевак. Временами со стороны центра доносились орудийная пальба и треск винтовок. У выхода из вокзала стояли солдаты с пулеметом. Правда, они никого не останавливали, а напряженно смотрели в сторону центра. По улицам то и дело пробегали какие-то вооруженные люди. Далеко не все они были в военной форме - часто попадались студенческие шинели, рабочие картузы. Словом, питерское безумие благополучно перебралось в Первопрестольную. Похоже, что его попутчик был прав. Чума.
  
  ***
  
  Ефим Исаакович Алекснянский сидел уже который час в своем новом кабинете, пытаясь понять, что делать. Ситуация складывалась не просто не приятная, но совершенно отвратительная. Он умудрился в прошлом году вляпаться в предприятие, сулившее изрядный барыш, но не скоро. В стройку были вложены почти все свободные деньги. И вот теперь у него просто нет времени, чтобы сбросить свои, ставшие обузой, фабрики, и просто уехать, как сделал его Бобруйская родня. Бежать с голым задом было страшно. И кто он будет там? Старый и бедный эмигрант с тремя дочерями и больной женой. Он смог сбежать из почти осажденного Минска, перебраться в Москву, где было спокойнее. Смог вывезти все, что можно было вывезти и всех, кого можно было вывезти. Но этого мало. Всех нужно как-то кормить. Пока еще работают банки, пока еще он хозяин на своих фабриках. Но, мы же люди не глупые, мы понимаем, что все это - пока.
  Он не боялся перемен. Вся его жизнь была сплошной авантюрой, иногда успешной, иногда - не очень. Он привык. Но тут нужно было принять какое-то решение. А в голове сидит другая беда - Малка с Розой. Вестей нет уже две недели. Бухштабы, давние партнеры Алекснянского, у которых Малка с дочкой остановились в Крыму, повели себя в новых условиях совсем не как партнеры. Когда перевести деньги стало невозможно, они просто выставили тех из дома, даже не сообщив Алекснянскому. Вести из Крыма доходили все более и более тревожные. Нужно кого-то туда послать. Не просто так, а с деньгами и всем необходимым для дальней дороги. Конечно, с ними племянник, человек жесткий, решительный и, что важно, физически сильный. Но без денег он не сможет довести двух женщин до Москвы. Нужен человек, который рискнет ради его жены проехать всю взорванную Россию и вернуться обратно. Но настолько верного человека у Алекснянского просто не было.
  
  ***
  
  В доме тестя, располагавшемся в районе улицы Варварки, совсем близко к огромной махине Кремля, которую Давид видел впервые, еще спали. Во всяком случае, света в комнатах не наблюдалось. Зато грохот пушек был слышен вполне отчетливо. Давид некоторое время стоял возле входа в парадный подъезд, выкуривая одну за другой папиросы, к которым пристрастился после отъезда Розочки. Саквояж он прижал спиной к стене. Пару раз пробегали рабочие с красными бантами на груди и винтовками. Но к юноше интереса не проявляли. Видимо, были дела важнее. В какой-то момент, уже изрядно замерзнув, он решил, что его визит будет уже не столь неприличен и вошел в дверь. Звонить пришлось долго.
  Наконец, послышался какой-то шум, звук отодвигаемой щеколды, и из приоткрывшейся двери выглянул какой-то крепкий мужчина, явно иудейской внешности.
  - Что надо? - совсем недружелюбно приветствовал он Давида.
  - Я Давид Соловейчик, муж Розы Ефимовны. К Ефиму Исааковичу.
  - Подождите, - уже несколько мягче проговорил страж.
  Через минуту дверь была открыта, и Давид, наконец, смог войти в прихожую. Пока он снимал пальто и кепку, сбежался весь дом: сестры Розочки Вера и Люба, какие-то неизвестные ему родственники, совсем непонятные люди... Наконец, минут через десять вышел и сам Ефим Исаакович. Он был несколько растрепан, без галстука, выглядел встревоженным и недовольным:
  - Додик, здравствуй! Что-то случилось? Вести от Розочки?
  - Здравствуйте, Ефим Исаакович! Нет. Потому я и решил приехать сюда.
  - Ничего не понимаю. Давай, мой мальчик, пройдем в кабинет и там спокойно поговорим. Девочки, - обратился он к домашним, - организуйте-ка нам кофейку, да покрепче.
  Кабинет Алекснянского был чем-то похож на бабушкин, только устроен был с большим изяществом и лоском. На столе стояло множество дорогих безделушек, в шкафу сквозь стекло были видны книги с золотым тиснением. Подали кофе с бисквитами. Пока юноша отдавал им должное, тесть раскурил сигару, ножницами срезав уголок, и приступил к расспросам.
  - Семья, я так понимаю, уехала? - начал он.
  - Да.
  - А ты остался ждать?
  - Как видите, - с некоторым вызовом ответил Давид. Опустив голову, он продолжил: - Моя семья там, где Розочка. Что о ней слышно?
  - Увы, мой дорогой зять, ничего, - печально ответил Ефим Исаакович, с интересом и одобрением глядя на молодого человека.
  - Совсем? - с надеждой спросил Давид.
  - Ну, какие-то весточки окольными путями доходят. Они живы и благополучны. В Ялте пока спокойно. С ними мой племянник. Он человек опытный. Сможет защитить, если что. Вот вывезти пока затруднительно. А ты что планируешь? Будешь ждать здесь?
  - Нет. Я хотел попросить помощи для поездки к ним, туда. А там вдвоем мы как-нибудь их довезем до Москвы.
  Тесть задумался, медленно выпуская кольца дыма изо рта, что-то рассчитывая в уме. Наконец, он проговорил:
  - Ну что же, в этом есть резон. Я уже думал кого-то отправить туда. Только нужен абсолютно верный человек. Сейчас такое время, что доверять можно только своим. Тем более, доверять такую авантюру - ты уж прости, Давид,- которая может стоить головы. Дочерей на такое дело не пошлешь. Смысла нет. Все, кто со мной остались, люди хорошие, но голову за меня класть не будут. Не то время. И, вы будете смеяться, но я их понимаю. Ты же Розочку не бросишь, потому для этого дела подходишь. Что нужно от меня?
  - Бабушка оставила нам на жизнь кое-какие накопления. Я не хотел бы их везти с собой. Вы могли бы принять их на хранение? - Давид открыл саквояж, вынул мешок и положил его на стол перед тестем.
  - Это не проблема. То есть, проблема, но решаемая. Я спрячу. Можешь за это дело не переживать. И стоить это будет самую малость. Что еще?
  - Мне нужно оружие. У меня есть только маленький пистолетик, но это не дело в таком путешествии.
  - Хорошо. Решим и это. Ты умеешь стрелять?
  - Ну, не то, чтобы хорошо, но немного умею.
  - Так, Додик, посиди немного здесь. Я подумаю. Потом поговорю с нужными людьми. Тебе, может быть, поспать постелить или поесть?
  - Спасибо, я просто посижу.
  Тесть вышел из комнаты, оставив Давида одного. Юноша и вправду стал засыпать, мысли путались. Перед глазами вставали то матросы на вокзале, то попутчик, то бабушка, то Розочка. Он упорно боролся с подступающим сном, но, в конце концов, глаза сомкнулись. Когда в комнату проскользнули сестры Розочки, Вера и Люба, они увидели спящего молодого человека, неудобно съежившегося в кресле. Самая младшая сестра, Люба, тихонько подошла к юноше.
  - А он симпатичный, - хихикнула она.
  - Тише, - шикнула на нее Вера - Ничего особенного. Но Роза его хвалит. Говорит, что добрый.
  - Нет, в нем что-то есть.
  Девочки, препираясь, выскользнули за дверь, выключив освещение в кабинете.
  Проснулся Давид от того, что кто-то тряс его за плечо.
  - Додик! Додик! Проснись, мой мальчик! - тормошил его тесть.
  Додик с трудом разлепил глаза, пытаясь понять, где он находится. Не сразу понял.
  - Простите, я как-то случайно задремал.
  - Ничего. Вот кофе. Выпей еще. Взбодрись. Легче? Хорошо. Теперь слушай. В Москве тоже победили советы. Похоже, что и в других городах их поддержат. Они обещали мир, а война надоела уже всем до коликов. Сейчас жить в столице или в Москве - не самая лучшая идея. Похоже, что твоя бабушка сделала самый правильный выбор. Я надеялся, что все как-то успокоится. Да и связей за границей у меня таких нет. Ладно, что теперь жалеть. Словом, мы переезжаем под Москву. Там легче затеряться. Да и обустроиться проще. Я, как-никак, портной в пятом поколении, - засмеялся он, - кусок хлеба заработаю. Если все получится, ищите нас в дачном поселке Малаховке. Это на юго-восток от Москвы, недалеко. Я там купил дом. Там ты и поживешь пока.
  - Я думал, что завтра же и уеду - проговорил Давид.
  - Не торопись. Нужно подумать, как ехать, как тебя одеть, чем вооружить. Это несколько дней. Может, неделя. Там же тебя мой двоюродный племянник, Фоля поучит, как стрелять. Как все решим, так и поедешь.
  Все получилось примерно так, как спланировал тесть. В большом деревянном доме, который тот приобрел в Малаховке, Давид упражнялся в стрельбе, отжимался, старался вспомнить приемы, которые выучил в Питере. Сначала тесть планировал одеть его, как рабочего. Но 'рабочий' получался уж совсем фальшивым. Привычка Давида благодарить, то и дело проскальзывающие 'интеллигентные' обороты в речи слишком сильно разрушали образ.
  Гораздо лучше подошел образ недоучившегося студента. Форменный китель, шинель и фуражка были привычными. Их подогнали по его фигуре. Вышло и совсем ладно. Студенты встречались, как среди большевиков, так и среди сторонников временного правительства и даже монархистов. Да и спрятать оружие в шинели было легче. Оружием его стал шестизарядный пистолет с удобной рукояткой. Он хорошо помещался за поясом в аккуратной кобуре. Да и во внутреннем кармане шинели был не очень заметен. Документы, которые каким-то образом добыл тесть, были выписаны на студента Технологического университета Дмитрия Юрьевича Соловьева. Новые документы и замена имени несколько удивила Давида, Но тесть сказал, что так будет меньше хлопот. Давиду же нужно добраться, как можно скорее.
  С собой ему выдали военный вещевой мешок, самый удобный и распространенный тип дорожной сумки. В вещевой мешок сложили смену белья, некоторый запас еды и даже часы для обмена на еду. Во внутреннем кармане Давид спрятал триста рублей. В подкладку шинели зашил горсть золотых монет.
  Железную дорогу, как и всю Россию, била лихорадка. Не хватало топлива, паровозов, вагонов. Наступающая зима, военные действия, масса дезертиров - все вносило свой вклад в ситуацию. В конце концов, уже к концу ноября удалось купить билет и сесть на поезд, идущий до Харькова. Там, как рассчитывали Давид и Ефим Исаакович, удастся сесть на поезд до Симферополя или хотя бы до Мелитополя. Словом, как-нибудь надо пробраться.
  
  Глава 5. Попутчик
  
  Давид не думал о далеком будущем. Точнее, о далеком будущем он как раз думал. О том замечательном времени, когда они будут вместе с Розочкой. Вот о том, как он доберется до Крыма, думать не хотелось. Доберется. Должен добраться.
  Как и предполагалось, в один из дней позднего ноября Давид оказался в тесном купе второго класса с постоянно курящим и молчаливым господином с явно армейской выправкой, но в гражданской одежде. Было холодно. В вагоне не топили. Давид радовался, что в комплект, выданный тестем, вошли теплый шарф и рукавицы. Он сидел на диванчике, пытаясь закутаться в шарф. Но того явно не хватало. На станциях то и дело подсаживались какие-то непонятные люди, больше всего похожие на дезертиров или просто бандитов, громкоголосые тетки с огромными баулами. Они теснились в коридорах, гомонили, ругались самыми грязными словами, порой дрались. Все это создавало ощущение постоянного напряжения.
  Давид несколько раз пытался завязать разговор с попутчиком, но тот ограничивался односложными ответами. Похоже, что разговаривать ему не хотелось. Однако его спокойствие и железная выдержка играла на руку Давиду. Несколько раз в их купе заглядывали какие-то маргинальные личности. Тогда незнакомец поднимал глаза, в которых начинали играть стальные огоньки, и засовывал руку в карман пиджака. Почему-то это движение действовало на нежелательных граждан лучше всякого крика.
  Давид тоже всякий раз засовывал руку во внутренний карман шинели, где лежал пистолет. Но выходило очень неловко. Попадалось то дуло, то скоба. Порой пистолет застревал в кармане. Счастье, что применить его так и не понадобилось.
  Молчаливый попутчик после очередной попытки вторжения в их купе вдруг рассмеялся:
  - Господин студент, - обратился он к Давиду. - Если вы хотите воспользоваться пистолетом, который лежит у вас в шинели, то лучше переложите его в правый наружный карман.
  - Извините, что? - вздрогнул от неожиданности Давид.
  - То, господин студент, то. Не понять, почему вы поминутно суете руку за пазуху, тщетно пытаясь что-то оттуда вытащить, может только слепой или совсем шпак, типа вас. Уж простите меня. В нашей ситуации лучше держать пистолет поближе. Тогда есть шанс его использовать. Ну, или спрятать в баул. Тогда его, возможно, не найдут.
  Давид мучительно покраснел. Ему казалось, что он все делает очень скрытно. Тем не менее, достал пистолет и переложил его в карман, так, как советовал попутчик.
  - Поэтому вы каждый раз засовываете руку в карман? - почти шепотом спросил он попутчика.
  - Нет, мой молодой друг, Я не удосужился обзавестись этой так необходимой сегодня в хозяйстве вещью. Но наши назойливые соседи мое движение понимают правильно, - улыбнулся попутчик.
  Опять наступило молчание, нарушаемое только перестуком колес, да криками очередной партии непонятных людей в коридоре вагона. Миновали Калугу, Брянск. В Брянске поезд долго не отправляли. Пришлось ночевать. Большую часть следующего дня поезд тоже простоял без движения. Через станцию проходили эшелоны с вооруженными людьми в товарных вагонах. При малейшей задержке из вагонов вылезали люди с пистолетами, бежали к начальнику станции, громко крича и ругаясь. Судя по надписям, ехали сторонники новой власти воевать с 'контрреволюцией'. Товарные составы тоже проходили. Не двигался только поезд, который должен был привезти Давида к Розочке.
  Давид успел купить горячего сбитня и несколько пирожков с разной начинкой у бабки на станции, заплатив невероятные рубль двадцать копеек. Но есть хотелось очень, а в поезде предлагали только кипяток.
  Разложив свою добычу на столике, он предложил попутчику, имени которого он так и не знал, разделить с ним трапезу, попутно сообщив, что зовут его Дмитрий Юрьевич. Попутчик согласился и представился Александром Ивановичем. Открыв небольшой, но вместительный портфель, он достал флягу.
  - А это, мой взнос, - неожиданно весело проговорил он, выставляя ее на столик - Пьете коньяк, Дмитрий Юрьевич?
  - Да, иногда - нерешительно ответил Давид.
  Коньяк оказался замечательным, а пирожки - теплыми и вкусными. После второй рюмки напряжение последних недель отпустило. Жизнь стала казаться не такой трудной. Приедет он за недельку в Симферополь. Там как-нибудь доберется до Ялты, найдет Розочку с матерью. Адрес у него есть. Должен найти. А потом также вернется назад. И все будет хорошо. Он улыбнулся, вспомнив долгие вечера в Петрограде при свете настольной лампы под зеленым абажуром. А там... все как-то образуется. Может, правда, получится выбраться в Англию. Хотя... Да, не важно это. Главное, что они будут вместе с Розочкой. А империя с революцией пусть катятся, куда им пожелается.
  Неожиданно для себя он стал рассказывать случайному попутчику о цели своего путешествия, о чудесной жене, о нелепой случайности, их разделившей. Собеседник молчал и внимательно слушал.
  - Вы - занятный молодой человек, - промолвил он, наконец - Не обижайтесь, бога ради. В пылающей стране, вы пытаетесь сохранить свое маленькое счастье. А может быть, просто вы, по каким-то причинам, не сошли с ума. Остались нормальным. Хотя, должен отметить, что нормальный в безумном мире смотрится аномалией и рискует. Вы понимаете это, Дмитрий Юрьевич? Помните греческий?
  - Честно сказать, это не был мой любимый предмет. Мне больше нравились технические дисциплины.
  - Не сомневаюсь. Но, тем не менее, помните, что означает на древнегреческом языке слово 'идиот'?
  - Ну, вероятно, глупый человек, - усмехнулся Давид.
  - Не угадали. Это человек, чурающийся политической жизни, не участвующий в конфликте. И, как правило, им, идиотам, доставалось и от тех, и от других.
  - Понимаю, Александр Иванович. Я ведь не хочу никому ничего плохого. Я просто хочу быть вместе со своей женой. Хочу, чтобы нас оставили в покое.
  - Боюсь, что это будет не просто. Большевики и прочие господа социалисты вызвали к жизни страшные силы. Теперь у них только два выхода: сбежать или нестись вместе с этим валом туда, куда он сам направится. Сбежать они не смогут. Поздно. Значит, будут лить реки крови. Собственно, уже льют.
  - Есть еще третий вариант. Я ехал из Питера в Москву с господином, который явно собирался в Донскую область, где власть большевиков не признали. Возможно, что фронтовые части смогут просто подавить этот мятеж.
  - Возможно, - проговорил Александр Иванович, с неожиданным интересом взглянув на собеседника. Впрочем, тему эту развивать не стал.
  Постепенно вагон затихал. Под перестук колес Давид стал клевать носом и, в конце концов, заснул. Проснулся он от резкого толчка останавливающегося поезда. Уже Курск? - пронеслось в голове - Странно, должны были доехать только к утру. За окнами стояла темнота.
  У поезда слышались крики, топот сапог, временами раздавались выстрелы, впрочем, не часто. Внезапно крики и возня донеслись из тамбура. По коридору протопали. Сосед прижался спиной к перегородке возле двери. Раздались какие-то голоса, грубые, наглые, чем-то напоминающие говорок моряков в Питере. Внезапно дверь отъехала в сторону, и в купе ввалилось два мужика в армейских шинелях со споротыми погонами.
  - А ну, малый, вылазь отсюдова - почти ласково сказал один из них - И не думай шалить. При этом, второй, с неопрятной рыжей бородой, наставил на Давида массивный револьвер.
  Давид все пытался попасть рукой в рукав шинели. Его била дрожь. Решив 'поторопить мальца' бандиты вошли внутрь купе. Один из них схватил Давида за шиворот кителя, второй, выставив оружие, стоял рядом. Александр Иванович оказался у них за спиной. В этот момент он резко шагнул к ближайшему разбойнику и ударил его чем-то, блеснувшим сталью. Бандит кулем свалился на пол. Второй начал оборачиваться. Но тут Давид, наконец, попал в рукав и нащупал пистолет в кармане. Он встал, попытался выстрелить, но понял, что не сможет. Рука ходила ходуном. Тогда схватив пистолет покрепче, он изо всех сил ударил рукоятью по голове своего обидчика. Тот обмяк.
  - Ну, можно и так, - произнес Александр Иванович - Вы молодец, Дмитрий. Вы ведь впервые в такой ситуации? Не стесняйтесь. Я в первый раз вел себя много хуже. А теперь нам нужно быстро выбираться из вагона, пока не подошли подельники наших друзей. Только спрятать нам этих господ желательно.
  Он указал на валявшихся на полу бандитов. Давид и его спутник, в боевом прошлом которого теперь можно было не сомневаться, быстро засунули трупы (или еще не трупы) под диваны и тихонько выглянули в коридор. Чисто. Никого. Видимо остальных уже выгнали из поезда. Выбрались в хозяйственный тамбур.
  Было жутковато и, вместе с тем, как-то радостно, как при набегах на чужие сады в далеком детстве. В голове пока не укладывалось, что это уже совсем не игра, что он, возможно, только что убил человека и, уж точно, был свидетелем убийства. Он чувствовал, едва ли не впервые в жизни, пьянящий аромат приключения. Попутчик, напротив, вдруг стал собранным и деловитым, точно попал на службу после отпуска. В правое окно было видно, как десятка три бандитов, вооруженных кто пистолетами, кто ружьями грабят пассажиров. Рядом с притихшей и перепуганной толпой валялось несколько тел пассажиров. Александр Иванович снял котелок.
  - Земля им пухом. Пойдемте, юноша. У нас еще слишком много дел на этом свете.
  После недолгой возни он открыл дверь на противоположную сторону. Тихонько выглянул, и прыгнул в темноту. Давид последовал за ним. Неумело попытался сгруппироваться. Поскользнулся на обледенелой насыпи. Придя в себя, на четвереньках, стал отползать к спасительным деревьям. Александр Иванович ждал его.
  - Так, юноша, нечего сидеть. Сейчас эти молодчики найдут тела своих подельников, увидят открытую дверь. Кто знает, вдруг у них хватит разума сложить два и два. Давайте за мной.
  Давид и его недавний знакомец углубились в лес. Минут двадцать бежали не останавливаясь. Давид, хоть от природы был крепким, взмок, начало сбиваться дыхание. Все-таки житье в Питере - не самое полезное для телесного развития. Попутчик даже не запыхался. Наконец, когда они вышли к огромному полю, через которое шла дорога, он обернулся.
  - Все, юноша, думаю, что можем отдохнуть.
  - П...понял вас, - задыхаясь выдавил из себя Давид.
  Присели на землю. Александр Иванович закурил, достал из кармана пальто револьвер, позаимствованный у убитого бандита, и принялся его рассматривать.
  - Хорошая машинка - задумчиво подытожил он - И запасная обойма есть. Итого, десять патронов. Два это животное уже в кого-то выпустило. Дмитрий, простите, можно без отчества?
  - Конечно.
  - Сколько у вас патронов?
  - Сейчас? Двенадцать.
  - А стрелять-то вы умеете?
  - Умею. Только опыта не много.
  - Это я понял. Подводим итог: в нашем распоряжении 22 патрона, два пистолета и полтора бойца. Не густо, но лучше, чем могло бы быть. Теперь подумаем о том, какой у нас план?
  - Мне нужно в Крым, к жене - тихо, но твердо проговорил Давид.
  - Да, маршруты у нас с Вами разные. Однако и мне, и Вам нужно попасть в Белгород. Есть возражения? Нет? Вот и отлично. Насколько я ориентируюсь на местности, Курск находится где-то там - он указал рукой на юго-восток - А судя по времени, видите, уже светает, до него нам добираться верст около двадцати. Часов за пять можно дойти. У Вас есть какие-нибудь знакомцы в Курске?
  - К сожалению, нет.
  - Плохо, но не фатально. Курск не деревня. Где-нибудь переночуем. А там, может, и до Белгорода доедем. Нет? Дойдем пешком. Верст сто тридцать где-то. Дня за три-четыре можно дойти. Ну, что, юноша? Отдохнули? Пойдемте.
  Вдали, у самого горизонта восходило холодное ноябрьское солнце. По дороге, прорезавшей огромное пустое поле, окаймленное полоской леса, шли двое. Мужчина лет тридцати восьми - сорока в пальто и шляпе-котелке с небольшим портфелем в руках и юноша в студенческой шинели.
  - А, может быть нам, у каких-то крестьян лошадь с подводой купить, - неожиданно проговорил Давид. Было холодно. Ноги устали и ныли. Конца пути было не видно.
  - Вы мечтатель, юноша. Где же это видано, чтобы крестьянин лошадь с подводой кому-то отдал. Да и денег у нас нет таких, чтобы заплатить. Не морочьте мне и себе голову, а просто переставляйте ноги. До города, думаю, километров двенадцать-пятнадцать.
  Через полчаса Александр Иванович все же сжалился над студентом и объявил привал.
  - Вы, Дмитрий, костер разводить умеете?
  - Конечно. Мы с братом постоянно летом в нашем саду костры жгли, - вдруг предался воспоминаниям Давид, - А бабушка ругалась, что дом подожжем.
  - Правильно ругалась. Спички - не игрушка для детей. Давайте-ка соберем ветки, да костерок соорудим. Согреться не мешает. Холодает что-то.
  Через десять минут они уже сидели, протягивая озябшие ладони к невысокому пламени. Александр Иванович открыл портфель и извлек известную уже Давиду флягу.
  - Давайте, юноша, и изнутри погреемся. Простужаться в дороге нам совсем не к чему.
  - Так и я хочу внести свою долю - отвечал Давид, роясь в вещевом мешке - Где оно тут. Было же. Точно помню. А вот.
  Он извлек изрядный кусок копченого мяса, завернутый в тряпицу и пакет с галетами.
  - Ого. Да вы, как на фронт собирались. Неплохо - засмеялся старший спутник. Он достал ножик ('Тот самый, который...' - подумалось Давиду на миг), расстелил платок и мелко стал строгать кусочки мяса. Наполнив металлические рюмки коньяком, он подал одну из них Давиду.
  - Ну, за успех и моего, и вашего предприятия!
  Они чокнулись, выпили. Зажевали ароматный напиток сушеным мясом с галетами. Ноги потихоньку перестали ныть. От костерка несло покоем и умиротворенностью. Притихший перед зимними испытаниями мир, стоял прозрачный и какой-то отрешенный. Синее холодное небо с редкими прогалинками облаков тоже точно убаюкивало. Казалось, что в этом мире просто невозможны, немыслимы ни войны, ни революции. Здесь нужно просто сидеть в жарко натопленной комнате рядом с любимой, держаться за руки, смотреть на огонь и говорить друг другу нежные слова.
  - Отдохнули? Думаю, что пора и в путь - неожиданно проговорил Александр Иванович - Нам еще топать и топать.
  Подниматься не хотелось страшно. Но Давид понимал, что спутник прав. Сидя, до Розочки не добраться. Даже до Курска не дойти. Через полчаса солнце поднялось, осветив округу. Стали видны деревеньки вдали на холмах. Теплее, правда, не стало. Ноябрьский ветер продувал шинельку насквозь. Давид обмотал вокруг шеи шерстяной шарф, стараясь хоть немного согреться. Помогло, но не очень.
  - А ну-ка, юноша, давайте прибавим шаг, - вдруг начальственным тоном проговорил его товарищ.
  От неожиданности Давид послушался. Пошли быстрее. Почти бегом. Через минут десять стало даже жарко. Согрелись.
  - Уф, - выдохнул Александр Иванович - теперь можно и помедленнее.
  Дорога повернула и теперь шла у самого леса. Попутчики шли молча. Давид разглядывал нечастые заросли молодого березняка, росшие у самой обочины, спутник к чему-то прислушивался.
  - Кажется, сзади кто-то едет. Давайте, попробуем сделать наш путь приятнее.
  В самом деле, минут через пять Давид тоже услышал скрип колес и негромкие разговоры седоков. Вскоре показалась и сама подвода и лошадь неопределенной масти. В подводе ехали два человека в военных шинелях без погон. Впрочем, в таких шинелях ходило полстраны. Груз в подводе был тщательно прикрыт дерюгой. Телега поравнялась с идущими.
  - Здравствуйте, добрые люди! - приветствовал их Александр Иванович - Не до Курска ли путь держите?
  - И Вам не хворать! В город мы едем, в город.
  - Не подвезете?
  - Да, тут уже близенько - как-то странно ответил один из мужчин на подводе. - Сами дойдете.
  - Устали мы с другом очень. От поезда отстали. Считай, от Жирновцов пешком идем. Так, не подвезете?
  - Ладно тебе, Пахом, не жмись. Места хватит - вдруг очень быстро проговорил другой мужик - Садитесь, господа хорошие.
  Сам мужик, крепкий и еще не старый человек, соскочил с телеги и пошел следом, благо лошадка шла не торопясь.
  Александр Иванович и Давид запрыгнули. Давид просто физически почувствовал радость мышц от предстоящего отдыха. Смущало только жесткость вещей, скрытых рогожей. Сидеть было не удобно. Но дареному коню, как известно, в зубы не смотрят. Александр Иванович, расположившись на телеге, засунув непринужденно руку в карман пальто, напропалую болтал с мужиками. Те неохотно отвечали. Давида же рука в кармане попутчика несколько насторожила. 'Не доверяет он им' - понял он.
  Неожиданно более молодой мужчина, правивший лошадью, резко натянул поводья: 'Тпру!'.
  Второй мужик выхватил из под полы ружье с коротким стволом: 'А вот теперь и поговорим, господа хорошие! Хорошо поговорим! А ну, вещички показали!'. Так и есть. Нарвались на бандитов. Хотя, сейчас и не поймешь, кто бандит, а кто нет. Давид напряженно застыл, глядя на попутчика, как бы, ожидая от него команды.
  Дальнейшие события развивались стремительно. Попутчик Давида, не вынимая руки из кармана, выстрелил в старшего из бандитов. Тот захрипел и стал заваливаться. Давид понимал, что теперь его очередь стрелять, но опять не смог найти в себе сил на выстрел. Одно дело поражать мишени. А здесь, хоть и бандит, но живой человек. Вместо того, чтобы просто выстрелить, он кинулся на молодого бандита, надеясь ударом вывести его из строя. Но тот оказался крепким, и они, упав с телеги, покатились по дороге, пытаясь подмять один другого. В конце концов, бандит подмял его под себя и стиснул пальцы у него на шее. Давид задыхался, пытаясь оторвать руки противника от себя. Но тот был сильнее. В глазах плыли круги. Рука почти инстинктивно нащупала пистолет. Давид сжал рукоять, и нажал на курок. Куда попала пуля, он не видел. Но попала. Стрелял он в упор. Бандит всхлипнул и завалился вбок. Подбежал Александр Иванович и принялся расстегивать китель на 'студенте'.
  - Ну, же, Дмитрий, придите в себя. Все кончилось.
  Давид все никак не мог вздохнуть. Он сидел на земле, выпучив глаза и покачиваясь из стороны в сторону. Наконец, воздух проник в легкие. От глаз отошла рябь. Уф. Он поднялся. В этот момент взгляд его упал на молодого бандита, немногим старше его самого, лежавшим на дороге. Он увидел остекленевшие глаза, неестественно подвернутую ногу, скрюченные пальцы, своего душителя. Неожиданно он почувствовал комок чего-то невероятно мерзкого, подкативший к горлу. Его вырвало на дорогу. Земля закачалась под ногами. В глазах снова поплыло. Он покачнулся, но попутчик подхватил его.
  - Ничего, друг мой, первый раз всегда тяжело. Потерпите. У Вас задатки бойца.
  Попутчик вытащил флягу. Плеснул в лицо Давиду коньяком. Потом влил ему в рот пару глотков. Коньяк помог. Но на душе было гадостно. Из глаз сами собой лились слезы. Еще пара глотков. Резь в глазах осталась, но поток слез остановился. Давид, наконец, смог подняться. Александр Иванович улыбнулся.
  - Легче? Отлично! Теперь давайте унесем этих красавцев с дороги.
  Они перенесли трупы за ближайшие деревья, предварительно сняв с них шинели, засыпали их землей и листвой. Точнее, снимал и действовал Александр Иванович. Давид едва мог заставить себя прикоснуться к телам людей, с которыми еще недавно разговаривал. По крайней мере, сразу от дороги тела не видны.
  Осмотрели добычу. В телеге оказался ящик с винтовками, ящик поменьше с патронами для них, немного золотых побрякушек, вещей, еды. Еду (кусок копченого мяса, полкаравая хлеба, вареные яйца, несколько луковиц) оставили себе. Все остальное сейчас было сейчас лишним для путешественников. Его тоже свалили в яму, приметив двумя камнями. Вот, лошадь с телегой была много нужнее.
  Попутчики завели лошадь в лес, остановившись на небольшой полянке, сели перевести дух.
  - Вот что я подумал, друг мой - раскурив сигарету, проговорил Александр Иванович - Поскольку Курск уже рядом, стоит обсудить: ехать ли нам туда? Может быть, воспользуемся наличием лошади, и направимся сразу в Белгород?
  - Но мы потеряем много времени! - взволнованно ответил Давид.
  - Может быть. Но, скорее, мы его приобретем. Давайте просто подумаем: сегодня мы уже не успеем что-либо предпринять. Зато вполне успеем объехать Курск и выехать к Белгороду. Завтра поезда может не быть. Здесь они ходят на диво нерегулярно, если, конечно, не везут воинские подразделения какой-нибудь власти, договорившейся с Викжелем (профсоюзом железнодорожников).
  Я предполагал, что поедем мы на третий день. За это время мы без особого комфорта, но и не сбивая ног, доберемся до Белгорода на телеге. Да и безопаснее это. Не забывайте и то, что в Курске у власти совет. Значит, опасностей будет еще больше. Можно просто оказаться за решеткой, не понравившись какому-нибудь патрулю. Кроме того, как-то так складывается, что там, где советы, больше всевозможных вольных стрелков. Вспомните происшествие, по причине которого мы здесь оказались.
  - Такое не скоро забудешь, - сокрушенно проговорил Давид, отгоняя неприятные воспоминания о самом недавнем прошлом. В словах попутчика чувствовался какой-то подвох. Было понятно, что ему хотелось бы как можно реже оказываться в городе, где были патрули, где могли возникнуть ненужные вопросы. Это настораживало. С другой стороны, до сих пор Александр Иванович был не просто поддержкой, но спасителем для Давида. В конце концов, какая ему, Давиду, разница, зачем и куда добирается его недавний товарищ? Тот же продолжил свое рассуждение.
  - Хотя..., если Вы считаете, что нужно ехать на поезде, можно просто добраться до окраины Курска и там распрощаться ко взаимному удовольствию. Решайте, молодой человек, и пора бы нам трогаться.
  Давид думал не долго. Оставаться одному не хотелось страшно. Да и в Белгород ему нужно обязательно.
  - Я еду с Вами - проговорил он.
  - Вот и замечательно. Вы умеете править лошадью?
  - Честно говоря, не особенно. То есть в детстве мне давали подержать поводья и покататься верхом на лошади, но назвать это умением я бы не решился.
  - Понятно. Хорошо, забирайтесь в телегу. Кучером пока послужу я. Как это там... 'Когда я на почте служил ямщиком...'. Вставайте, юноша! Нас ждут великие дела!
  Они поехали. Александр Иванович возницей оказался вполне опытным. После недолгих плутаний они обогнули Курск, не забираясь в город и выехали на дорогу, ведущую в Белгород. Обошлось без происшествий. Несколько раз их догоняли и обгоняли какие-то всадники или пешеходы. Но интереса к ним не выказывали.
  Чтобы не привлекать внимания, они спрятали свои вещи, студенческую шинель и гражданское пальто под рогожей. Сами же надели армейские шинели, оставшиеся от прежних владельцев телеги. Шинель, доставшаяся Давиду, была неудобной. Рукава были короче на целый вершок, ноги путались из-за излишней длины, в плечах было тесно. Зато облик он приобрел самый заурядный, не бросающийся в глаза. Двухдневная щетина на лице вполне гармонировала с новой одеждой. Александр Иванович обул даже сапоги, снятые с покойника (Давид передернуло от самой мысли об этом). Обувь бывшего офицера, а Давид уже не сомневался в этом, тоже нашла место под рогожкой.
  Ехали долго. Ночевали в лесу под телегой, по очереди охраняя себя от неожиданного вторжения. Обогнули большое село на дороге. Хотя и выглядело оно вполне мирным, сочли за благо не заезжать в него. Солнце уже давно перевалило за полдень и начало спускаться к горизонту, когда путники подъехали к кучке домов со странным названием Крапивенские дворы. Как объяснил Давиду спутник: здесь издавна останавливались странники, следующие на юг. Кроме обычных крестьянских занятий жители селили странников. Был здесь и трактир.
  - Вот здесь сегодня и заночуем - бодро заявил Александр Иванович, когда телега подъехала к деревянному двухэтажному дому с вывеской и гостеприимно распахнутой дверью. Возле двери стоял рослый малый с не самым дружелюбным выражением лица. К нему и направился Александр Иванович.
  - Добрый вечер!
  - Добрый - угрюмо буркнул детина.
  - А что, переночевать у вас можно, чтоб не очень дорого?
  - Можно и переночевать - уже несколько более дружелюбно ответил местный служитель - заплати по рублику за постой и стол, да и живи.
  Сумма была, мягко говоря, чрезмерная. Но выбирать было не из чего. Александр Иванович оглянулся на Давида. Тот едва заметно кивнул.
  - А лошадку нашу можно пристроить? Ну, чтобы не увели лихие люди.
  - Это можно. Заводите во двор. Там коновязь. Лошадку там поставите. Заплатите полтинник - покормим. А телегу - под навес.
  - А ты хозяин будешь? - поинтересовался Давид. На хозяина мужик не походил. Скорее, на вышибалу.
  - Хозяин наш, Никифор Фомич. А я его племянник - Фрол. Ну, будете останавливаться?
  Несмотря на недружелюбный вид, Фрол оказался вполне расторопным служителем. Уже через минут десять лошадь мирно жевала овес у коновязи, телега разместилась под навесом, а сами гости, захватив свои вещи, стояли перед дородным мужчиной лет пятидесяти, одетым в цветастую рубаху навыпуск, темную жилетку, суконные галифе, заправленные в лакированные сапоги. В глазах мужчины, как говорится, 'играли чертики'.
  - Сколько дней проживать изволите, господа хорошие?
  - Да, мы только переночевать - проговорил Давид и взглянул на Александра Ивановича. Теперь была его очередь кивать.
  - Тогда с вас будет два рубля и пятьдесят копеек. Пожалуйте сдачу. Столоваться желаете в зале или в комнате?
  - Даже не знаю - проговорил Додик и снова посмотрел на Александра Ивановича.
  - Мы с другом будем столоваться в общем зале.
  - Щи, каша, сбитень или квас - объяснил хозяин - это вы уже заплатили. А ежели чего-то еще, то это, извините, заплатить надо будет. Макарка - крикнул он пробегавшего мимо мальчишку - проводи господ в их комнату. Ту, что во двор окнами выходит. Нужная комната на вашем же этаже, а умывальник есть в комнате.
  Комната, расположенная на втором этаже, была вполне удобной. Большое окно выходило во двор. Голландка была жарко натоплена. В комнате стояли две массивные кровати, шкаф для вещей и одежды. Даже стол и две лавки имелись.
  Александр Иванович профессионально обошел комнату, простукал стены, проверил задвижки на окнах, щеколду на двери. Осмотром остался доволен.
  - Давайте располагаться, молодой человек. Выбирайте ложе. Хорошо. Моя кровать будет тогда у окна.
  Вещи разложили быстро. Благо было их совсем немного. Оба удалили щетину на лице, привели в порядок одежду. Поскольку захваченные в бою трофеи успели съесть по дороге, причем, уже давно, голод чувствовался все сильнее.
  - А не отведать ли нам кулинарных изысков нашего хозяина? - весело предложил Александр Иванович. Давид с удовольствием поддержал это предложение.
  Они спустились в 'зал': довольно просторную комнату, где стояли такие же, как в комнате, столы и лавки из обструганных досок. От огня в камине шло тепло, а лампы, горевшие, в наступающих за окнами сумерках создавали ощущение уюта.
  Зал был почти пуст. В углу сидело трое поселян или рабочих и баба самого грозного вида, закусывая, чем бог послал. За столом, расположенным почти у самого очага, сидела компания молодых людей, немного постарше Давида, в офицерских шинелях со следами споротых погон.
  Давид и Александр Иванович сели за свободный стол. К ним тут же подскочил давешний мальчишка. Через миг перед постояльцами появился горшок со щами и две ложки. Давид с некоторым недоумением посмотрел на ложку, лежащую рядом.
  - Простите - шепотом проговорил он, обращаясь к попутчику - А тарелка и прибор здесь не предполагаются?
  - Да, господин студент, отвратительное было у вас воспитание. Возьмите ложку и хлебайте из горшка. Нечего устраивать тут институт благородных девиц.
  Какое-то время они молча ели щи, которые, и правда, были отменными, в меру пряными и наваристыми, с большими кусками разваренной солонины. За щами последовала каша, поданная таким же экзотическим образом. Наконец, насытившись, они перевели дух. В этот момент один из молодых офицеров (или каких-то людей в офицерских шинелях) поднялся и, глядя на Александра Ивановича, неуверенно проговорил:
  - Ваше пре...
  - Вы обознались, милостивый государь! - твердо оборвал его спутник Давида - Я инженер.
  - Простите - растерянно ответил молодой человек - Вы очень похожи на моего давнего знакомого.
  - Ничего страшного. Ошибаться свойственно людям.
  Казалось бы, ничего не произошло. Но Давид чувствовал напряжение, нарастающее между их столами. Он почувствовал, что почему-то в тягость своему попутчику и, как ему казалось, другу. Сославшись на усталость, он поднялся в комнату. Давид не понимал, что происходит. Молодой офицер в зале, несомненно, узнал попутчика. А недоговоренная фраза могла означать только 'Ваше превосходительство'. Причем, его превосходительство не пожелал разговаривать при Давиде. Опять еврейское счастье. Во что-то вляпался или нет? Весело сегодня в нашем штетле.
  Итак, он проделал какую-то часть пути с офицером, пробиравшимся на Дон. Возможно, одним из крупных военачальников. Впрочем, какая разница? Важнее другое. Совместное путешествие, похоже, подходит к концу. Вопрос: как быть дальше? До Белгорода добраться не проблема. Даже пешком. Там на поезд до Харькова или, если повезет, до Мелитополя. Хоть бы знать, что там за власть сейчас? От Мелитополя до Крыма можно добраться дня за два, если на лошади. Пешком, конечно, дольше. Идти не меньше недели. Но он обязательно дойдет. Жалко, конечно, что так вышло, но главное - он найдет Розочку.
  Через какое-то время заскрипели ступеньки, послышались шаги и в комнату вошел Александр Иванович. Несколько раз прошелся по комнате, как бы, раздумывая с чего начать.
  - Дмитрий, простите за ту неловкость, которая почувствовалась. Но вы повели себя лучшим образом. Мне, и правда, было важно поговорить с этими господами без свидетелей. Теперь послушайте меня. Вы - хороший человек и добрый попутчик. Но наши пути и наши цели разные. Эти молодые люди следуют на Дон. Они - мои соратники. Вы хотите спасти свою жену. Это достойно всяческого уважения. Мы тоже хотим спасти свою любимую. Только любим мы Россию. Я понимаю, что звучит высокопарно и даже несколько пошло, но это так. Сегодня на Дон пробираются самые достойные и верные люди страны. Мы не знаем своего будущего. Его, простите, никто не знает.
  - Это понятно, Александр Иванович! Я уже понял, что вы уходите. И... я благодарен вам за то, что до сих пор остаюсь живым.
  - Молодой человек, перебивать старших - не лучшая привычка. Если бы я просто хотел уйти, то ушел бы. Я же вернулся, чтобы предложить вам идти с нами. Если мы не сможем вымести из страны эту заразу, то ни вы, ни кто другой не сможет наслаждаться семейным покоем, растить детей. Нас, к несчастью, немного. Каждый боец на счету. А вы, несмотря на полное отсутствие боевого опыта, показали себя неплохим бойцом. Идемте.
  Давид молчал. Конечно, его попутчик во многом прав. Даже смерть в таком деле не просто 'красна', но прекрасна. Про таких, как Александр Иванович, складывают песни. Но он, Давид, не хочет, чтобы про него складывали песни. Он хочет только одного: чтобы их с Розочкой оставили в покое. Такое предложение - это очень-очень заманчиво. Наверное, если бы он был один, он принял бы его. Но не сейчас.
  - Простите, для меня очень притягательно ваше предложение, но я не могу его принять. Меня ждут в Крыму. Возможно, именно вы спасете Россию. И я первый буду петь вам Осанну. Но, если при этом погибнет моя жена, то мне уже не будет дела ни до России, ни до этого мира.
  - Что ж. По крайней мере, откровенно, - невесело хмыкнул полковник - Хорошо. Неволить не буду. Надеюсь, что вы понимаете, что о нашей беседе лучше не распространяться?
  - Безусловно.
  - Тогда прощайте, господин студент. Дай Бог вам удачи. Мы уезжаем через час. К сожалению, телегу вам оставить не могу. Но до Белгорода вы доберетесь и пешком. С точки зрения безопасности мне логичнее было бы вас убить. Но что-то мне подсказывает, что вы - не предатель. Потому поступлю не рационально. Живите и... прощайте.
  Глава 6. Харьков
  
  Дверь захлопнулась. Давид остался один. Опять один. Какое-то время он боролся с желанием, бросится за полковником, стать одним из тех молодых людей. Он почти ощущал, как будет входить под праздничные марши в столицу с такими же как он героями. Как им под ноги будут бросать цветы прекрасные девицы и благородные дамы.
  Но наваждение прошло. Он вздохнул. Запер дверь и сел к столу, разложив свои пожитки. Так, белье, бритва, деньги. Сколько там? Почти триста рублей. Не мало, на дорогу хватит. А обратно? Правда, есть еще золотые монеты, зашитые за подкладкой. Их пока не трогаем. Пистолет. Ох, не выходит у него пользоваться этой 'машинкой', как говорил Александр Иванович. То ли учили его плохо, то ли сам он размазня. Ладно, пусть будет. Две штуки часов. Это спрячем. Еще пригодится. Он огляделся и улыбнулся. Александр Иванович забыл свою волшебную фляжку. Есть там еще что-то? Есть.
  Коньяк успокоил, и Давид проспал до утра. Утром, едва рассвело, он уже прощался с хозяином, прикупив попутно еды с собой. Солнце еще не полностью показалось из-за горизонта, когда он уже шел по дороге в Белгород. Шел не быстро. Мысли тоже были не быстрые и не радостные. Опять остался один. Шансы на то, что обычные поезда ходят до Симферополя, очень не велики. Как добраться, не очень понятно. Он в пути уже почти неделю, а не преодолел и половины. Да еще и потерял спутника. Понимая, что в качестве 'боевой единицы' в отсутствие Александра Ивановича он стоит не много, Давид, едва заслышав какое-то движение спереди или сзади по дороге, старался, если была возможность, укрыться за деревьями и переждать. Потому и продвигался он совсем не быстро.
  Северные 'въездные' столбы, обозначающие начало Белгорода, он прошел, когда солнце уже повернуло за полдень. В Белгороде он прежде никогда не был. Чем-то городок напоминал Бобруйск. Одно или двухэтажные дома, немощеные улицы, огромное число лавок и лавочек. Но были и отличия. Город поражал обилием церквей. Вроде бы и прошел он от начала недалеко, а уже три церкви ему встретились. Казалось, что среди такого благолепия должна царить тишина и покой.
  Но ни первого, ни второго не оказалось. Прохожие в городе, особенно те, кто был одет приличнее, старательно жались к переулкам. Уверенно по улицам шли новые хозяева жизни: солдаты и рабочие с винтовками и красными бантами. Во главе этих отрядов были какие-то люди, одетые в армейские галифе и кожаные куртки. Такого сочетания Давид еще не встречал. Видимо, это была 'революционная' мода последних дней. Хотя, нет. Кажется, в Москве попадались подобные экземпляры, которых тесть называл 'комиссары'.
  На Базарной площади в окружении лабазов и складов народу было больше. Хотя и чувствовалось, что в сравнении с прежними годами число торгующих людей не велико. Встречались пустые торговые места, а то и целые ряды. Как на любом рынке в последние годы, здесь в изобилии водились воришки. У Давида попытались спереть мешок. Спасла хорошая реакция. Но, когда он попытался позвать хоть какую-нибудь власть, на него навалились два крепких мужика. Пришлось быстро ретироваться. Уже в переулке он спросил у прохожего дорогу к железнодорожной станции.
  На вокзале царила неразбериха. Солдаты, рабочие с оружием, множество гражданских лиц самого пестрого облика. Все они что-то кричали, ругались. На путях без движения стояло множество составов. В основном, товарных или военных, где в таких же товарных вагонах везли людей. Обычных поездов, на которые можно было бы купить билет и доехать до нужной тебе станции не наблюдалось вовсе. Точнее, нет. На дальнем пути стоял один такой поезд.
  Он попытался поговорить с машинистом, стоящим возле паровоза, узнать, есть ли начальник поезда, с кем можно договориться о том, чтобы купить билет? Но железнодорожник только отмахивался от него.
  - Да вы о чем, господин студент! Видите сколько тут всего. Пока они не пройдут, мы и не тронемся. Если через три дня пойдем, считайте, что повезло.
  Еще раньше Давид попытался купить билет в кассах. Успех был примерно тот же. У дверей в кабинет начальника вокзала стояла толпа из людей невоенного облика. Все они размахивали какими-то бумагами, которые, видимо, должны были обеспечить им первоочередное отправление. Временами их расталкивали люди в кожанках или шинелях с оружием и врывались в кабинет. После криков, а порой и выстрелов, какой-то состав порой начинал движение.
  Давид понял, что купить билет, сесть на поезд и уехать не получится. Нужно было что-то делать. Но что? Молодой человек вышел на привокзальную площадь, так же забитую людьми, как и сам вокзал. Возле самого крыльца с пандусами для подъема тяжелого багажа сидела большая группа солдат. Солдаты жгли костер, греясь вокруг него. Над костром что-то булькало в котелке. Цыганский табор какой-то, а не городская площадь у вокзала. Впрочем, и вокзал невелик. Прислушавшись к разговору, Давид с удивлением опознал польскую речь. Для жителя Бобруйска знать русский, идиш и польский было естественно. На трех языках говорили все.
  Он подошел к группе и обратился по-польски к одному из солдат.
  - Простите, пан, вы поляк?
  - Да. Мы военнослужащие польского запасного полка - удивился солдат - А вы?
  - Нет, я не поляк, но я много лет жил в Польше - ответил Давид почти правду.
  - Нет ли у пана папирос, - неожиданно спросил солдат.
  Папиросы нашлись. Завязался разговор. Из беседы выяснилось, что польские части уже почти полгода стояли в Белгороде, ожидая отправки на фронт. Но произошла революция и угрозы оказаться в окопах не стало. Офицеры бежали домой. А солдатам там делать особенно нечего. Потому они остаются в городе, где вместе с бойцами 'красной гвардии' составляют боевую силу советов. Недавно они помешали проходу целого полка контрреволюционеров на Дон. А вот теперь собираются в Харьков, где создается боевой кулак против казаков, не признавших революционное правительство. Услышав про Харьков, Давид стал вдвойне внимателен и общителен.
  Постепенно, к ним стали подходит и другие солдаты-поляки. Разговор зашел о возвращении домой, Давид охотно угощал их папиросами. Он делился своими воспоминаниями о посещении городов царства Польского, выслушивал рассказы солдат о доме, о Польше. Неожиданно появился и самогон, купленный тем же Давидом рядом у торговца. Тот заговорщицки подмигнув, достал из под корзины, служащей ему лотком, изрядную бутыль мутной жидкости.
  Солдаты по такому случаю развязали узлы мешков. Появились припасенные куски копченого сала, яиц, луковицы, хлеб. Видимо, особенно голодно в городе не было. Давид по понятным причинам не был поклонником сала, но ел и пил вместе со всеми. Пару раз подбегал какой-то человек в кожаной куртке, требуя прекратить это безобразие. Ему на русском и польском языке объясняли, куда именно он должен идти. Трудно сказать, пошел ли он, но больше не досаждал.
  - А что, панове, не возьмете ли меня с собой до Харькова? - проговорил Давид, после очередного тоста за знакомство и дружбу.
  - Почему нет, пан студент! Не вижу причины, почему нам не захватить с собой земляка, - загалдели солдаты.
  - Вот что, пан студент! Подходите часа через три-четыре. Мы как раз будем грузиться. Вот с нами и поедите. - как о чем-то решенном сказал один из солдат. Видимо, старший.
  Уже смеркалось, когда Давид с изрядно потяжелевшим баулом подходил к станции. Поляки его ждали.
  - А, пан студент! Пришел? Молодец. - приветствовали они знакомца - Вон там наш состав. Пошли. Состав состоял из паровоза, уже разводящего пары, и десятка вагонов-теплушек. Когда Давид и его новые знакомые подбегали к поезду, их остановил тот самый человек в кожанке:
  - Ты кто, товарищ? - спросил он на русском языке.
  - Я студент из Петербурга. То есть родом из Польши. Вот, земляков встретил.
  - Мы едем защищать завоевания революции, а не на пикник. Отойдите от поезда!
  - Ну, я тоже позащищаю немного. - спокойно проговорил Давид.
  - Слушай, комиссар - неприветливо и слегка пренебрежительно влез в разговоры солдат - Не лезь, куда не просят. Он едет с нами. Он - наш, революционный товарищ. Вопросы есть?
  Комиссар, видимо, не уверенный в своей способности совладать с солдатской вольницей, замолчал, и быстро отошел в сторону. Давид и его новые знакомцы, забрались в теплушку. Да, явно не первый класс. Зато через пять-шесть часов он будет в Харькове, еще на сто километров ближе к Розочке. А там и до Мелитополя доберется. Одна беда - холодно. Хоть и юг, а начавшийся декабрь он и есть декабрь. Вокзал качнулся и медленно начал отъезжать назад. Поезд тронулся. Бойцы собрались у буржуйки и с явной заинтересованностью смотрели на мешок Давида. Он не стал их томить и, быстро развязав его, вытащил на свет четверть самогона и несколько кругов копченой колбасы.
  - Ура, нашему другу, студенту! - провозгласил один из солдат.
  - Молодец!
  - Свой парень!
  Еще более усилились дружеские чувства к Давиду, когда бутыль была откупорена, а ее содержимое перекочевало сначала в кружки, а потом и в желудки революционных солдат. Минут через пять, которые были потрачены на уничтожение запаса колбас, процесс был повторен. Давид достал пачку папирос и закурил. Поделился с новыми приятелями. Внезапно кто-то запел. Песню о широких долах Польши и светлых водах Вислы подхватил весь вагон. Она неслась над Слободской Украиной, над такими же широкими долами и светлыми реками и речушками. Только пели ее люди с оружием, ехавшие нести смерть 'именем революции'.
  Давид подошел к открытой двери. Мимо мелькали пустые поля и нечастые перелески, хутора и городки, проносились полустанки с пустыми платформами. Холодный ветер выдувал хмель из головы. Давид задумался о парадоксах судьбы. Надежный и смелый, вызывающий восхищение Александр Иванович бросает его, а совершенно неизвестные и совершенно чужие ему люди везут его в Харьков. Понятно, что свою роль сыграли подарки и знание польского языка. Но ведь везут.
  К нему подошел худой невысокий солдатик.
  - А ты в Петербурге на кого учился? - спросил он.
  - На экономиста, - не стал придумывать Давид.
  - Это что такое?
  - Ну, в банках, торговых предприятиях и все такое.
  - Здорово! Меня наш ксёндз тоже учил грамоте. Я хотел сдать экзамен за курс гимназии и учиться на врача или инженера. Вот у кого жизнь. Только родители не дали учиться дальше. Сказали, что нужно в хозяйстве помогать. А теперь не знаю даже, есть ли хозяйство, живы ли родные? Мы под Варшавой жили. Возили в город свежие овощи, мясо, молоко. В ресторан 'У орла' возили. А теперь там германцы. Хотя, кушать всем нужно. Думаю, мои выкрутятся.
  - А как же ты к ним теперь доберешься?
  - Сам не знаю. Бог даст, как-нибудь доберусь. А может, здесь останусь. Буду учиться в университете. Очень хочу учиться. А нам комиссар говорил, что учиться теперь будет бесплатно. Как думаешь, это, правда, будет?
  - Все может быть. Раз обещают, то должны сделать.
  - Вот и я надеюсь. Только воевать совсем не хочется. То на австрийцев хотели нас гнать. Теперь вот непонятно на кого гонят. А я не солдат. Я крестьянин.
  - Так вы же, вроде бы, сами согласились?
  - А что было делать? Временное правительство говорит, что надо воевать, а советы говорят, что будет мир. Мы, понятное дело, за советы. А потом советы говорят, что для мира нужно воевать с казаками, солдатами с фронта или еще с кем-то. Вроде бы с директорией в Киеве совет что-то не поделил. Вот и пойми, что делать? Наши пока стоят за советы. А там посмотрим.
  - Да, дела - протянул Давид - Я тоже не знаю. Качусь по России, как шар, а куда, зачем?
  - Я думаю, сейчас никто не знает. Только не говорят об этом. А оно само как-то идет и куда-то придет. Вот тогда самые наглые и скажут: это мы все предсказали и вас привели! А люди им поверят. Людям же хочется, чтобы были те, кто подскажут, как надо.
  Замолчали. Стало совсем холодно. Давид отошел внутрь вагона, а молодой солдатик, кутаясь в шинель, все смотрел на мир, сквозь дверь вагона-теплушки.
  Солдаты пели, смеялись, допивая остатки самогона, позабыв про студента. Давид уселся в углу и огляделся. В вагоне находилось десятка два солдат, были сложены какие-то важные армейские пожитки, стояла печка-буржуйка, около которой грелись несколько человек. Да, на вагон первого класса не очень похоже. Но... какая разница. Вон уже показались первые дома, явно не деревенские. Поезд приближается к Харькову.
  Харьковский вокзал произвел впечатление на Давида. Он был не меньше и не менее помпезным, чем столичные вокзалы. Особенно это бросалось в глаза после небольшого полутораэтажного вокзала в Белгороде. Да и сам город выглядел вполне благоустроенным, не в пример городам, через которые уже довелось проезжать Давиду. Однако встречали их в Харькове... не очень радостно. Точнее, не все радовались.
  Состав долго стоял перед станцией. Наконец, тронулся. Но прибыл на какой-то далекий запасной путь, где уже жарко ругались две группы вооруженных людей. Одна группа состояла из уже привычных, собранных с бору по сосенке 'красных гвардейцев', отрядов сторонников советов. Другая группа была интереснее. Форма здесь имела место. Причем, форма старой российской армии. Но кокарды и погоны были странные, составленные из двух цветов: желтого и голубого. И первые, и вторые старались окружить состав. Но наличие противников (или не противников) не позволяло им добиться своей высокой цели. При этом, стрелять не жаждали ни первые, ни вторые.
  Солдаты из теплушек сначала с тревогой, а потом с любопытством смотрели на сложные перестроения, сопровождаемые самой площадной бранью, происходившие у них на глазах. Наконец, на тумбу перед поездом влез какой-то обладатель кожаной куртки, огромного маузера и бородки клинышком.
  Он начал уже привычные по Питеру речи о свободе, мире, земле, заводах и прочих благах, которые щедро сулили своим сторонникам советы. Красные гвардейцы, сторонники 'кожаного', громкими криками выражали свое одобрение. Потом его сменил офицер с синими петлицами, и синим же знаком, кажется, трезубцем, на рукаве шинели. Он призывал солдат вливаться в армию Украинской народной республики, которая одна может противостоять агрессии и хаосу, осуществить вековые чаяния всех народов Украины о независимости. Поляки не особенно понимали, о чем идет речь. Но слушали с интересом, порой смеясь какому-нибудь неожиданному созвучию русских и польских слов.
  Пока ораторы упражнялись в красноречии, поддерживаемые своими сторонниками, Додик напряженно думал. Собственно, и первые, и вторые ему были не особенно интересны. И уж совсем не улыбалось Давиду попасть в перестрелку сторонников мировой революции и независимой Украины. И если польские солдаты были вынуждены примкнуть хоть к кому-то, то у него, как говорил его бывший попутчик, Александр Иванович, 'еще были дела на этом свете'. Словом, нужно было бежать. Выпрыгивать сейчас из вагона было не просто. Его бы заметили сразу же. Ладно, подождем. Перебранка на перроне постепенно затихла, надоев и тем, и другим.
  Наконец, противоборствующие силы на перроне пришли к соглашению. Солдаты польского запасного полка начали выпрыгивать из вагонов. Вот оно. Давид выпрыгнул из двери, но не побежал вперед, где организовывалось построение, чтобы куда-то идти, а быстро пролез под вагоном. Попытался выглянуть на другую сторону. Оп. Там тоже стояли вооруженные люди. Ничего. Подождем. Поезд пока стоит. Выглянул еще раз. Пусто. Выскочил и быстро побежал вдоль состава, перескочил еще через пару путей. А вот и перрон с обычной публикой.
  И просто хорошо. Давид отряхнулся, поднялся на перрон и с самым независимым видом прошелся вдоль вокзала. Да, вокзал очень даже неплохой. На входе стоял важный полицейский. Он неодобрительно осмотрел Давида, точнее, его мятую и не особенно чистую шинель (все же пятый день в дороге), но пропустил внутрь.
  Внутри вокзал тоже был вполне удобным местом. Давид подошел к кассам. Вся польза от этого променада заключалась только в том, что он убедился: кассы были закрыты. Хотя, как ему объяснил невысокий господин в железнодорожной форме, билеты продают. Но только утром в течение часа, поскольку и поездов теперь совсем мало. В основном идут военные и товарные составы.
  - Хотя, - вдруг, загадочно подмигнул он - Если вам очень сильно нужно ехать...
  - Очень. Поверьте, мне очень нужно ехать, - быстро проговорил Давид - Мне нужно в Крым... Ну, хотя бы до Мелитополя.
  - Тогда слушайте, молодой человек. До Крыма пока сообщения нет. Туда идут только товарные и военные составы. До Мелитополя поезда ходят. Только билеты распроданы на две недели вперед. Сегодня и завтра поезда не будет. Будет поезд в Киев. Хотите поехать в Киев? Нет? Зря. Замечательный город. Ну, как хотите. На Мелитополь поезд будет через два дня. Время отправления.... Хотя, какое сейчас время отправления. Словом, подходите послезавтра сюда, к кассам часов в девять. Я вас подожду. Если, конечно, найдете двенадцать рублей.
  - Сколько? - Давид поперхнулся. Сумма была невероятной.
  - Двенадцать рублей. Вы же понимаете, молодой человек, что купить билеты можно и за два с полтиной. Только вот шансов на это... Кот наплакал. Да и то, через две недели. Потому, я вас жду с деньгами. Вы согласны?
  - Да.
  - Вот и хорошо. Смотрите не опаздывайте. И - он оглянулся вокруг - постарайтесь не удивляться. Первый класс я вам не обещаю. А теперь уходите.
  Давид заспешил к выходу. У самой двери оглянулся. Господин в железнодорожной форме уже разговаривал с другим потенциальным пассажиром. Понятно, отсутствие билетов - для кого-то хороший гешефт. От этой мысли стало спокойно. Гешефт - вещь понятная. А гешефтмахер подводить не будет. Не нужно ему это. Хотя сумма почти в пять раз больше, чем он рассчитывал.
  Утро только собиралось переходить в зимний день, когда Давид вышел из здания вокзала на центральную, Екатеринославскую, улицу. Не в пример родному Бобруйску, да и Курску с Белгородом, улица была замощена. Тротуар тоже был вымощен булыжником. Да и дома были многоэтажные и едва не роскошные. Публика зримо присутствовала. Магазины были открыты. По обочинам дороги ряды фонарей. Давид зажмурился. Война, революция, бесконечная дорога, бандиты и солдаты. Все это казалось наваждением, сгинувшим в лучах холодного зимнего солнца.
  Хотя нет. Вон идут красные гвардейцы. И, как водится, господин в кожаной куртке. Только здесь они спокойнее, что ли, не такие громкие, как в других городах. Никого не трогают. Идут по своим делам. Как и все остальные. Давид зашел в чистое здание с надписью 'Венское кафе'. Ладно, отведаем венскую кухню. Молча уселся за столик. В меню венских разносолов не оказалось. Разве только шницель. Зато был борщ, было жаркое, была жареная птица и рыба. У Давида под языком начала скапливаться слюна. Он вспомнил, что угощая своих знакомцев в поезде, сам как-то забыл поесть. Хотя, говорят, что самогон тоже штука сытная. Однако есть хочется. Через минуту к нему подошел официант. Не то, чтобы подскочил, вид у клиента не тот. Но все в пределах приличия. Пришел клиент, нужно его обслужить.
  - Чего изволите?
  - Будьте добры, борщ мне, жаркое и... бутылочку сельтерской воды.
  - Пить будете?
  - Нет. Спасибо.
  Официант убежал на кухню, а Давид усиленно принялся разглядывать помещение. Помещение было изрядным. Клиентов было не то, чтобы много. Рано еще. Вот пара горожан сидит за тарелками с каким-то супом. Дама в черной шляпке тянет какую-то модную кислятину. Есть хочется ужасно.
  Наконец, на столе перед молодым человеком появился столовый прибор, тарелочка с хлебом и тарелка с наваристым борщом с изрядным куском мяса. Давид, едва сдерживая себя, принялся есть. Он понимал, что это не вполне прилично, но отламывал большие куски хлеба, запихивая их в себя, запивая сладкой свекольной жижей. Наконец, голод был утолен. К моменту, когда официант принес тарелку с жарким, Давид уже не торопился. Он смаковал каждый кусочек, запивая его холодной сельтерской. А потом был крепкий кофе. Хорошо-то как. Из кафе Давид вышел в самом благодушном расположении.
  Теперь бы где-то провести две ночи и, да пошлет Сущий мне удачу. Он остановил первого попавшегося человека в светлом пальто и шляпе.
  - Простите, не подскажите поблизости гостиницу? - спросил он.
  Незнакомец удивленно посмотрел на неказистую шинель студента, грязные башмаки. Но, тем не менее, ответил:
  - Да вот то пятиэтажное здание. Видите? На углу с Рождественской улицей. С эркерами. Вот. Это гостиница 'Большая Московская'. Правда, не дешевая. Боюсь, что вам будет дороговато - сочувственно закончил он.
  - Спасибо, - поблагодарил Давид, не став развивать тему своей платежеспособности. Он бодро зашагал к указанному зданию с помпезным входом и важным швейцаром возле дверей.
  - Чего изволите? - не слишком приветливо осведомился швейцар, глядя на не особенно впечатляющую одежду гостя.
  - Хотел бы остановиться у вас? - спокойно отвечал Давид.
  - У нас тут не ночлежка, - несколько дерзко бросил служитель.
  - Я вижу, что здесь. И именно поэтому иду сюда. У вас есть возражения, милейший? - отвечал Давид с видом английского лорда, общающегося с нерасторопным слугой. Швейцар невольно отодвинулся, открывая дверь, а Давид с гордым и надменным видом вошел в вестибюль. У стойки, где с ним уже разговаривали, как с клиентом, он быстро выбрал номер на третьем этаже за три рубля, небольшой, но приличный и, попросив прислать прачку, поднялся к себе.
  Конечно, можно было бы сэкономить, остановившись где-нибудь на окраине. Но уж очень захотелось поспать на чистых простынях, в удобной постели, понежится в ванной комнате, одеться в чистую одежду. В конце концов, он пока потратил меньше десяти рублей.
  Подошла прачка, полная женщина лет сорока. Давид заказал постирать и привести в порядок его форму и шинель, предварительно выпоров из под подкладки монеты. Пока же служительница с ворохом тряпья удалилась, а Давид долго смывал с себя грязь, остриг ногти, уложил, как смог, отросшие волосы, побрился и... почувствовал себя человеком.
  К вечеру принесли форму, чудесным образом восстановленную почти до прежнего состояния. Давид с удовольствием облачился в нее. Теперь он не напоминал оборванца с окраины. Студент и студент. Спустился на первый этаж. В буфете попил чай со сладкой булочкой. Ни угрозы, ни чего-либо интересного не нашел. Побродив по холлу гостиницы, поднялся в номер и... проспал до полудня.
  Давид понимал, что так валяться, мягко говоря, не совсем хорошо. Никогда в прежней жизни он, если не был тяжко болен (а болел он не часто), он не оставался в кровати позже восьми часов. Но тут на него буквально накатила усталость последних дней. Тело блаженствовало в сладкой истоме. Теплая и удобная постель грела. Главное, на него снизошло вдруг ощущение безопасности, уже почти забытое им.
  В жарко натопленной комнате была приоткрыта форточка. Тяжелые занавеси слегка колыхались. Вдруг с улицы донеслись выстрелы. Это было так неожиданно, что Давид вздрогнул. Издалека застрочил пулемет. Он быстро привел себя в порядок и спустился вниз. Возле портье скопились постояльцы. Он спокойным тоном объяснял:
  - Господа и дамы, прошу Вас не беспокоиться. В городе меняется власть. Нас это никак не касается.
  - А какая теперь власть? - спросила дама в строгом темном платье гимназической учительницы.
  - Не знаю-с, сударыня.
  - Как же так?
  - Подождите-с, через десять минут, я уточню-с.
  Публика стала расходиться. А портье отправил на улицу гостиничного мальчишку. Через какое-то время малец вернулся и что-то прошептал своему патрону. Тот нашел взглядом даму и, крайне довольный собой, направился к ней, держа бумажку с важной информацией.
  - Мадам, власть в городе взял совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, - прочел он.
  - Это же большевики! - ахнул господин в хорошо сшитом, английского сукна, костюме.
  - Не могу знать-с. Я политикой не интересуюсь.
  Додик подошел к стойке буфета и заказал стакан чаю. Буфетчик оказался более осведомлённым, чем портье. Наливая в стакан ароматный напиток, он поведал Давиду расстановку политических сил в городе. До сего дня большинство войск в городе поддерживало власть в Киеве. Но большевики потихоньку взяли власть в советах солдатских депутатов. Когда же из Питера прибыло несколько тысяч солдат из сторонников советов, расстановка сил изменилась. Теперь большевики разоружают последние верные Киевской Раде части. Вот и стреляют друг в друга.
  - А горожане за кого? - спросил Давид.
  - Так, э... ни за кого, - несколько опешил буфетчик. Потом поправился: За тех, кто победит. Мы всегда за власть. Главное, чтобы порядок был.
  Забавная позиция - подумал Давид - Главное, очень удобная. Да и ладно. Кто он, чтобы судить людей. Хотят люди спокойно жить. Ведь и он хочет того же. Вот то, что хаос, большевики и советы все время догоняют, а иногда и обгоняют его, гораздо тревожнее. Он представил 'революционных солдат' или 'красных гвардейцев', врывающихся в дом, где живут Розочка с ее мамой, и сердце сжалось. Это не может случиться. Ведь там Мирон. В отличие от Давида он прекрасно обращается с оружием. Он вспомнил огромного дядьку с угрюмым выражением лица. Этот сможет. Этот защитит. Во всяком случае, Давиду очень хотелось в это верить.
  Несмотря на то, что стрельба где-то вдалеке еще продолжалась, Давид, накинув шинель и фуражку, обмотавшись шаром, вышел на улицу. Странно. В городе бои, а на Екатеринославской улице почти ничего не изменилось. Хотя, в Москве тоже шли бои, а жизнь текла сама по себе. Интересная штука жизнь. Течет себе и течет.
  Было прохладно, но не холодно. Юг уже чувствовался. Давид прошелся до площади, окруженной новыми высокими домами, которые, судя по остаткам вывесок, были банками. Теперь над одним из них развивался красный флаг, а перед входом стоял солдат с винтовкой. С советами Давид пока иметь дела упорно не хотел. Потому повернул и поплелся в гостиницу.
  День, который начался так сладко, тянулся и тянулся. Давид несколько раз разобрал и собрал пистолет, проверил патроны, деньги (отложив двенадцать рублей на завтра), собрал в мешок вещи, еду, проверил вновь зашитые в шинели сокровища. А день все шел. Наконец, стемнело. На улице зажглись фонари. Завтра будет трудный день. Давид вертелся в кровати, стараясь заснуть. Мысли скакали, как белки по веткам дерева. Розочка, Александр Иванович, убитый бандит на дороге, грустный польский солдатик в поезде, опять Розочка. Наконец, он уснул.
  Просыпался часто. Боялся проспать время. И все же почти проспал. Едва не бегом влетел в зал железнодорожного вокзала. Господин в форме буквально материализовался в тот миг, как Давид подошел к кассам.
  - Вы точны, молодой человек. Это хорошо - проговорил он, почему-то потирая руки - Пойдемте.
  Они вышли на перрон. Состав уже стоял. Вагоны были какие-то странные. Давид не мог даже различить классы. Было даже несколько теплушек. Возле каждого вагона уже толкались люди. Господин повел его в дальний конец, где почти не было народа.
  - Деньги нашли, господин студент?
  - Да, конечно.
  -Давайте.
  Давид передал сложенные вдвое бумажки железнодорожнику. Тот быстро спрятав деньги в карман, взял Давида за руку и повел его за состав. Они подошли к вагону с противоположной от перрона стороны. Железнодорожник постучал в дверь тамбура. Выглянул недовольный господин, но увидев стучавшего, смягчился.
  - Тебе чего, Игнат Егорович?
  - Пассажира привел.
  - А, давай. Только быстро. Товарищи проверяют. Да и нашим лучше не попадаться.
  Игнат Егорович достал две бумажки, из пачки, врученной Давидом, и передал проводнику. Тот также быстро сунул деньги в карман, подал Давиду руку и быстро повел в вагон. Давиду казалось, что он должен как-то попрощаться с Игнатом Егоровичем. Но и его нынешний провожатый, да и сам его предшественник особо к тому не стремились. Вагон был третьего класса. Провожатый отвел его к середине и указал на полку для багажа.
  - Ты, мил человек, пока там ложись. А как народ набьется, вылезай. Никто тебе ничего и не скажет. Контролеру вот это покажешь - он сунул Давиду в руку какой-то кусок картона с печатью.
  - Спасибо - растерянно проговорил Давид.
  - Ты не спасибкай, а залазь. И не мельтеши, пока посадка будет. Билетов и так продано в два раза больше, чем мест. Всем деньги нужны. И - он вдруг подмигнул совсем по-приятельски - не тушуйся.
  Минут двадцать Давид сидел один на 'третей полке', съежившись и стараясь быть, как можно менее заметным. Потом вагон постепенно заполнился людьми. Разными людьми. Давид сверху попытался как-то объяснить себе, кто его попутчики? Не выходило, настолько непохожи они были на привычных персонажей из той, похоже, уже безвозвратно канувшей в Лету, жизни. Вот внизу села строгая и важная дама, явно не привыкшая к такому окружению. Она сосредоточено смотрела в окно, стараясь не замечать все, что творилось вокруг. Рядом с ней уселся мужик, явно из дезертиров или демобилизованных, едущих домой, в шинели со споротыми погонами, с шапкой без кокарды. Мужик был в самом благодушном настроении, сыпал пословицами, угощал всех желающих папиросами.
  На противоположном сидении примостились целых три широкие тетки с огромными баулами, которые они безуспешно пытались запихнуть под полку. Как-то в их отсек влезли еще два человека какой-то уж совсем неопределенной внешности. Одежда этих господ, хоть и с претензией на 'приличную', пребывала в полном беспорядке. А жилет, манишка, галстук, хоть и были явно не дешевыми, не сочетались друг с другом. По крайней мере, с точки зрения тех правил, которые некогда внушались Додику. Брюки были измяты и грязны. Давид вспомнил, что еще совсем недавно сам выглядел не лучше, и усмехнулся. На противоположной от Давида 'третьей полке' тоже разместился солдатик. Впрочем, сразу заснул. Видимо, так же были набиты и остальные отсеки вагона.
  Поезд тронулся, медленно набирая скорость. В окнах замелькали какие-то силуэты. С высоты смотреть в окно было неудобно. Додик попытался прислушаться к разговорам внизу. Интересно, что война и революция в разговорах не встречались. Говорили о хозяйстве, о ценах. Тихо обсуждали какие-то 'дела'. Ругали власть. Но чувствовалось, что это не особенно интересует говорящих. Скорее, это был вариант светского разговора о погоде.
  Стало скучно. Давид положил голову на мешок и уставился в уголок окна. Что ж, пока все складывается хорошо. Он около недели в пути, а уже приближается к Мелитополю. Конечно, если бы не неприятность под Курском, он был бы в Харькове на три дня раньше. Только ведь могло быть и иначе. Он мог бы лежать сейчас на железнодорожной насыпи с пулей в голове или бродить ограбленным по курским деревням.
  Давид стал думать о Розочке. О том, как они вернутся в Москву, заберут свои деньги у отца и.... Почему-то представлялась их питерская квартира. Нет. Этого уже не будет. Но они будут вместе. Будут сидеть рядышком на удобном диванчике вечерами, во сне он будет чувствовать горячее тело любимой рядом с собой. Все это обязательно будет. Под эти приятные мысли он задремал.
  Проснулся он от того, что поезд резко замедлил ход и стал останавливаться. Он свесился с 'третьей полки', пытаясь разглядеть причины остановки. Похоже, что повторялась курская история. Вдоль поезда бежали какие-то вооруженные люди, раздавались крики, выстрелы. Женщины в вагоне испуганно переговаривались, а важная дама, сидящая внизу, напротив Давида, отпрянула от окна.
  Мужчины странного вида, замеченные им еще при посадке, двинулись к тамбуру. Двинулись еще человек шесть пассажиров. Давид спрыгнул вниз и тоже, не торопясь, пошел по вагону. На полке не отсидишься. Правая рука у многих была в кармане, а несколько человек крестьянского вида, не особенно прячась, несли в руках обрезы. Вышли в тамбур, открыли дверь. Тут же появилась кудрявая голова в папахе:
  - А ну, давайте... - начал свою речь нежданный гость. Но закончить не успел. Мужчина в несвежей манишке и помятом пиджаке, всадил в него пулю.
  Этого будто ждали. Из всех вагонов раздались выстрелы. Стреляли и с другой стороны. Но, похоже, бандиты не ожидали отпора, а пассажиры научились не быть пассивными жертвами. Стрелки расползлись по вагону, выцеливая бандитов снаружи. Те залегли и потихоньку стали отползать, продолжая стрелять по защитникам поезда.
  Давид усмотрел какую-то фигурку у насыпи, пытающуюся попасть из ружья в их вагон. Как его учили еще в Москве, поймал противника на 'столбик' прицела, выжал свободный ход курка и выстрелил. Фигурка пропала. Попал. Выстрелил в соседнюю с ней фигурку. С досадой понял, что промазал.
  Он ждал повторения рвотного спазма. Но ничего не случилось. Странно, тогда, на курской дороге, он долго не мог прийти в себя. А здесь - никакой реакции. Наверное, потому, что не вижу их глаз. Хотя, может быть, просто начинаю привыкать ко всему этому кошмару. Что-то изменилось в нем самом, а, может быть, в мире.
  Бандиты побежали. Телеги, на которые, видимо, предполагалось грузить награбленное, понесли самих бандитов в им известном направлении. Из вагонов стали выскакивать. Люди побежали к голове состава. Завал на путях, который, собственно, остановил поезд, довольно быстро разобрали. Расселись по вагонам. Настроение в поезде изменилось. Попутчики уже не жались кучками. Напротив, люди общались, обменивались репликами, хлопали друг друга по плечам.
  Давид оказался рядом с двумя господами потрепанного вида. Товарки угощали их всякими деревенскими разносолами, величали спасителями. Юноше эти похвалы были приятны, но казались какими-то чрезмерными. Его новые приятели и того больше. С удовольствием взяв еду, прикрикнули на теток. Хотя Давида охотно пустили к столу, отодвинув солдата со споротыми погонами.
  - Ну, что студент, - проговорил один из них, сверкнув золотым зубом, - Присаживайся.
  - Спасибо, - проговорил Давид. Есть хотелось не очень, но общением пренебрегать не стоило. Он потянулся за своим мешком, достал из него круг колбасы и фляжку с водкой. Положил все это на стол.
  - Вот это фарт! - весело проговорил другой - И правильно, за то, что так гладко масть выпала, выпить не грех. Точно, студент?
  Разлили, выпили. Глаза приятелей потеплели.
  - А что в Мелитополе позабыл, студент?
  - Так, мне не в Мелитополь. Мне в Симферополь надо, - проговорил юноша. Незнакомцы почему-то переглянулись.
  - А, на море решил податься. К теплу. Это тема.
  - Да нет. Семья у меня в Крыму. Жена, теща.
  - Так, тогда, студент, тебе в другую сторону ехать надо. От тещи, - засмеялся над чем-то попутчик.
  - Мне нужно в Крым, - упрямо и немного по-детски ответил Давид.
  - В Крыму хорошо. Пляжи, дамочки, господа с хрустами... - мечтательно протянул попутчик. Послушай, студент, мы едем в Крым. Можем взять тебя с собой. Ты, конечно, не деловой. Но лишний ствол нам пригодится. Поедешь? С нами легче будет. Одному сейчас ездить не хорошо. Не то время.
  Давид задумался. Конечно, эти господа, по всей вероятности, такие же бандиты, как и те, в кого он только что стрелял. Он уже имел дело с самыми разными людьми, которые убивали или собирались убивать. Чем эти господа хуже? Тем, что не пытаются красивыми словами оформить свое желание или необходимость убивать? Может, оно и честнее. А главное, с ними будет проще добраться до Розочки.
  Говорили долго. Про жизнь, про непонятный Давиду 'фарт', который все они в Крыму 'поймают'. Внимательно и с сочувствием слушали про мытарства Давида в дороге. Расстались почти друзьями, решив дальше ехать вместе. Поезд к тому времени уже подходил к небольшому Мелитопольскому вокзалу, расположенному среди невысоких домиков.
  
  
  
  Глава 7. В Крыму.
  
  Вот уже второй день Давид и два его новых попутчика ехали в сторону Гнилого моря, Сиваша, отделяющего Крым от материковой Украины. Вокруг становилось все более тоскливо. Солончаки, покрытые ржавой травой. Ни деревца, ни куста. И не сказать, что холодно, но как-то промозгло, ветрено, неуютно. Хотя, и то хорошо, что из Мелитополя выбрались живые, хотя и не целые. Один из попутчиков Давида явно отходил.
  В Мелитополе, как и ожидалось, поезда до Крыма не ходили. Точнее, ходили, но военные. Из Питера на помощь Севастополю, чьи морячки устанавливали советскую власть на полуострове, шли отряды моряков и солдатов. И это совершенно не радовало Давида. Среди мелитопольских обывателей ползли слухи об убитых офицерах в Севастополе. О конфликте между командованием флота и советом. О стычках по всему полуострову. О восставших матросах, убивавших не только офицеров, но всех, кто им не приглянулся.
  Новые попутчики Давида, которые представились Васяткой и Штырем, проявили недюжинную расторопность. Пока Давид закупал у лотошников, толкающихся на привокзальной площади, продукты, его новые приятели где-то раздобыли (времена изменились: Давиду даже не пришло в голову спросить - где) телегу с пегой, печальной лошадью.
  - Ты, студент, - небрежным тоном проговорил Штырь - Ты схавайся за городом, вон у той балки. А мы с Васяткой еще пошустрим. Понял?
  - Понял, - кивнул Давид.
  - Ну, если понял, то не стой здесь. Грузи, что накупил, на телегу, наше прихвати и сваливай.
  Давид молча взял лошадь за поводья и вывел на улицу, состоящую из невысоких домишек с палисадниками. Деревня и только. Да и ладно. Ну, что? Почти добрались до Крыма. Теперь до Ялты. Как там-то? Целы ли? Благополучны ли? При каждом вопросе перед глазами вставали картины одна страшнее другой. Юноша старательно тряс головой, отгоняя мрачные предположения. Мысли о том, что он уже не один раз мог лежать где-то под Курском или Белгородом, да и на пути в Мелитополь, не было. Было страшно за них. А он? Что он? Как-нибудь выкрутится. Лишь бы с Розочкой все было хорошо. Лошадь, уныло шлепая копытами, шла за своим поводырем. Видимо, ее мысли тоже были не особенно веселыми.
  За очередным поворотом город вдруг кончился. Давид свернул с дороги, отъехав шагов тридцать, привязал лошадку к невысокому и кривому деревцу, и уселся поджидать своих компаньонов, стараясь не думать о том, какие именно дела заставили их задержаться. Достал папироску, закурил. Минуты тянулись. По дороге время от времени проезжали телеги, проходили какие-то люди.
  Внезапно со стороны центра городка послышались выстрелы. Давид быстр обернулся. По улице на звук стрельбы бежали люди, много людей. Какая-то сила подтолкнула его присоединиться к ним. Повернули на главную улицу. Возле большого, трехэтажного дома собралась разношерстная толпа: солдаты, обыватели, неизменные люди в кожанках. В центре толпы Давид увидел своих знакомцев. Облик их был совсем не праздничный. У Васи заплыл глаз, у Штыря из носа сочилась кровь. Руки у обоих были скручены за спиной. Видимо, досталось им не слабо. Рядом с ними стояли несколько вооруженных солдат и очередной обладатель кожаной куртки. 'Кожаный' вещал:
  - Граждане! Прошу соблюдать революционную дисциплину! Эти грабители будут преданы революционному суду и... в расход! Но анархии и самосуда я не допущу! Расходитесь!
  Толпа, пошумев еще немного, стала рассасываться. Давидовых знакомцев повели к деревянному строению, на углу центральной, Невской, улицы и небольшого переулка, названия которого Давид узнать не удосужился. Через минут десять в переулке кроме грустного часового в пыльной шинели не осталось никого.
  Давид закурил очередную папиросу и подошел к часовому. Тот скользнул по нему взглядом, не обещающим ничего хорошего.
  - Проходи! Здесь стоять не положено!
  - Да, я и прохожу. Вот подумал: скучно, небось, стоять?
  - Не твоего ума дело! Где поставили, там и стою. Проваливай!
  - Да, иду я. Не кипятись. Хочешь, папироской угощу?
  Часовой опасливо оглянулся. Никого рядом не было. Было видно, что курить ему хочется очень. Но случайному прохожему он доверять не собирался. Давид на показ, со смаком затянулся. Выпустил колечки дыма. Часовой сглотнул и шагнул к Давиду.
  - А, давай!
  Папироса мгновенно нашлась. Нашлись и спички. Солдатик затянулся и уже гораздо более благожелательно посмотрел на студента.
  - А ты кто таков? По какой надобности?
  - Студент я - небрежно отвечал Давид - Из Питера еду в Крым по поручению Питерских товарищей. Там сейчас сложно, - задумчиво и многозначительно добавил он.
  - Ишь, ты! Так ты из наших? Из большевиков?
  - А то. Поезд на станции стоит. Вот и гуляю пока по городу.
  - Это, да! - согласился часовой - Поезда сейчас идут не быстро. Но ваш-то, думаю, скоро отправят.
  - Слушай, а что за шум здесь был минут двадцать назад?
  - А, так это... Воров поймали. Хотели на военный склад забраться, а там охрана. Взяли их, голубчиков. Теперь до утра в подвале посидят. А там и в расход пустим.
  - Это верно. С ворами так и надо - согласился Давид - А сам-то здешний?
  - Не, я из под Самары. Вот контру добьем - и домой. Надоело уже все это. Дома родители старые, сестры, девка моя сохнет.
  - Ничего - посочувствовал Давид - уже скоро, наверное. Ладно, пойду я еще погуляю. Рынок-то здесь есть?
  - А то? По Невской иди. Там и увидишь.
  Давид загасил папироску и 'прогулочным' шагом пошел к главной улице. Но, как только часовой пропал из виду, припустился почти бегом. Телега была на месте. Даже лошадь не сперли. Грустное животное печально пережевывало остатки прошлогодней травы, не помышляя о побеге. Уже счастье. Он опять взялся за повод и повел свою последнюю спутницу в балку неподалеку. Там, дав лошади немного овса (получилось тоже не с первого раза - не любят его животные), сел подумать о своих дальнейших действиях.
  В принципе, лошадь с телегой есть. Есть и какой-никакой провиант. Добраться можно. До Сиваша день. Там где-нибудь переночевать, а днем, считай, уже в Джанкое. От Джанкоя дорога есть (точно есть) до Ялты. Ну, положим еще день-два. А там.... Перед глазами закружились воспоминания. Первая встреча у крыльца бабушкиного дома, свадьба, их долгие вечера в Питере, ожидание отъезда. Вся короткая совместная жизнь с Розочкой пробежала перед ним. Короткая? Да. Только другой жизни он не хочет.
  А этим... как их... Штырю и Васятке он ничем не обязан. Почем, в самом деле, он должен лезть в петлю ради случайных попутчиков? По сути, таких же бандитов, как и те, которые напали на поезд. Сознание твердило, что нужно дождаться сумерек и уезжать из Мелитополя. Но... чувства говорили про другое.
  Это были уже не чужие люди. А завтра их отведут в ближайшую балку и расстреляют. Бух, и нет высокого рыжего Васятки с детским наивным лицом и хитроватого Штыря. Просто, нет. Хотя, как им поможешь? Взять штурмом их 'тюрьму', где, наверняка, не один солдатик стоит? Смешно. Воин нашелся. Давид против Голиафа. Значит, завтра в балке их не станет.
  В балке! Ведь не поведут же целый отряд расстреливать двух воров? Значит, там можно что-то попробовать предпринять. Как тот часовой сказал - утром. Значит, утром нужно быть там, неподалеку. Посмотрим. Получится - будет он с попутчиками и с чистой совестью. Нет - только с чистой совестью. Главное, самому не особо подставляться. Мысли бежали лихорадочно. Сталкиваясь и путаясь. Но одно оставалось неизменным - своих бросать нельзя.
  Вечерело. Юноша замерз, но огонь разводить не решался. Пытался согреться, приседая, разминая руки. Тепла хватало не на долго. Гораздо лучше помог самогон, припрятанный им в телеге. Жидкость была мутной и противной на вкус, но согревала почти мгновенно. Ну, почему сейчас зима? Эх, в прежние годы зима была его любимым временем. Каникулы, катания, веселые праздники в доме бабушки, угощения, снежные битвы. Это все в прошлом. Теперь только холод. Хоть и юг, а пробирает до костей.
  Давид достал пистолет, дозарядил недостающие патроны, проверил, легко ли он выскакивает из кармана шинели, забрался на телегу под рогожу, которой укрыл продукты и вещи. Думать не хотелось, но мысли постоянно крутились в голове, не давая заснуть. Почему, собственно, он должен помогать этим, не особенно приятным людям? Какие претензии у него к сторонникам комиссаров в городе Мелитополе? Может быть, плюнуть на все это? Но что-то не давало ему бросить чужих и неприятных ему Васятку и Штыря. Они не друзья, но люди, доверившиеся ему. В этих обстоятельствах уйти - значит предать. Нельзя, не сможет он дальше жить, понимая, что он предатель. Или сможет? Как же это все сложно! Он потом обязательно об этом подумает. Пока надо просто отдохнуть. До утра еще долго. Можно и глаза закрыть. Главное, затемно проснуться.
  Спал плохо. Мучили кошмары. Он бежал, спотыкаясь, то от красных гвардейцев, то, почему-то, от Александра Ивановича, который вместе с молодыми офицерами преследовал его. Внезапно он оказывался возле стенки с выстроившейся напротив расстрельной командой. Каждый раз он просыпался в холодном поту, со сбившимся дыханием.
  Ночной холод успокаивал. Но стоило ему пригреться под рогожей, как кошмары возвращались. Еще затемно, как только от лимана поползла серая утренняя дымка, он вскочил. Отхлебнул глоток из бутыли, зажевал хлебом. Собрал в мешок кое-какие пожитки с телеги, насыпал овса лошади и отправился в путь.
  Шел не быстро. Старался не попадаться на глаза редким прохожим. Свернул в переулок за два квартала до цели похода. Дворами пробрался к зданию. Шагов за сто сел на лавке возле двух деревьев, надвинул фуражку едва не на нос и привалился к стволу. Красные глаза и запах самогона должны были объяснить особо любопытным, что он делает на лавке в неурочный час.
  Ждать пришлось минут пятнадцать. Давид успел немного замерзнуть, когда ворота, закрывающие въезд во двор деревянного дома, открылись, и из них неторопливо выехала телега. На телеге ехали недавние знакомцы Давида, а рядом вышагивали угрюмые солдаты. Трое - не так много, как могло бы быть. Хотя он-то один. Ладно, посмотрим.
  Давид с опаской двинулся за телегой. Не хватало только раньше времени на глаза попасться. Телега с конвоирами плутала по переулкам. Выехав из города, невеселая процессия направилась к ближайшему оврагу, который здесь называли балкой. Давид, пригибаясь, побежал к следом. Когда он высунул голову над краем оврага, картина была уже более чем определенной.
  Двое бедолаг, избитых, в порванной одежде, понуро стояли напротив троих вооруженных красногвардейцев. Два красногвардейца наставили на них ружья, третий, видимо, главный, прицеливался из пистолета. Вся группа выстроилась у самой горловины оврага, шириной метров пять-шесть. Давид достал пистолет и не особо целясь, высота оврага была не более трех человеческих ростов, выстрелил в ближайшего красногвардейца, затем в другого. Первый выстрел ранил стрелка в руку, второй сбил шапку с его соседа. Расстрельная команда рассыпалась по дну оврага и принялась палить во все стороны, абсолютно забыв о своих жертвах. Давид перебежал на другое место шагах в трех, и снова два раза выстрелил. Еще один стрелок осел на землю с раной в плече.
  Оцепеневшие в первый момент знакомцы Давида, видя, как разворачиваются события, накинулись на своих несостоявшихся палачей. Истерика, страх, ярость - все это сделало их очень быстрыми и сильными. Через несколько мгновений палачи лежали на дне оврага, а Давид, спрыгнув вниз, помогал Васятке вести раненного в плечо Штыря.
  С большой опаской добрались до лощины, где Давид спрятал телегу. Там было все тихо. Расположились перевести дух.
  - Эх, - неожиданно проговорил Васятка - даже телегу не посмотрели у 'товарищей'. Может, там чего нужное было.
  - Ты, дурья башка, радуйся, что живым ушел - сквозь зубы выдавил Штырь - да, молись за студента, что не кинул нас.
  - Да, я так. Побазарить чтобы, - растерянно ответил Васятка - А студент - молодец. За нами должок теперь, братан.
  - Это точно! Ты студент, хоть и бурсак, а фраер надежный оказался. Не трусь. Найдем твою жену с тещей. Если что так и говори: Штырь с одесского привоза просил подмогнуть.
  Давида несколько смутили эти изъявления дружеских чувств. Он нарочито стал перекладывать вещи в телеге. Случайно задел плечо раненного Штыря.
  - Осторожнее, блин! Ты, студент, грабками своими не шарь где попало.
  - Чем? - не понял Давид.
  - Грабками, ну, руками. Блин, как болит-то!
  Штырь привалился на бок, пытаясь удобнее уложить подраненную руку и плечо. Давид глянул на него и обомлел. Рана покраснела. Из развороченного плеча, стекал гной и сукровица, торчали какие-то нитки, грязь. Пороховая гарь каймой лежала вокруг раны.
  - Промыть бы рану-то - пробормотал он неуверенно.
  - И то, правда, - согласился Штырь - Давай-ка, Васятка, помоги мне. А ты, студент, давай самогон. Жалко тратить, а надо. Он для такого дела - лучшее средство.
  Промыли самогоном рану. Как смогли, обтерли. Васятка попытался вынуть пулю, но только получил от Штыря кулаком по физиономии. Кое-как обмотали тряпками плечо. Решили потерпеть до Джанкоя. Там, авось, сыщется врач. С тем и поехали.
  Первое время ехали даже весело. От холода спасались самогоном и разговорами. Новые знакомцы Давида были из Одессы. Как они сами представились, уважаемые жиганы. Жиганы - это звание у бандитов. Что-то вроде купцов-гильдийцев. А еще были 'урки' или 'уркаганы' - конкурирующая корпорация. Попутчики объясняли Давиду, чем они отличаются. Но он понял немного. По его мнению, разница была и совсем пустяковой. Но для Штыря и Васятки это была очень важная, непреодолимая граница и различие. И те, и другие входили в организации, настоящие бандитские концерны.
  Насколько понял Давид из их рассказов, в бандитском мире Одессы, куда входили Штырь и Васятка, иерархия была не менее строгой, чем в армии. Штырь был помощником какого-то крупного бандита. По его словам, они 'держали' всю торговлю мануфактурой. То есть, обирали мелких торговцев и обеспечивали безопасность контрабандистов.
  Но в какой-то момент в городе сменился самый главный бандит ('король'). С новым 'королем' у их командира отношения не сложились. Причем, настолько сильно, что он 'в ящик сыграл', то есть умер или был убит. Штырь и его подручный, Васятка, единственные члены банды, оставшиеся в живых, решили 'сменить приписку'. И теперь пробирались к 'крымской братве', чтобы немного 'пересидеть'. Из рассказа выходило, что статус, приобретенный бандитом в их иерархии ('уважение' в их понятиях) не терялся, а как-то передавался во все концы огромной империи. Одесские бандиты в иерархии были выше крымских. Потому парочка шла в Крым вполне уверенно. Там их примут.
  Попутчики говорили на какой-то странной смеси русского, малорусского, еврейского и еще какого-то языка. Многое оставалось непонятным, но общую канву рассказа Давид улавливал. Говорил, в основном, Штырь. Васятка больше помалкивал. Было видно, что Штырь в этой паре главный.
  Дорога шла по степи, ровной, как стол, покрытой клочками засохшей травы. Холмы и перелески встречались не часто, деревни и того реже. К вечеру стали биваком. Васятка расстелил возле телеги рогожу, помог перебраться Штырю. Давид собрал несколько охапок травы. Из телеги достал куль с углем, захваченный запасливым Васяткой. Разжег костер. На рогоже разложили еду.
  В дороге было видно, что Штырю становится хуже. Давиду показалось, что у того жар. Но сам Штырь старался держаться. Шутил. За едой он продолжал балагурить, но чувствовалось, что ему совсем не по себе. Если Васятка ел много и охотно, Давид тоже проголодался, то Штырь буквально заставлял себя есть. Давид предложил еще раз попробовать вынуть пулю. Но Штырь отказался. Наконец, свернули рогожу и кое как разместились спать. Васятка и Давид решили по очереди сторожить на всякий случай. Хоть дорога и пустая, а поберечься не мешает.
  Давид дежурил первым. Он укутался в шинель, взял чью-то телогрейку, захваченную по случаю его попутчиками и уселся под телегой, облокотившись спиной на колесо. Васятка уснул сразу. Штырь тоже, похоже, забылся. Но сон его был тревожным, не хорошим. Он стонал, кричал, кого-то звал. Дыхание его было тяжелым даже когда он, как будто, успокаивался, вырывалось со свистом. Через несколько часов, едва не заснув под телогрейкой, Давид стал будить Васятку. Тот какое-то время таращился на него, наконец, сообразив, кто его будит и зачем, занял место Давида.
  Давид примостился с краю телеги. От Штыря шел ощутимый жар и какой-то тревожный и неприятный запах. Давид решил, что не заснет. Тем более, что сосед опять начал бормотать и что-то выкрикивать то ли во сне, то ли в забытьи. Однако усталость взяла свое. Он заснул, проснувшись только, когда стало уже светло.
  Штырь то ли спал, то ли впал в беспамятство. Васятка молча возился с костерком у телеги.
  - Вставай, студент, - не особенно приветливо обратился он к юноше - Сейчас похарчуем, да и поедем.
  - А Штырь? Его будить не будем?
  - Отходит Штырь. Отмучился на этой земле, - Васятка перекрестился.
  - Может, дотянем до Джанкоя? - нерешительно спросил Давид.
  - Нет. По всему видать, не судьба ему была до Крыма добраться. Хороший был друг. Царствие ему небесное.
  - Ты что?! Он же живой еще! - аж вскрикнул Давид.
  - Живой, да не долго. Не пыли студент. Самому тошно.
  Но, словно в ответ на слова Давида, Штырь внезапно открыл глаза и вполне спокойно глянул на пару, стоявшую у телеги, которая, возможно, станет его смертным одром. Отодвинув больную руку в сторону, он приподнялся на локте и с явным трудом произнес:
  - Эй, фраера, сюда идите? Слушайте, что говорить буду.
  - Тута мы, Штырь - ответил за обоих Васятка.
  - Похоже, кончаюсь я. Жил лихо, сгину тихо. Ты, Васятка, пересиди годик в Крыму и возвращайся в Одессу. Там уже все поутихнет. Я в нашем месте кое-что приберег, ну, казну. Могила там. Усек? Когда хлопцев положили, я кое-что заныкать успел. Теперь ты один остался. Твое оно. Там на полжизни хватит. А может и на всю жизнь.
  - Ты помолчи, Штырь, может и правда, до Джанкоя дотянем.
  - Заткнись, фраер! Слушай сюдой. В Симферополе... возле рынка у людей спросишь... Ахмета. Скажешь про меня. Он поможет.
  Штырь говорил сбивчиво с одышкой. Чувствовалось, что ему тяжело. Капли пота выступали на лице, по которому уже разливалась смертельная бледнота, особенно заметная на фоне проступающего дня.
  - Теперь ты, студент...
  Давид наклонился над телегой. От умирающего человека шел неприятный запах и жар гниющей раны. Но юноша сдержался.
  - Ты, хоть и чужой, а пацанчик правильный. Спасибо тебе. Дать мне тебе нечего. Но, если где споткнешься, ищи людей. Ну, жиганов или фартовых. Передавай им привет от Штыря. Они помогут. Даже уркаганам можешь привет передать. Они меня знают. Даст Бог, найдешь своих. Эх, хреновые времена настают для правильных людей. Не наши. Да, ладно. Мне уже все равно. Я сказал слово. А теперь - поехали. В дороге веселее.
  Васятка взяв вожжи, уселся на телегу. Тронулись. Давид зашагал рядом, чтобы отвлечься, вглядываясь в унылый пейзаж окрестностей Сиваша. Вот уж, воистину - гнилое море. Ни кустика, ни деревца, остатки прошлогодней травы, да земля с проступающими белыми соляными пятнами. Даже вода какая-то серая, жутковатая. И никого вокруг.
  Ехали молча. Только тяжелое, свистящее дыхание и слабые стоны Штыря временами становились слышны. Потом утихли и они.
  - Упокоился - как будто самому себе проговорил Васятка - Как Сиваш переедем, похороним.
  Давид не стал спорить. Не его друг умер, не ему и решать. Хотя, почему-то ему было горько от того, что только что рядом с ним жил человек, говорил, благодарил его за помощь, а теперь только пустая никчемная оболочка трясется в телеге, а человека просто нет.
  Переехали по узкому 'языку', старой дороге Сиваш. Начинался Крым. Через полчаса пейзаж стал повеселее, да и ветер ослаб.
  - Ну, что, студент? Здесь что ли хоронить будем? - каким-то 'пустым' голосом спросил Васятка.
  - Давай здесь. Земля вроде бы мягче...
  Кое как разгребли землю, чтобы уложить тело. Соорудили холмик. Давид уже притерпелся к мертвым телам. Не то, чтобы его совсем они не беспокоили, просто, уже не тошнило, слезы не заволакивали глаза.
  - Может, молитву какую знаешь? - неуверенно спросил Васятка - Штырь из ваших был. Из жидов.
  Даже не задаваясь вопросом, как Васятка определили его национальность, не реагируя на грубое 'жидов', Давид негромко затянул слова заупокойной молитвы, выплывавшие сами собой из памяти. Ветер подхватывал слова, нес их над пустой и холодной равниной, смешивал с шумом сухих трав, бил о невысокие холмы.
  Молитва кончилась. Еще несколько минут постояли на ветру, помолчали. Потом, не сговариваясь, сели на телегу и тронулись дальше, к людям, прочь от грустного Гнилого моря. Ехали молча. Лишь когда показались первые домики, Васятка придержал поводья и заговорил.
  - Ты как теперь, студент, может к нам? Парень ты лихой. Будешь в авторитете. Смотри, время мутное, лихое время. Поехали вместе в Симферополь. Переждем, а потом опять в Одессу-маму. Как?
  - Не, Васятка, не могу я к вам. Не мое это - лихими делами заниматься. Мне нужно жену найти.
  - Ну, как знаешь. Неволить здесь некому. Тебе тогда по этой дороге, в Ялту. За день-два дойдешь. На, возьми, харчи в сидор. С харчами идти веселее будет. Бывай. На вот, возьми, - протянул он ему клочок бумаги - Штырь здесь за тебя нарисовал. Если с фартовыми где схлестнешься, поможет. А я про тебя слово скажу уважаемым людям в Крыму.
  - И ты бывай, Васятка! Спасибо!
  Додик подхватил мешок, спрыгнул с телеги и зашагал по дороге. Было грустно. Но огоньком пробивала и грела мысль, что Розочка уже совсем близко, совсем рядом. Он чувствовал, что как-то, неожиданно для себя попрощался с юностью. Он мужчина, муж. Мужем, конечно, он был и в Питере. Только это было похоже на какую-то игру, к которой его допустили за хорошее поведение. Теперь все 'на самом деле'. И он 'на самом деле'. И жизнь, и смерть.
  
  Розочка сегодня встала пораньше. Нужно было идти на рынок. Продукты почти кончились, да и денег оставалось всего ничего. Опять придется что-нибудь продавать. Она открыла шкатулку, где хранились их 'богатства', и грустно посмотрела. Не густо. И на душе муторно. С утра в городе опять пальба слышалась. То ли матросы кого-то убили, то ли татарские 'эскадронцы'. Ни от отца, ни от Додика уже месяц нет вестей. Как они? Живы ли? Слухи ползут самые страшные.
  А начиналось все совсем иначе. Казалось, что все очень ненадолго. Еще немножечко потерпеть и опять будет Додик, их дом, лампа под зеленым абажуром.
  Первое время, по приезду, они остановились в доме знакомых отца, купцов Бухштабов, торговавших вином и фруктами по всей империи. Дом был большой, каменный. Чем-то неуловимо напоминал античные здания, которые Розочка видела на иллюстрациях в книгах. Тем более, что само строение с колоннами стояло в обрамлении кипарисов, а сад поражал буйством зелени. Располагался дом на самой длинной улице Ялты - Почтовой. Здесь же находились фешенебельные гостиницы, летние резиденции петербургской знати.
  Сама Ялта производила странное впечатление: помпезно и, одновременно, недоделано. Будто кто-то начал ремонт дома, да так и не закончил. Вполне благоустроенная набережная и грязные узкие переулки. Дворцы соседствовали с лачугами, а шикарные магазины с неказистыми лавчонками. Улицы на окраинах просто растворялись среди домишек, расположенных самым причудливым образом.
  Приняли, правда, их без особой радости, хотя и за немалую плату. Хозяин дома, Михаил Абрамович, был человеком, целиком погруженным в свою финансовую и общественную деятельность (он был гласным городской думы). Буркнув приветствие и распорядившись по поводу комнат, он утратил интерес к гостям. Собственно, за те несколько месяцев, что Розочка с матерью и братом провели в его доме, они виделись раза два или три.
  Им отвели три комнаты в южном крыле здания с отдельным входом через парк: две спальни (для дам и молодого человека) и столовую. Мирон все отлично организовал. Вскоре появилась нанятая кухарка, наладился быт.
  Еще не успев распаковать чемоданы, Розочка с матушкой побывали у доктора Исаака Абрамовича Бухштаба, родственника их домовладельца. Как поняла Розочка, семья Бухштабов владела множеством зданий, магазинов и заводиков в самой Ялте, в Симферополе, Массандре и одному Единому известно где.
  Доктор был невысоким, худощавым с колючим и пристальным взглядом. Его длинные пальцы постоянно шевелились, что очень не понравилось Розочке. Да и матушка глядела на эскулапа не особенно доверчиво. Тем не менее, он внимательно осмотрел матушку, долго совершал непонятные и не вполне пристойные с точки зрения Розочки манипуляции. Закончив, приказал им быть через три дня.
  Эти дни прошли в страшном волнении. Розочка только потом осознала, что все это время она даже не видела моря, которое в Ялте было везде. Точнее, видела, конечно, но как-то мимо, мельком, впопыхах. Однако во время их следующего визита доктор был гораздо веселее. Сделал комплимент Розочке, усадил дам в кресла и, сев за стол напротив, объявил.
  - Все не так худо, госпожа Алекснянская. Вы перенесли тяжелую простуду, которая еще не полностью прошла. Отсюда Ваш кашель. Однако, чахотки, насколько я могу судить, нет. И это прекрасно.
  Женщины радостно переглянулись.
  - То есть, мы можем ехать обратно? - неуверенно спросила Розочка.
  - Ну, я не стал бы так говорить - протянул доктор, принимаясь барабанить пальцами по крышке стола - Болезнь серьезная. Думаю, чтобы избежать впредь опасности чахотки, стоит пройти курс укрепляющих процедур в моей клинике. А, скажем, в сентябре, наевшись южных фруктов, надышавшись морским воздухом, вы можете отбыть домой.
  У Розочки заныло сердце. На август был назначен отъезд семьи Додика. Туда, где она уже видела их новую жизнь.
  - А, простите, раньше закончить цикл мы не могли бы? - нерешительно спросила она.
  - Вам важно здоровье Вашем матери? - строго спросил Бухштаб-доктор.
  - Конечно - тихо ответила Розочка, беря в свою руку ладонь матери и поднося ее к губам.
  Обратно обе ехали молча. Мать ласково обнимала дочь, понимая, что делается у нее в душе. Все дорогу в поезде Розочка без умолку рассказывала о своем чудесном муже, об их отъезде в Лондон, о новой жизни в Англии. Но понимала она и то, что Розочка не уедет, пока не уедет она.
  - Может быть, все же поедешь, а Мирон останется со мной? - негромко промолвила она, скорее, чтобы разорвать молчание, чем надеясь уговорить дочь.
  - Матушка, а если бы я была больна, неужели Вы меня бы оставили?
  - Ну, что ты, девочка моя!
  - Вот и я буду с Вами.
  Только дома, уложив уставшую мать, она выбежала в сад и дала волю слезам. Они текли и текли, заслоняя сад, ограду, сложенную из белого известняка, заслоняя мир. Мир, ее мир, который был таким радостным и добрым, рушилась. Почему? За что? Что она сделала не так, чтобы ее наказывать?
  Только на следующий день она решилась написать Додику обо всем. Ответное письмо успокаивало. Додик писал, что любит ее и никуда без нее не уедет. Он писал, что бабушка обязательно согласится подождать еще немного, что жизнь в Петербурге успокаивается. Может быть, и не придется бежать.
  Розочка успокоилась. Жизнь стала входить в колею. Утром она сопровождала матушку на процедуры, потом весь день был свободен. Она гуляла по паркам, ходила к морю, порой посещала морские купальни, концерты, проходившие на сцене в городском саду. Ялта начинала ей нравиться.
  В городе было множество столичной публики, офицеров, восстанавливающих силы после ранения на фронте, ресторации и другие увеселительные заведения светили огнями до самого утра. Хоть Розочка и не была большой охотницей до подобных развлечений, все это создавало какое-то ощущение праздника, легкости, напоминая первые месяцы их с Додиком жизни в Питере, примиряя с неизвестностью. Письма от Додика и от отца, регулярно получаемые ей, давали иллюзию тесной связи с домом. Может и правда образуется.
  Не образовалось. Что-то непонятное происходило в стране. Письма, прежде шедшие не более недели, стали идти намного дольше, а потом и вовсе перестали доходить. Реже стали поступать деньги из дома. В какой-то момент их стало не хватать на оплату постоя у Бухштаба. После нескольких, достаточно прозрачных намеков хозяев, они съехали в более скромное жилище, расположенное на окраине, в пригородном селе Аутка.
  Мирон и Розочка, матушка еще была слаба, нашли и сняли небольшой домик, выбеленный известкой, на две комнаты с просторными сенями и верандой. Мирон расположился в сенях, а женщины разместились в комнатке. Одна комната оставалась в качестве гостиной, кабинета, столовой и всего остального. При домике садик. Небольшой, но уютный. Плохо было только, что топить приходилось обычной печкой с неряшливо сделанным дымоходом. Печка дымила. От дыма матушка сильнее кашляла. Да и топить, готовить, стирать, убирать - все это теперь легло на Розочку. Держать прислугу они уже не могли. Все деньги уходили на оплату лечения. Радовало только, что стояли теплые погоды, топить приходилось не часто. Готовили в садике при доме, на печурке в небольшой летней пристройке.
  Впрочем, Розочка не унывала. Развлечения она не особенно любила. Жалела только, что пришлось отказаться от мороженного в кафе на набережной. Море теперь было даже ближе. В хорошую погоду его можно было видеть с веранды. Правда, место было не самое удобное и благоустроенное, народ беднее и задиристее. Но Мирон был не из робкого десятка. Его задирать опасались. А с ним и Розочку.
  Лечение шло успешно. Матушка с каждым днем выглядела все лучше. Пропал кашель, на щеках появился румянец. Все складывалось почти благополучно. Если бы не тоска по Додику, да волнение от неопределенности, можно было бы сказать, что и просто хорошо. Вечерами они подолгу сидели втроем на веранде, смотрели на далекое море, пили ароматный, на местных травах настоянный чай с вареньем. Вспоминали их жизнь дома. Розочка рассказывала о Петербурге, о Додике. Мирон больше молчал. Вообще, из них он был самый молчаливый и угрюмый. Причем с каждым днем становился все более угрюмым. Как-то матушка не выдержала и спросила его об этом.
  - Да что веселиться, тетушка Малка? Денег нет, почта не ходит, поезда почти не ездят. Как домой добираться будем? Думаю-думаю, а придумать ничего не выходит.
  Тогда, в начале сентября, они набросились на него. И матушка, и Розочка уверяли, что отец найдет возможность передать им деньги. А с деньгами они легко доберутся до дома. Но уже недели через три Розочка стала понимать, что Мирон был прав. Приличной публики на улицах оставалось все меньше. Исчезла и полиция. Росли цены. Деньги таяли.
  Все больше в городе появлялось непонятных людей в солдатских шинелях и матросских бушлатах. Некоторые из них, особенно инвалиды, просили подаяние. Другие просто грабили прохожих. Гулять вечерами становилось опасно. Ночами с окраин города раздавались выстрелы. Мирон регулярно проверял свой пистолет, хотя пока обходился кулаками. По городу ползли слухи о зверствах восставших матросов в Севастополе.
  К концу первого осеннего месяца стало ясно, что уехать не удается. На билеты не хватало денег. Да и поезда ходили все реже. Мирон, вернувшись из Симферополя, заключил:
  - Да, тетушка, мы застряли. Билетов нет. Поезда не ходят.
  - Не переживай - улыбнулась матушка - Ефим и Додик обязательно что-то придумают.
  - Да, я не переживаю. Просто нам нужно здесь как-то устраиваться. Пока Ефим Исаакович что-то придумает нам же кушать нужно, за дом платить.
  - Ты что думаешь? - спросила Розочка.
  - Что тут думать? Я тут с одними, это, караимами договорился. Иду к ним в магазин приказчиком и охранником. Двадцать рублей в месяц и харчи. Протянем.
  Мирон неожиданно улыбнулся. От непривычного движения его губы даже чуть дрогнули. Но голос был спокойным.
  - Не грусти, сестренка! И Вы, тетушка! Как-нибудь. Не бросит нас Ефим Исаакович. Нужно просто выждать.
  Потянулись дни пустые и грустные. Становилось холоднее, хотя до Петербургской или даже Минской осени было далеко. Розочка стала давать частные уроки английского языка и математики. Покупки тоже сами собой стали ее обязанностью, поскольку Мирон весь день был занят теперь на службе. На жизнь хватало. Розочка однажды, стыдясь самое себя, пробралась в городской сад и на полученные за урок деньги купила своего любимого мороженного. В этот раз оно было просто необыкновенно вкусным.
  А время шло. Осень, даже в Ялте, чувствовалась все сильнее. Чаще дул холодный ветер, шли дожди. Под стать погоде была и жизнь в Крыму. Со стороны Перекопа приходили все более тревожные слухи. В Питере власть захватили какие-то бандиты. Или не вполне бандиты, но кто-то очень непонятный. Временное правительство арестовано, а фронт открыт. В Ялте был создан местный совет, который попытался как-то контролировать ситуацию в городе. Но вместе с ним в городе сидели какие-то 'эскадронцы' из татар, союз офицеров и рабочие-большевики. Так много властей, которые никак не могли договориться между собой.
  По существу, власти не было никакой. Закрывались рестораны и купальни, все меньше оставалось работающих магазинов, лавок. Зато число бандитов возросло многократно. Хотя, бандиты они или новая власть, уже и не понятно было. Все больше было в городе матросов, цепляющих на бушлаты красные ленточки, важно вышагивающих по городу, задирающих прилично одетую публику и, почему-то, особенно, татар.
  Маленький кусочек исчезающего мира, семья Розочки, все труднее справлялась с самым важным - выжить, найти продукты, дрова. Уроков почти не стало. Того, что платили Мирону едва хватало даже на еду. Хорошо, что жалование стали выдавать по большей части продуктами. К счастью, у матушки и Розочки с собой были какие-то украшения из золота. Они давали передышку. Продав очередное колечко или кулон, можно было несколько дней без ужаса ходить за продуктами.
  Потом началось страшное. С первыми холодами число матросов и еще каких-то непонятных людей с красными бантами стало еще больше. Они собирались на рынке, на людных улицах, избивали офицеров, татар и кавказцев, которых они иначе, как 'черномазыми' не называли. Порой громили лавки, особенно винные. При этом все они били себя в грудь, крича о своем праве 'трудового народа'. Как-то на рынке, подгулявшие уже морячки накинулись на торговца из татар. Тому на помощь пришли земляки. Завязалась драка. В ход пошли кинжалы и кортики, а потом и винтовки. Толпа морячков все прибывала. Но татары тоже не сдавались. К ним подтянулись офицерские отряды. Несколько дней стрельба и крики слышались со всех сторон. Моряков вытеснили из центра Ялты на окраины. По всему городу в те страшные дни лежали трупы. В центре и в татарских поселках морячки показываться опасались. Но спокойнее в Ялте не стало. По окраинам гремели выстрелы. Стычки случались почти повсюду. Обыватели и такие же, как Розочка, 'застрявшие' дачники старались без особой необходимости из дома не выходить.
  Однако идти на рынок нужно. Сами продукты домой не придут. Розочка выглянула в сени. Мирона не было. Уже ушел куда-то. Мирон все чаще уходил на случайные, разовые заработки. Розочка накинула платок. Поглубже спрятала золотую цепочку, которую собиралась сегодня продать, взяла корзину и вышла из дома. Дорожка бежала мимо невысоких домиков, теснившихся по склону холма, переходила в городскую улицу Ауткинскую. Еще немного и город. А там и рынок. Привычная уже дорога. Вот еще три поворота и улица.
  Внезапно чуть в стороне послышались крики, глухие звуки ударов. Один из голосов показался знакомым. Мирон! Розочка пустилась бегом и, влетев в переулок, открыла глаза от изумления.
  У стены стоял Мирон с наливающимся синяком под глазом, а у забора на противоположной стороне переулка, прижавшись к деревянным доскам, стояли трое мужчин с откровенно бандитскими физиономиями в привычных бушлатах. Между ними, спиной к Розочке, расположился невысокий и широкоплечий юноша в поношенной студенческой шинели с пистолетом в руке. Он негромко вещал:
  - Так, ребята. Вы немного ошиблись. Это не ваша добыча. Понятно?
  - Понятно - уныло согласились 'ребята'.
  - А теперь быстро берите ноги в руки и бегите отсюда. Если на счет три здесь кто-то остается, будет мертвым.
  Он на миг опустил пистолет и выстрелил под ноги неприятной компании.
  - Это был 'раз'.
  Не дожидаясь счета 'два', компания понеслась мимо юноши, едва не сбив с ног Розочку. Юноша спокойно убрал пистолет в карман и обернулся. И тут рот уже открылся у него. А Розочка, забыв обо всем на свете, прижалась к груди неожиданно обретенного супруга. Он был другой, и, одновременно, прежний, любимый. Додик, а это был он, прижал ее к себе, словно хотел заслонить от всего мира, от всей той невероятной мглы, которая наползала со всех сторон на их маленькое счастье. Минута тянулась за минутой, а они все не могли оторваться друг от друга. Наконец, раздалось покашливание, и голос Мирона произнес:
  - Ну, что, зятек, свиделись. Давай хоть до дома дойдем.
  
  Глава 8. Неожиданная помощь
  
  Едва молодые с трудом открыли глаза (уснули под утро) в дверь комнаты постучали.
  - Вставайте, лежебоки - раздался недовольный голос Мирона - Пора про дела разговоры разговаривать.
  Додик поднялся. Поправил одеяло, сползшее с плеча Розочки, еще раз коснулся губами ее щеки, быстро натянул одежду и вышел в сени.
  - Ну? Слушаю?
  - Чего в сенях говорить. Пошли на веранду. Там и поговорим. Только шинель накинь. Не весна.
  Расположившись на веранде, Мирон и Давид, принялись обсуждать их положение и путь в Москву. На словах все выходило просто. Деньги теперь есть. Есть и два человека, которые умеют стрелять. Нанять пролетку или, на худой конец, телегу. На ней доехать до Мелитополя. Там за любые деньги или за золото купить билет до Харькова. А там и до Москвы. Только вот сделать все это было совсем не просто.
  Во-первых, как объяснил Мирон, ребята, которых попугал Давид, сегодня в городе имеют множество 'братвы'. А из Севастополя к ним спешат еще такие же 'революционеры', чтобы сквитаться за тумаки, которыми их наградили татарские 'эскадронцы' и офицеры. Потому стоит быть вдвойне осторожными. Обиженные Давидом морячки могут вернуть долг с процентами.
  Во-вторых, дорога выходила очень не простой. Два-три дня с непривычными к такому транспорту дамами трястись по голой степи, прятаться от бандитов, комиссаров и прочих любителей пограбить. Да и в Мелитополе не факт, что выйдет поехать на поезде. Значит, еще день-два. А это ночевки, еда. Не просто все выходило. Правда, присоединившиеся позже дамы уверяли, что прекрасно потерпят даже ночлег в степи на телеге. Однако Давид только с сомнением качал головой.
  В конце концов, решили завтра же попробовать договориться с транспортом до Джанкоя и далее до Мелитополя. В самом худшем случае, купить пролетку, хотя и выходило дороговато. По мирному времени это обошлось бы в добрые сто рублей. А теперь и двести будет не дорого.
  С тем и закончили. Розочка с матерью принялись готовить еду, а мужчины решили пройтись по городу. Вести о том, что из Севастополя на помощь местным 'революционным матросам' идет флот и отряды моряков, доносились со всех сторон. Как и перестрелки по окраинам, они стали привычным фоном Ялты, да и всего Крыма. Военные в городе пытались строить какие-то оборонительные сооружения со стороны Ливадии, перекрыли завалами из камней дорогу на Бахчисарай, сооружали какие-то завалы на улицах, идущих от набережной. Только было этих военных не много, как и тех татар, что сочли своим долгом оборонять город. Большая часть обывателей рассчитывала пересидеть плохое время. Впрочем, 'военное положение' в городе ощущалось. На окраинах стояли дозоры из офицеров и татарских 'эскадронов'. По городу ходили вооруженные патрули. Впрочем, матросики тоже ходили, хотя и не так кучно, как поначалу.
  Мирон вел Давида по кривым, не мощенным улочками между бедными домишками и далеко не шикарными дачами. Здесь снимали дома люди не богатые, а жили, в основном, греки, работавшие на табачных плантациях и всякий мелкий торговый и ремесленный люд. Дорога местами была разбитая. Валялись груды камней. Наконец, через полчаса ходьбы, улицы стали благоустроенными, а дома красивыми и опрятными. Попадались даже настоящие дворцы с помпезными колоннами, портиками.
  Дошли до набережной. Долго шли вдоль ряда магазинчиков, ресторанов, кафе. Впрочем, по большей части закрытых. Наконец, дошли до рынка. Здесь было суетно, шумно. Русская речь смешивалась с татарской, греческой, малоросской. Товара было не много. Намного меньше, чем желающих его приобрести. Особенно бросался в глаза небольшой выбор съестного. Вдоль доходного дома, отделенного от торговых рядов переулком, жались люди, продававшие свои вещи или, что чаще, менявшие их на еду. Богатые татарские прилавки отпугивали ценами. Деньги вообще брали не очень охотно. Предпочитали вещи и золото.
  Мирон и Давид подошли к дальним рядам, где стояли, приехавшие из ближних деревень торговцы на телегах с лошадьми. Попытались прицениться к лошади с телегой. Цена выходила запредельной. За худосочную лошаденку со старой телегой без рессор просили триста рублей. Разговоры про то, чтобы 'довезти' до Джанкоя, не говоря о Мелитополе, тоже велись без радости. Возчики говорили про опасные дороги, про бандитов, про войну. Просили сто двадцать рублей. При этом, дальше Джанкоя везти не соглашались. Побродив еще какое-то время, прикупив вяленого мяса, сушеных дынь и татарских лепешек, отправились назад.
  Обед прошел не весело. Мирон ел почти молча. Розочка лишь запила водой кусок еще теплой лепешки. Давид, изрядно проголодавшийся, один воздавал должное кулинарному искусству супруги и тещи. Он думал. Хорошо, до Джанкоя они доберутся. Там еще можно попробовать найти кого-то до Мелитополя. Конечно, особо сейчас не ездят. Но кто-то же едет на материк. Скажем, расплатимся золотом. В принципе, вариант. Только в Мелитополе они окажутся почти без средств. А ехать еще даже на поезде дня четыре-пять. А по нынешним временам, считай, и пару недель. Если другого варианта не будет, то можно ехать и так. Но точно ли его нет? Обязательно ли обрекать Розочку на такие испытания?
  Какая-то мысль вертелась в голове. Вот только поймать ее никак не получалось. Нужна какая-то защита, какой-то сильный союзник. Тот, кто знает местные дороги лучше любых матросов и прочих вооруженных бандитов. Где же его взять, такого хорошего? Кому нужно помогать людям, оторванным от корней, заброшенным на краешек земли? Но ведь кому-то нужно. Этот 'кто-то' есть. Точно есть. Внезапно Давида осенило. Вот оно! Кто лучше всего может защитить от бандитов, провезти его с Розочкой и родней никому не известной и скрытной дорогой? Бандиты. Главным достоинством скорпиона - почему-то всплыло у него в сознании - является то, что, будучи выдержан в масле, он способствует лечению от укусов других скорпионов. Да. Как-то так.
  Отодвинув тарелку, он долго собирал мысли в горстку и, наконец, заговорил.
  - Тут, вот какое дело - Давид мучительно подбирал слова - Я добирался до Крыма в не особенно хорошей компании. Словом, ехал с местными разбойниками. И один из них в благодарность за оказанную услугу написал мне... ну, как бы, рекомендательное письмо к местным бандитам. Может быть, попробуем воспользоваться этой рекомендацией?
  - Интересно, какую услугу мой зять мог оказать бандиту? - без особого восторга проговорила Мария Яковлевна, так звали в семье маму Розочки.
  - Тетушка, дорогая - взмолился Мирон - Нам сейчас годится любая помощь. Беспокоиться о нравственности зятя Вы будете в Москве, если мы туда доберемся. Хорошо?
  - И все же? - поддержала мать Розочка.
  - Я помог ему избежать расстрела - глядя в пол проговорил Давид.
  Похоже, что ответ и жену, и тещу устроил.
  - Это - достойный поступок, хоть и в отношении бандита. Только чем бандиты могут нам помочь?
  - Пока не знаю, поскольку, кроме той троицы, что напала на Мирона, бандитов не видел.
  Мирон внимательно посмотрел на Давида, критически оглядел дам и, наконец, произнес:
  - Вот завтра и посмотрим. А пока спать давайте. Поздно уже. Да и свечей жалко.
  Уже утром Давид и Мирон, наскоро поев, отправились на городской рынок. Улицы были почти безлюдными. Редкие лавочники лениво открывали двери магазинчиков. Скорее, по привычке, чем в надежде на покупателя. Напряжение просто висело в воздухе. Пока шли до рынка трижды мимо прошли группы офицеров с винтовками на плече. Патруль. Хотя никаких особых грехов перед городскими властями за Давидом и Мироном не водилось, с патрулями они старались разминуться. Как и с матросами, помня недавнюю встречу. До рынка добрались без приключений. Несмотря на воскресный день торгующих было совсем не много. Между рядов ходили вооруженные патрули, правда, не офицерские, а татарские, ища 'крамолу' и самогон, отпуская шутки в адрес теток за лотками. Те без злобы отбрехивались, стреляя глазами в статных красавцев.
  - И где мы будем искать бандитов? - спросил Давид - За карманниками будем следить?
  - Можно и так. Карманники, или на их языке 'щипачи', люди не последние. Но это долго. Давай-ка мы к тому сапожнику подойдем. Вон, видишь, на углу будка стоит.
  На углу, возле доходного дома в псевдоантичном стиле в переулке примостилась будка сапожника. Родичи прошли через ряды, направляясь к преклонных лет сапожнику с внимательными и холодными глазами в серой телогрейке, одетой на рубаху из теплой домотканой материи, сидевшему на невысоком табурете и чинившему чей-то сапог.
  - Доброго здоровья, дед Анастас! - приветствовал сапожника Мирон.
  - И тебе, Мирон-охранник, не болеть - степенно отвечал старик, не прекращая прибивать каблук к видавшему виды сапогу.
  - Тут родич мой до серьезных людей письмишко имеет.
  - А ты почему думаешь, что старый Анастас серьезных людей знает?
  - Да так, сорока на хвосте несла, да уронила. Я и подобрал.
  - Да, дура, твоя сорока. Сапожник я. Починить могу, хоть сапог, хоть штиблет.
  Давид ошарашено смотрел то на Мирона, то на сапожника. Вдруг, сапожник, отложив сапог, с хитрецой посмотрел на Мирона, на Давида и бросил:
  - Так, от кого, говоришь, письмецо?
  - Я и не говорил от кого? Про то мой родич скажет. Так, Давид?
  - Письмо от уважаемого человека из Одессы по имени Штырь - не вполне уверенно произнес Давид.
  - Знавал я одного Штыря - протянул уже другим тоном Анастас - Только он, люди говорят, в ящик сыграл.
  - Что? - переспросил Давид.
  - Помер он, говорю.
  - Это, правда - выдавил Давид, понимая, что слово мертвеца мало, что стоит - Только перед тем я его с расстрела вытащил.
  Глаза сапожника неожиданно потеплели.
  - Так ты - Студент?
  - Ну, бывший студент - начал было мямлить Давид, но вдруг сообразил, что речь идет о кличке, которую дали ему его недолгие знакомцы.
  - Штырь тебя студентом звал?
  - Да - уже уверенно ответил Давид.
  - Тогда другой разговор. Про тебя мне говорил хороший человек, что со Штырем в Крым ехал. Сам он в Симферополе, но весточку пустил.
  - Васятка! - почему-то обрадовался Давид.
  - Может и так - теперь сапожник говорил уже совсем иначе. Дружелюбнее что ли - Вот что, Мирон-охранник и ты, Студент, сейчас мне с вами разговаривать не досуг. Подходите-ка ко мне домой вечером, как солнышко сядет. Стукните три раза, а потом еще раз. Я и узнаю, что вы, а не комиссары или эскадронцы. Знаешь, где я живу? - посмотрел он на Мирона.
  - Да знаю я, дед Анастас.
  - Вот и хорошо. А сейчас проваливайте. Дел у меня много.
  Родичи отошли в сторону и, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, переулками направились обратно.
  - Кто этот дед? Откуда ты его знаешь? Почему он тебя звал охранником? - сыпал вопросами Давид.
  - Ишь, какой любопытный! - усмехнулся, не сбавляя шага, Мирон - Дед Анастас - это тот самый уважаемый человек, которого ты искал. На него все карманники в Ялте работают и не только, он и шпильманов здешних, тех которые приезжих в карты обставляют, обирает. А охранником он меня звал потому, что работал я охранником в одном здешнем магазине. Там раз одного щипача и прижал. Только пожалел. Не стал полицию звать. Пинка дал, да отпустил. А это племянник деда Анастаса был. Сын его сестры. Вот и спознались. Ты, видно, ему тоже известен, 'Студент'.
  - А он поможет?
  - Если сможет. Он же не один. Он один из уважаемых людей. Ты готовься. Вечером и решим. Только что-то мне подсказывает, что помогут они нам. Ладно, давай поторопимся. Не будем заставлять наших женщин волноваться.
  Быстро закупив провизию - кушать-то хочется - отправились домой. Поношенная студенческая шинель Давида и полувоенный, тоже не новый китель Мирона особого интереса у патрулей не вызывали. Да и они старались поменьше попадаться на глаза. Дома ждали и волновались. Быстро рассказав о встрече и возможном продолжении, успокоив Розочку с матушкой, Давид и Мирон сели обсуждать, что просить от бандитов.
  - Может быть, попросить у них телегу с лошадью? - предположил Давид
  - Можно, конечно - протянул Мирон - может и дадут. Только это не выход. Воюют сейчас по всему Крыму. Нам нужно мимо всех проскользнуть. А для этого нужно быть местным. Так Крым знать, как ни ты, ни я не знаем.
  - Тогда для чего вы ходили к ним, зачем собираетесь идти снова? - вмешалась Розочка.
  Мирон задумчиво крутил ложку в пальцах, глядя на стол.
  - Тут такое дело, дорогие родственники! Я когда у караимов работал, слышал одну байку, что товар, который сюда из Турции приплывает, ну, контрабанду, гонят потихоньку на материк. В Харьков, в Ростов. Может быть, еще куда. Точно про все это не знаю. Только это не одна телега идет. Едут они по своим маршрутам, отработанным годами. Про то, где и когда они проедут, знают только свои. Вот к такому бы каравану нам пристать. С ним до Харькова и добрались бы.
  - А одним не безопаснее? - проговорил Давид.
  - Нет. Сейчас одним совсем не безопаснее. Сам же всю дорогу старался с кем-то ехать. Так? Вот. А твое 'рекомендательное письмо' даст нам возможность уговорить друзей деда Анастаса.
  Других мнений не последовало. Додику этот вариант не слишком нравился, но лучшего он предложить не мог. Розочка с матерью занялись сборами. Собирали только самое необходимое - теплую одежду, остатки украшений. Все понимали, что в дороге будет не до роскоши и особых удобств. Чем меньше вещей, тем лучше. Давид и Мирон отправились на встречу.
  Вернулись за полночь. Ни Розочка, ни Мария Яковлевна не спали. Долго открывали замок, отодвигали щеколду. Наконец, дверь открылась. Розочка кинулась к Давиду:
  - Ну, что? Как?
  - Сейчас, солнышко. Дай дух перевести.
  Мужчины прошли в большую комнату, единственную, в которой могли собраться все четверо жителей домика, расселись за столом. Говорил Мирон.
  - Вроде бы договорились. Послезавтра выезжаем. С нас харчи и немного денег. Довезут до Харькова. Нужно быть на старой Бахчисарайской дороге утром. Ну, 'Студент' - обернулся он к Давиду - любит тебя Всеблагой.
  Давид молча кивнул и взял Розочку за руку.
  - Все будет хорошо, солнышко!
  - Я знаю. Я верю. Мы обязательно выберемся.
  Мирон и Мария Яковлевна неожиданно, но дружно рассмеялись.
  - Ох, дети малые. Вам бы в куклы играть, а не через огонь ехать - заключила теща - Ладно, давайте сборы закончим и отдыхать. Устала я что-то.
  Она и вправду выглядела хуже, чем прежде. Волнение последних дней сказалось на еще не полностью оправившемся после болезни человеке. Хотя, могло быть и хуже. Да и впереди всего и всякого много. Но это не помешало ей внимательно отобрать каждую мелочь, которая могла бы помочь в дороге, составить список покупок на завтра. Только после этого все уселись за чай.
  После чаепития мать и Мирон ушли спать, а Давид с Розочкой еще долго сидели на постели, держась за руки. Строили планы, делились опасениями.
  То, что бабушка с семьей уехала, Давид рассказал еще в первый день. Рассказал и о визите к отцу Розочки и его планах перебраться в Подмосковье. Долго и не очень внятно рассказывал он о тех чудовищных изменениях, которые на глазах превращали Россию в дикое поле, охотничьи угодья одних людей на других.
  Теперь речь шла о том, как им жить дальше? Оставаться в Подмосковье с семьей Розочки или пробираться в Бобруйск? Попытаться затеряться, попытаться уехать за границу? Все может быть и правильно, и не правильно. Уехать за границу. Это правильно. Есть шанс пробраться в Лондон, к бабушке, к семье, которая обязательно выкарабкается на вершину. Но как пробраться через воюющие страны, через комиссаров в Петербурге, через не едущие поезда и не плывущие пароходы?
  Затеряться? Возможно. Но нужно что-то делать, чем-то зарабатывать на жизнь. Те умения, которые у них были до сих пор, сегодня не особенно востребованы. Остаться в Подмосковье? Примут ли там Давида, как своего? Розочка уверена, что примут. Однако, в Подмосковье встает та же проблема: чем жить? Что делать? Вопросов много, а ответов пока нет. Да и рано, наверное, об этом думать.
  - Давай, об этом потом подумаем - наконец проговорила Розочка, повернувшись к Давиду и придвинувшись совсем-совсем близко.
  У Давида привычно перехватило дыхание, он обхватил голову Розочки, прижал к себе и утонул в густых волосах жены.
  
  ***
  
  В условленное время все четверо, стараясь не нарваться ни на моряков, ни на защитников города, проскользнули вверх балки, на старую бахчисарайскую дорогу, широкую немощеную тропу, вившуюся между гор. Их ждали. Пять угрюмого вида мужчин на трех телегах и одной пролетке без радости, хотя и без злобы приветствовали беглецов. Дед Анастас тоже был там.
  - Вот, что, Студент. Ты правильным людям помог, повел себя, как человек, а не как... Правильные люди тебе помогут. Эти ребята едут в Харьков. Там у нас свой интерес. Лишних вопросов не задавай. Понял?
  - Я понял, дед Анастас.
  - Вот и хорошо. Про ваших женщин я ребят предупредил. Они озоровать не будут. Только пусть и они ведут себя так, чтобы их было не видно и не слышно. Забрались в пролетку и молчок.
  - Хорошо, дед Анастас.
  - Старший в караване - Анвар - указал он на высокого седовласого татарина - Его слушайтесь все, как царя. Он такие караваны уже лет двадцать водит. Его и в Одессе, и в Харькове, и в Ростове знают.
  - Понял я - уже устал соглашаться Давид.
  - Да, вот еще что, не будьте для него обузой. Вы - два бойца. Это хорошо. Тогда и вам легче будет. А теперь прощай, Студент. И ты - Мирон-охранник. Помяните в молитвах деда Анастаса. Говорят, Бог вас слушает.
  Кивнув на прощание, старик зашагал к городу, а караванщик бросил в их сторону:
  - Женщины пусть садятся в пролетку. Туда и вещи положишь. Крышу поднимите, чтобы не видно было. Еду сами готовить будете. Кто будет лошадью править?
  - Я - отвечал Мирон.
  - Значит, ты поедешь с ними. Будешь править. А ты - он ткнул в Давида - Забирайся на ту телегу к Андронику. Будешь ему помогать. Только быстро.
  Разместились почти бегом. Розочка с матерью и Мироном в относительно удобной пролетке с мягким ходом. Там же они разместили свой багаж. Правда, рядом лежали непонятные свертки и тюки, стеснявшие пассажиров. Но, помня наставления деда Анастаса, вопросов о них не задавали. Давид запрыгнул на телегу к молодому парню-греку, на пару лет старше него самого. Ну, наконец, тронулись. Опять дорога.
  Пару часов караван ехал по дороге, петляющей среди гор. Порой дорога поднималась совсем высоко. Начинал дуть холодный ветер. Давид все время оглядывался на своих: не замерзнут ли? Но матушка Розочки предусмотрительно велела одеть на себя самые теплые вещи.
  Во время очередного подъема ветер пробрал его особенно сильно. Зубы стучали. Тело била мелкая дрожь. Теплый шарф и шинель не спасали. Впрочем, его спутнику было не легче. Тут он вспомнил про флягу своего недавнего попутчика, которую успел наполнить в Ялте. Тут она. Достал. Отхлебнул. Полегчало. Все же коньяк - вещь полезная. Протянул флягу попутчику. Грек принял флягу и благодарно кивнул в ответ.
  - Спасибо, Студент. Согревает. Ничего, скоро уже вниз начнем спускаться.
  Действительно, через полчаса дорога стала ощутимо понижаться. Горы сменились холмами, отступили от тропы. Они уже не нависали над путниками, а высились там, на горизонте. Давид пытался понять маршрут. Сейчас едем до Бахчисарая. Там по степи до Симферополя? Или нет?
  Но до Бахчисарая они не доехали. Как только горная гряда южного берега осталась позади, караван резко повернул на север. Дальше ехали не столько по дороге, сколько по едва заметной тропе. По расчетам Давида они уже давно должны были быть в Бахчисарае, а то и подъезжать к Симферополю. Но пейзаж был вполне безжизненный. Лишь редкие татарские деревни и хутора колонистов изредка попадались по дороге. Да и те старались объезжать неблизкой дугой. Остановки делали лишь пару раз в совсем пустынных местах и совсем не долго. Только к вечеру подъехали к небольшой татарской деревушке. Чуть более десятка домов вытянулись вдоль речки. Дома по-татарски основательные, с множеством хозяйственных пристроек.
  Путников здесь ждали. Едва караван приблизился к крайнему дому, из ворот вышел степенный старик в теплом полушубке, перекинулся парой фраз на татарском с караванщиком и принялся отворять ворота во двор. Давид помог завести 'свою' телегу и бросился помогать Мирону. Но там уже было все в порядке. К ним подошел Анвар.
  - Мы здесь всегда ночуем. Вон в том сарае спим все вместе. Но женщинам там спать не годится. Заплати хозяину десять рублей, он даст вам отдельную комнату и протопит баню. Якши?
  Слово 'якши' Давид не понял, но предложение принял с удовольствием. Хотя сумма в десять рублей показалась ему чрезмерной. Уже через полчаса довольные и вымытые родственники расположились в небольшой комнате под самой крышей. Кровать в комнате отсутствовала. Зато в изобилии имелись одеяла, устилавшие почти все пространство жилища. Теплая жаровня создавала ощущение уюта. Мирон с Давидом, отужинав с дамами, проверили запоры на двери и на окне. Запоры были надежными. Пожелав дамам 'доброй ночи', мужчины отправились на ночевку к попутчикам.
  Там ужин тоже закончился. Пили чай, разговаривали. Говорили по-русски, иногда переходя на татарский. Хозяин, которого звали Хамза, жаловался на жизнь, на времена.
  - Люди стали совсем злые. Неделю назад приехали на машине матросы. Человек шесть. Все с ружьями. Зачем? Аллах один знает. Приехали. Говорят, мы теперь новая власть. Хорошо, говорю. Мы всякую власть уважаем. Был царь - царя уважали. Был Керенский - уважали Керенского. Теперь, говорю, вас будем уважать. А они мне говорят: Ты, говорят, кулак, буржуазия. У тебя дом большой. Этот дом мой дед строил, мой отец достраивал, я обновлял. Все, что имею, своими руками заработал. Не знаю, говорю, никакой буржуазии. Я крестьянин. А они давай весь дом переворачивать. Что ищут, не говорят. Я их спрашиваю: Что ищите? Скажите, я сам покажу. Они только грубые слова говорят. Совсем стыд потеряли. На женскую половину пошли. Тогда я и мои дети и не стерпели. Лежит теперь новая власть в земле за деревней. А машину их мы в степь отогнали и в балке бросили. Вот такие времена пошли.
  - Да, - вздохнул Анвар - Плохие времена. У нас тоже совсем плохо стало. Люди бедные, торговля плохая. Матросы тоже народ обижают. Если бы не турки и греки, совсем плохо было бы. Вот и везем их товар. У них там своя война. Тоже не сладко. Только, думаю, они люди мирные. Раньше опомнятся. Ладно, добрые люди. Пора и спать ложится. Завтра весь день опять ехать.
  Встали рано, еще до света. В утренней серости выезжали из села. Опять ехали по проселочным дорогам, минуя города и большие деревни. Пустая зимняя степь выглядела совсем не дружелюбно, навевала грустные мысли. Но все понимали, что матросы выглядят намного менее приятно. Дорога вильнула в невысокие холмы. Едущий с Давидом молодой грек подобрался.
  - Не хорошее место - шепнул он Давиду, перекладывая пистолет в карман ватника. Давид, хотя ничего опасного пока не замечал, тоже переложил пистолет и сунул руку в карман. И не зря.
  Делая очередной поворот, караван нос к носу столкнулся с небольшим, около десятка человек, отрядом вооруженных людей. Были среди них и матросы. Но кроме них виднелись явные дезертиры и просто непонятные личности.
  - А ну, стой! Кто такие?! Контра?! - гаркнул дядька в кепке, но в матросском бушлате. Видимо, командир отряда. Или атаман банды - кто их разберет? В любом случае, встреча не сулила ничего хорошего.
  - Мы - люди мирные! Решили переехать из Крыма. Вот пробираемся потихоньку.
  - А в телегах что? - решительно спросил командир и направился к ближайшей повозке.
  Анвар сложил руки на груди, что, очевидно, было знаком. Через миг четверо путников уже стреляли в некстати подвернувшихся противников. Давид, а следом и Мирон присоединились к ним. Несколько нападавших упало. Остальные рассыпались по долине, стараясь укрыться за чахлыми кустами и камнями. Путники продолжали стрелять, прячась за телегами. Мирон смог отогнать пролетку с дамами чуть подальше и снова присоединился к своим. Ответные выстрелы тоже звучали. Но стреляли нападавшие не особенно точно. Через четверть часа все было кончено. Правда, среди караванщиков тоже были потери. Два человека были ранены. Одному прострелили руку, другому плечо.
  И здесь спасительницами стали дамы. Мария Яковлевна взяла с собой бинты, йод и множество других медицинских штучек. Розочка и ее мама быстро продезинфицировали раны, перебинтовали. В одном случае, с помощью мужчин смогли даже извлечь пулю. Причем, все это делалось под постоянные окрики Анвара, который опасался, что их могли услышать друзья нападавших, кем бы они не были. Но Единый был милостив. Дальше ехали спокойно. Розочка оставалась в пролетке. Но на каждой стоянке брала на себя приготовление еды. И хотя стряпня порой пригорала, едоки не жаловались. Мария Яковлевна перебралась на телегу к раненым, помогала им, чем могла.
  На очередной ночевке одного из 'караванщиков' пришлось оставить в деревне у надежных людей. Рана была не смертельная, но делала его обузой для всех. Его обязанности естественным образом легли на Давида и Мирона, которые теперь считались 'совсем своими'.
  Изменилось и отношение к теще и Розочке. Из обузы они превратились едва ли не в благодетельниц. Их старались защитить, устроить поудобнее. Малку, мать Розочки звали мамой или матушкой Марией, и прислушивались к ее советам, едва ли не больше, чем к приказам Анвара.
  Она, на самом деле, смогла сделать быт каравана намного более устроенным. Розочка помогала матери. Молодые виделись часто, но оставались вдвоем крайне редко. Можно сказать, что не оставались совсем. Быстрый поцелуй, когда им казалось, что их никто не видит, краткое объятие и... все. Обидно. Но дорога есть дорога. Тем более, дорога опасная.
  А путешествие тем временем продолжалось. Караван уже ехал по материку. Останавливались на ночевки, как и прежде, в небольших деревеньках у доверенных людей. Пару раз какие-то люди пытались их остановить, Но эти быстро соображали, что нарвались не на тех. Миновали Мелитополь. В город решили не входить. Давид был согласен с этим. Уж очень неприятные воспоминания были у него связаны с этим местом. Заночевали в деревеньке неподалеку. Последняя ночевка в пути. По крайней мере, на этом участке пути.
  К вечеру следующего дня приблизились к Харькову. Путь каравана заканчивался в деревне Верещаковка возле речки Лопань, за которой, собственно, и начинался город. Там и распрощались. На прощание Анвар, успевший поговорить со своим человеком, посоветовал:
  - В центре не ходи. Там комиссары, как в Крыму. Лучше на окраине остановитесь. Хорошие вы люди. Пропадете. А ты - кивнул он Давиду - жену береги. Такая жена везде мужчине счастье сделает. Понимаешь?
  - Понимаю - согласился Давид и обнял Розочку.
  
  Глава 9. Дом или временная передышка
  
  Январь уже шел к середине. Снежный и холодный январь 1918 года. Может оно казалось от общей неустроенности жизни, но мороз щипал сильнее, печи слабее грели, а еда не насыщала. Да и было ее немного. В это время видавшая лучшие времена пролетка медленно подползала к подмосковному дачному поселку Малаховка. Мария Яковлевна спала, откинувшись на сидение, Мирон, Розочка и Давид рассматривали место, где им, может быть, предстоит жить. Вот проехали большой деревянный аптекарский и парфюмерный магазин, судя по надписи, принадлежащий господину Шлезингеру. Или теперь нужно говорить 'гражданину Шлезингеру' или даже 'товарищу'.
  А вот здание явно гимназического типа, довольно странно смотрящееся в поселке. Впрочем, что такое Розочка слышала или читала, что стараниями господина и госпожи фон Мекк в селе Малаховка была учреждена гимназия для совместного обучения лиц обоего пола. Тогда это читалось, как модная новость. Теперь не трогало. Последнее время ее вообще мало, что трогало из внешнего мира. Уже в первые дни пути она поняла, что, скорее всего, беременна. Но только в Москве она поделилась новостью с родными. Новость восприняли по-разному. Давид встал на колени, прижался головой к ее животу и долго стоял так, слушая будущую жизнь внутри ее тела. Мирон был откровенно огорчен. В такое время иметь маленького кинда - совсем не большая радость. Зато море цорес. Мать отнеслась к известию спокойно. Такая женская судьба - рожать детей.
  За гимназией вдоль улицы стояли типичные дачные дома. Нечто среднее между городским домом и барской усадьбой. Разные. Были богаче. Были беднее. Но совсем бедных домишек и не было. Вдоль улицы стояли фонари. Правда, несмотря на сгущавшиеся сумерки, ни один из них не горел. Разруха добралась и сюда.
  Пролетка качнулась и свернула к двухэтажному деревянному дому, где Давиду довелось уже какое-то время жить. Розочка и Мирон видели дом впервые. Выглядел он вполне уютно. В пять окон на каждом этаже. На второй этаж снаружи вела лестница, заканчивающаяся верандой, опоясывающей весь этаж. Летом здесь, наверное, здорово пить чай - подумалось Розочке. От дороги дом отделяла невысокая изгородь с воротами. От ворот шла тропинка, расчищенная в глубоком снегу. По ее бокам росли столь же невысокие ели. Рассчитались с извозчиком и... остановились перед изгородью. Неужели! Неужели их путь закончен. Они дома!
  Больше не будет тревожного ожидания в Ялте. Не будет ночевок в заброшенных деревнях. Стычек с любителями пограбить. Отсутствие возможности помыться, спокойно отдохнуть. От Харькова ехали на поезде. Через знакомых своих попутчиков смогли добыть поддельные 'ксивы', документы с подписями и печатями, удостоверяющими, что они командируются из столицы Украинской Советской республики в Москву. С помощью этих документов и золотых монет они смогли доехать, хоть и не без приключений, до Москвы. Оттуда, уже на последние средства смогли добраться до Малаховки. И вот они дома.
  Наконец, Давид нашел в себе силы и громко постучал в ворота. Ждать пришлось долго. Розочка уже начала немного замерзать, когда из дома вывалила целая толпа народа. Впереди всех, в шубе, накинутой на домашний халат, бежал Ефим Исаакович. За ним бежали дочери, знакомые и незнакомые Давиду люди. Тесть схватил в охапку и прижал к себе Розочку. Дети бросились к матери. Все смешалось в радостный, кричащий, плачущий и размахивающий руками клубок. Давид с Мироном стояли несколько в стороне, с улыбкой наблюдая картину воссоединения семьи. К ним подошел Фоля, который учил его стрелять перед отъездом. Поздоровались, обнялись.
  - Ну, что, Додик - бросил он - Доказал, что ты мужчина.
  - Еще как - ответил за Давида Мирон.
  Наконец, и сам Алекснянский, на минуту оторвавшийся от вновь обретенных жены и дочери, подошел к молодым людям.
  - Давид, не думай, что я не понимаю, что ты для нас сделал. С этого дня и до последней минуты жизни, я твой должник.
  - Нет, Ефим Исаакович! Вы отец Розочки. Я Ваш должник навсегда - ответил Давид.
  После долгого отмывания, отъедания, длинных и сбивчивых рассказов о путешествии, в котором Додик, неожиданно для себя самого, фигурировал, как главный, настал блаженный час отдыха. Молодым отвели небольшую, но уютную комнату на втором этаже. Подняться в нее можно было изнутри дома, а можно было и прямо с улицы, через веранду. В комнате кроме большой кровати стоял стол, два уютных кресла, шкаф для одежды и книжный шкаф, где стояли книжки Розочки, остававшиеся в ее прежнем доме. На столе стояла лампа почти под таким же абажуром, что и в их питерской квартире. Это особенно тронуло Давида.
  Почти сутки они отсыпались на чистых простынях, наслаждались покоем, безопасностью, близостью друг друга. Да и потом их жизнь шла в сладком полусне. Они не жили, а вспоминали ту, прежнюю жизнь, стараясь словами, движениями, мыслями воссоздать то, исчезнувшее счастье. Суета большого дома была рядом, но в другом мире. Все шло мимо них. Давид и Розочка купались в покое и блаженстве, стыдясь своего выпадения из быта и не имея сил прервать его. Наверное, есть особая, неизъяснимая сладость в том, чтобы среди руин вдруг найти кусочек прежнего быта, и прежнего себя. Это чем-то похоже на большое и теплое одеяло, под которым ребенок прячется от страхов темной ночной спальни. В этом мире между жизнью и небытием и нежились Давид и Розочка. Но даже самый маленький огонек не может гореть вечно без новых дров. Это Давид понимал.
  К исходу третьего дня тесть пригласил Давида в свой кабинет.
  - Давид, ты доказал, что можешь защитить мою дочь, свою жену. Но женщину нужно не только любить и защищать. Мужчина должен еще и кормить свою семью. У вас и ваших детей, когда они, даст Всевышний, появятся должны быть курочка и гефелте-фиш на столе, нужно во что-то одеваться и чем-то платить учителям.
  - Я понимаю, Ефим Исаакович.
  - Это хорошо. Потому я и пригласил тебя для поговорить. Твои деньги у меня. В любой момент ты их получишь обратно. Но деньги, которые не дают дохода, имеют отвратительную привычку заканчиваться в самый неподходящий момент. Вот и возникает вопрос: что ты собираешься делать? Я знаю, что Роза ждет ребенка. Это значит, что пробираться за границу у вас не выйдет. Во всяком случае, пока она не родит. Да и потом это будет очень не просто. Попытать счастья сейчас можно, но уже очень не просто. На западе немцы, которые скоро будут совсем близко к Нарве. На юге советы. Ехать через Гельсинфорс, как твоя бабушка, пока можно. Но и здесь очень большой риск. Сам ты что думаешь?
  - Мы с Розой говорили об этом. Я очень хочу уехать к своим. Но... Мы ведь чудом выбрались из Крыма. Второго чуда может и не случиться. Будь я один, я бы поехал. А теперь нас почти трое. Нет. В ближайший год мы никуда не тронемся. Роза родит ребенка среди любящих ее людей.
  Алекснянский встал из-за стола, подошел к поднявшемуся Давиду и крепко обнял его.
  - Сын мой! Ты - мой сын. Зови меня отцом. Хорошо?
  - Да, отец.
  - Так вот, сын - проговорил он минутой позже, справившись с волнением - давай думать, как нам жить жизнь дальше?
  - Ефим... Отец, я ведь даже не представляю, как сейчас живут люди. Гешефт, я так понимаю, в комиссарской стране невозможен?
  - Давид, здесь говорят не комиссарской стране, а советской. Постарайся не путать. Оговорка может стоить тебе жизни. Но, в целом, ты прав. Нормальные дела закончились или почти закончились. Заводы и фабрики захвачены большевиками. Старые хозяева лишились всего. Твоя бабка - редкостно мудрая женщина. Мне не хватило прозорливости. Впрочем, будем откровенны, и денег для переноса дел в Европу мне бы тоже не хватило. Я перед самым концом вложил серьезные средства в одно дело, которое сулило большой барыш, и потерял почти все. Фабрики враз не продашь. Вот и пришлось оставаться на месте. Но сейчас это уже не важно. Правильный гешефт, которым занималась твоя бабка, к которому готовили тебя, в России, таки да, не возможен. Но я не настолько европеец, как Пая-Брайна, дай ей всевышний сто лет жизни. Поэтому у нас есть варианты.
  - Какие?
  - Первый вариант - самый простой. По нему пошла моя племянница Фира. Она просто устроилась на службу в какой-то комиссариат. Она - грамотная девушка. Умеет без ошибок написать документ и посчитать цифры в таблице. Для господ товарищей это - едва не гениальность. Она имеет паек. Так теперь называются выплаты зарплаты едой и вещами. Кроме того, она имеет свой маленький подпольный гешефт. Не правильный гешефт, как мне кажется. Но имеет. Кормит себя и дает в семью.
  - А куда я могу устроиться? Меня же готовили, как коммерсанта. Я знаю как организовать транспортировку, как вести бухгалтерию. Как подсчитать и уменьшить издержки? Кому это нужно, если нет купцов, заводчиков, не дела ?
  - Додик, дорогой! На тебя любой большевистский комиссар будет молиться, как русский крестьянин на святую икону. Они ничего этого не умеют. У них всегда всего не хватает, поскольку они не могут никогда посчитать издержки и подумать, как их избежать или уменьшить.
  Давид вспомнил мелитопольских комиссаров и крымских матросов, который у него олицетворяли новую власть в стране. Представить их и правильный план предприятия было ему не по силам.
  - Дорогой отец! Я, наверное, многого не понимаю. Но то, что я видел, приводит меня к убеждению, что эти люди, я имею в виду комиссаров, могут только грабить и убивать. Я не понимаю, как они собираются управлять страной?
  - Ты во многом прав - задумчиво проговорил Алекснянский - Но, многого ты, действительно, не понимаешь. Не потому, что глупый. Ты - юноша умный и активный. В хорошие годы ты стал бы первым коммерсантом. Но годы плохие. Потому постарайся понять, что жизнь сложнее любых теорий и философий. Властителю всегда кажется, что он все видит и всем управляет, что именно он определяет, куда потечет жизнь. А это не так.
  Жизнь направляет маленький человечек, который смог договориться с другими маленькими человечками. Крестьянин, торговец с лотком, ремесленник в маленькой мастерской почти всегда сильнее и умнее власти. Просто потому, что их много, они хотят жить и умеют работать. Если власть им помогает, то она имеет свой нахес, а из маленьких мастерских появляются большие заводы, открываются театры, выходят газеты. Если власть мешает, то мастерские кормят мастера, а газетчик, актер и политик подыхают с голоду. Тогда власти остается только одно - грабить и убивать, чтобы, как и любой разбойник, прокутить награбленной в бордели или в кабаке. Но от этого больше добра не становится. Власть же бесплодна, как Синайская пустыня.
  Додик слушал, затаив дыхание. Это было и похоже, и не похоже на ту 'философию', о которой спорили в салоне его дядюшки в Петербурге. Оно было мудро, но не занудно. Это было не из книг, а из жизни. Оно находило отклик в его душе. Картинка складывалась. Тем временем, Алекснянский продолжал:
  - Так вот. В какой-то момент любая власть, самая безумная, понимает, что кушать нечего. И вот тогда она перестает грабить. Точнее, заставляет себя и своих присных уменьшить аппетиты. Она начинает закрывать глаза на то, что активные маленькие люди делают свой маленький гешефт. И вот тогда жизнь начинает налаживаться. Советы тоже придут к этому. Может быть не сразу, но придут.
  - А какой второй вариант?
  - То есть идти на службу ты бы не хотел? Правильно?
  - Не то, чтобы категорически не хотел. Но, если можно этого избежать, то я бы предпочел держаться от этой власти подальше. По крайней мере, пока она не поймет, что предприниматели нужны, что без них будет плохо.
  - Ну, хорошо. Слушай про другой вариант. Этим сейчас занимаюсь я и Фоля. Сюда подключится Мирон и, если согласишься, то и ты. В Москве сейчас очень плохо с продовольствием. Комиссары посылают продовольственные отряды, чтобы отбирать хлеб у крестьян. Но крестьяне его прячут. Многих солдат убивают. Не хватает уже не икры и ананасов, а хлеба, молока. Не хватает самого необходимого. При этом, заводы продолжают работать. Плохо, но работают. На складах скапливается товар, который не могут реализовать. Ведь большинство коммерсантов свернули дела и сейчас проедают прежний барыш. Мы бы тоже могли пару лет протянуть на том, что у меня осталось. Да и твоих денег бы хватило вам на несколько лет.
  - Я думал об этом. Опасно. Придут очередные товарищи и, попросту, отберут.
  - Вот именно. Им же нужно есть, пить, кормить своих красных гвардейцев, матросов и прочий вооруженный люд. Потому я и предлагаю другой вариант. Итак, я сказал, что в городе не хватает еды. Но еда в избытке есть в деревне. Зато в деревне не хватает металлических устройств, гвоздей, скоб, кос. Мало керосина, спичек, мануфактуры. Не все, но многое из этого перечня есть в городе. Вот здесь мы и имеет все условия для нормального гешефта.
  - Я понял. Согласен.
  - Это временно. Пока в стране полный хаос. Как только ситуация изменится, мы найдем еще варианты. Рафаил, ну, Фоля, ты его уже знаешь, введет тебя в дело. Завтра и приступай. И - Ефим Исаакович запнулся - Не забывай, что моя дочь сейчас очень нуждается в твоем внимании и поддержке. За делами не забывай о ней.
  - Это я всегда помню, отец - твердо отвечал Давид.
  Уже со следующего дня жизнь завертелась в совершенно ином ритме. Гешефт Ефима Алекснянского был совсем не сложен и сложен одновременно. Рафаил (Фоля), Мирон и Давид ездили по деревням, узнавали про то, что нужно крестьянам. Тем временем, Ефим Исаакович, узнавал, что есть на московских складах, можно ли это без особого риска купить? Потом городские товары с помощью той же троицы и еще нескольких верных подручных превращались в хлеб, мясо, молоко, овощи и крупы. Все это уходило в Москву, которая с февраля стала столицей большевиков.
  Алекснянский не стал открывать магазин или лавку. Деньги стоили все меньше, а внимание лавка привлекала. Он нанимал за те же продукты торговок на рынках города. Едва ли не сотни торговок работали на него, не подозревая о том, что работают на одного хозяина. Продукты менялись на хорошие вещи, золото, драгоценности, мануфактуру. Деньги брали только в самом крайнем случае. Не верил Ефим Исаакович ни в советские деньги, ни в деньги прежних властей.
  Что-то опять вкладывалось в покупку продовольствия. Что-то оседало в семье. Несмотря на то, что приходилось 'делится' с множеством представителей 'революционной власти': от милиционеров до комиссаров, затея была выгодной. Семья не бедствовала. А кубышка из золотых монет и драгоценностей росла. Да и польза от предприятия была немалая. В городе прибывало продовольствие, в то время, как продовольственные отряды поставляли его все меньше и меньше.
  Конечно, случались и неприятности. В иной деревеньке крестьяне решали забрать нужный им товар, а не сменять его на продукты. Бывало, что телеги с продовольствием натыкались на продотряды большевиков. Чаще всего удавалось договориться. Но порой пускали в ход пистолеты. Пока обходилось без жертв, хотя риск был немалый.
  Были проблемы и иного рода. Алекснянский старался 'держать цену', продавать по меньшей цене, чем другие. Но торговки порой сами завышали цену, чтобы больше оставить себе. С такими не ссорились. Какой смысл? Но прекращали все отношения немедленно. В условиях, когда ни еды, ни работы не хватало, это было страшное наказание, удерживающее от нарушений гораздо сильнее, чем штрафы или побои.
  Постепенно круг контактов, да и обороты росли. В определенных кругах полуподпольных дельцов сложился непререкаемый авторитет тестя Давида. Знали, что любое его обещание надежнее, чем самые грозные договоры. Если бы, на манер старинных торговых домов Европы, у 'фирмы' Алекснянского был девиз, то, наверное, звучал бы он просто: Алекснянский всегда держит слово. В деревнях тоже к ним привыкли, поверили, что эти обманывать не будут, а дадут 'нормальную цену'.
  Давид уставал страшно. На нем лежала закупка продуктов в деревнях, которые, несмотря на все потрясения в стране жили почти благополучно. Бедствовали только хозяйства, где мужиков забрали в армию, и они еще не сообразили дезертировать домой. Он с несколькими помощниками въезжал в деревню на двух-трех телегах, предварительно удостоверившись в отсутствии 'товарищей'. Останавливался на привычном месте. Цену крестьяне знали. Ассортимент составлялся по их же заказам. Обмен происходил быстро. После этого Давид принимал новые заказы, называя цену за них. Здесь порой начинался яростный торг. Но, в конце концов, били по рукам. После этого торговцы быстро сворачивались и исчезали.
  Пару раз нарывались на засаду продотрядов, которых предупреждали о приезде торговцев крестьяне-бедняки, создававшие в некоторых деревнях 'комбеды', комитеты бедноты, пытавшиеся взять власть в деревне. Приходилось уходить, а порой, отстреливаться. Эти деревни они больше не посещали. Тем самым, у крестьян исчезали устойчивые поставки городских товаров. Один раз мужики сами 'наказали всем миром' доносчика, о чем сообщили Давиду, придя на торг в менее подверженную доносительству деревню. Постепенно, селяне сами взяли на себя охрану торговцев на территории своей деревни.
  Но закупка продовольствия не исчерпывала его обязанности. По лично проложенным им маршрутам телеги с хлебом, крупами, копчеными полутушами и прочей снедью шли, минуя все заставы, на 'точки' (городские склады) в Москве. Оттуда их уже развозили по рынкам и конкретным торговкам. Бывало, что несколько дней он мотался по всей губернии, без нормального сна и отдыха.
  Но как бы он не уставал, он находил время для самого важного, для Розочки. Кто придумал, что при беременности женщины дурнеют лицом и телом? Наверное, полный идиот, или совсем слепой страдалец. Розочка, несмотря на понятные проблемы, вся лучилась светом будущего материнства. А может так казалось Додику. Каждый вечер, когда он оставался дома, они сидели в своей комнате и говорили про будущую жизнь, про их будущего ребенка, про то, что 'все обязательно наладится'. Снежный буран конца февраля заунывно выл за оконным переплетом, заметал дорожки Малаховки. А в комнате Давида и Розочки пылала жаром печь-голландка, даря тепло молодым супругам. На столе, как и в первые дни их брака горела лампа под зеленым абажуром, заливая комнату неярким, мягким светом.
  Розочка долго выбирала книгу в шкафу. Потом они читали вслух или просто болтали. Иногда на огонек заходили сестры. Тогда вечер проходил шумно и весело. Девочки громко говорили, смеялись. Додик рассказывал 'страшные' истории своего путешествия, иногда пел, безбожно перевирая мелодию, известные арии из оперетт. Но чаще они оставались вдвоем. Это было особенно пленительно. Такие вечера Давид и Розочка называли 'длинные вечера'. Даже, когда говорить было совсем не о чем, они просто сидели, держась за руки. Казалось, за все те беды, что выпали им за их короткую жизнь, судьба расплачивается этими вечерами. Казалось, что этой жизни, которая хоть как-то вошла в колею, не будет конца. Жалко только, что это только казалось.
  К апрелю, когда снег уже почти сошел, а ветер и не думал становиться менее колючим, у Розочки начались сильные боли. Она молчала, терпела. Но Давид чувствовал, что происходит что-то очень нехорошее. Он не отходил от постели жены, забросив все дела. А Розочке становилось все хуже. На третий день началась рвота, кровотечение. Испуганный отец послал за доктором и акушеркой. Отца и мужа выставили из комнаты, где почти без сознания лежала Розочка. Потянулись долгие, невероятно долгие минуты. Только через три часа доктор вышел к ним.
  - Должен вас огорчить, господа. Ребенок умер. Мы едва не потеряли его мать. Мертвое тело стало разлагаться внутри. От того была рвота. Теперь даме предстоит долгое лечение. Я не могу гарантировать, что у Вас, молодой человек, получится обзавестись потомством.
  Давид почувствовал не страх, не ужас, а какую-то невероятную, запредельную тоску. Как будто от тела отрезали большой кусок. Или не от тела, от души. Но еще сильнее, чем эта душившая его тоска, была жалость к Розочке, его Розочке, которая так ждала их ребенка, так гордилась своим будущим материнством.
  - Могу ли пройти к супруге? - проглотив комок в горле, спросил Давид.
  - Да, - ответил доктор - Только пока она спит. Ей пришлось много пережить сегодня. Мы дали ей снотворное средство. Пойдемте, господин Алекснянский, я сделаю назначения. Завтра к обеду я заеду к вам. Думаю, что месяц-полтора нам придется часто видеться. Моя помощница останется с больной. А Вы, молодой человек - он повернулся к Давиду - поможете ей. Хорошо?
  Давид бросился в комнату. На их постели лежала Розочка. Глаза ее были закрыты, волосы разметались по подушке, лицо было бледнее выбеленной стены. Несмотря на сон, ее била мелкая дрожь. Фельдшерица сидела рядом, держа руку больной. Рядом стояла лохань укрытая окровавленными тряпками. Там тельце их не рождённого ребенка - понял Давид, едва не потеряв сознание.
  Но, взяв себя в руки, он медленно приблизился к постели жены.
  
  ***
  
  Розочка поправлялась долго, очень долго. Все это время Давид не отходил от жены, отодвинув в сторону другие дела и проблемы. Первый дни он только сидел рядышком, не решаясь что-нибудь сделать или сказать. В какой-то момент весь мир сжался до комнаты, кровати и жены, лежащей на ней. Розочка была в полуобморочном состоянии. Даже, когда она открывала глаза, ни слова не произносилось. Она почти не реагировала на все, что с ней проделывал доктор и фельдшерица. От ее отсутствующего взгляда у Давида замирала душа. На его расспросы Доктор ответил:
  - Что же Вы хотели, молодой человек! Ваша супруга пережила не только сильнейшее телесное повреждение, но и душевный кризис.
  - Так, что же делать?
  - К сожалению, я не специалист по душевным болезням - доктор поправил пенсне - Но... я прожил большую жизнь. Здесь все зависит только от Вашего терпения и внимания. Только это способно вернуть ее в мир.
  После этого разговора, Давид уже не просиживал пнем возле кровати, а всеми силами старался помогать фельдшерице, ухаживать за Розочкой. Постоянно о чем-то говорил с женой, стараясь создать атмосферу 'дома', которая, казалось, навсегда ушла вместе с не рожденным ребенком.
  Только к самому концу мая она стала вставать. Но ощущение было, что с кровати встала только оболочка человека. Розочка вяло и безразлично смотрела на все вокруг, односложно отвечала на обращенные к ней речи, почти не ела. Она часами сидела на скамейке в саду возле дома, глядя в одну точку. Так проходили дни. Порой Давида охватывало отчаяние. Особенно вечерами, которые стали невероятно долгими. Но не теми 'долгими' вечерами, которые они так любили, а бесконечно тянущимся застывшим темным временем. Уложив Розочку спать, он часами стоял у темного окна, словно старался разглядеть там ответ на простой и невероятно трудный вопрос: как жить? Зачем жить?
  Но приходило утро, и Давид начинал новое сражение с болезнью Розочки. Так прошел еще месяц. Очень медленно, почти незаметно Розочка отходила от потрясения. Появились слезы, очень напугавшие его, но обрадовавшие доктора.
  - Молодой человек, это реакция! Вы понимаете - реакция. Значит, дело идет на лад.
  И вправду, слезами словно вымывало всю боль и горечь от потери ребенка, от несостоявшегося материнства, от всего страшного, что случилось в последнее время. Она, наконец, 'увидела' мужа рядом с собой, стала говорить с ним. Давиду, который был на седьмом небе от счастья, казалось, что возвращаются их лучшие дни. Что прошлое уходит. Он начал потихоньку возвращаться к делам семьи. Но стоило ему немного взглянуть по сторонам, оторваться от их маленького мира, как становилось понятным, что плохое не ушло. Более того, оно все ближе подбиралось к деревянному дому в Малаховке.
  Еще в марте был подписан мир с германцами, которым отошла едва не половина страны. Нехватка продовольствия усилилась, как и жесткость действий продотрядов. Советы установили 'хлебную монополию'. Тем самым деятельность 'фирмы' Алекснянского становилась преступлением, а торгующих его продуктами теток стали арестовывать на рынках. Пришлось сворачивать обороты. В Сибири восстали чехи, воевавшие против Австро-Венгрии.
  Давид не очень разбирался в политике. Он не особенно вникал, почему чехи решили восстать. Только уже к июню на Урале и в Сибири от Советов остались только воспоминания. Образовались какие-то 'правительства', которые в большевистских газетах называли 'контрреволюционными'. На Дону разворачивалось казацкое движение. Восстания, доведенного до последней степени крестьянства, полыхали под Ярославом и Муромом. В Киеве сидело независимое правительство. Испуганные большевики-комиссары перешли к массовым репрессиям.
  Бывших дворян, политиков, купцов и промышленников, просто 'приличную публику', не проявлявшую должной лояльности или не понравившуюся кому-то из комиссаров, стали хватать и расстреливать без суда и следствия. Алекснянский постарался обезопасить семью. Через взятку он смог выписать всем своим домочадцам советские документы. По новым документам в доме жило пять семей, связанных друг с другом только тем, что они были беженцами из захваченных германцами западных губерний. Причем, по новым документам, все они были из 'единоличников', ремесленников. А Давид - круглый сирота. Последнее не было ложью, но избавляло от вопроса о социальном происхождении, который в новом мире становился едва ли не ключевым.
  Кроме небольших операций с мануфактурой, дел не было. Все стало слишком опасно. Комбеды, получившие оружие, стали реальной властью в деревнях. После нескольких эксцессов, стоивших жизни одному из помощников Давида, Алекснянский решил ограничиться закупкой продовольствия 'для себя'. В основном, жили на накопления, сделанные раньше. Пока хватало.
  С конца июля началась новая беда. Прежние красные гвардейцы, быстро превращавшиеся в партизан или бандитов, объединившихся вокруг популярного атамана-командира, могли побеждать, только имея подавляющее численное преимущество. Их с легкостью били любые, сколько-нибудь организованные офицерские или казачьи отряды. Глава нового правительства, бывший юрист, Ленин, вообще, решил, что армии в новом государстве быть не должно, а революцию будет защищать вооруженный народ с избранным командованием. Во всяком случае, об этом как-то прочел Давид в газете, наклеенной на заборе. Но в условиях нарастания противодействия Советам, все эти слова были забыты.
  Уже к июлю начались расстрелы дезертиров. Их вылавливали на рынках, на вокзалах и просто на улицах городов. Свозили в деревни или на окраины, где и 'приводили приговор в исполнение'. В оставшихся частях бывшей царской армии, солдаты которых не успели разбежаться по домам, и новых частях красногвардейцев вводилась обязательность исполнения приказа. Нехватку офицеров новые власти тоже решали своеобразно и решительно. На службу возвращались бывшие царские офицеры, а их семьи брались в заложники. К концу лета 1918-го года начались массовые мобилизации в городах. Обо всем этом шептались по всем людным местам. Об этом писали немногие не большевистские газеты.
  Но для Давида и Розочки все это было где-то там, далеко, на окраине их мира. Вынужденным бездельем (деловые операции почти прекратились) они не тяготились. В небольшом садике при доме они часами просиживали в беседке, строя фантастические планы на будущее. Точнее, строила их Розочка. Давид, даже понимая полную их несбыточность, не спорил с женой. Порой они гуляли по улице, возле бывшей гимназии, ставшей детским домом. Доходили до речки, где долго смотрели на текущую воду в солнечных блестках, лес и еще уютные, словно из другого мира, дачные дома.
  С началом осени, чтобы не вызывать лишних вопросов у властей предержащих, становившихся все более подозрительными, было решено устроиться на службу. Алекснянский получил какой-то хозяйственный пост в Москве, отвечающий за снабжение населения и армии мануфактурой. Теперь дома он бывал не часто. При всей нелюбви к советам, свою работу он делал честно. Да и паек к его посту прилагался не малый. Розочка и Давид устроились в школу при детском доме. Розочка преподавала английский язык, а Давид арифметику. Маленькие разбойники, впервые севшие за парты, учились охотно. Впрочем, шкоды устраивали с не меньшей охотой.
  Изредка Давид, по поручению тестя, выбирался в Москву. Поручения были не сложными: встретиться, передать, забрать. Зато была возможность погулять по большому городу, послушать разговоры, последние слухи. Москва Давиду нравилась все меньше. Город был грязным, запущенным. Дома, даже в центре, стояли обшарпанные. По улицам толкалось множество самой разной публики. Все что-то меняли или продавали. 'Бывшие' меняли книги, вещи или украшения на еду. Господа пролетарии продавали или меняли продукцию своих заводов, случайно купленные или украденные вещи. Почти открыто продавалось оружие, водка, кокаин. По городу постоянно проходили патрули, проезжали грузовые машины, набитые вооруженными солдатами и матросами. Порой проезжали авто с новыми хозяевами жизни. Извозчики - самые приметные еще недавно люди на московских улицах, исчезли с улиц. Казалось, что город существует только по привычке существовать, а на самом деле давно уже стал мороком, кажимостью, населенной страшными порождениями тени.
  Давид, уже передав пакет незаметному человечку в сером пальто, шел по Остоженке, рассматривая многочисленные бумаги, прилепленные на специальные доски или прямо на стену. Большая часть агиток призывала к 'защите завоеваний революции'. Были какие-то приказы, несмешные или непонятные карикатуры на неизвестных Давиду 'врагов революции'. Рассматривая очередную карикатуру, Давид не заметил, как к нему подошли несколько вооруженных солдат:
  - Покажи-ка документы, гражданин! - произнес один из них.
  Документы, стараниями тестя, у Давида были в порядке. Но сама ситуация изрядно смущала. Просто так эти господа-товарищи не подходят. Он, немного суетясь, достал бумажки из кармана и протянул их старшему:
  - Вот. Пожалуйста.
  Солдат долго изучал бумаги, словно, высматривая в них крамолу.
  - Так, учитель, Давид Соловейчик. Проживаешь в Малаховке. Все правильно?
  - Да. Там же все написано.
  - Не все правда, что написано - сурово отвечал солдат - А скажи-ка, товарищ, почему ты уклоняешься от воинской повинности? Не защищаешь завоевания революции? Вроде бы по бумаге ты наш, а по делам выходит - контрик.
  - Я не контрик, я - учитель - угрюмо отвечал Давид, понимая, что разговор оборачивается как-то совсем не так, как нужно.
  - А что, раз учитель, то и защищать революцию не надо?! - грозно надвинулся на него солдат.
  - Надо - ответил Давид, вдруг разозлившись и от того осмелев, - Надо защищать. Только детей учить тоже надо. И землю пахать. И торговать. А то от земли ничего не останется. Нечего и защищать будет.
  - Ишь, как заговорил - опешил солдат - Ну-ка, пошли с нами. Там тебе объяснят, где правда. Понял?
  Давид, все еще злой, двинулся под конвоем по улице. Минут через пять-семь они подошли к зданию, где, паче чаяния, было написано не 'Милиция' или 'Чрезвычайная комиссия', а 'Военный комиссариат'. Во дворе, куда его провели, уныло располагались еще человек тридцать мужчин, примерно, одного с ним возраста. Документы не вернули.
  'Вот это дела' - пронеслось в голове. Он стал осматриваться на предмет того, чтобы удрать по добру по здорову. Но стена была достаточно высокой, а перед воротами стояли вооруженные часовые. Он попытался объяснить, что это недоразумение. Что он не москвич и попал сюда случайно. Но его не стали даже слушать.
  Давид уселся возле стены на скамейке и принялся думать. Похоже, что сбежать не выходит. По крайней мере, пока их куда-нибудь не повезут. Как не выходит объяснить нелепость ситуации: он, коммерсант, вписанный в свидетельство купца первой гильдии, должен защищать 'завоевания революции', лишившей его будущего. Но сейчас эту иронию господа-товарищи не оценят. Просто поставят его к стенке. А у него совсем другие планы на жизнь. Он подумал о Розочке. О том, как она будет переживать. Для нее же он просто пропал. Надо что-то делать! Как-то выбраться. Вскочил. Еще раз обошел двор. Бесполезно. Не выбраться. Опять уселся на скамейку рядом с мужчиной лет тридцати, судя по одежде, 'мастеровым'.
  - Ты чего суетишься, парень? Не суетись. Отсюда не вырвешься, раз попал.
  - Да я и не из Москвы. Приехал на день. Случайно попал.
  - Э, брат, здесь половина таких, как ты. Мобилизация.
  - Что же делать? Мои, дома, не знают даже, что меня забрали. Они там с ума сойдут.
  - Я-то тоже не собирался воевать. Только вот ждать меня особо некому. Брату все равно. Он сам на фронт пошел. Революцию свою защищать. Да и сестра особо горевать не будет Давай пока сиди смирно. А вечером, когда начальство домой уйдет, попробуем весточки передать. Пусть хоть харчей соберут, да одежду теплую.
  В самом деле, вечером удалось передать записку домой. Хотя особой радости это не доставило. Ночью их погрузили в машины. С ними сели несколько солдат с винтовками и комиссар с пистолетом. После долгого виляния по улицам Москвы, которую Давид знал не особенно хорошо, их привезли на огромный двор на окраине города, возле товарной станции, где толпилось уже несколько сотен таких же, как они, мобилизованных людей. Двор, где разместили будущих защитников революции, был обнесен высоким деревянным забором, вдоль которого стояли вышки, с пулеметчиками.
  Машины все прибывали. Во дворе уже яблоку негде упасть. Временами во дворе появлялся какой-то комиссар и начинал выкрикивать фамилии людей. Названые люди уходили за ворота или внутрь здания, находящегося во дворе. В один из таких визитов комиссар выкрикнул и его фамилию. Давид подошел вместе с другими названными призывниками. Их как-то построили и под конвоем повели к железнодорожной станции. Быстро загнали в теплушки, у каждой из которых стоял часовой.
  - Вот так приключение - невесело подумал Додик - Я и солдат Красной Армии. В страшном сне такого не присниться. Хорошо бы, чтоб записка хоть дошла до наших. Они же с ума сойдут.
  Додик вскочил. На месте не сиделось. Начал выхаживать по вагону, стараясь не наступать на расположившихся там собратьев по несчастью. Он представил себе Розочку, только недавно отошедшую от горя. Какой я невезучий, - подумалось ему. Погрузка очередной порции солдат-призывников на время отвлекла его. Потом двери в теплушку задвинули и поезд начал отходить от станции. Давидом овладело безразличие.
  
  Глава 10. Опять долгая дорога домой
  
  Поезд медленно двигался через огромный лес, простирающийся до самого горизонта. В теплушках, уже давно сменивших старые вагоны, ехали самые разные люди: крестьяне с мешками, тетки в платках, с неподъемными баулами, солдаты, демобилизованные с фронтов, матросы, рабочие. В застиранной гимнастерке с выцветшим треугольником на рукаве у открытой двери (по летнему времени было душно) стоял невысокий, широкоплечий солдатик и неотрывно вглядывался куда-то за необхватные деревья и густой подлесок у дороги. Из глубины вагона к двери подошел еще один обладатель такой же гимнастерки:
  - Ну, Додик, скоро и Гомель. Тебе выходить, а мне дальше ехать. Эх-ма! Домой...
  - Да, - коротко ответил Додик. Говорить не хотелось. Он достал кисет с махоркой, свернул козью ногу, закурил.
  - Поделись куревом, - окликнул его приятель.
  - Всегда, пожалуйста, - протянул он кисет.
  ...Прошло уже больше двух лет, как по нелепой случайности он оказался бойцом Красной армии и 'защитником завоеваний революции'. До самого фронта он надеялся как-то сбежать, но... Комиссары понимали, что такое настроение едва ли не у каждого солдата. Вместе с ними ехали 'партийцы' - члены партии большевиков, призванные по большевистскому 'партийному призыву'. Они редко садились к общему костерку, больше жили своим кругом. Но за всем бдели. Причем, как позже понял Додик, не только за солдатами, но и за командирами из бывших офицеров, которых, к его удивлению, было не мало. Те тоже держались обособленно, что было понятно. Не правильные слова, сказанные сгоряча, могли кончиться смертью. Мужика в потертом полушубке лет тридцати, громко кричавшего, что коммунистов он защищать не собирается, на одной из остановок вывели и расстреляли сразу за станцией.
  - 'Товарищи' заложили, - мрачно проговорил рабочий, ехавший в одной теплушке с Давидом.
  Чуть ли не на каждой станции очередной комиссар говорил им почти одни и те же слова про революцию, про сказочную жизнь, которая наступит сразу, как только будет 'вырвана контрреволюционная зараза'. Солдаты угрюмо слушали, смоля самокрутки. Самые проворные умудрялись бежать. Но было таких немного, и Давид к ним не относился. Первые дни он просто не мог оправиться от нелепости всего происходящего, почти не ел; сидел в углу вагона и мрачно смотрел перед собой. Он не задавался вопросом, куда его везут - ему было все равно.
  Даже жизнь перестала казаться чем-то уж очень ценным. Все прошлое - дом в Бобруйске, учеба в Питере, Розочка - все это казалось прекрасным сном. Оно ушло. А реальностью была теплушка, где полуголодных людей везут на смерть другие люди. Додик задумался о войне. Драться и даже убивать ему уже приходилось, а вот участвовать в войне, как-то нет. Он попробовал представить себе солдат, бегущих в атаку, и себя среди них. В голове крутились кадры из фильмы, виденной им некогда в Петрограде. Интересно, хватит ли у него духа выстрелить в человека, который ему ничего плохого не сделал, а виноват лишь в том, что его пригнали на фронт с другой стороны? Ответа Додик не знал. Удивляло лишь то, что ни формы, ни оружия, которые, как ему казалось, в армии обязательны, им не дали. Наверное, дадут позже. Впрочем, какая разница. Жизнь сломана... Удивляло его и очень малое число людей, которых можно было отнести к категории 'сознательные защитники революции'. Его окружали такие же, как он, растерянные одиночки, вырванные из привычного хода жизни.
  Страшная выходила картинка. Какие-то не очень понятные существа, одержимые какими-то столь же непонятными идеями, гнали толпы других людей на смерть. Додику припомнился роман какого-то англичанина, который он читал в ранней юности. Там злобные пришельцы с Марса толпами убивали людей, заставляли их убивать друг друга. Возникало чувство, что эти тоже были с другой планеты.
  В детстве ему нравилось смотреть парады. Ровные ряды одетых в военную форму мужчин, которые шли под музыку мимо толпы таких же, как он мальчишек и городских дамочек, с замиранием сердца следивших за ними. Додик попытался представить, как он вернется домой, в форме. Как обнимет Розочку... У него не вышло. Тяжелый дух, стоявший в теплушке от десятков немытых тел, от табачного дыма, от гари печки-буржуйки мешал думать. Он откинулся и закрыл глаза.
  Однако вскоре события стали развиваться более чем странно. Их эшелон, первоначально следовавший на юг, остановили в Белгороде. Там почти сутки их поезд простоял в тупике, оцепленный со всех сторон войсками. После этого он поменял направление. Теперь их везли на восток. Очередной комиссар на станции объяснил, что главным врагом революции теперь является адмирал Колчак, свергнувший какую-то неправильную власть и ведущий армии на удушение революции. На борьбу с ним теперь и едет эшелон. Через Москву проезжали ночью, не останавливаясь. Потом поезд повернул на северо-восток. Проехали Владимир, Нижний Новгород. Поезд медленно тянулся через унылые, уже присыпанным снегом леса все дальше и дальше.
  Ранним утром, в Вятке, мобилизованных солдат выгнали из вагонов, кое-как выстроили на перроне вокзала. Сам перрон, как и вокзал, был пуст. На путях стояли поезда с новой партией 'защитников революции'. Дул ледяной ветер, пробирающий насквозь легкое пальто, в котором Додик был в момент 'мобилизации'. Шарф, которым он обмотал шею, немного облегчал жизнь. Но не особо. Мелкий колючий снег хлестал по лицу; несколько фонарей, шатаясь на ветру, едва рассеивали утреннюю мглу на перроне.
  Какие-то люди в теплых офицерских шинелях, но без погон, вышли перед строем. Один из них, больше похожий не на офицера, а на балтийского матросика, каким их запомнил Додик по Питеру, объявил, что они вливаются в состав доблестной 30-й стрелковой дивизии в качестве полка. Положение на фронте сложное. Враг взял Кунгур и осаждает Пермь. Потому революция ждет от них подвига. Он что-то еще говорил о революции и нетерпимости к врагам. Но порывы ветра заглушали его слова. Впрочем, Додик особенно и не вслушивался, пытаясь сохранить в теле хоть немного тепла.
  Выступавший комиссар, видимо, ждал какого-то отклика от солдат, съежившихся под ледяным ветром. Но особой реакции у еще не проснувшихся, но уже озябших людей речь не вызвала. Редкие крики 'ура' раздавались только среди партийных добровольцев.
  Не дождавшись громогласного одобрения, большевистский командир уже более деловым тоном добавил, что дезертиры и паникеры будут расстреливаться на месте. После речи солдатам выдали винтовки и по шесть патронов на бойца. Покормили. Впрочем, немного и невкусно, но и то благо. Когда их прогоняли по городу, Додик видел людей, копающихся в мусорных кучах в надежде найти хоть что-то съестное. Даже на Соборной площади - центральной в городе - было пусто. Только нескончаемый ветер гнал по брусчатке ворох каких-то бумаг. Город тихо вымирал под жестокими порывами ветра.
  После выхода из города их долго гнали по занесенной снегом дороге, виляющей между поросшими лесом холмами и проплешинами болот, с редкими остановками 'для приема пищи'. Пищей была мука, разведенная теплой водой, с какими-то добавками 'для навара'. Но и эта теплая, мутная жижа как-то позволяла идти дальше. И только от холодного ветра спасения не было, он преследовал отряд ежесекундно. Люди сбивались в кучи, чтобы хоть телами заслонить друг друга от хлещущих порывов. Постепенно все мысли, кроме мыслей о тепле, исчезли. Только тело механически переставляло ноги вместе с сотнями других тел - сотнями людей, уже давно утративших всякое подобие строя.
  Лишь через два дня они прибыли на место на окраине деревни из нескольких десятков пустых домов. Но вместо того, чтобы дать людям как-то согреться, их заставили рыть окопы в мерзлой земле. Додик, обтрепанный и грязный, вместе с новобранцами, одетыми в гражданскую одежду самого разного фасона, тоже обтрепанную и грязную, принялся долбить мерзлую землю, лишь немного отошедшую от костров, разводимых тут же. Все мысли - даже мысли о Розочке! - исчезли из головы. Остались только мерзлая земля и лопатка, которой ее нужно выдолбить настолько, чтобы спрятаться в ней. Рядом дорывал свой окопчик такой же бедолага в грязной телогрейке, поминутно поминая 'мать его'. Чуть ближе к будущим окопчикам установили три пулемета, за которыми уже стояли 'партийные товарищи'. Для чего эти пулеметы, им объяснили еще в Вятке - бегущие будут расстреливаться.
  Полковое начальство расположилось в брошенных деревенских домах, над трубами которых закрутился дымок. Временами кто-нибудь из отцов-командиров неспешно проходил мимо зарывающихся в землю бойцов, бросая что-нибудь, по их мнению, ободряющее. Ответом было молчание и красноречивые взгляды. Постепенно окопчик, который рыл Давид, углублялся, появлялась куча земли, которая должна была изображать бруствер. Однако работа неожиданно прервалась.
  Откуда-то почти из-за горизонта донесся вой. Вой приближался, давя на нервы. Раздались взрывы, крики. В разные стороны полетели комья земли, части человеческих тел. Додик упал на дно недорытого окопчика и прикрыл голову руками. Сверху сыпалась земля, но взрывы пока шли мимо. Потом вдруг все смолкло. Он выглянул из-под навалившейся кучи, огляделся. Рядом так же неуверенно выглядывал его сосед. Из дома выскочили командиры и комиссар, подбежали к окопам. Комиссар попытался начать какую-то речь, но другой командир с явно офицерской выправкой остановил его, что-то сказав, указывая на другой конец поля.
  Поступила команда 'приготовиться'. Додик поднялся и пристроился с винтовкой у небольшой насыпи. Где-то далеко, на другом краю поля, появились маленькие фигурки. Они бежали по направлению к ним и что-то кричали. Чем-то это напоминало приближающийся рой растревоженных пчел. Это враги, - понял Давид. Никаких особых чувств, тем более ненависти они не вызывали. Наверное, такие же, как он, попавшие под мобилизацию бедолаги. Но Давид был молод, хотел жить. А эти люди - по своей ли воле, или нет - бежали, чтобы его убить. Он прицелился. Фигурки увеличились. Стали различимы крики, несшиеся с той стороны. Неожиданно откуда-то сбоку раздался громкий крик - огонь!
  Додик выстрелил. Фигурка, в которую он целился, споткнулась и упала. Рядом с ней падали еще какие-то фигурки. Додик стрелял, пока оставались патроны. Он не думал, не анализировал. Он выживал. Где-то рядом застрекотал пулемет. Волна людей, бегущих на Додика, замедлилась, потом застыла и стала откатываться назад.
  Пронесло. Он перевел дыхание. Его первый бой в качестве солдата закончился. Он огляделся. Справа в таком же не дорытом окопчике, уткнувшись лицом в горку свежевырытой земли, лежал его сосед в ватнике. Рядом натекала лужица темно-красной жидкости.
  Потом были другие бои, такие же сумбурные и непонятные. Солдаты куда-то бежали. Додик не рвался в первые ряды, но старался и не отставать. Бежал в середине. Теперь стреляли по ним. В конце концов, они все-таки смогли заставить своих противников отступить. Заняли их окопы. Поле между ними было устлано мертвыми телами тех и других.
  Глядя на этих людей, одетых в разную одежду, различных по возрасту, трудно было понять, чем же отличаются 'белые' и 'красные'. Еще менее было понятно, что же такого героического в бестолковой беготне по полю, вгрызании в мерзлую землю, в смерти и боли. Нужно иметь какое-то совсем извращенное сознание, чтобы героизировать эту страшную нелепицу.
  Так продолжалось едва не месяц. Они то 'наступали' с версту на восток, то отступали на то же расстояние. Потом, как им сказали, противник 'дрогнул и побежал'. Наверное, так оно и было. По крайней мере, дня три отряд, где находился Додик, никто не обстреливал. Да и сами они не стреляли. Не в кого. После небольшого отдыха опять был долгий марш куда-то, и - опять поле с трупами вперемешку. Наконец, спустя два месяца маршей, атак, отступлений, вечного голода и холода, их поредевший полк отвели на переформирование и пополнение.
  Остатки частей 2-ой армии, в которую входили их дивизия и полк разместили на окраине небольшого городка Нолинска, расположенного на реке Воя. Городок совсем не большой, в основном деревянный, с несколькими каменными зданиями в центре. В одном из таких зданий из бурого кирпича, в прежние годы принадлежавшем местному богачу, расположился штаб дивизии. Командиры и комиссары расположились на постой по домам обывателей. Солдаты же жили в землянках, которые сами же и рыли.
  В землянке, где разместился Додик, проживало еще восемь человек. Додик умудрился добыть трубу и смастерить что-то типа камина, где солдаты могли отогреться и приготовить какую-то еду. По утрам их выводили на политинформацию и чтение приказов. Там Додик узнал, что красные потеряли Пермь, а дезертиров становится все больше. Во всяком случае, приказы о расстрелах пойманных беглецов зачитывались регулярно. Остальное время солдаты откровенно бездельничали. Если удавалось выскользнуть из лагеря, старались раздобыть продукты, меняя их на все, что было под рукой. Есть хотелось постоянно. День, когда удавалось сварить похлебку с крупой и жиром, ощущался, как праздничный.
  Додик неожиданно для себя оказался 'стариком': из тех, кто прибыл с ним в том эшелоне, осталось не более сотни. Вновь прибывшие солдаты постоянно обращались к нему с советами, просили о помощи. Сами 'старики' старались держаться вместе. Так выходило лучше. Тогда он и сдружился с рыжим Степаном из Пскова, приехавшим на заработки в Москву, но попавшему под мобилизацию. Теперь ехали вместе домой.
  А до того пришлось протопать немало верст. После пополнения, едва он привык к относительно спокойной лагерной жизни, их бросили на Уфу и Омск. Теперь, как им объяснил комиссар, побеждали 'красные', а 'контрики', откатывались на восток. Для солдат же наступление и отступление отличались не очень сильно Опять пошли марши, заваленные трупами поля, окопы, временные пристанища. Только снег сменился дождем, а наст - грязью. К немалому собственному удивлению, Давид не получил ни одной серьезной раны. Как-то пули свистели рядом, но мимо.
  После Омска, когда от полка опять осталась горстка людей, им дали передохнуть - в Казани, почти месяц. В Казани Давиду понравилось. Жили в настоящих казармах, где были кровати и набитые соломой матрацы. Даже кормить стали регулярно. Учениями и наставлениями их особо не допекали - раз в день, как обычно, собирали на политинформации, да пару раз на построения. Остальное время солдаты были предоставлены сами себе. Свободы стало больше, чем под Вяткой. Сослуживцы ходили в увольнительные, завязывали короткие романы с доступными женщинами, готовыми на все ради еды. Давиду эти вещи были неприятны, хотя пару раз он 'срывался' - молодое тело требовало своего. Гораздо больше понравилось ему гулять по старому городу, любоваться мощными стенами крепости, рядом с которой все происходящее казалось суетой.
  После казанского отдыха их перебросили на юг. Теперь главная угроза большевикам шла оттуда. Разница была только в том, что если под Вяткой их мучили холод и комары, то теперь досаждали жара и дурная вода. Понос, дизентерия, а после и тиф косили армию сильнее, чем пулеметы белых. Давид старался пить только кипяченую воду, тщательно мыть руки при первой возможности. Сослуживцы посмеивались над ним, но, в целом, относились хорошо. На южном фронте все было мало отличимо от севера и центра. Пошли те же сидения в недорытых окопах и перебежки под истеричной пальбой с другой стороны - наверное, полные смысла для командиров в штабах над картами, но суетливые и непонятные для солдат. Опять они куда-то бежали, стреляли, отбивались, снова наступали.
  Как-то их отряд человек из тридцати умудрился выбить беляков из какой-то станицы, захватив несколько солдат и офицера. Додик оказался самым опытным 'дедом' и вел допрос. Собственно, сослуживцы, увидев несколько виселиц с висящими на них бедолагами, хотели просто порешить оставшихся, но Додик кое-как отговорил их. Убивать в драке - не хорошо, а так - совсем гнилое дело. Солдат сразу же отправили в тыл. Там, скорее всего, их впишут в какую-то часть, в которой они будут делать то же, что и раньше, но во имя других богов. За офицером же должен был приехать какой-то начальник из штаба полка. Пока же Додик и еще один караульный сидели в горнице крестьянской избы, разглядывая пленного.
  Офицер очень мало походил на дворянина или на представителя иных 'свергнутых классов'. Более всего он напоминал приказчика в небольшом магазинчике провинциального городка. Простоватое лицо. На лице смесь спеси, агрессии и страха. Что-то во всем его облике было не настоящее. Даже часть звездочек на погонах были бумажными, тщательно закрашенными желтым карандашом.
  - Ты чьих будешь, твое благородие? - неожиданно спросил боец, охранявший офицера вместе с Додиком.
  - Ты мне не тыкай, большевистская мразь! - с какой-то неприятной, истерической интонацией закричал офицер.
  Боец на удивление спокойно выслушал офицерский вскрик и продолжил так же невозмутимо.
  - Сдается мне, что ты, твое благородие, Никиты Фомича младший сынок, мельника нашего. Тот, которого отец наследства лишил за срамные дела.
  Офицер как-то вдруг обмяк, утратил пафос.
  - Как же ты, мил человек, офицером-то стал? Вроде не белая кость?
  - Не поймешь ты, Фрол, - вдруг признал земляка офицер - Я честно поручика на фронте получил. Думал, вот кончится война, приеду я домой, в форме. Все и поймут, что не виноват я, а они виноваты. Перед кем виноват, откупного дам. Остальные и заткнутся. А тут эта... революция. Солдатня совсем сбесилась. Меня, поручика, серо шинельная мразь по лицу. Ну, я и пошел к белым. А куда мне было? Домой не вернешься. К красным? Еще раз по морде? Уволь.
  Офицер как-то совсем жалко сгорбился на высоком табурете и замолк.
  - Ты не жалобись, Никифор. Я не поп, да и ты не на исповеди. Свою вину перед миром сам знаешь. Вот сейчас за нее и ответ дашь.
  Боец неожиданно передернул затвор. Додик вскочил.
  - Ты чего, Фрол? Его же в штаб надо! - закричал он, ухватившись за винтовку бойца. Тот пытался вырвать свое оружие, но Додик был сильнее. О пленном они забыли. Тот же внезапно рванул к окну, явно решив использовать подвернувшийся шанс. Додик вырвал из рук Фрола винтовку и кинулся следом. Стрелять не стал, но со всех сил ударил прикладом, как дубиной по голове беглеца. Тот обмяк. Додик, оглянувшись на остолбеневшего соратника, тот стоял как столб, выпучив непонимающие глаза, приложил руку к шее. Пульс прощупывался. Живой. Слава Всевышнему. В таком виде их и застал посыльный из штаба. Списали все на попытку бежать. Про разговор земляков не поминали. Однако случай этот крепко засел у Додика в голове. И с той стороны совсем не 'идейные'. Такие же случайные люди. Разные люди. Хотя, этого офицера можно, наверное, отнести и к 'идейным'. Конечно, не за монархию. А за что? Шут его знает. За власть, за возможность выбраться из ямы, в которой оказался по своей ли вине, по чужому оговору. Сейчас и не поймешь. Впрочем, таких же 'идейных', с точно такой же мотивацией хватало и с другой стороны.
  Тогда же он стал командиром отделения. На новой форме, на рукаве, у него теперь имелся шеврон с треугольником, обозначающим его чин. Глядя на него, Додик грустно улыбался: вот и у большевиков начинаю делать карьеру... Но к обязанностям своим относился куда как серьезно. Его подчиненные всегда были сыты, насколько это было возможно; всеми правдами и неправдами он старался обеспечить их патронами, новым обмундированием. Да и погибали у него реже.
  Так прошел еще один год. Они опять были в тылу, в Екатеринославе. Собственно, тылом город стал совсем недавно. Еще весной его брали штурмом. Людей положили, как обычно, множество. Но Додика судьба хранила. Он опять вышел из драки целым. Ссадины и синяки не в счет.
  Екатеринослав произвел хорошее впечатление, особенно центральный Екатерининский проспект. Высокие дома, конка, которая, впрочем, пока не ходила. Хотя следы боев были еще видны, но город, как и все на юге, оживал быстро. Раны зарастали. Днепр же особого впечатления не произвел. Речка и речка. Не Нева.
  Какие-то части продолжали движение на юг и на запад, но полк Додика остался в городе. Их стали использовать для караулов, патрулей и других полувоенных дел, включая разгрузку вагонов. При всем том, что после таскания мешков с углем болела спина, это было не так бессмысленно, как стрелять из окопа или бегать по простреливаемому полю. Их разместили в старых феодосийских казармах из красного кирпича на окраине города, где в прежние годы квартировал артиллерийский полк. Здание было трехэтажным. Рядом располагался двухэтажное помещение штаба, а несколько особняком, через дорогу, располагалось здание комендатуры. Местные называли это место 'Лагеркой', за обилие военных учреждений, построенных еще до войны.
  И хотя времени было не так много, как в других лагерях, какие-то минуты для себя удавалось выкраивать. Тем более, что у Додика появилась собственное помещение, отгороженное от остального расположения роты дощатой стеной, обклеенной газетами. Вечером, после отбоя, он укладывался на тюфяк, лежащий на узкой койке, и пытался вспоминать ту, уже подзабытую жизнь, вспоминать Розочку.
  Думал он и о стране, в которой идет война. О самой войне, такой непонятной, никому не нужной, но никак не прекращающейся. Почему-то вспомнился их командир полка, Федоркин, бывший фельдфебель царской армии. Этому война - мать родная. Сидел он в какой-нибудь деревне Малые Бадуны и выл с голода. А на войне ему и власть, и паек, и повышение. Полный профит. Иное дело его начальник штаба. Этот - кадровый офицер. Из старых. Дворянин. Он бы и сбежал от войны. Только некуда. Имение, небось, еще батюшка заложил, семья у большевиков в заложниках. Вот и служит.
  Почему-то вспомнился его случайный попутчик, Александр Иванович. Интересно, он на востоке, с остатками колчаковских отрядов? А может уже и в Китае. Хотя, скорее, в Крыму. Он тоже человек войны. Хотя и не такой, как их комполка. Впрочем, особенно много таких вот, как его спаситель среди белых он не обнаружил. Тоже, в основном, 'офицеры военного времени', типа того Никифора. Вот уж точно - псы войны. Как такие романтики, как Александр Иванович с ними уживаются? Какая там монархия и священная война? Запах власти, наживы, возможность смотреть на 'чернь' свысока. От них народ и бежит к красным, пока от тех не натерпится. Эх, жизнь! Как там мои-то? Как Розочка? Целы ли?
  Думал он и о себе. Жалел? Наверное. Вместо Лондона, вместо Москвы, вместо осмысленной жизни с любимой семье и просто с любимой он получил коморку в казарме, еду три раза в день и казенную одежду. И это почитает за большую удачу. Да, не о том речь. Вот его сослуживцы, к которым он привык, часто мечтали, как вернутся, как начнется прежняя спокойная и размеренная жизнь. В это-то Додик и не верил. Ну, не умеют большевики жить спокойной жизнью. Им подавай что-нибудь чрезвычайное, чтобы всех под себя подмять. Как при такой власти жить, Додик не представлял. Та жизнь, и он это четко понимал, уже никогда не будет. Не будет правильного гешефта, не будет спокойной работы. А что будет? Совершенно не понятно. Мысли не давали покоя. И так, каждый вечер он лежал, уставившись в стену, оклеенную желтыми газетами. А время шло.
  Уже к осени 20-го года, когда красные дожимали южный фронт в Крыму, отделение Додика было направлено на дежурство в комендатуру. Такой наряд Додику нравился - спокойно посидеть сутки в кабинете, записывая в журнал всякие происшествия. Тепло, хотя и скучновато. Комендатура занимала довольно большое одноэтажное здание, одной стороной выходившее на Феодосийскую улицу, а другой в неширокий проулок, густо усаженный деревьями. В обязанности его отделения входила охрана самой комендатуры и задержанных 'подозрительных личностей'.
  Додик неторопливо принимал дежурство, расставил своих бойцов по постам. Проверил, как устроилась отдыхающая смена. Просмотрел толстую амбарную книгу с записями о задержанных, о телефонограммах и прочих происшествиях, расписался. Только после этого, подав руку комоду (командиру отделения), которого он сменял, пошел глянуть на задержанных.
  Подходя к помещению с задержанными, он словно споткнулся. Взгляд зацепился за чем-то знакомую фигуру мужчины, сидевшего в самом углу камеры. Лица видно не было. Давид был уверен, что знает его, но кто он - вспомнить не мог. Причем, не просто знает. Этот человек почему-то важен для него. Он медленно прошел в комнату дежурного по комендатуре, заглянул в книгу записей. Сегодняшних арестантов еще не записывали. Ладно, попробую выяснить.
  - Степа! - позвал он приятеля. - Посиди за меня у телефона. Мне тут одно дело нужно прояснить.
  Приятель охотно сел в комнате, а Давид прошел в арестантскую. Неизвестный, как и прежде, сидел в тени.
  - Пройдемте, гражданин! - официальным тоном произнес Додик.
  Незнакомец вышел на свет, и Додик с трудом подавил возглас удивления, узнав своего случайного попутчика и спасителя, Александра Ивановича. Вот это встреча!
  Мысли закрутились с бешеной скоростью. Нужно как-то поговорить с глазу на глаз. Но на посту не выйдет - люди ходят постоянно. Не выйдет и здесь. Так, а это у нас что? Давид заглянул за дверь. Видимо, комната для допросов. Самое то.
  - Сюда, - скомандовал он. Когда дверь закрылась, Давид быстро провел знакомца внутрь и заговорил в ином тоне:
  - Александр Иванович! Почему Вы здесь? Вы шпион?
  Бывший попутчик молчал, с интересом рассматривая форму красноармейца.
  - Вы меня помните? Мы с Вами путешествовали от Москвы до Белгорода. От бандитов бежали. Я Дмитрий. Я хочу Вам помочь.
  - Я помню Вас, юноша, - спокойно и сухо проговорил Александр Иванович. - Вы тогда ехали спасать супругу, но попали к красным. Так?
  - Не совсем так, - смутился Давид. - Я смог найти Розочку и вернуться в Москву. Но там попал под мобилизацию. - Додик сокрушенно развел руками.
  - Понимаю - грустно усмехнулся Александр Иванович - И с той, и с другой стороны одни и те же мобилизованные, возглавляемые горсткой честолюбцев.
  - Вы-то здесь какими судьбами? Я думал, Вы в Приамурье или в Крыму.
  - Забавно, - усмехнулся знакомец, и Додик только сейчас увидел, насколько тот усталый и измотанный. - Я тоже так думал. Точнее, думал, что буду там. Но вышло иначе. Не переживайте, Дмитрий, я не шпион. - он откинулся на спинку стула - Позвольте я закурю?
  - Конечно - ответил Давид, а Александр Иванович продолжал.
  - Когда мы расстались, я смог пробраться на Дон. Но там ничего не вышло. Казачки разбегались, крестьяне прятали продовольствие. Красные, то есть, теперь ваши собратья, нас просто раздавили числом. После Дона я бежал в Омск. Воевал за директорию, потом примкнул к Колчаку. Показалось - вот он, спаситель России. Смешно. Инфантильный романтик. Знаете, именно из таких романтиков выходят самые отъявленные тираны. Когда действительность не хочет становится такой, какой они ее себе вообразили, они начинают ей мстить. Кроваво мстить. А рядом с ним отнюдь не романтики. Властолюбцы, честолюбцы и авантюристы самого разного пошиба. Поразительно, но у красных кадровых офицеров было больше, чем у Верховного главнокомандующего. Там капитанов производили в генералы. Словом, когда Колчак сбежал на Восток, я пробрался к Деникину. Все же генерал старой закваски, сподвижник Корнилова.
  Александр Иванович прервался. Чувствовалось, что говорил он не Додику, не мальчику, которому некогда помог, а потом пощадил, а себе, выговаривал то, что копилось долгие месяцы недоговоренности. Он затянулся, с наслаждением выпустил дым и продолжил:
  Честно говоря, к Лавру Георгиевичу я относился без особенного почтения. Служили с ним. Лих, смел, яростен, себя не жалеет, да и людей вокруг себя. Наполеон из него вышел бы замечательный. А вот спаситель России - увольте. Да и у Антона Ивановича не вышло. Не могло выйти. Если бы не безумец Слащев. Простите, Вы же не в курсе, это такой лихой белый генерал. Так вот, если бы не он белое движение кончилось бы уже год назад. Да, оно и кончилось. Осталась масса вооруженных людей, спаянная общим отчаянием - он опять замолчал, словно эта неожиданная исповедь перед малознакомым человеком выпивала из него все силы.
  - Теперь вот я просто бегу. Не куда, а откуда. Из России.
  Александр Иванович потер рукой лоб и продолжил:
  - Я не шпион. Я беглец. Как ни странно, Вы в чем-то были правы. Все красивые слова оказались словами, а все мечты при столкновении с действительностью развеялись. За ту Россию, за которую я хотел отдать жизнь, стало максимум десяток тысяч человек. Да и те не смогли договориться между собой. Каждый думал не о стране, а о том, как он будет выглядеть во время победного марша по столице - во главе или сбоку. Остальные - такие же как Вы, мобилизованные обыватели. Или того хуже - дельцы, которые из общего горя выжмут свои пять процентов прибыли. Горстка безумцев пирует на крови, а миллионы русских убивают друг друга. Я военный человек. Свой чин получил не в штабе. Но смотреть на торжествующих честолюбцев, авантюристов, пирующих на костях, вешать мирных обывателей, крестьян - увольте.
  - Но красные стреляют в мирных жителей так же, - попытался прервать его Додик.
  - Оставьте, молодой человек. Мне нет дела до нравственности красных, изначально продавших душу дьяволу. Но те, кто сражается с ними, ничем не лучше. Вот это для меня трагедия. Они пусты, злобны. Они шли не восстанавливать страну, а мстить. Потому и проиграли. То есть проиграют в ближайшее время. Через год или два, а может и раньше, их выметут из той страны, которая была Россией. Но эта новая страна мне не нужна и не интересна. Вы спрашиваете, кто я? Беглец. Беглец, пробирающийся к румынской границе, а там и далее. Куда? Не знаю. Скорее всего, в Прагу или Белград. Может быть, в Париж. Вы бывали в Париже?
  - Нет. Только пару раз в Берлине.
  - Честно сказать, я тоже нигде толком не бывал. Училище, гарнизон, академия, война. Вот и вся биография. Тяжеловато на пятом десятке начинать жизнь заново - он запнулся и уже несколько иным тоном продолжил.
   - Если Вы решили мне помочь, то попробуйте вернуть мой саквояж. Он, кажется, остался лежать в комнате с телефоном. Кажется, в него еще не заглядывали. Там моя надежда на будущее. Поверьте мне, что все, находящееся в нем не украдено. Хотя, с точки зрения высоких канонов офицерской чести, происхождение его не самое достойное. Но, что делать. Знаете, мне хочется спокойной старости. Просто спокойной старости в тихом уголке.
  Александр Иванович достал платок, вытер пот со лба и с ожиданием уставился на собеседника. Какой он старый и усталый. Точно, не шпион. А даже, если шпион. Мне-то что? - подумалось молодому человеку.
  - Хорошо. Я постараюсь. Давайте подумаем, как это лучше сделать.
  Мысль о содержимом саквояжа даже не скользнула. Додик прикинул: дежурить им еще часов четырнадцать; свои его не сдадут; командир из военспецов тоже, скорее всего, будет молчать. Можно попробовать. Он быстрым шагом прошел в комнатку с телефоном. Потертый саквояж валялся в углу. Так. Быстро поднял его. Подошел к Степану.
  - Дело у меня. Еще пол часика посидишь?
  - Ладно, братишка! А что за дело?
  - Да, тут... - замялся Додик. Потом махнул рукой на опасения. Со Степаном, мастеровым из-под Пскова, они уже больше года воевали рядом. Такие не должны сдавать. - Человек мне жизнь спас, а его задержали на улице. В списках его нет.
  - Понимаю, - на удивление спокойно ответил друг. - Выводи его через двор, а я здесь прикрою.
  Давид удивился, насколько просто и буднично все прошло. Он вывел Александра Ивановича во двор и через калитку, возле которой не стояло никакой охраны, выпустил в переулок.
  - Прощайте, Дмитрий! Я Ваш должник, - невесело пожал ему руку бывший офицер. - Может быть, придется свидеться.
  - Это вряд ли, - столь же невесело отвечал Давид. - Я нужен здесь. Я должен вернуться к жене.
  - Тогда прощайте, и еще раз благодарю!
  - Прощайте, Александр Иванович!
  Александр Иванович быстро повернулся и через минуту уже скрылся из виду.
  ...Нужно будет часового возле калитки поставить, - совсем некстати подумалось Додику.
  После того случая служить стало и совсем трудно, обидно и бессмысленно. Их полк в боевых столкновениях почти не участвовал. Безделье действовало угнетающе. Точнее, совсем уж бездельничать им не давали - наряды, конвоирование грузов, сбор продразверстки, сопровождение важных комиссаров. Часто солдат отряжали на всякие хозяйственные работы. Но на фронт их не посылали. Да и вообще война как-то постепенно стала затихать.
  Казалось, что гигантская волна ненависти и разрушения выплеснулась наружу и... начала утекать обратно в ад, породивший ее, оставляя жуткие следы своего пребывания на всем сущем. В далеком Приамурье еще гремела канонада. То там, то тут вспыхивали бунты оголодавших и обозленных крестьян. Но большая война затихала.
  Мысли о Розочке, о семье в Малаховке, которая теперь стала его семьей, приходили все чаще. Он был близок к тому, чтобы, наплевав на все, воспользоваться первой же возможностью и сбежать домой. Но судьба была к нему милостива. Началась демобилизация. Истощенное тело страны просто не могло больше кормить - даже не досыта, а хоть как-то - гигантскую армию. Отказавшись от 'лестного предложения' остаться в армии на постоянной основе и вступить в партию (сказал, что еще не созрел), Додик, наконец, получил заветное свидетельство о демобилизации.
  Вместе с толпой таких же демобилизованных солдат он добрался до Москвы. Там уговорил друга поехать, погостить в Малаховке. Однако Малаховка обманула. Когда он проезжал по уже знакомой улице, покинутой почти три года назад, внутри все пело. Вот оно! Вот!
  Но... в малаховском доме его встретили чужие люди. Алекснянский вместе с женой и детьми уехал в Гомель. По счастью, в доме осталась их родственница Фира, занимавшая, как совслужащий, целых две комнаты. У нее и заночевали. Долго чаевничали за столом. Фира рассказывала последние новости из Гомеля, сплетни из своего наркомата, смеялась шуткам Степана. Додик больше отмалчивался.
  Постелили им здесь же, в гостиной, как называла эту комнату хозяйка. Впрочем, когда утром Додик проснулся, постель его приятеля оказалась нетронутой, а сам он, довольный и расслабленный, курил, сидя за столом. Собственно говоря, - подумалось Додику, - почему нет? Молодой парень и одинокая девушка. Осуждать их глупо.
  - А может, задержимся здесь? - неожиданно проговорил Степан, глядя на приятеля. - Ненадолго. На недельку. А?
  - Как хочешь, - проворчал Давид, поднимаясь. - Только я поеду к своим.
  Степан помолчал, пуская кольца дыма. Наконец, проговорил:
  - Да я так, к слову. Мне тоже домой надо. Просто давно так не было. Дом, еда вкусная, баба красивая, тишина... Растащило маленько. Только давай уйдем тихо, пока Фирка на службе. Не хочу... Ну, не люблю я прощаться.
  Додику идея не очень понравилась. Похоже, Степан что-то наобещал девушке ночью. Долго спорили. Сошлись на том, что оставят длинное письмо с благодарностью и извинениями за внезапный отъезд, вину за который Додик соглашался принять на себя. Долго писали письмо. Положили его на видное место. Заперли дверь, положили ключ в условленное место и... ринулись на станцию. А на следующий день старенький паровоз уже тащил их теплушку от Москвы на запад.
  ... Вот и теперь они стояли у открытой двери и смотрели на проползающие мимо небыстрого паровоза деревья, полустанки, поселки. Додик, обжегшись в Малаховке, боялся даже думать о доме: а вдруг и Гомель - еще не конечная станция? Вдруг и оттуда семья переехала? Фира последнее письмо получила уже полгода назад, тогда еще война шла с белополяками.
  - Что хмурый, Додька? - спросил Степан. - Скоро своих увидишь.
  - Не знаю даже, - ответил Додик, не отводя взгляда от холмов вдалеке. - Как-то не по себе.
  - Не трусь, братишка. Все перетрется. Вон уже домики показались. Наверное, твой Гомель и есть. Давай, складывай мешок.
  - Погоди. Еще ехать полчаса, не меньше. Успею.
  Поезд даже не подходил, а подползал к городу. Вдалеке за домами виднелась речка. Домики, выходившие к железнодорожному полотну, красотой не блистали, но Додик знал, что Гомель - город благоустроенный, побольше и почище родного Бобруйска. Правда, несколько смущали ржавеющие остовы паровозов, то здесь, то там валявшиеся вдоль дороги, выбитые или заколоченные окна в домиках. Но это было почти везде. Наконец, показался вокзал, построенный еще в 80-х годах прошлого века. Додик на прощание обнялся с другом и, спрыгнув на пути, двинулся к зданию.
  На привокзальной площади долго рассматривал бумажку с адресом, сверяясь со своими, еще юношескими воспоминаниями о Гомеле. Где-то недалеко это должно быть - на Замковой улице, той, что идет к парку; или нет?
  Додик долго плутал по переулкам с явными следами разрухи, пока не наткнулся, наконец, на небольшой дом с примыкающим к нему чахлым садиком, обнесенным невысокой изгородью. Да, тот самый номер. За изгородью, на скамейке перед домом сидела девушка в темном платье под горло, с платком на плечах, и читала какую-то книгу. У Додика сдавило дыхание и зарябило в глазах.
  Розочка!!!
  
  Глава 11. Гомель.
  
  Когда так неожиданно пропал Додик, Розочке показалось, что жизнь закончилась. Не случилось несчастье, а просто не стало ничего - ни хорошего, ни плохого. Была жизнь и не стало. Она даже не плакала. Она просто сидела в комнате, почти не реагируя на окружающих. Казалось, что ее окружают не любящие ее люди, а тени прошлой и уже исчезнувшей жизни. Так шли дни и недели. Отец каждый день говорил с ней, уговаривал, что Додик не такой человек, чтобы просто сгинуть, что она должна дождаться его. Розочка верила и не верила ему. Разумом она понимала, что отец прав, надо жить дальше, ждать мужа. Но в сердце было пусто и тоскливо.
  К жизни ее вернуло событие, ставшее главным в семье, отодвинувшее все остальное немного в сторону. Однажды мама, которая в последние дни была бледнее, чем обычно, войдя в комнату Розочки, вдруг совсем страшно побледнела и медленно сползла на пол. Дочь кинулась к ней. Помогла добраться до постели, позвала отца. Отец, хоть и отправил за доктором, был на удивление спокойным. Точнее, намного спокойнее, чем можно было ожидать.
  - Розочка - проговорил он, глядя немного в сторону, - у тебя скоро будет маленький братик или сестричка.
  Розочка не знала, как нужно реагировать на это известие. Долгие дни она жила в своем горе, пропуская все окружающее мимо. Но здесь впервые почувствовала даже не радость, но сопричастность с происходящим. У нее будет новый маленький родственник. Это чувство как-то разрывало серую пелену, которая окутала ее жизнь с исчезновением Додика. Нет, Розочка, как и раньше любила мужа, переживала за него. Но появилось и нечто другое.
  Приехал доктор. Выгнав всех из комнаты, долго колдовал над матерью. Потом также долг беседовал с отцом. Вечером, за чаем, когда вся большая семья собралась в комнате за столом, отец сказал, что маме для того, чтобы благополучно родить ребенка, нужно будет меньше делать домашних дел, много гулять и не переживать. Потому 'девочки' (дочки) должны дом 'взять на себя'. Теперь Розочка каждый день ходила на рынок за покупками. Правда, продавцов становилось все меньше, а цены росли быстрее, чем сугробы в феврале. Но семья не бедствовала. Двоюродные братья и сестра устроились на работу. Теперь на работе платили не столько деньгами, это было почти бессмысленно, сколько продуктами. Называлось - паек. Сам отец устроился в какое-то важное учреждение, где паек был большим. Из всего этого богатства Розочка готовила обеды и ужины. Сестры взяли на себя уборку, растопку печи и заботу о матери. Правда, готовить у Розочки получалось не особенно хорошо. Верка постоянно издевалась на ее кулинарными способностями, предлагая заменить Розочку на истопника или кочегара. Стряпня часто подгорала. Но сама сестра вставать к плите не спешила.
  Так, в хлопотах, пролетела зима. Сугробы в Малаховке просели. Дома стояли серые и печальные, окруженные столь же серыми елками. Но постепенно по улицам подмосковного поселка повеял весенний ветер, неся новые думы, новые настроения. Земля у дома просохла. На холмиках зазеленела трава, а на деревьях набухли почки.
  Жизнь в доме Алекснянских текла не торопливо, без особенных изменений. Утром работающие уезжали в Москву, а мама и Розочка с сестрами оставались дома. Дел не то, чтобы стало меньше. Но к ним привыкли. Появилось свободное время, когда четыре женщины собирались в комнате матери, говорили, читали старые книги, думали о будущем. Сам дом, с его лесенкой на второй этаж, верандой и длинными, путаными коридорами стал казаться родным. Она привыкла к кухне и ежедневным обязанностям, к долгому вечернему чаепитию вместе с вернувшимися со службы мужчинами, которых отец как-то смог защитить от мобилизации. Их смог, а Додика не смог, порой думалось ей. Но мысли эти не задерживались. Слишком много хлопот было с беременной матерью, с хозяйством, со всей неустроенной жизнью.
  И только оказавшись одной в их с Додиком комнате, она давала волю чувствам. Не правильным чувствам. Да, она любила мужа, но в эти минуты ее охватывала непонятная обида на мир, на семью, и на Додика. Начинало казаться, что не он исчез, подхваченный злым ветром, а бросил ее одну в этой непонятной жизни. В такие минуты она подолгу ходила от стенки к стенке или сидела на их кровати, задыхаясь от жалости к себе. Почему? Что она делала не так? Почему именно ей выпала доля обрести своего мужчину и так нелепо потерять его? От этих мыслей было тошно и стыдно. Но они приходили с завидным упорством, мешая жить.
  Так продолжалось до конца лета, когда дом огласил крик маленького Якова с такими же, как у отца, оттопыренными ушами. Розочка, так и не познавшая радость материнства, полностью замкнулась на братике. Научилась пеленать, купать в небольшой ванночке. Часами гуляла с ним по саду возле дома. Собственно, с Яковом, Яшенькой носились все. Но только для Розочки он был спасением.
  Яша успел уже сделать первые шаги и выговорить первые слова, когда вся жизнь Алекснянских резко изменилась. Отец получил новое и очень странное назначение - в Гомель на одну из фабрик, некогда ему и принадлежащих. Переехали не все. Кто-то остался в Малаховке. Кто-то перебрался в Москву. На запад перебирались только сам отец, мама и она с сестрами и маленьким братиком.
  Гомель Розочке даже понравился. Хотя помнила она его совсем другим. За годы войны многое было разрушенным. Пришел в запустение даже замок - гордость горожан. Им выделили небольшую для их увеличившейся семьи квартиру на улице, соединявшей вокзал и парк при замке. Но и эта квартира (своя, отдельная) казалась роскошью. Квартира была в старом двухэтажном доме, некогда принадлежавшем одному из компаньонов отца, то ли успевшему сбежать за границу, то ли сгинувшему в горниле войны.
  Отец сутками пропадал на фабрике, пытаясь возродить разрушенное за годы войны производство. Женщины обживались на новом месте. Не хватало всего: мебель, белья, посуды. Далеко не все смогли увезти из Малаховки. Мать сутками кипятила воду, мыла и стирала все вокруг себя, опасаясь прокатившейся по Гомельщине эпидемии тифа. Правда, ко времени их приезда эпидемия пошла на спад. Но соседи рассказывали о трупах и умирающих, которые лежали прямо на улицах города.
  Постепенно быт налаживался. Появились даже шторы на окнах, в большой кухне, исполнявшей роль гостиной и столовой, а, порой, и спальни, повисла люстра. Маленький Яша забавно ковылял по всей квартире, приговаривая что-то очень важное себе под нос.
  Память о Додике и всей жизни с ним связанной стала размываться, вспоминаться, как счастливый летний сон, когда хочется не просыпаться, а длить чудесные мгновения. Но сон оставался сном, а жизнь жизнью. В последнее время Розочка пристрастилась к чтению. Только, если раньше ей нравились приключения, яркие переживания, то теперь хотелось читать что-то спокойное, неторопливо-размеренное.
  В один из теплых летних дней она, накинув на плечи платок, уселась с 'Асей' Тургенева на скамейке у подъезда. Сад ограждал ее от городских шумов, и она с наслаждением вживалась в тот, исчезнувший мир на страницах романа. Вдруг ей послышалось, что ее окликнули. Еще не осознав, кто и зачем ее зовет, она начала оглядываться. За оградой стоял невысокий чем-то знакомый солдатик и не отрываясь смотрел на нее огромными синими глазами. Розочка вскочила! Не может быть! В этот миг невероятная слабость охватила ее и она снова опустилась на скамейку...
  ... Уже почти неделю Додик жил в Гомеле. Все это время его не покидало ощущение нереальности, сказочности происходящего. Розочка не отходила от своего неожиданно обретенного супруга ни на шаг. Да он сам не смог бы пережить и получаса разлуки. Алекснянские занимали по нынешним временам царскую жилплощадь: четырехкомнатную квартиру. Монаршие апартаменты дополняла собственная кухня, назначенная столовой и гостиной, и ванная. В прежние годы в таком жилье было бы тесно и супружеской паре. Но теперь, когда целыми семьями люди теснились в одной комнате, это было совсем по-барски. Розочке и Додику выделили маленькую комнатку с широким окном, откуда они выходили только, чтобы наскоро чего-нибудь поесть или недолго прогуляться по городу.
  Все хозяйство вела Мария Яковлевна, девочки помогали ей. Тем более, что численность семейства Алекснянских увеличилась. У Розочки появился брат Яша, будущий наследник и продолжатель дела жизни Ефима Исааковича. Пока же будущий продолжатель благополучно спал в кроватке или бегал по комнатам, путаясь под ногами взрослых, Хотя Вера служила в какой-то советской конторе, да и Розочка тоже где-то числилась. По-настоящему работал только тесть. За все время Додик видел его только один раз: они обнялись, перекинулись парой фраз, и Ефим Исаакович убежал по каким-то своим делам. В остальные дни он уходил на работу, пока молодые еще спали, а возвращался, когда они уже находились в объятиях Морфея.
  Сам Гомель медленно, но верно оправлялся от тяжкой болезни. На улицах - даже центральных - многие дома были разрушены, парк и замок, которыми в прежнее время гордились горожане, стояли запущенные и заброшенные. Большая часть заводов стояла. Люди, которые встречались молодым супругам во время прогулок, были одеты в латаные и перелатаные шинели и гимнастерки, потертые пальто. Очень много было беспризорников, сбивавшихся точно стайки ворон у рынка и вокзала. В большей части магазинов отоваривали только по карточкам. Часто попадались типажи, живо напоминавшие Додику его недолгих знакомцев Штыря и Васятку. Эти 'господа' неторопливо проходили мимо, цепким взглядом выделяя у прохожих наличие или отсутствие пухлого бумажника. Но скромная армейская форма Додика (да и платье Розочки, всегда без украшений) их не привлекали. Город словно оглох и сжался, напуганный прокатившимися через него волнами насилия.
  Но упрямая жизнь, бесконечная и великая человеческая привычка продлять себя из вчера в завтра, уже давала о себе знать. Во время прогулок Додик видел все больше людей, латающих порушенное жилье, чинящих изгороди. Открывались лавки и мастерские, где, хоть и дорого, но можно было купить почти весь довоенный ассортимент товаров. Юркие продавцы зазывали немногочисленных покупателей. А стихийные рынки-'толчки' возникали то здесь, то там. На площади перед вокзалом, по Замковой улице, по улице Румянцевской толкались укутанные в платки дородные тетки, мужики с бегающими глазками, предлагающие продукты, старые вещи, какие-то поделки 'из Европы' и одному Всеблагому известно что. К ним подходили, приценивались, брали. Жизнь - не красивая, не такая, как хотелось бы - уже шла. Настоящая, живая. Похоже, тесть был прав: власть поняла свою неспособность кормить даже саму себя, а не то, что людей. И просто для самосохранения она дала возможность маленькому человеку вздохнуть.
  Додик понимал, что жить иждивенцем на шее у Алекснянских нехорошо и неправильно, но каждый раз откладывал разговор с тестем на завтра, чтобы еще немножко продлить блаженное безделье, свое тихое счастье. Но Ефим Исаакович сам пригласил его к беседе. В выходной, который теперь не всегда совпадал с прежним воскресеньем, после позднего завтрака, когда Додик с Розочкой уже собирались уходить, Алекснянский задержал зятя:
  - Додик, подожди, пожалуйста. Думаю, нам стоит поговорить.
  Давид глянул на Розочку, но та, кивнув ему, уже удалялась из комнаты.
  - Ты понимаешь, - продолжил Алекснянский, - что нужно как-то устраиваться в новой жизни? Что думаешь?
  - Честно говоря, еще не думал, - вздохнул Додик.
  - И зря. Ты не подумай чего-то этакого, я не просто рад - я счастлив, что ты жив, вернулся, что мы опять все вместе. Но одной радостью сыт не будешь. И тебе, и Розе нужно что-то есть, как-то жить.
  - Я готов работать. Вы же знаете. Просто я немного выпал из этой жизни.
  - Вот об этом я и хотел поговорить. Завтра я передам тебе то, что оставила бабушка. На эти деньги для вас с Розочкой вполне можно купить домик где-нибудь поблизости. Или даже построить, ведь пустырей хватает. Разрешение на стройку я выбью. Сейчас, когда власти ввели НЭП, это стало проще. Они даже кредиты обещали давать для строительства. Какое-то время можно будет вам прожить, продавая золотишко из загашника. По крайней мере, пока тобой не заинтересуются товарищи из ЧК. Но у меня есть, что тебе предложить. Другое.
  - Какое?
  - Мне нужен помощник.
  - Вы же знаете, я всегда готов помогать. Только в чем? Я пока даже не очень представляю, чем Вы занимаетесь.
  - Не знаю, помнишь ли ты, что в этом городе мне когда-то принадлежали швейная мастерская и цех по пошиву изделий из меха.
  Додик кивнул, хотя и не помнил. Были и были. Понятно.
  - Вот и хорошо. В войну ассортимент, известное дело, изменился. Шили форму. Качество побоку. Главное - чтобы больше. Дрек и дрек. Ну, что-то такое, что на тебе. Кстати, стоит тебе уже одеться в партикулярное платье. Как теперь говорят - 'в гражданское'. Завтра что-нибудь подберем.
  Додик опять кивнул. Форма ему надоела до коликов. Просто пока о новой одежде речи не шло, а денег у него было не густо.
  - Ну, так вот. Почти все то время, что ты воевал, я служил в Москве в наркомате легкой промышленности. Служба и служба. Бумаги, отчеты, заседания, собрания для изучения марксизма. Я им там порядок в отчетности навел. Не боже мой, но лучше, чем было. Так они на меня едва не молились, и все приглашали в их партию. Сам понимаешь, где я ее видел. Ну да не о том я. Под этот шумок я предложил им проект перевода предприятия в Гомеле на пошив гражданской одежды - для нужд трудящихся рабочих и трудящихся начальников. Эти хоть и рабоче-крестьянская власть, но очень желают походить на власть разрушенной с их помощью империи, хотя бы одеждой. Да и с иностранцами отношения завязываются. Дескать, вложения небольшие, а доход будет сразу, как начнем работать. И с безработицей прямая выгода. Человек сто займем точно.
  Додик усмехнулся, а Алекснянский, закурив сигарету (видимо, сигары выглядели слишком старорежимно), со смаком затянулся, выпустил колечко дыма и продолжил:
  - И что ты себе думаешь, они согласились. Выдали мне назначение со страшными печатями, письма к минскому и гомельскому начальству и отправили. Вот я уже больше полугода бьюсь, чтобы организовать производство. Это, я вам скажу, тот еще гармидер. Не хватает всего, за что ни схватишься. Нет нормальных лекал, столов. Машины дышат на ладан. Постоянно перебои с электричеством, теплом. Грязь. Не хватает приличной ткани, нитей. Очень не хватает мастеров. Вокруг безработица. Но те, кто приходят по объявлению, ничего не умеют. А с меня требуют к началу двадцать второго года наладить выпуск гражданской продукции. Дескать, обещал - выкладывай. Где доход от тебя? Конечно, можно чуть-чуть изменить фасон военных гимнастерок и сделать вид, что это новый вид мужских сорочек. Но это не дело. Я хочу даже при Советах сделать предприятие экстра-класса, чтобы ко мне из Варшавы и Праги приезжали. Но я - только смертный человек, а здесь нужен богатырь. Ну, или хотя бы еще одни руки. Причем, руки нужны с головой в придачу. Мне нужна помощь своего человека.
  - А Фоля с Мироном?
  - Они остались в Москве. У них все хорошо. Ну, они так думают. Но сюда они не поедут. Это было бы нелепо. Так, ты согласен мне помочь?
  - Да, конечно. Что я должен делать? Я же не специалист по швейному производству.
  - Здесь я специалист. Есть у меня еще парочка. Тут у тебя будут другие задачи. Вот, например, тебе первое задание будет. Смотри, мне нужно нанять еще 27 работников. Из них не меньше десятка должны быть мастерами мужской и дамской одежды. Но беда в том, что такие люди сейчас предпочитают работать на себя. Хороший портной - это хороший кусок хлеба. Вот это - твоя первая задача.
  - Найти работников?
  - Да. И не любых работников. Мне нужны если не лучшие, то хорошие. Ну, хотя бы такие, которые способны учиться.
  - Когда приступать?
  - Завтра. Извини, Додик. Я понимаю, как ты соскучился по Розочке, но дело не терпит.
  - Хорошо. Я подумаю, что мне будет нужно, и завтра скажу Вам.
  - Мне говорить не стоит. У меня своих цорес хватает. Ты завтра оформишься в качестве заместителя директора. На фабрике есть секретарь и кадровик. Есть всякие другие гезунтеры. С ними и работай. Понятно?
  - Да, - проговорил Додик, еще не вполне привыкнув к деловому тону тестя.
  - Тогда все. Иди к Розочке.
  Додик пошел в 'их комнату'. Розочка ждала.
  - Отец предложил мне работу, - коротко сказал он.
  - А ты?
  - Я согласился.
  - Это правильно, - кивнула Розочка.
  - Только, боюсь, теперь мы будем видеться намного меньше. Извини.
  - Я понимаю, - сглотнула комок она. - Так, наверное, должно быть.
  Она обняла мужа, и они долго стояли близко-близко, обнявшись, глядя в огромные зрачки друг другу. Наконец, Розочка тихонько разжала объятия.
  - Тебе нужно подготовиться?
  - Да, - нехотя выдавил Додик.
  - Хорошо. Давай, я погуляю, а ты подумаешь.
  - Лучше наоборот. Я подумаю во дворе. Только мне бы какую-нибудь бумагу и карандаш. Хотя, подожди. У меня что-то было в мешке.
  Он быстро нашел требуемое, спустился во двор и погрузился в мысли о задании. Мозги работать не хотели. Крутились какие-то идиотские идеи про 'отдать распоряжение', 'приказать'... Все-таки он изрядно отупел на войне за эти годы. Тут надо не приказывать, а думать и договариваться. Но постепенно мысль начала работать в нужном направлении, а странички замызганного блокнота стали заполняться записями и схемами, понятными только их автору.
  День пролетел очень быстро. План сложился. Насколько его можно реализовать? Посмотрим завтра. Но пока все выглядит вполне съедобно. ...Только когда солнце уже скрылось за домом, Додик оторвался от своих записей. Покрутил головой, соображая, где он.
  Этот их последний свободный вечер был особенно долгим и сладким. А наутро началась другая жизнь. После раннего, еще затемно, завтрака, Мария Яковлевна принесла для Додика старый костюм тестя, ушитый на глазок под его размеры. И хотя в плечах он слегка был тесноват, а в талии просторен, и было видно, что лет ему уже изрядно, смотрелся он куда лучше, чем выцветшая гимнастерка. Провожали их всем домом. Впрочем, идти было недалеко.
  Фабрика (точнее, то, что должно было стать фабрикой) располагалась неподалеку, на Кузнечной улице. Кузнечная улица была своего рода рубежом, границей между 'приличной' и относительно благоустроенной центральной частью города и рабочими окраинами: первая - с парками, многоэтажными домами, яркими витринами, банками, вторая - с бараками и деревянными развалюхами. Хотя здесь еще встречались богатые (по большей части заброшенные) особняки состоятельных горожан, со всех сторон их теснили дома для рабочих, заводские постройки. Последние тоже переживали не лучшее время.
  Додик с тестем подошли к небольшому двухэтажному зданию, стоявшему рядом с громадой цеха. И если здание вполне соответствовало своему предназначению фабричной конторы, то цех выглядел жутковато: грязное здание с выбитыми стеклами и кучей хлама, сваленного перед входом.
  Тесть усмехнулся:
  - Вот из этого нам нужно будет сделать фабрику. Не пугайся. Полгода назад было еще хуже.
  Впрочем, Додику было не привыкать к виду разрушенных зданий. Так сейчас выглядела вся страна. Он попросил тестя-директора дать ему день на ознакомление. Тот разрешил этот день, но не больше. И Додик приступил. Оформление отняло не более получаса. Он познакомился с кадровиком и бухгалтером, сдал документы, полученные в военном комиссариате. Узнал, что его зарплата будет составлять сорок тысяч новых дензнаков образца 1921 года или сорок миллионов дензнаков образца 1919-го и паек. Паек был неслабым. Уже хорошо. Получив эту важную информацию, он пошел осматривать предприятие.
  Двор был завален самым странным и порой неожиданным мусором. Между тряпьем, обломками мебели и каких-то железяк попадались вполне целые детали станков, нераспечатанные пачки игл, ножницы и даже обломок от некогда грозного револьвера. Стекла в окнах производственного цеха частично отсутствовали, а те, что еще стояли, были покрыты толстым слоем грязи, полностью утратив изначальную прозрачность.
  Тем не менее, что-то Ефиму Исааковичу наладить удалось - в цехе шла работа. Несколько человек кроили какую-то одежду, а десяток портних за машинами строчили раскроенную материю. Часть рабочих мест - где-то около трети - пустовала. Видимо, этих работников и требовалось найти.
  Во дворе обнаружились и два склада. В одном из них кучами были навалены какие-то рулоны и обрезки ткани, испорченные и целые меха. В другом находилась 'готовая продукция'. Гражданские сорочки и блузки, брюки и пиджаки лежали у самого входа. А вот дальше такими же кучами, как и в первом помещении, были свалены гимнастерки, галифе, шинели и прочие военные изделия. Было видно, что гражданское платье ждет своей отправки в магазины и скоро дождется. А вот военное обмундирование просто ожидает своей утилизации, до которой пока не доходят руки.
  Кладовщик никак не мог взять в толк, чем недоволен новый начальник, когда выяснилось, что военное обмундирование даже на учете не стоит и в книгах не значится. Тут что-то было. Стоит поговорить с тестем, только чуть попозже - пока нужно думать про задание.
  Додик снова вернулся в контору, но пошел не в выделенную ему комнату, а к кадровику. Здесь порядка было больше. В старых книгах нашлись адреса и фамилии тех, кто работал на фабрике в прежние годы. Кадровик, Иван Севостьянович, помог составить список тех работников, которые скорее всего жили сейчас в Гомеле. Вышло сорок три человека. Это на завтра. До конца рабочего дня Додик успел еще побывать в военкомате, узнать о демобилизованных мужчинах, недавно вернувшихся в город, о солдатках, оставшихся вдовами. Тщательно записал их адреса и пошел к директору.
  Ефим Исаакович внимательно выслушал и одобрил план Додика. Просил только не гнать лошадей, а делать все постепенно. Даже с идеей утилизации армейского обмундирования согласился, с интересом и уважением посмотрев на зятя. Домой оба вернулись чуть живые. Розочка не спала, ждала его. Наскоро попив чаю с какой-то снедью, Додик, уже с трудом подавляя зевоту, поцеловал любимую и провалился в сон.
  Утром началось.
  Давид умудрился, наняв извозчика, проехать по всем сорока адресам. Многие люди отказались работать, кого-то уже не было в Гомеле, а кто-то перешел в лучший мир. Но требуемые десять человек нашлись. Кому-то Додик обещал возможность соблюдать субботу, кому-то - воскресенье. Кто-то требовал, чтобы он мог 'немножко шить на себя после работы'. Всеми правдами и не вполне правдами необходимые мастера были найдены и охмурены. Была у Додика и мысль о своем частном деле. О помощи в нем он договорился еще с двумя мастерами, но об этом кадровику пока знать не следовало. После этого - уже пешком - он прошел в горисполком, где зарегистрировал частное предприятие 'Алекснянский и Соловейчик'. Процесс был недолгим: он заплатил пошлину, показал знаки отличия в боях на гражданской войне, документы. Девушка, оформлявшая бумаги, предложила ему или погулять несколько часов, или заехать завтра. Додик решил, что откладывать не стоит. За это время он обошел нескольких солдаток, уговорив их попробовать себя в швейном деле. Здесь оказалось еще проще: усталые и часто голодные женщины восприняли предложение о работе, как подарок. Ко второму визиту бумаги на открытие частного предприятия были готовы.
  Еще неделя беготни, недосыпа, недоедания, умасливания и укатывания нужных людей - и все вакансии на фабрике были заполнены. Государственное предприятие стало выполнять план. По этому поводу тестю выдали грамоту от горисполкома, которую он со смехом демонстрировал Додику за ужином, совмещенным с обедом.
  Но это было далеко не все. Рядом с фабрикой появилась небольшая лавка, где торговали переделанной из военного обмундирования одеждой. Она была не самых изящных фасонов - парижские модники и модницы от таких обновок упали бы в обморок. Но гомельских обывателей все устраивало. Само обмундирование хотя и не числилось в учетных книгах, покупалось на фабрике по остаточной стоимости. Два мастера перешивали его на гражданский лад, а миловидная продавщица отпускала уважаемым покупателям. В условиях нехватки всего и вся пальто и куртки из шинелей, рубашки и платьица из гимнастерок и многое другое, на что хватало фантазии у портных, разлеталось, как горячие пирожки.
  Несмотря на всю суету, Додик находил время для дома, который уже начинал чувствовать своим, своей тихой гаванью. Он втянулся и уставал меньше. Вечерами Додик подробно пересказывал Розочке все забавное и интересное, что случилось на работе за день. А она рассказывала о своем. Собственно, неважно, о чем. Важно, что эти рассказы создавали их совместную жизнь, даже когда они были не вместе.
  Время утекало, как песчинки в ямку старательного жучка. Лето повернуло на осень. Но ритмичный стук дождя в стекло и по подоконнику только добавлял тепла их вечерам. Розочка умудрилась даже в маленькой комнатке воссоздать их мир - только их: опять на столике горела лампа под абажуром, опять они сидели рядом (разве что не в креслах или на диване, а на кровати - диван просто не влез бы в их комнатушку). Но им это не мешало. Наоборот, что-то добавляло, когда, сидя на краешке кровати, они, держась за руки, молча смотрели на темноту за окном или весело пересказывали часто совсем не веселые перипетии их жизни в стране Советов. Если тебе чуть за двадцать, если рядом любимый человек, все беды и неудобства кажутся мелочами, а проблемы решаются походя, со смехом...
  А на фабрике дела шли на лад. Стараниями Додика появились свои деньги. На них удалось нанять рабочих, чтобы очистить двор, привести в порядок склад, вымыть окна в цеху, вставить разбитые стекла. Через месяц над новыми столами раскройщиков повисли специальные лампы, а в обеденный перерыв швеи стали получать за счет предприятия дополнительное питание.
  Дома тоже все было лучше и лучше. Из денег, вырученных за продажу части золотых монет, выделенных некогда Додику бабушкой, молодые смогли купить себе дом неподалеку от квартиры Алекснянских, располагающийся в прежде 'аристократической' части Гомеля, близ графского парка. Дом предполагали использовать, как гостиницу. Но пока в гостинице было только два постояльца: Розочка и Додик. Пустой и неуютный при покупке, уже через месяц дом стал их теплым гнездышком, местом, где им было хорошо. Сколько труда Розочки в это было вложено, знала только она сама. Понятно, что пока речь шла не обо всем доме в два этажа и семь комнат, а только о тех двух, где они жили. В остальной части дома пока шел ремонт.
  Менялись и дела у страны. Прилавки магазинов заполнялись, хотя и совсем не так быстро, как хотелось бы.. Реже стали голодовки. Правда, едва не каждый десятый горожанин сидел без работы, а город заполняли бродяги и бандиты разной масти. Но к этому люди уже привыкли - есть мороз зимой, есть слякоть осенью, есть ворье на улицах. Будь внимательнее, у тебя и не сопрут. Пару раз Додик ловил руку карманника возле кошелька. Раз - видимо, таким же образом - кошелька лишился. К счастью, денег там было немного. Но к событиям это не отнес: как говорится, спасибо Всеблагому, что взял всего лишь деньгами.
  Вместо дензнаков, которые дешевели с каждым днем, появились червонцы, обеспеченные золотом. Теперь зарплата Додика была пятьдесят червонцев. И это были деньги. Правда, лавочка приносила ему лично в три раза больше. Но это уже был другой вопрос. На эти деньги он оделся сам, с ног до головы одел Розочку, закончил ремонт и обставил дом. К концу года, когда у страны появилось новое имя - СССР или Советский Союз, дела и служебные, и домашние совсем наладились.
  Жизнь Додика и Розочки вошла в какую-то колею. Шесть дней он работал на фабрике, решал проблемы с сырьем, сбытом, транспортировкой - тысячу постоянно возникающих проблем, неизбежных на любом производстве. В такие дни молодые супруги вечерами подолгу пили чай в гостиной, разговаривали или просто молчали, ведь когда люди любят друг друга, и молчание становится речью.
  Однажды этот уже привычный ритм оказался нарушен. Казалось, вечер не предвещал ничего необычного, но, убрав тарелки после ужина, Розочка вдруг сказала:
  - Додик, я хочу быть рядом с тобой всегда.
  - Солнышко, ты и так рядом со мной, - весело сказал Давид, потянувшись обнять супругу.
  - Нет. Ты не понимаешь! - отстранилась Розочка.
  - Чего не понимаю?
  - Ну, вы с отцом что-то делаете, решаете кучу проблем. Я хочу быть с тобой.
  - Как же... - начал было Давид.
  - Подожди. Дослушай. Я сходила в гимназию. То есть, раньше там была гимназия, а сейчас - торговый техникум. И я теперь - студентка бухгалтерского отделения. Буду днем учиться на бухгалтера, а вечерами будем вместе. Я все равно буду раньше тебя приходить.
  Голос у Розочки был взволнованный и немного вызывающий. Додик не привык ее такой видеть. Он смутился. Конечно, он понимал, что оставляет ее одну на большую часть дня, что ей попросту скучно дома. Но эти мысли были где-то там, на периферии его жизни - ведь так живут все приличные люди. Мужчина зарабатывает деньги, содержит семью, а женщина занимается домом, общается с подругами, родней, ухаживает за детьми. 'Это, наверное, потому, что у нас нет детей' - подумал Додик, но вслух сказал другое:
  - Конечно, родная! Если ты считаешь, что так будет лучше, я буду только рад. То, что ты будешь рядом, мне будет очень помогать.
  - Не бойся. Я не буду мешать. Просто тоже хочу быть полезной.
  На том разговор и закончили. Противиться новому увлечению жены Давид считал неправильным. Не только потому, что Розочке скучно, а потому, что любимая хочет быть вместе с ним, а это просто замечательно! Впрочем, жизнь их изменилась не особенно сильно. По крайней мере, для Додика. К его возвращению Розочка была уже дома. Ужин был на столе. Только к привычным темам разговоров добавились рассказы Розочки об обучении в техникуме.
  Вот жизнь Розочки изменилась гораздо сильнее. Проводив мужа, она бежала на занятия в техникум. К ее огорчению, специальных предметов было немного, но и не специальные предметы иногда бывали интересными. Она честно спала на занятиях по марксизму, на политических мероприятиях, которых было много. Зато уроки литературы ей понравились - они были другими, чем в гимназии. Вел их старичок, переехавший в Гомель из Варшавы, где преподавал русскую словесность в Варшавском университете. Говорил он ярко, живо, убежденно. Рассказывал всякие интересные и трогательные штуки из жизни писателей и поэтов.
  И все же с особым старанием она осваивала именно бухучет. Ведь именно здесь лежит дорожка для того, чтобы быть рядом с ее Додиком. Нравилось Розочке, что у нее появилось гораздо больше не то чтобы друзей, но приятельниц, собеседниц. Розочка стала ходить к ним в гости. Порой - хотя и нечасто - приглашала их к себе. Их 'барский' дом вызывал у однокурсниц, многие из которых были выходцами из рабочих семей, не самые теплые чувства. Додик не протестовал против гостей, хотя и предпочитал проводить вечера вдвоем с супругой. А Розочка гордилась и тем, что она нашла для себя место в жизни, и тем, что Додик понял ее желание, не вполне типичное для людей их круга.
  По выходным они, надев лучшее платье, ходили в гости к родителям. Гуляли с сестрами Розочки и ее братом Яшей, который становился все более серьезным и любознательным молодым человеком. После прогулок был обед, приготовленный стараниями Ханны Яковлевны.
  Недовольным оставался только Ефим Исаакович. Нет, он радовался, что семья вместе, не бедствует. Радовался счастью детей. Огорчало его другое. Он был хозяином даже в нынешних условиях страны советов. При этом, изделия его - вы понимаете, его! - фабрики были, мягко говоря, не особенно качественными. Проще говоря, совсем не качественными. О шикарных туалетах речи даже не шло. Даже ширпотреб был так себе. Здесь строчка неровная, здесь раскроено не по лекалу... Все слова Додика о том, что сейчас и эта продукция прекрасно сбывается, не встречали понимания. Тесть только сокрушенно пожимал плечами:
  - Да меня отец за такую сорочку порол бы каждый день!.. Хотя...
  Было понятно, что 'хотя': на таких машинках, из такой ткани лучше и не сошьешь. Но закупка оборудования - штука дорогая. Хорошая ткань, конечно, дешевле, но тоже не бесплатно. Столько лавочка Додика дать не могла. Столько мог выделить только московский наркомат. Даже в Минске таких денег не было.
  Но наркомат мог дать, а мог и не выделить, ведь первоначально предполагалось, что предприятие будет приносить деньги. Пока так и было. Франты и франтихи шили себе одежду у частных портных, а обычные люди покупали готовое изделие их фабрики. И далеко не только в Гомеле. Все это было так. Но Алекснянский видел иную картину.
  - Понимаешь, - говорил он Давиду в минуты особенно доверительных бесед, - долго изоляция России продолжаться не может. Она слишком большая. Ну, не РСФСР или БССР, а большая Россия, как ее не назови. А как только мы откроемся миру хоть немножко, понадобятся качественные изделия. Людям же в чем-то нужно будет ездить в Европу. Поедут в дреке - с ними и разговаривать будут, как с гопотой. А меха? Ты представляешь, сколько будет стоить в Париже или в Лондоне хорошо сшитая шуба из русского меха? Вот. Я хочу, чтобы все это было у меня. До границы здесь рукой подать. Не через поляков, так через Литву и немцев продадим. Нужно только сырье и оборудование. И тогда мы станем давать дохода больше, чем все остальные предприятия города. Причем, заметь не в советских бумажках, а в валюте.
  Другого выхода не было, и пришлось Алекснянскому ехать в Москву. Додик, теперь уже Давид Юделевич, остался на хозяйстве, которое становилось все сложнее и сложнее. Несмотря на то, что хозяйство в советской стране называлось плановым, все планы летели к той самой матери, стоило им столкнуться с жизнью. Поставщики срывали все сроки поставок. Магазины требовали продукцию, которой всегда не хватало. Поезда ходили не по расписанию, а так, как им удобно. Постоянные проволочки рождали неразбериху. При этом, каждый старался свалить ответственность за неразбериху на другого.
  Додик с утра до вечера мотался по городу, ругался по телефону с десятками людей, решал конфликты между рабочими, между рабочими и администрацией, выслушивал длинные доклады бухгалтера, общался с какими-то проверяющими, заверяющими, уверяющими и тому подобными непонятными людьми с грозными бумажками в карманах. За две недели, что тесть был в отлучке, он измучился, как за целый год. Но всему приходит конец.
  В начале февраля двадцать третьего года в кабинет Давида ввалился донельзя довольный тесть. Он был в своем довоенном 'роскошном' пальто и шляпе-котелке. Его обычно гладко выбритые щеки покрывала двухдневная щетина. Глаза, хоть и красные от усталости, смотрели хитро и весело, как в день, когда они впервые встретились у дома бабушки.
  - Ну, что, Додик, старик Алекснянский еще кое-что может, - ухмыльнулся он, развалившись в кресле напротив хозяина кабинета.
  - Все вышло?
  - Не просто 'вышло' - мы теперь что-то вроде поставщиков двора Его императорского величества! Будем шить на наркомат иностранных дел. Нам выделяются деньги на закупку оборудования, на закупку сырья, на изготовление продукции для посольских работников.
  - Каких работников?
  - Посольских. Россия больше не в изоляции. Устанавливаются связи с Германией, Прибалтикой, Италией и другими странами. Будем обшивать представителей Страны Советов, именуемой СССР.
  - Ух, - только и выдохнул Додик.
  - Вот тебе и 'ух'. Это не все. Помнишь, я говорил про экспортную продукцию? Это тоже можно попробовать. Только представь, какие там возможности! Нам на это дано официальное разрешение.
  - А деньги? Это же потребует вложений, - прервал его Давид.
  - Дадут. Столько, сколько надо дадут. Похоже, там, у Советов, тоже встречаются вменяемые люди. Я им все объяснил. Где надо подмазал, и... все вышло, как должно было быть. Давай-ка прикинь объем вложений, что покупать, как привозить. Давай, мой мальчик.
  - Какие у нас сроки?
  - Чем скорее, тем лучше. Деньги будут к марту. Хорошо бы к этому времени знать, куда их потратить. Кстати, твое жалование возрастает в три раза. Потому лавочку лучше прикрыть. Тем более, что остатки обмундирования ты уже переработал. Внимание к нам будет самое пристальное и не всегда доброжелательное. Нужно быть очень осторожным.
  - Слушай, - продолжил тесть, хитро прищурив глаз. - А у тебя нет коньячку или чего-нибудь этакого?
  Коньяка у Додика не водилось, но какая-то настойка нашлась. Он разлили по рюмкам, нарезали принесенный из столовой огурец.
  - Ну, что, Додик, - поднял рюмку Алекснянский. - За удачу! Лехаим!
  - За удачу!
  
  Глава 12. Белые дни и черные дни
  
  Вдоль длинного стеллажа с самыми разными мешками, ящиками, пакетами шли двое мужчин. Такими стеллажами, а то и просто штабелями было уставлено все гигантское помещение таможенного склада. Оба таможенника были одеты в полувоенные шинели. Правда, первый, постарше, был в шляпе-котелке, не особенно вязавшейся к фасону пальто, а второй, помоложе, шел с непокрытой головой. Они внимательно сверяли соответствие наименования продукта в ведомости и по факту. Удостоверившись, что в ящиках, действительно, то, что значится, старший ставил знак в бумаге, а младший накладывал печать на ящик или мешок. Какие-то мешки или ящики вскрывали и досматривали особенно пристально. Почему? Да, кто же поймет логику государственного человека в стране советов?
  - Ну, здесь можно и не досматривать - устало проговорил старший таможенник.
  - Это почему же? - недовольно спросил младший.
  - Видишь же, печать стоит: 'Досмотрено. Алекснянский'. Мы такие сразу пропускаем.
  - А кто такой Алекснянский? Я у нас такого не знаю. И за что же ему такая льгота?
  - Эх, молодой еще, - вздохнул мужчина в котелке - Я здесь еще при царе служил. Если Алекснянский сказал, что запрещенного нет, значит - нет. Не лень, так досматривай. А я дальше пойду.
  - Да, я так - смутился молодой таможенник - Если не надо, так мне же лучше. Вот сургучом заклею, печати поставлю и ладно.
  С этим рядом покончили быстро. Изрядные по размеру и плотно заполненные мешки с товаром получили пропуск в Европу.
  - А все-таки, Алексей Антонович, кто такой этот Алекснянский?
  - Директор фабрики из Гомеля.
  - И что это у него за фабрика такая необыкновенная?
  - Ну, как тебе сказать... Раньше было там все, как везде. Одежду они шили. Не так, чтобы очень, но люди брали. Другой-то нет. А этот Алекснянский все там переделал. Машины какие-то особые закупил, людей, даже старых портных и шорников за парты засадил учиться. И теперь шьет на всех наших послов и дипломатов, которые в буржуйские страны едут. Для правительства тоже шьет.
  - А в мешках что?
  - А это, брат, считай, что золотой запас государства. Шубы это из сибирского меха. Они и в Прибалтику идут, и к чехам, и к французам. Ну, не прямо, а через немцев. Уж не знаю, к кому еще. А эти иностранцы нам за это золотом платят.
  - За шубы?
  - За них.
  - А для нас, для советских людей, не шьет?
  - Почему не шьет? Шьет. Не такие фасонистые, как для буржуев и начальников, но шьет. Те-то больших денег стоят. У простого человека таких и нету. А для людей у него попроще и подешевле, чтобы купить могли.
  - И что же этот Алекснянский, на таких деньжищах сидит и не ворует?
  - Сам удивляюсь. Мне шурин, он в НКВД служит, рассказывал. Они лет пять за этим Алекснянским следили. Все ждали, когда он не выдержит, заворуется. Ан, нет. Чисто у него все. Так чисто, что хоть не проверяй.
  - Надо же - удивленно протянул молодой - Не иначе, как очень хитрый мужик.
  - Шут его знает. С этим пусть НКВД и разбирается. А наше дело, чтобы все, что в ведомости значится, соответствовало тому, что на складе. Остальное - не наша забота. Пошли, Спиридон. Работы еще вон сколько.
  - Пошли Алексей Антонович, твоя правда.
  Они снова двинулись вдоль бесконечных рядов стеллажей.
  
  ***
  
  Гомельская жизнь приобрела черты, чем-то похожие на быт в бабушкином мире Бобруйска. Руина фабрики постепенно превращалась во вполне современное учреждение. К одному цеху, добавился второй и третий. Появился новый склад. Смежники, так в советском хозяйстве называли поставщиков, транспортников, кладовщиков и прочих нужных людей, без которых дело не делается, теперь были по всей стране: от Минска до Иркутска и Хабаровска. Да и за границей связи были достаточно устойчивые.
  Из Сибири шли меха для штучных изделий, которые потом продавались в европейских странах, закрытых московских и минских магазинах, которые назывались странным словом 'распределители'. В Польше и Чехии закупались ткани для таких же штучных костюмов и платьев, изготовляемых на заказ от столичных и республиканских наркоматов.
  Из тканей и сукна попроще шилась одежда для тех самых трудящихся, во имя которых была уничтожена старая Россия. Добавило ли им это счастья, сказать было сложно. Да, и опасно. Страшная аббревиатура НКВД, а позже ОГПУ звучала в кухонных разговорах все чаще. Фининспекторы действовали все активнее, а налог на 'нэпманов', предпринимателей рос не по дням, а по часам.
  Вольница НЭПа постепенно сворачивалась. Частные лавки и мастерские закрывались. Правда, стали открываться большие заводы, всевозможные конторы и тресты. Но платили там не много. Хотя, частных портных, мороженщиков, колбасников, слесарей, сапожников и прочего мастерового люда оставалось еще достаточно. Назывались они теперь 'кустари-единоличники' или 'кооператоры'.
  Зарабатывали они не многим больше рабочих и советских служащих. Правда, были у них и дополнительные каналы заработка. С государственных складов они покупали по льготной цене сырье. Но изготавливали из него больше изделий, чем значилось по придуманному кем-то стандарту. Неучтенная продукция продавалась 'своим' людям, которых в условиях всеобщего дефицита, так и не исчезнувшего в провинциальных городах, было множество.
  Впрочем, рабочие государственных заводов занимались тем же самым. Вечерами, после работы на государственных станках делали 'левую' работу, выносили с заводов и фабрик все, что можно было вынести. Словом, люди как-то, не особенно весело, но жили, перераспределяя товарные потоки, которые пыталось контролировать государство. Жили не особенно хорошо. Но как-то перебивались изо дня в день, из года в год.
  Государственные люди жили иначе. Они не отоваривались (тоже новое слово, означающее - возможность купить тот или иной товар) в обычных магазинах, не питались в обычных столовых. Для них были отдельное 'снабжение' в зависимости от занимаемого ими места в советской иерархии. Семья Алекснянского, как и Розочка с Давидом, занимала промежуточное положение между государственными людьми и 'трудящимися'. Ни Ефим Исаакович, ни Давид коммунистами не были. Как не были они и работниками государственных органов. Но с некоторых пор должность Алекснянского была отнесена к 'номенклатуре' республиканского ЦК. Это значило, что директор фабрики назначался на должность и должен был отчитываться по своим действиям только перед начальством из Минска. Гомельское начальство над ним власти не имело, или почти не имело. Любви местного начальства это не добавило. Но до времени их не трогали.
  Алекснянские занимали свою 'роскошную' по советским меркам квартиру, а Додик с Розочкой и подавно жили в большом доме. И у родителей, и у Додика появились помощницы по хозяйству. Теперь они назывались не кухарки, не горничные, а домработницы. Были это девушки из окрестных сел и штетлов-местечек, где ко всем советским радостям добавился с недавних пор еще и голод. Согнанные в колхозы крестьяне, лишенные возможности заниматься привычным промыслом жители штетлов бежали куда кто мог. Так в семью Алекснянских попала русская девушка Матрена, а Розочке стала помогать еврейка Мирра.
  Правда, в последнее время часть дома была переоборудована под гостиницу для приезжающих на фабрику 'смежников' и столичных заказчиков с приемщиками. Помещения для гостей обставили самой приличной мебелью, построили для них отдельные удобства, словом - создали возможный в советских условиях шик и блеск. Комнаты для гостей не пустовали. А в помощь Мирре, на которую была возложена обязанность администратора гостиницы, были наняты еще две помощницы.
  Розочка теперь тоже работала на фабрике в бухгалтерии. Казалось бы, скучная работа - бухгалтер. А вышло, что очень даже интересная. Нужно в законах разбираться, хорошо считать, знать какой налог заплатить обязательно, а от какого можно изящно уйти. Через полгода работы Алекснянский поручил ей взаимодействие с финансовой инспекцией. Доброжелательная, миловидная и неторопливая Розочка с глубоким взглядом карих глаз производила на инспекторов самое благоприятное впечатление. Она спокойно и уверенно отвечала на любые вопросы, легко оперировала цифрами, параграфами каких-то указав, постановлений, решений. Самые придирчивые инспекторы теряли перед ней свой гонор.
  На долю Додика выпадала привычная работа по организации движения грузов до таможни и через границу, доставка продукции в Москву и Минск, развоз изделий массового спроса по торговым точкам и многое другое. Правда, теперь в его распоряжении были не только подводы с лошадьми, но и три грузовых автомобиля, а на станции за их фабрикой были закреплены особые вагоны.
  Он чаще, чем ему хотелось бы, был вынужден уезжать в командировки. То сопровождать грузы, то обеспечивать закупки. Только закупки мехов из Сибири были делом тестя. Для этого выдавалась огромная сумма наличными, которую тот складывал в видавший лучшие времена портфель, садился в автомобиль и ехал. Порой, совсем не далеко, до товарного склада на станции, а порой - в Москву или даже дальше. В иных случаях его заменял Давид, Если поездка предполагалась за границу, то с недавних пор к нему прикреплялся специалист по закупкам из ведомства ОГПУ, что-то вроде прежней жандармерии. Впрочем, мысли о том, чтобы перебраться при одной из поездок к своим Додика даже не посещала. Ведь дома его ждала Розочка, его якорь, его жизнь.
  Лишь однажды шальная мысль закралась-таки в его вихрастую голову. Дело было в Риге. Он благополучно довез груз до порта, где сдал его заказчику для погрузки на корабль. Все прошло быстрее, чем обычно. Заказчик посмотрел пару образцов, проверил печати предприятия и таможни, убедился, что они в целости и сохранности и подписал акт. Поезд до дома был только на следующий день. Он не торопясь прошелся по Александровской улице, которая теперь называлась улицей Бривибас, заполненной самыми разными магазинами с уже подзабытым изобилием товаров. Купил подарок теще и сестрам Розочки, перочинный ножик со множеством лезвий ее брату. Долго выбирал подарок любимой. Остановился на небольшой фарфоровой статуэтке с двумя лебедями. Розочка любила такие штучки. Больше делать было решительно нечего.
  Он уже собрался идти в гостиницу или к старому городу с его шпилями и путаницей улочек, когда на глаза неожиданно попалась афиша на русском языке. В ней сообщалось, что сегодня в университете на факультете правоведения состоится лекция лондонского профессора Насона Кацнельсона... о чем-то очень важном. Дядя!
  Рой воспоминаний закружился в голове молодого человека. Бобруйск, бабушка, брат и сестра, Петербург, училище... Розочка. Рой исчез. Да, ему хотелось не просто идти, но бежать к университету, схватить в охапку вдруг обретенного дядю, благо его опекун из ОГПУ давно в гостинице, опять быть с семьей. Но он прекрасно понимал, что его семья уже давно не там, а в Гомеле, в доме возле старого парка. Там, где его жена, его Розочка. А там, в Лондоне, все уже давно перегорело. Он почти силой повернул к гостинице на Елизаветинской улице. Едва ли не бегом он добежал до гостиницы у посольства и влетел в номер. Нет. Его судьба решена.
  Дома он не стал говорить о несостоявшейся встрече. Зачем? Даже Розочке не нужно знать об этом. Раз старушка умерла, так умерла, как говорится в старом анекдоте.
  С работы теперь шли вместе. Иногда, если погода позволяла, гуляли по парку, изредка заходили в недавно открывшийся ресторан. Впрочем, это заведение очень мало напоминало ресторации Санкт-Петербурга. Здесь не ели, не проводили время, а 'прожигали жизнь' какие-то не вполне понятные люди, много было военных. Было суетно, не вкусно и не уютно. Дома было намного лучше.
  Последние несколько дней июля Розочка вела себя немного странно. Она порой застывала, словно прислушиваясь к себе. Часто отвечала невпопад. Иногда вдруг становилась нервная, бросалась в слезы. Додик, привыкший к уравновешенному характеру любимой, не знал, что и думать. А сегодня, когда он, как обычно, ждал супругу, чтобы пойти на работу, Розочка вдруг сказала, что не пойдет. Совершенно сбитый с толку Додик поплелся на фабрику. Весь день работа не ладилась. Мысли носились в голове и все не о сбыте или пошиве. Он только отметил, что в приемной и в кабинете напротив, где располагался Алекснянский, слышалась какая-то странная возня, громкие разговоры. Но, занятый своими невеселыми мыслями, он даже не подумал узнать, что там происходит. Да и что может там быть необычного? Какие-то производственные неурядицы. Тесть сам их прекрасно решит. Что же с Розочкой? Он ее, наверное, чем-то обидел. Чем? Предположений была масса. Но выбрать что-то хоть немного достоверное не выходило.
  Уже после обеда, который Додик благополучно пропустил, дверь его кабинета... нет, не раскрылась, а распахнулась и в комнату влетела сияющая Розочка.
  - Додик, родной! - бросилась она к мужу.
  Давид несколько настороженно после утренних непонятностей встал навстречу жене.
  - Что случилось, солнышко?
  - Случилось! Случилось! Случилось! - вдруг запела Розочка, повиснув на Додике - Ты скоро станешь папой! У нас будет ребенок!
  - Ты уверена?
  - Да! Да! Я сегодня была у доктора. Уже восемь недель.
  Додик что-то наплел секретарю, схватил Розочку, и они пулей вылетели из конторы. Ему хотелось куда-то бежать, кричать от радости, что рядом с ним его любимая женщина наполненная жизнью еще одного маленького существа. Но против желания, он бережно обнял жену, и они неспешно пошли в сторону замковой горы. Городской, бывший замковый парк, располагавшийся недалеко от их дома, был любимым местом прогулок. Сегодня он казался особенно родным. Людей, несмотря на летнее время, почти не было. Было тихо. В деревьях перекликались какие-то птицы, названий которых Додик не знал. Они шли по узкой тропке рядышком. Он чувствовал идущее от любимой тепло, чувствовал как его и ее радость сливаются в один непрекращающийся восторг. Они медленно, как не по земле, бродили по парку, говорили о чем-то, невероятно важном для них и совершенно пустяшном для окружающих. Додик держал любимую за руку, чувствуя ее тепло, чувствуя ее радость, смешанную со страхом.
  Они уже совсем не дети, вот уже тридцатилетие на носу. Додик уже почти смирился с тем, что детей у них не будет. Точнее, не смирился, а стерпелся что ли? Словом, он старался, как можно реже об этом задумываться. И, вдруг, все переменилось, как декорации в театре. Его жизнь, да что там, все вокруг стало другим, осмысленным. Розочка носит его ребенка. Они теперь будут особенно бережными и осторожными.
  - Давай, зайдем к моим - внезапно предложила Розочка.
  - Хорошо. Конечно, - поспешил согласиться Додик.
  Дом, где располагалась квартира Алекснянских, был совсем не далеко. Минут через пять они уже поднимались по лестнице. У двери что-то показалось Давиду странным. Что? Сразу и не скажешь. Может быть, сбившийся коврик перед дверью, может быть, сама дверь, неплотно прикрытая, а не захлопнутая, как обычно. Он осторожно постучал в дверь. Долго никто не подходил. Наконец, потерявшая терпение Розочка сама распахнула дверь, и они вошли. Привычная прихожая родительской квартиры была пуста. Это тоже было необычно. В одну из комнат дверь была открыта. Оттуда доносился плачь и причитания. Розочка с супругом бросились туда. Радость, еще минуту назад заполнявшая их, испугано сжалась в маленький теплый комочек, упавший куда-то внутрь.
  На диване сидела мама Розочки с красными от слез глазами. Рядом с ней навзрыд плакали дочери. Маленький брат стоял в стороне, ошарашенно глядя на все происходящее.
  - Мама, что случилось? - бросилась к матери Розочка.
  - У нас беда - как-то отстраненно проговорила Малка.
  - Что случилось? - повторила дочь.
  - Сядьте. Давайте подумаем, что нам делать дальше.
  - Матушка - проговорил Давид, присаживаясь к столу, - Расскажите, что случилось. Что-то с папой?
  - Да. Сядь, Розочка. Девочки, успокойтесь. Люба, налей всем чаю. Вера, сядь, будешь меня поправлять. Слушайте. Вы знаете, что папа закупал для фабрики сибирские меха. Вчера он должен был поехать в Москву за мехами. Вера собиралась с ним.
  Сестра Розочки опять залилась слезами.
  - Успокойся - бросила мать и продолжила - Так вот. Все же твой отец, Розочка, человек очень самоуверенный. Без охраны, с тридцатью тысячами рублей червонцами в портфеле. Словом, портфель украли.
  Давид побледнел. Это был серьезный удар. Деньги огромные. Придется ужиматься несколько месяцев, чтобы как-то компенсировать потерю. План полетит к чертям. Все это нужно срочно проговорить с Алекснянским.
  - А где папа? - спросил Давид - На фабрике?
  Вера, едва успокоившаяся, опять залилась слезами.
  - Нет! Они его во всем обвинили! Они там его сейчас допрашивают
  - Кто? Кого? Кто допрашивает?! - не понял Давид.
  - Отца.
  Из сбивчивых рассказов девочек и матери, наконец, удалось понять произошедшее несчастье. Мало того, что украли портфель с огромной суммой денег. Местное НКВД решило, что Алекснянский просто скрыл эти деньги, сам у себя украл. Нелепость обвинения их не смущала. Теперь он задержанный и обвиняемый. Его допрашивают и не понятно, отпустят ли. Девочки продолжали плакать. Мать и Розочка держались, но в глазах тоже стояли слезы.
  - Подождите, дамы! - проговорил Давид - Давайте подумаем. Поплакать еще все успеем.
  Как ни странно, тихий и относительно спокойный голос Додика успокоил девочек. По крайней мере, плач прекратился, хотя всхлипы еще слышались.
  - Вера, расскажи еще раз, как все было? - так же нарочито спокойно продолжал Давид.
  - Я уже рассказывала - сквозь всхлипы выдавила девушка - И маме, и этим, из НКВД. Они ничего не хотят слушать. Только кричат, что отец сам все подстроил, чтобы украсть эти деньги.
  Давид понимал ситуацию. Начальство, в том числе местное НКВД, не любило Алекснянского, которые им не подчинялся, достаточно откровенно плевал на их распоряжения и ходатайства. Теперь у них есть шанс его убрать. Авось, новый директор будет более покладистым. Да и предположить 'товарищам', что человек при деньгах не ворует, было невыносимо, невозможно. Это, как решить, что в Гомеле выросли пальмы. А тут, с их точки зрения, все просто и правильно. Есть 'бывший буржуй', который позарился на крупный куш, но нарвался на бдительных и догадливых следователей. Надо его только дожать.
  Тут нужно действовать быстро, но с умом. Во-первых, связаться со всеми, кто мог бы помочь тестю, его покровителями из Москвы и Минска. Хотя бы теми, кого сам Давид знает. Пусть эти гады поумерят пыл. Это первое. Нужно как-то тестя из их кутузки вытащить. Подумаю. Третье, нужно найти деньги. Столько червонцев разом не потратишь. Город не большой. Только бы не залетный. Тогда ищи его по всему СССР. Так. Главное. Не поддаваться панике.
  - Матушка, нужно срочно найти в записных книжках все телефоны московских и минских друзей отца. Попробуйте? - уже более уверенным голосом, очень желая показаться более спокойным, чем был на самом деле, проговорил Давид.
  - Вера, пока мама ищет телефоны, припомни, как все было.
  - Уже рассказывала я - угрюмо повторила Вера, но все же начала - Мы с папой в зале ожидания сидели. А там душно было очень. Ну, я и попросила, чтобы мы на улице подождали немного. А потом уже поезд подали. Только еще не пускали никого. На перроне толпа была огромная. Нас оттеснили в угол. Там такой закуток есть. Папа уже собрался пробираться в вагон. А тут двое мужчин каких-то рядом оказались. Вроде бы, тоже пробираются. Они как-то меня от папы оттеснили, как бы, случайно. А потом один как рванет портфель. Отец попытался удержать, но у портфеля ручка оторвалась. Они сразу как-то, ну, не знаю, растворились что ли. Папа закричал. Но там такая сутолока стояла, что никто и не услышал.
  Вера замолчала.
  - А потом что? - спросил Давид.
  - Что потом? Суп с котом - огрызнулась девушка - Папа побежал в милицию. А они сказали написать заявление, ехать на фабрику и там ждать. Я поехала с ним. Потом пришли эти, из НКВД, и стали кричать на папу, что он сам все украл. Меня отвели в другую комнату и там один, противный с усиками, как у таракана, все выпытывал, как все было. А потом меня выгнали, а папу увезли. Вот и все.
  - Хоть какие они были. Эти, которые портфель вырвали? - спросил Давид.
  - Обычные. Я не успела рассмотреть. Там такая толпа была.
  - Ну, высокие или низкие?
  - Тот, который вырвал - высокий. Выше папы, наверное, на целую голову.
  - Блондин или брюнет? - не успокаивался Давид.
  - Не помню. В картузе он был. Кажется... шатен.
  - Ну, что-то необычное может запомнила. Хоть что-то.
  - Не знаю. Может... У него наколка на руке была. Прямо, в глазах стоит. Такая, вроде бы русалка и якорь. А внизу надпись.
  - Что за надпись.
  - Не помню. Не разглядела - Вера опять захлюпала носом.
  Все замолчали. Молчание висело над столом, как покрывало из липкой и неприятной паутины. Давид, вдруг осознав себя старшим, поспешил разорвать его.
  - Мама, соберите все адреса московских друзей папы и напишите из мне на бумажке. Верочка, попробуй вспомнить хоть что-то об этих мужчинах. Ну, тех двоих, которые вырвали портфель. Розочка, тебе нужно полежать.
  Малка (Мария Яковлевна) вопросительно посмотрела на дочь.
  - Розочка, да?
  - Да, мама.
  - Сердечко мое! Такая радость, а дома все не слава богу. Прости нас.
  - Что ты, мама! Я все понимаю. Потом, когда поможем папе, порадуемся. Я сейчас все равно не усну. Мы лучше с Яшей уроки проверим.
  - Хорошо - вместо матери ответил Давид - А мы с Любой пока сбегаем в НКВД. Попробуем что-нибудь узнать.
  Сидеть становилось все более невыносимо. Потому, схватив листок с телефонами, он кинулся из квартиры в направлении здания на улице Билецкого, где располагались ОГПУ, а позже НКВД, проглотившее ОГПУ. По делам фабрики ему приходилось общаться с сотрудниками этой конторы. С кем-то он даже был дружен. Одним из таких, скорее, не друзей, но приятелей, был следователь Коля Ершов. Он тоже воевал в гражданскую, был, хотя и старательно скрывал это, из виленских купцов. Да и человек был не злой.
  Пропуск у Давида был. Но Любу не пустили. Ей пришлось остаться у входа. Давид быстро поднялся на второй этаж к знакомому кабинету. Постучал.
  - Входите! - донеслось из-за дверей.
  Давид вошел. Ершов сидел за столом. Перед ним лежало несколько папок с 'делами', которые он вел. Может быть, даже с 'делом' Ефима Исааковича.
  - Тут такое дело - начал Давид.
  - Да, знаю я, Додька, знаю - невесело проговорил приятель - Начальство уже все решило. Деньжищи- то огромные. Кого-то нужно посадить за них. А тесть твой - вот он. Сам пришел. Удобно.
  Он не весело усмехнулся.
  - А что делать?
  - Ох, боже мой - потянулся следователь - Сверху надо как-то надавить. Иначе потом хуже будет. Понимаешь, если в суд передадут, то тут уже такая возня пойдет, что врагу не пожелаешь. За наших их начальники вступятся. Просто перемелет система твоего тестя. Даже косточек не оставят. Тем более, он и так на ладан дышит.
  - Что? - ошалело спросил Давид - Почему на ладан?
  - Так, шандарахнуло его на допросе. Ты что, не знал? - удивился Ершов.
  - И где он?
  - В больнице. Где же еще? На Паскевича.
  Давид вскочил.
  - Я к нему сбегаю. Мы завтра сможем встретиться?
  - Хорошо. Только сюда не приходи. Уж, очень сильно наши хотят твоего тестя засадить. Давай в парке встретимся, в обед.
  Давид кивнул, соглашаясь, и пулей выскочил из кабинета. По дороге едва успев растолковать Любе, что случилось с отцом, он отправил ее за свежим бельем и какой-нибудь едой, а сам вошел в здание старой гомельской больницы. Давида долго не хотели пускать нянечки, наводившие порядок в отделении, потом милиционер, сидевший у входа. Наконец, умаслив нянечек и уговорив стража, он прорвался к Алекснянскому.
  Тесть лежал один в маленькой угловой палате на втором этаже. Он был очень, невероятно бледный. Темная щетина особенно ярко и неряшливо смотрелась на впалых, бледных щеках. Лицо было как-то странно перекошено. Давид кинулся к тестю, которого не только уважал, но искренне любил.
  - Отец, как Вы?
  Алекснянский долго пытался начать говорить. Но губы тряслись, не желая складываться привычным образом. Наконец, он смог выдавить из себя слова:
   - Додик, сядь рядом.
  Давид сел на колченогий деревянный табурет рядом с кроватью. Тесть говорил медленно.
  - Ты сам понимаешь, что нужно срочно бежать на почтамт и звонить в Москву.
  - Да, папа. Не волнуйтесь. У меня уже есть список.
  - Дай.
  Давид протянул бумажку. Алекснянский пытался поднять руку, но у него не вышло. Давид наклонился над ним, держа бумагу рядом с глазами тестя.
  - Я понял. Имеет смысл звонить третьему, четвертому и восьмому в списке. Остальные не помогут. Этим скажи все. Потом приходи сюда. Будем вместе думать. Эти деньги нужно найти.
  - Да, как же мы их найдем? Может, это чужаки? Может они уже на море загорают? Не волнуйтесь, папа. Мы Вас вытащим.
  - Эти деньги нужно найти, - упрямо повторил Алекснянский и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
  Давид вышел. В больничном коридоре остро пахло чем-то медицинским, вызывая у молодого человека неприятные воспоминания об эпидемии тифа в годы армейской службы. Хотелось бежать отсюда, как можно скорее. Но нужно было решить еще одну проблемку. Он прошел к комнате, на которой висела надпись 'Ординаторская'. В комнате несколько врачей в застиранных белых халатах перекусывали. Видимо, дежурная смена. Времени уже не мало.
  - Простите, могу я увидеть лечащего врача больного Алекснянского? - спросил он.
  Один из медиков недовольно оторвался от еды.
  - Я лечащий врач. Что Вы хотели?
  - Я его сын. Хотел узнать о его состоянии.
  Врач встал из-за стола и подошел к Давиду. Они вышли в коридор. Опять в нос ударил неприятный запах.
  - Что я могу сказать, молодой человек, состояние очень плохое. Он пережил удар. Может в любое время быть повтор. А у нас даже медикаментов толком нет. Делаем все, что можем. Но обещать ничего не могу.
  Давид кивнул. Он и сам понимал, что сделать ничего особого врачи не могут. Ну, не волшебники они.
  - Спасибо! Я понимаю. Возможно, у Вас будут какие-то возможности купить нужные лекарства. - он протянул врачу несколько купюр.
  Врач молча взял, засунув в карман халата. Так же молча кивнул Давиду и вернулся в комнату.
  Давид поспешил. Телефонная связь в городе была. Но междугородняя телефония работала только в государственных учреждениях. В такое учреждение, в горисполком и спешил Давид. Он надеялся воспользоваться их телефоном. Не вышло. Даже хорошие знакомые, уже наслышанные о неприятностях у 'дорогого Ефима Исааковича', отказывали Давиду.
  Несколько обескураженный отказом, Давид вышел на улицу. Солнце уже садилось. Как же быть? Где еще может быть телефон? И тут он сообразил, что телефон и, почти наверняка с возможностью позвонить в Москву, был в военном комиссариате. Там Давида знали. Он помогал трудоустраивать демобилизованных военных, просто помогал решать всякие хозяйственные неурядицы. Да, и просто, там к нему хорошо относились. Благо, не далеко. Он понесся к одноэтажному кирпичному зданию военкомата.
  Здесь повезло. Дежурил знакомый командир. После недолгих уговоров Давиду удалось дозвониться до двух покровителей тестя. Вот тут пришлось приложить все красноречие. Он рассказывал о невероятных перспективах предприятия, о роли тестя в его становлении, о том, как это важно для города, для республики, для пополнения золотовалютного запаса Страны Советов. Словом, пел соловьем. Главное, эффект был получен. Голоса по телефону пообещали разобраться с 'этой самодеятельностью'. А голоса эти, как понял Давид, в органах были не последними.
  - Спасибо, товарищ! - поблагодарил он дежурного.
  - Да, ладно тебе! Мы же люди! Люди должны помогать. Тем более, дело такое. Как ты там говорил, государственной важности.
  - Да, уж.
  - Да, ты присядь, братишка. Сам, я смотрю, на ногах не стоишь.
  И, правда, Давиду показалось, что за сегодня он прожил лет десять. Утро с раздумьями о странном поведении жены было теперь чем-то далеким и туманным. После первых в этот день участливых слов, обращенных к нему, он вдруг понял, насколько он устал.
  - А давай.
  Дежурный, хитро подмигнув, вытащил из ящика маленький шкалик с мутной жидкостью.
  - По маленькой?
  Давид кивнул. Налили. Выпили под сукнецо, 'занюхнув' самогон собственным рукавом. Повторили. Давид вытащил папиросы. Закурили. Тут, неожиданно, его собутыльника прорвало.
  - Думаешь, я не понимаю, почему они все к твоему тестю прицепились? Да все просто. Он их, чинуш, в грош не ставил. Вот и мстят. Мы для чего революцию делали? Чтобы чинуши над народом не сидели? Они хуже Врангеля, хуже белополяков. Враги они. Самые опасные враги. Только их выкорчевали совсем, ан, нет. Они, как плесень, сами от сырости заводятся. Вот и опять. Люди вкалывают от зари до зари. А эти жируют. Если их к ногтю прижмут, я только вздохну. А тесть твой - правильный мужик. Прорвемся.
  Додик кивнул.
  - Если я того мазурика найду, который тестя ограбил, солдат дашь? Хоть пять бойцов?
  - Дам. Тебе дам. Ищи своего мазурика.
  На том и распрощались.
  Додик хотел было опять направиться в больницу. Но по дороге встретил Веру и Любу. Девочки помыли и переодели отца. Теперь он заснул. До утра врачи велели не приходить. Давид поплелся домой, точнее, к Алекснянским. Кончался безумно длинный и просто безумный день.
  
  Глава 13. Эти деньги нужно найти
  
  Уже утром начались изменения. Когда Розочка и Давид поднимались по лестнице к площадке перед отделением, где лежал Алекснянский, то обратили внимание, что милиционер, охранявший 'опасного преступника', не способного даже подняться самостоятельно с кровати, исчез. Зато перед палатой они столкнулись с невысоким, худощавым человеком в гражданской одежде, представившимся следователем Дорманом. Несколько заикаясь, он сообщим, что гражданин Алекснянский теперь не подозреваемый, а свидетель. Видимо, вчерашние звонки уже начали работу.
  Сам Ефим Исаакович выглядел не лучше вчерашнего, хотя щетина исчезла, а нательное и постельное белье было чистым. Он был бледен. Глаза с трудом фокусировались на каком-то определенном предмете. Частое и сбивчивое дыхание мешало говорить. Розочка кинулась к отцу, целовала руки, лоб. Тот почти не реагировал. Давид с трудом смог успокоить жену. Но, в конце концов, та взяла себя в руки. Они переодели в чистое. Покормили больного. Потом тот жестом показал им, чтобы они сели рядом.
  - Додик, Роза! - с трудом выговаривая слова начал он - Я должен... Я не могу уйти... Они могли подумать, что я... Ефим Алекснянский... Эти деньги нужно найти! Я почти труп. Но вы должны. Додик, я очень прошу.
  - Конечно, папа - поспешно отвечал Давид - Мы все сделаем. Не волнуйтесь.
  - Я знаю, что вы сделаете все, что сможете, но запомни: эти деньги нужно найти. Как и того, кто их украл.
  Алекснянский замолчал. Он почти не походил на себя в еще совсем недавнем прошлом. Веселый и уверенный в себе человек превратился в тень самого себя.
  - Идите. Не нужно вам здесь быть. Я справлюсь.
  Давид и Розочка тихонько вышли из палаты, быстро спустились по лестнице и выскочили на улицу. Казалось, что мертвящее дыхание больницы несется за ними.
  До дома шли быстро. Все были в сборе. Но Давиду пришлось отложить серьезный разговор. Нужно было заскочить на фабрику. Как не крути, он еще работает. А в отсутствие директора, как бы, руководит. На его счастье, отлаженный механизм работал уже и без внешнего вмешательства. Уже на входе его обступили работники, расспрашивая о директоре. Он, как мог, успокоил всех. Разогнал по рабочим местам. Сам прошел в кабинет. На столе лежала пухлая папка с бумагами на подпись. Минут тридцать просматривал документы, какие-то подписывал, какие-то переадресовывал, какие-то откладывал в сторону. Закрыв папку, задумался.
  Знал грабитель, что в портфеле деньги, или просто, как они говорят, 'подрезали' богато одетого 'фраера'? Да, не похоже, что не знали. Ведь в такой толчее, как Вера описывала, милое дело - вытаскивать кошельки. А они стали портфель вырывать. А ведь там могло быть белье и курица в газете. Нет, похоже, что знали. Значит, кто-то из своих 'помог' узнать. Кто? А кто, вообще, знал, что директор едет в Москву с большими деньгами? Ну, сам Давид, конечно, знал. В семье знали. Но это, скорее всего, мимо. Зачем кому-то из семьи затевать это? Глупо. Совсем уже голова отупела.
  На заводе знал главбух, который выписывал расходный документ на выдачу денег. Знал кадровик, который оформлял командировку. Знал экспедитор, который получал деньги в банке. Хотя, этот не мог знать, когда именно тесть поедет. Да и для чего деньги тоже знать не мог. Неужели свои на работе?! Не может быть. Кадровик - человек в возрасте. За место держится. Не станет. Ну, скорее всего, не станет. Да и не похоже, чтобы у него могла быть дружба с морячком каким-то. Татуировка-то моряцкая. А слово, скорее всего, - это название корабля, где морячек служил.
  Главбух - человек Алекснянского. Они с ним работали еще в наркомате. Предположить в нем врага тоже довольно трудно. Конечно, все может быть. Чужая душа - потемки. Давид принялся водить пальцем по листку, рисуя схемы. Ничего не срасталось. Точнее, могло быть все, что угодно, но что-то подсказывало ему, что не с этой стороны пришла беда. А с какой? Так ничего и не придумав, Давид прошелся по фабрике, отдал какие-то распоряжения и решил идти домой.
  Однако, уже на улице он вспомнил о встрече в парке с приятелем из 'компетентных органов'. А вдруг... До парка было не далеко. Огибая многочисленные ямы на тротуаре по улице Советской, частично заполненные дождевой водой, он дошел до бывшего графского парка, ныне носившее имя наркома Луначарского. Некогда, владевший городом граф Паскевич, построил дворец, где бывал, впрочем, не очень часто. Здесь впервые в городе появилось электричество, на свет которого слетался городской 'свет' по приглашению Паскевичей.
  За годы гражданской войны и парк, и сам дворец пострадали изрядно, но, по-прежнему пользовались любовью горожан. Причем, теперь гораздо менее аристократических слоев населения Гомеля. Обветшавшее и заброшенное строение, лишь недавно взятое на баланс властями, стало излюбленным местом встреч парочек, а парк - местом неспешных прогулок в дневное время. Здесь вполне угадывались дорожки, посыпанные песком, посаженные по плану деревья. От нового времени в парке были лишь скамейки для отдыха трудящихся, да аттракционы, начинавшие работать по вечерам.
  На одной из таких скамеек Давид застал Ершова.
  - Привет, - бросил он Давиду.
  - И Вам здоровья!
  - Ну, ты шороха вчера навел. Нам из Москвы звонили. Наши все на ушах. Зато от Алекснянского отстали. Как он?
  - Не очень. Пока не очень. Удар у него был.
  - Ну, надеюсь, отойдет. Он у тебя мужик крепкий.
  Додик внутренне усмехнулся. Назвать лощенного и дородного тестя мужиком - это в духе нового времени.
  - А по делу есть что? Тесть только и бормочет: Эти деньги нужно найти.
  - Да, почти ничего. Опросили всех на заводе, кто знал. Они чистые. С твоих показания взяли. Та же песня. Но ведь кто-то знал про деньги в портфеле. Может, Алекснянский его расстегивал на минуту, а вокзальный воришка и увидел?
  - Да, вряд ли. Ефим Исаакович - был человек осторожный. Не должен он был такой глупости сделать.
  - Я тоже так думаю.
  - Слушай - вдруг пришла Давиду мысль - А может, с другого конца зайти.
  - С какого такого конца?
  - Тут одно дело всплыло. Я с Верой, сестрой жены говорил. Так, она вспомнила, что у того, кто портфель выхватил, татуировка была на руке.
  - Какая? - сразу насторожился Ершов.
  - Русалка с якорем и слово. Наверное, название корабля.
  - Так. Уже интересненько. Таких фруктов нам не попадалось. Но это примета. Что ж она сразу не сказала?
  - Испуганная была. Я ее час успокаивал, пока она хоть что-то говорить начала.
  - Понятно. Я посмотрю по картотеке. Может кого-то похожего и найду. Что еще она вспомнила?
  - Ну, что он высокий. Что волосы русые.
  - Да, уж. Приметы. Таких полгорода. А вот наколка - это примета.
  - Коля, а у тебя нет каких-то, как это сказать, осведомителей, наверное?
  - Каких?
  - Ну, среди бандитов.
  - Ишь, какой Нат Пинкертон выискался. Ты, братишка, не лезь поперек батьки в пекло. Примету мне дал. Уже молодец. Дальше, наша работа. Хотя... Если будет время, здесь же, в парке Луначарского посиди в 'Эльдорадо'. Весь мусор тут собирается. Нэпманы недобитые, бандюганы, всякие не вполне сознательные граждане и гражданки. Вдруг что-то услышишь. Ты же в там человек неизвестный. Тестя твоего весь город знал, а ты - в тенечке посиживал. Вот и воспользуемся.
  Давид знал о дурной репутации ресторана 'Эльдорадо', который в еще совсем недавние годы, вместе с самим бывшим графским парком, а ныне парком Луначарского, был в аренде у гражданина Нейштата. Днем здесь гуляла самая разная публика, да и сам Додик любил пройтись по парку с Розочкой.
  Но вечерами зажигали огни всевозможные карусели, увеселительные балаганы и главный центр притяжения - ресторан. Вход в парк становился платным, отсекая молодежь и тех самых рабочих, во имя счастья которых и была совершена революция. Здесь, как и было принято, 'прожигали жизнь'. Один раз, зайдя в заведение, Давид остался столь недоволен царившей там атмосферой показного веселья и самого гнусного разврата, что больше старался после семи вечера к парку и ресторану не приближаться.
  Несколько приличнее был ресторан 'Швейцария' в центре города. Туда они с женой захаживали. Впрочем, тоже не часто. Давид совсем не хотел сливаться с новыми хозяевами жизни, к которым по материальному положению, вроде бы, принадлежал. Не жаловал их и Ефим Исаакович, хотя и старался поддерживать хорошие отношения.
  - Я попробую - буркнул Давид на предложение приятеля - А если что-то найду, то как? Тебя звать?
  - Было бы здорово. Сам не лезь. Ты, конечно, парень воевавший. Но там тоже не пальцем деланные. Завалят и баста. Знаешь, сколько здесь под липками народишку прикопано разного? Так-то, брат.
  - Ладно.
  - Ну, коли ладно, то хорошо. Давай прощаться. Пойду твоего морячка попробую по нашим архивам поискать. Может, где-то и всплывал.
  Они попрощались. Ершов быстрым шагом пошел по улице в сторону здания НКВД, а Давид поплелся домой, точнее, к квартире тестя. В такое трудное время хотелось держаться всем вместе. От того, что рядом были близкие люди, становилось как-то легче. Уже приближаясь к дому, он почувствовал, как отпускают тиски, сдавливающие его грудь весь день. Дома была только Розочка и ее мама. Девочки и маленький Яша ушли навестить отца. Давид обнял жену, ощутив ни с чем несравнимый запах любимого человека рядом.
  - Прости, моя хорошая. Я должен найти эту мерзость.
  - Я понимаю. Все хорошо.
  - Не совсем хорошо - вставила слово Мария Яковлевна - Розочку тошнило весь день. Болела голова.
  - Мама, не переживай. Все уже прошло.
  - Доченька, меня так тошнило одиннадцать раз. Я знаю, что это за радость. Даст Всеблагой, все перемелется. А пока будь осторожнее.
  - Мама, Розочка, простите. Мне сегодня вечером, думаю, через пару часов придется сходить в одно место. Может быть, я смогу что-то выяснить про эти проклятые деньги.
  - Хорошо. - спокойно ответила Розочка - Мы подождем.
  - Только не волнуйтесь.
  - Да, нам и некогда будет - усмехнулась мать - Мирра уволилась сегодня. Придется Матрену отправить, чтобы посмотреть, что там у вас. А здесь самим хозяйничать.
  - Уволилась? Странно.
  Действительно, девушки, помогавшие по хозяйству, воспринимались уже, как члены семьи. Да и Мирра, невысокая стройная девушка лет двадцати из штетла неподалеку, была, кажется, всем довольна. Хотя, кто их поймет. Уволилась и уволилась. Только для Розочки забот больше.
  Наскоро перекусив с родными, Давид надел неброский серый костюм, вынул из ящика стола маленький пистолетик, хранившийся еще со времен войны, сунул его за пазуху и пошел 'на следствие'. По улице зажигались немногочисленные фонари, не особенно препятствуя сгущавшимся сумеркам. Дома по сторонам дороги становились мрачными и загадочными. Но уже на подходе к парку темнота стала отступать. Стали слышны музыка, возбужденные возгласы, гомон множества собравшихся людей.
  Возле входа в парк стояла небольшая будочка, где продавались билеты на вход, и контролер, эти билеты проверявший. Давид купил билет и прошел за ограду. Парк был заполнен. Но публика, толпящаяся вокруг аттракционов, у входа в летний театр с полуприличными оперетками, у закусочных и танцевальных площадок, существенно отличалась от 'дневных' гостей парка. Основную массу составляли уже не нэпманы, которых становилось все меньше, а совслужащие в характерной полувоенной одежде с их спутницами в модных шляпках. Попадались и субъекты, принадлежащие к явно не самым законопослушным гражданам страны советов. Здесь мода не особенно изменилась со времен гражданской войны. Преобладали высокие сапоги, брюки-галифе, пиджак, из под которого виднелась яркая рубаха или тот же полувоенный френч.
  Давид немного, побродив по дорожкам, прошел к ресторану. Ресторан 'Эльдорадо' представлял собой двухэтажное здание с помпезным входом, украшенным колоннами. У входа стоял швейцар в мундире, пестроте которого позавидовали бы и попугаи. Солидный, хоть и не броский костюм Давида стал несомненным пропуском в заветное нутро ресторана. В зале все было, на его вкус, немного 'слишком'. Небольшой оркестр на подиуме играл слишком громко, было слишком много электричества, позолоты на стенах и прочих примет 'красивой жизни'. Главное - было много слишком громкой и оживленной публики, впрочем, прилично и даже со вкусом одетой.
  По просьбе Давида, метрдотель провел его за угловой столик поодаль от оркестра. Место было почти идеальным, если знать из целей Давида. Столик располагался в углу, да и еще и частично был отгорожен от зала огромной кадкой с чем-то разлапистым и зеленым, призванным изображать тропическую растительность. Правда, с любой другой точки зрения столик был не очень. Давиду пришлось минут тридцать дожидаться официанта. За это время он внимательно осмотрел зал. Нашел несколько полузнакомых лиц. Понаблюдал за сценками из 'красивой жизни': любопытно, но особой радости не доставляет. Наконец, официант появился.
  - Чего изволите заказать? - бросил несколько свысока худощавый брюнет в традиционном 'фраке'.
  - Да, будьте добры минеральной воды и салат - быстро отвечал Давид. Но потом, сообразив, что это будет выглядеть как-то не правильно, добавил - И к ним граммов двести водочки с закусочкой на ваш выбор.
  - Сделаем! - улыбаясь, ответил официант - Чего-то особенного не желаете?
  - Какого особенного? - не понял будущий Шерлок Холмс.
  - Ну, - загадочно отвел взгляд искуситель - марафет или девочку.
  - Я подумаю, - неопределенно хмыкнул Давид.
  - Если что, только кликните меня.
  - Хорошо.
  Официант убежал, а Давид снова стал осматривать зал. Да, уж. С одной стороны - такие рожи, что хоть каждого подозревай. С другой, - явных 'морячков' и похожих наколок в глаза не бросалось. Он даже прошелся по залу в мужскую комнату, чтобы осмотреть публику ближе. И тоже ничего. Похоже, что зря пришел. Обидно. Мог бы просто посидеть рядом с Розочкой. Да, мало ли что можно было сделать вместо тупого просиживания в 'Эльдорадо'. Впрочем, подождем еще.
  Когда Давид вернулся к столику, его уже ждал заказ. Надо отдать должное официанту и ресторану, все было выполнено прилично. Водка была в запотевшем графине, явно холодная. Рядом с ней стояла тарелочка с аппетитно разложенными грибочками, селедка разложенная на слое толченного, желтого от масла картофеля и украшенная колечками лука, салат из свежих овощей был действительно из свежих. Да и водичка была холодной и вкусной. В последнем Давид поспешил убедиться. Налив в стакан холодной воды, он опять приступил к наблюдениям. Впрочем, в этот вечер наблюдения результата не дали. Просидев почти до двенадцати часов, он так и не обнаружил кого-то, хоть немного напоминавшего 'морячка'.
  Тем не менее, на следующий день, уже к семи часам вечера, он был 'на посту'. Из угла был виден зал. Публики было не много. Оркестр играть еще не начал. Давид старательно осматривал каждый столик, каждого посетителя.
  Внезапно его взгляд зацепился за что-то очень знакомое. А эта откуда здесь взялась? За столиком почти в центре зала, который еще три минуты назад был пустым, в сопровождении двух мужчин сидела Мирра, их бывшая домработница, или девушка, невероятно на нее похожая. Сомнения были вызваны тем, что обычно скромно одетая девушка была в ярком новом платье, красных туфлях на высоком каблуке, с ярким, несколько вульгарным макияжем. Чувствовалось, что девушка очень нервничает. Она сидела, опустив голову, покусывая губы. Ее руки комкали то салфетку, лежащую на коленях, то край скатерти. Ее спутники, напротив, были вполне в свей стихии. Хотя их одежда и несколько отличалась от привычных одеяний совслужащих, но была вполне добротной и даже дорогой. Это Давид уже мог определить 'на глазок'. Опа! Один из мужчин потянулся за графином с водкой, рукав пиджака чуть отполз вверх, открывая татуировку на руке. Рисунок Давид разглядеть не мог - далековато. Но уж слишком многое сходилось. Для придания большей естественности своему поведению он положил себе в тарелку грибочков, пару кусочков селедки, налил полрюмки водки и 'забыл про все это'.
  За столиком, где сидела Мирра, атмосфера начала накаляться. Мужчины, выпив водки, принялись о чем-то спорить, совершенно позабыв о своей спутнице. Та, как и прежде, сидела, опустив голову. Только лицо ее все сильнее заливал пунцовый румянец. Внезапно, она что-то сказала своим спутникам. Ей ответили нечто, крайне неприятное. Лицо девушки совсем стало багровым. До Давида долетело: 'Я этого не хотела!'. Мужчина с наколкой удивленно повернулся к ней и с размахом ударил ладонью по лицу. У Давида аж кровь прилила к голове. Как весело у них, однако. Девушка сжалась. Но окружающие, словно не видели всего этого безобразия.
  Нужно проследить за этой троицей. Только из ресторана стоит ретироваться. Здесь он сам засветится. Не дай Всевышний, еще и Мирра его узнает. Давид подозвал официанта, пробегавшего неподалеку, и попросил счет. Счет был не малым. Но Давид быстро достал нужное количество купюр. Что-то оставил на чай и максимально незаметно постарался покинуть зал. Он выбрал момент, когда расслабленная горячительными напитками публика пустилась в пляс. Быстро протиснулся к выходу, сбежал по ступенькам в парк и схоронился за густыми зарослями шиповника. Ждать пришлось минут пятнадцать. От реки дул холодный ветер. Давид успел изрядно замерзнуть, когда из дверей ресторана показалась девушка и ее кавалеры. Мужчины шли быстро. Девушку же едва не тащили за собой.
  Пропустив их вперед шагов на сорок-пятьдесят, Давид, стараясь держаться в тени деревьев, пошел следом. Выйдя из парка, троица двинулась налево по Пролетарской улице, прежде называвшейся Фельдмаршальской в честь великого Румянцева. Улица была широкой. Да и людей, несмотря на позднее время, хватало. Последнее удивило Давида. Ему казалось, что вечерами нормальные люди, как и он, сидят дома с любимыми или ликвидируют очередной аврал на работе. Но, оказывается, и праздношатающихся граждан было немало. Он боялся упустить Мирру и мужчину с наколкой, потому позволили себе немного приблизиться к ним, правда, еще больше усилий прикладывая для того, чтобы остаться незамеченным.
  На счастье Давида, вскоре Пролетарская кончилась, а его подопечные свернули на улицу Фрунзе, в прежние года заселенную старообрядцами. Здесь, в путаных переулках с добротными деревянными домами, окруженными массивными заборами затеряться было просто. Но ему пока везло. Подозрительная группа, не скрываясь, шла по обочине. Потом было блуждание по переулкам, становящимся все более грязными и неприятными. Минут через двадцать такого путешествия и они вошли в небольшой деревянный домик на самой окраине, почти у старого монастырского кладбища. Местечко то еще.
  Впрочем, вошли мужчины и молодая женщина. Их соглядатай, Давид, какое-то время бродил вдоль забора, пока не приметил лаз. Быстро пробрался в него и оказался на небольшом дворике. Достал пистолет, приготовившись к встрече с собакой. Но собаки не было. Опять повезло. Быстро пробежал к дому. В одной из комнат горел свет. Давид прильнул к окну и прислушался.
  - Вы же обещали, что мы сразу уедем в Бобруйск и там поженимся, - послышался почти плачущий голос Мирры.
  - Потерпи, девка, вот немного поутихнет, тогда и уедем - отвечал мужчина - Сейчас легавые на всех дорогах, на всех вокзалах. Рыжье не вывезти. Не ной.
  - А Ефим Исаакович! Вы говорили, что ему ничего не будет.
  - Вот дура! Он тебе кто? Отец? Сват? Он буржуй. Таких и нужно грабить, чтобы не жировали на нашей крови.
  - Он хороший. В праздники всегда подарки дарил. Шутки шутил.
  - Вот только он в машинах ездил, сладко ел и спал. А ты за ним и его дочкой грязь убирала. Нравится тебе такое?
  - Не нравится, - угрюмо согласилась Мирра.
  - Сама же говорила, что устала за его гостями грязь выносить, его дочке прислуживать. Чем ты - трудовой человек - хуже этой фифы? Ничем. Пусть теперь они покрутятся, помучаются. Узнают, каково жить простым людям. Так?
  - Так - согласилась Мирра.
  - Всеблагой! - ужаснулся Давид - Неужели все эти годы Мирра так на них смотрела. А они считали, что она почти член семьи. Хотя... Ведь и правда - обращались с ней, как с младшей, несмышленышем. Можно сказать, что и не видели ее. Наверное, было обидно.
  Тем временем мужской голос продолжал.
  - Вот и слушай, что я тебе сказал. Сейчас пару дней перекантуемся здесь. А потом двинем куда-нибудь в теплые страны. Ты на море была?
  - Я только в Гомеле была и дома, в Рогачеве. Только там совсем голодно. Просто боюсь я очень.
  - Не бойся. Со мной будешь, как сыр в масле кататься. Купим домик в Крыму. Будем на пляжах загорать.
  - Ой, как мне хочется море увидеть.
  - Увидишь. Давай спать ложись. Мне еще с Алешей переговорить надо. Дела у нас.
  - А ты ко мне придешь? - в голосе страх и надежда. Давид даже пожалел девушку, ставшую причиной стольких страданий для его семьи.
  - Приду. Только попозже. Жди.
  Хлопнула дверь. Через несколько минут свет погас. Видимо Мирра решила выполнять поручение - ждать. Давид перескочил ко второму окну и заглянул в комнату. Там, на столе стояла початая бутылка водки, на газете лежал хлеб, порезанный крупными кусками, круг колбасы, еще какая-то снедь. За столом сидел мужчина лет сорока в майке и что-то выстукивал вилкой по столу. Подняв взгляд на вошедшего 'морячка', он недовольно проговорил:
  - И долго ты с этой куклой возиться будешь? Она расколется рано или поздно.
  - Да, знаю я. Вот переночуем и решим.
  - Не торопись. Ишь, торопыга. Завтра утречком пойдем на речку искупаться. Ты свою матрешку возьмешь. Там ее и оставим. Речка унесет ее верст на двадцать. Пусть потом легавые допытываются, кто тут у нас от несчастной любви удавился.
  - Толково. А сами как?
  - Каком кверху. Матрешку сплавим и в бега. Не тащить же ее с собой. Рыжье делим поровну. Там штук по двадцать пять на брата выйдет. И все червонцами. Там и разбежимся.
  - А может, вместе?
  - Не, паря. Тут нам вышка светит. Одному проще затеряться. И не в Крым нужно ехать, а куда-нибудь в Ташкент или Иркутск. Хотя, как сам знаешь. Можешь и в Крым или в Одессу-маму. Там фарт больше. Ну, давай, за фарт.
  Раздалось звяканье стаканов. После паузы разговор возобновился.
  - Вот что, Тимоха. Давай сегодня расслабляться не будем. Итак, в ресторане ты набедокурил.
  - Да, ладно тебе. Ну, дал бабе по хавальнику. Дел-то.
  - Ты дал, а кто-то, может, и приметил. Давай спать. А завтра все делаем и рвем когти. Идет?
  - Да, идет, Алеша, идет. Нормально все.
  - Да, погоняла нам надо будет сменить. Ксива когда будет готова?
  - Завтра к вечеру и обещали.
  - Вот-вот. Все одно к одному. Ксива будет готова, матрешку сплавим...
  - А может, продать ее кому-нибудь. Пусть живет.
  - Ты, Тимоха, брось дурью маяться. Будет живая, может и начать болтать. А оно надо? Делаем, как договорились.
  - Да, я так, подумал просто.
  - Вот и думай перед тем, как сказать. Все. Пошли спать.
  Давид так же тихонько отполз от окна, выскользнул в лаз и остановился. Одному двух бандитов ему не одолеть. Куда бежать, в военкомат или домой к Ершову? Решил - к Ершову. Первые метров тридцать шел тихо. Потом побежал. Так, бегом он добрался до проспекта Ленина, где жил Ершов. Тот жил один. Давид пришлось долго давить на кнопку звонка, пока, наконец, дверь не отворилась, и не показался всклокоченный и ничего не понимающий, что происходит.
  - Додик? Ты чего сюда пришел. Ты хоть знаешь, сколько времени? - полусонным голосом проговорил приятель - Что-то случилось?
  - Да! - едва не выкрикнул Давид - Коля, я нашел его!
  - Кого ты нашел? - все еще стоя в дверях, спросил Ершов.
  - Ну, морячка нашего.
  - Постой! Проходи в комнату.
  Давид прошел в маленькую прихожую, где у двери на полочке стоял старый телефон, а на вбитых в стенку крючках висело какое-то барахло.
  - Ты нашел вора?! - все еще сонным, но гораздо более заинтересованным голосом проговорил Ершов. Следователь просыпался быстрее, чем человек.
  - Нашел. Только они завтра собираются бежать из города. Нужно торопиться.
  - Так, подожди меня в прихожей. Я сейчас. Оденусь,
  Давид только сейчас сообразил, что Ершов стоит в тапочках, трусах и в майке.
  - Хорошо. Только вот сяду. Ладно. - проговорил Давид устраиваясь на табурете у вешалки.
  - Садись, конечно.
  Уже минут через десять проснувшийся и относительно бодрый Ершов расспрашивал Давида о том, как он нашел бандитов. Давид как мог коротко рассказал обо всех событиях вечера.
  - Так, братишка, давай-ка я дежурную смену подниму - проговорил Ершов после того, как Давид закончил рассказ. Ты пока подожди внизу. Ладно?
  Не прошло и двух минут, когда Ершов спустился к Давиду.
  - Так, договорились встретиться на Свечной улице, чтобы меньше времени тратить. Ты же адрес не запомнил.
  - Извини. Как-то не подумал, что нужно. Да и темно было.
  - Ладно. Побежали.
  По пустым улицам, времени было уже далеко за полночь бежали не долго. Подобрав по дороге трех милиционеров, они быстрым шагом устремились по переулку к кладбищу. Метров за тридцать до знакомого забора разделились. Давид с Ершовым пошли к обнаруженному Давидом в первый визит лазу, один из милиционеров встал у калитки, а два других обошли дом с другой стороны. Когда перебирались через забор, в соседних домах принялись лаять собаки. Давид и милиционеры затаились. Совсем не сразу, но бдительные стражи успокоились. Так же негромко они окружили дом. Давид и Ершов подошли к двери.
  - Так, братишка - прошептал Ершов - Теперь ты не светись. Я сам. Стань возле того окошка, чтобы... на всякий случай.
  Давид не стал спорить. А Ершов саданул крепким плечом в дверь. Та не поддалась. Саданул еще разок. Старый запор распахнулся и сопровождаемый милиционером, следователь влетел в дом. Оттуда донеслись крики, женский визг, выстрелы, возня.
  Минут через пятнадцать на крыльцо вышел довольный донельзя, хоть и с наливающимся синяком на скуле Ершов.
  - Взяли голубчиков. Как есть - спеленали. Удружил, брат.
  - А деньги?
  - Фу, ты. Я за всей этой сутолокой про них и забыл. Давай посмотрим.
  Они обошли весь дом, перерыли сундуки, комод, но портфеля не обнаружили. Связанные бандиты и рыдающая девушка сидели в большой комнате. Бандит, которого звали Алешей со злорадством и ненавистью смотрел на старания Давида и Ершова. Портфель выдать отказались. Дескать, знать не знаем.
  Давид думал. Так, понятно, что на виду портфель держать бы не стали. Спрятали. Куда? Самое естественное место - подпол. Где он тут? Он еще раз внимательно осмотрел плохо пригнанные доски пола. Быть не может, чтобы не было. Постой.
  - Ершов, а скажи-ка этим молодцам, чтобы от стола на кровать пересели.
  - А ну, выполнять - прикрикнул Ершов.
  Бандит с ненавистью посмотрел на Давида.
  Под ковром обнаружился подпол, точнее, небольшой схрон. Там и лежал портфель. Большой портфель из рыжей кожи с медными застежками. Тот самый. Молодой человек бросился к нему, как к старому знакомому. Дрожащими руками расстегнул клапаны и увидел пачки червонцев. Привычно пересчитав, обнаружил небольшую, в несколько сотен недостачу, видимо, подельники успели 'погулять', и торжественно закрыл его снова. Взглянул на Ершова.
  - Извини, братишка! Это пока вещдок. А потом, не переживай, все деньги вернем фабрике. Давай я его сейчас опечатаю. Не дергайся.
  Они вышли длинной чередой из дверей. Первым, Ершов с Давидом. За ними бандиты и Мирра, так и не переставшая плакать и причитать, призывая божьи кары на головы подельников, не забывая при этом и прежних хозяев. Ершов вместе с милиционерами повел задержанных к себе, а Давида отправил Домой. Дома уже спали. Давид побоялся разбудить Розочку и собрался лечь на кухне. Благо в прихожей висела шинель. Но Розочка услышала его.
  - Как ты?
  - Нашли. Все в порядке.
  Он обнял Розочку, теплую, любимую, ту, ради кого все это. Весь этот мир.
  
  Глава 13. Ефим большой и Фима маленький
  
  Беды в семье Алекснянских, да и на фабрике, на этом не закончились. Ефим Исаакович так и не оправился от удара. Через месяц его разрешили перенести домой. Давид и санитары с трудом спустили по лестнице носилки, на которых лежал тесть, казалось, полностью утративший интерес к происходящему.
  Все это время Давид пытался не дать рухнуть делу, на которое они с тестем положили столько сил. Что-то выходило, что-то не очень. Все же он не особенно понимал в пошиве. Но особенно мешали бесчисленные проверки, обрушившиеся на фабрику со всех сторон. Вместо того, чтобы как-то решать проблемы ежесекундно возникающие в учреждении, Давиду приходилось общаться со всякими важными и грозными контролерами, растолковывать им каждую запятую на каждой накладной. И хотя накопать хоть что-то на директора проверяющим не удалось, но сил и нервов они отнимали массу.
  Дома тоже все было сложно. Розочка ждала ребенка. И хотя беременность пока протекала нормально, Давид вздрагивал от каждого слишком глубокого вздоха или слишком, на его взгляд, резкого движения жены. Мария Яковлевна сидела с мужем. Алекснянский старался не сдаваться. Но было видно, что бодрость дается ему со все большим трудом. Он с трудом подбирал слова, путал имена дочерей и жены. Все время просил позвать Додика, которому твердил только одно: Эти деньги нужно найти!
  Врач, приходивший к тестю, как-то отвел Давида в сторону, и шепотом сказал то, что в глубине души они знали: Алекснянский не оправится. Даже наоборот. Скорее всего, ему осталось жить совсем немного. Через неделю комиссия из трех врачей признала Ефима Исааковича инвалидом. Это само по себе стало для Алекснянского, привыкшего преодолевать любые беды, определять судьбы десятков людей, тяжелейшей драмой. И хотя он старался изо всех сил держаться так, как будто ничего не произошло. Но испарина, которая покрывала его лоб при малейшем усилии и даже просто долгом разговоре, свидетельствовали о близком и не радостном финале.
  Давид стал исполняющим обязанности директора. Впрочем, длилось его директорство не долго. Уже через два месяца из Москвы прибыл новый руководитель важного производства. Был он важен, облачен в черный костюм. Звался он Иннокентий Демьянович. По прибытии, ознакомившись с делами, не выходя из кабинета, он сразу же собрал совещание, где поделился своими мыслями о текущем моменте и задачах фабрики. После совещания попросил Давида задержаться.
  - Давид Юделевич! Я ознакомился с документами по вверенному мне производству. В целом, я доволен тем, что узнал. Хвалю.
  - Спасибо - не особенно радостно отвечал Давид.
  - Но вот что, товарищ Соловейчик, есть вещи, которые я на своем предприятии терпеть не намерен.
  - Какие же?
  - Семейственность, товарищ Соловейчик! Семейственность ваша и кумовство! Директор - тесть, заместитель - зять, жена в бухгалтерии работает. Устроили тут частное предприятие под крылом у народа и государства.
  - У вас есть какие-то претензии к моей работе или к работе бухгалтера?
  - Причем тут это? - устало махнул рукой директор - Я смотрю, вы совсем не понимаете текущей политической ситуации?
  - Видимо, нет - согласился Давид.
  - Оно и видно. Социалистическое предприятие, Давид Юделевич, это не средство получения прибыли за счет эксплуатации трудящихся, но инструмент воспитания нового человека, советского человека. Вы же возрождаете старорежимные настроения, подаете дурной пример. Это недопустимо.
  Давид вдруг почувствовал, что он очень-очень сильно устал. Устал от этого человека и ему подобных, устал от вечной суеты, отрывавшей его от любимой, от дома, от того, что важно. Устал от фабрики, которую считал (ошибочно, как ему только что показали) своим детищем.
  - Вы считаете, что я должен уволиться? - ровным и несколько отстраненным голосом проговорил он.
  - Ну, зачем же так сразу? - вдруг сбавил обороты директор - Мы могли бы подыскать для вас другую должность.
  - Нет необходимости. Я напишу заявление, Иннокентий Демьянович. Не беспокойтесь.
  - Хорошо - сухо согласился бывший начальник - Оставьте его в приемной. Вы свободны.
  Давид вышел, даже не став хлопать на прощание дверью. Зачем? Спустился в бухгалтерию. Розочка согласилась, что работать в таком варианте - просто оскорбительно. Уже через два часа, закончив со всеми формальностями и получив расчет, они шли к дому Алекснянских.
  Давид думал. Жест, конечно, вышел красивый. Только теперь стоит подумать, как жить дальше? Дело не только в том, что они остались без жалования. Думаю, что найти работу будет не очень трудно. Он, конечно, не такая значимая фигура, как Алекснянский. Но знакомых в городе у него хватает. Но ведь квартира-то ведомственная. То есть, ее дали директору фабрики. Значит, могут и отобрать. Да, почему, могут. Отберут и глазом не моргнут. Нужно перебираться в их дом, обустраиваться там. Ох, только отца тревожить не хотелось бы. Хоть бы удалось дождаться, что он успел спокойно...
  Додик боялся даже произнести то, что все отчетливее осознавали все члены семьи. Алекснянский уходил. Когда они с Розочкой вошли в квартиру, последнее время жили опять вместе, Мария Яковлевна хлопотала на кухне, девочки еще не вернулись со службы, а Яша из школы. Ефим Исаакович лежал в большой комнате на кушетке, уставившись в стену напротив. Несмотря на болезнь, он был выбрит, одет в домашний пиджак и сияющую белизной рубаху. Правда, почти столь же белое, вмиг постаревшее лицо плохо вязалось с привычным внешним лоском Алекснянского.
  - А, Додик! - вяло отреагировал он на зятя.
  - Доброго дня, отец!
  - И тебе доброго дня. Уволили?
  Давид вздрогнул. Алекснянский, даже больной и прикованный к постели, видел и понимал все.
  - Да.
  - Не расстраивайся. Сядьте. - указал он на стулья рядом с кушеткой.
  Давид и Розочка уселись в головах у отца.
  - Вот что, дети мои! - от прервался, с трудом перевел дыхание и продолжил - Вот что. Он не мог вас не уволить. Помнишь, Додик, я говорил тебе, что нужен верный человек. У него свои верные люди. Ты чужой. Даже обиды на него не держи. Такова жизнь. А люди - это только люди.
  Он опять замолчал, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями, разбегавшимися из его травмированного сознания.
  - Додик! Ты теперь остаешься главным мужчиной. Думай, как семье иметь курочку к обеду. Что думаешь? - он посмотрел на Давида.
  - Ну, я устроюсь на работу. Девочки тоже. Переедем в наш дом. Как-нибудь проживем.
  - Додик, Додик. Все-таки ты еще... не взрослый. - Алекснянский как-то ласково и укоризненно посмотрел на зятя.
  - А что не так, отец?
  - И этот шлимазл еще спрашивает? - попытался засмеяться Алекснянский. Но смех сразу перешел в кашель. Отдышавшись, он продолжил: Где ты видел работу с приличными деньгами, чтобы кормить такой кагал? Тут нужно мозгами ворочать.
  - Я думаю - попытался успокоить его Давид - Все будет хорошо.
  - Он думает. Эдисон! Додик, у вас есть дом. Это собственность. Собственность должна приносить доход. Вот про это и думай. А теперь идите. Я устал.
  Додик и Розочка встали. Дочь поправила подушки Ефима Исааковича, помогла удобнее улечься, взяла за руку мужа и направилась в сторону кухни, где гремела посуда, шла готовка.
  Додик поздоровался, Розочка чмокнула маму в щеку. Та, не останавливая бесконечно движения между кухонным столом, плитой и кладовкой, показала жестом на табуреты у обеденного стола. Расположились.
  - Мама, - проговорила Розочка - Тут... нас... мы уволились с Додиком. Теперь нас могут попросить из этой квартиры. Она же государственная.
  Немолодая женщина остановилась:
  - Чего-то такого я ожидала. И что мы будем делать? Что думаешь, Додик?
  Обычно в таких ситуациях в семье никто не высказывался первым, не спрашивал чужого мнения. Все ждали, что скажет отец. Похоже, что для Марии Яковлевны Давид тоже стал 'главным мужчиной'. Как же это тяжело, принимать решение за других. Причем, за родных людей, которые тебя любят, тебе верят.
  - Я тут вот что подумал, - медленно начал Давид - Понятно, что мы переедем к нам в дом. Он, как теперь говорят, личная собственность. Его не отнимут. Хорошо бы успеть там ремонт сделать.
  - А что там не так? - удивленно спросила Розочка.
  - Там же жилых было только 3 комнаты и кухня. Остальное мы для гостей, ну, командировочных на фабрику использовали. Там жить не очень удобно.
  - Ну, - начала Розочка, но Давид вдруг прервал ее.
  - Подожди-ка. Мысль одна пришла. Помнишь, отец говорил, что дом должен приносить доход? В гостиницу сейчас толком не устроишься. Да и сами гостиницы - шалман шалманом. Цена за сутки будет рубликов пятнадцать-двадцать. А у нас, как бы, есть четыре 'номера'. И не просто так 'койко-места', а со всеми удобствами. Да еще - он глянул на Марию Яковлевну - И с пансионом для желающих.
  - А как мы это оформим? - спросила Розочка.
  - Никак, - пожал плечами Давид - Гости к нам приехали. Гости. Вот и все. Только давайте этим пока займусь я. А вы все будете с отцом.
  Разговор как-то сам собой сошел на нет. Что тут обсуждать? Старший мужчина принял решение, продумал. Остается выполнить его и все будет хорошо.
  Следующие несколько дней опять, уже в который раз, оказались заполненными до предела. С раннего утра Давид бегал по городу, нанимал рабочих, закупал материалы. В магазинах не было почти ничего из того, что было нужно. Но он был уже достаточно умелым в искусстве 'доставать и договариваться'. Пришлось заехать и на уже чужую фабрику. Было обидно, что их выкинули, как щенков, а все работает. Хотелось увидеть следы будущих неурядиц. Но их не было. Прав, Алекснянский: даже обиды держать не стоит. Эта лошадь кончилась. Поищем другую. С трудом удалось договориться, что служебную квартиру, выделенную некогда горисполкомом фабрике, они освободят через месяц. Стоило поспешить. Уже на следующий день в их доме начался Большой ремонт (именно так, с заглавной буквы).
  По плану Давида, на втором этаже должна была расположиться семья. Имеющиеся комнаты придется переделать и перегородить заново. Нужно, как минимум, четыре комнаты и кухню. Одну для стариков, одну для девочек, одну, пусть совсем маленькую, для Яши. Мальчик учится в школе. Отличник. Да и с взрослыми сестрами жить ему не уместно. Одну комнату, конечно, нужно им с Розочкой. Тем более... Давид боялся даже признаться себе, насколько он ждал их ребенка.
  Внизу четыре комнаты 'для гостей', прихожая и столовая. Здесь все немного проще и стандартнее. Да и перепланировка небольшая. Все равно намного лучше и уютнее, чем в любой городской гостинице. Давид с бригадиром нанятых рабочих умудрился даже выкроить возможность выстроить ванну и удобства на каждом этаже. О подключении дома к водопроводу, что было огромным достоинством, договаривался еще Алекснянский.
  Расплачивался Давид остатками 'клада', переданного некогда бабушкой. Чтобы не вызывать лишних вопросов, продавал украшения и золотые монеты по знакомым и полузнакомым. Денег хватало. Но вот золота оставалось уже совсем горстка. А ведь, кто его знает, что там впереди. Ладно, будем живы, что-нибудь придумаем.
  Работы шли до позднего вечера. Только когда совсем темнело, рабочие прекращали колотить, сверлить и наклеивать, а Давид, закрыв за ними двери, не шел, а полз до дома, точнее, до квартиры Алекснянских. Там его ждала Розочка. Она упорно не желала ужинать без мужа. Правда, разговорчивым за ужином Давида было назвать трудно. Он впихивал в себя какую-то еду, не очень осознавая, вкусно ли это. Пытался вникнуть без особого успеха в то, что ему говорила жена. Нежно гладил ее уже заметный животик и полз спать.
  Утром все начиналось заново. Но уже через пару недель работы пошли к завершению. Началась отделка, расстановка мебели и прочие, уже, скорее, приятные вещи. Здесь Давиду активно помогали девочки, Люба и Вера. Розочку он до тяжелых домашних дел не допускал. Однажды, когда дела были еще в самом разгаре, прибежала Розочка с вестью, что отец отходит и завет его.
  Давид и девушки побежал в квартиру. Тесть и вправду был бледен, как никогда. Взгляд блуждал, словно Алекснянский никак не мог решить, на что же ему смотреть. Его жена сидела у изголовья, поминутно промокая взмокший лоб платком и шепча что-то свое, положенное. Вся семья расположилась у постели умирающего отца.
  - Вот и Додик с девочками подошел - проговорила мать Розочки - Ты хотел их видеть.
  Ефим Исаакович почти нечеловеческим усилием сосредоточил, наконец, взгляд на зяте, попытался протянуть к нему руку, но сил не хватило. Каким-то чужим, незнакомым, уже почти нездешним голосом, словно идущим через огромную боль, он проговорил:
  - Вот и хорошо. Все... очень правильно. Все мои любимые... здесь, возле меня.
  Глаза дочерей уже давно были красными от слез. Малка, мать Розочки, тоже держалась из последних сил.
  - Не нужно плакать. Я ... хорошо прожил. Додик меня сможет заменить. Он... он очень хороший мальчик. В другое время мы бы с ним такие дела... Додик! Послушай. Сейчас время опять плохое. Время... непонятное - Алекснянский говорил тяжело, с паузами, одышкой - Вам всем нужно жить незаметно. Пусть честолюбцы... пусть делят медали и должности. Ты помни - главное, чтобы семья была благополучна. Это... это - долг мужчины. Остальное придумали люди, - он запнулся - которые... которые... не умели любить. Додик, я верю, я знаю, что ты сможешь до конца быть мужчиной. Сможешь...
  Речь Алекснянского стала совсем неразборчивой. Потом он вдруг как будто окаменел. Через миг тело начало корежить, дыхание сбивалось, крик рвался из горла, но не находил выхода. От того муки, которые терпел отец, казались еще страшнее. Дочери уже рыдали, не сдерживая себя. Вдруг все прекратилось. Лицо, еще мгновение назад изуродованное гримасой невыносимой боли, разгладилось. Он улыбнулся чему-то там, высоко над ним, и умер.
  Теперь плакали уже все. Давид, точно его что-то душило, схватился за ворот своей рубахи, порвал. Смутился. Сел в углу. Вспомнилось, как впервые встречал Алекснянского на крыльце бабушкиного дома. Вспомнилось, как бежал Ефим Исаакович по снегу в Малаховке, чтобы обнять обретенных жену и дочь. Многое вспомнил. Давид, лишившийся родителей еще в младенчестве, обрел их здесь. Ушел не просто близкий человек. Ушел его отец.
  И не отдавая себе отчета в том, что он делал, Давид стал проговаривать слова Каддиш ятом, заупокойной молитвы. Женщины привычно произносили на древнем языке 'Да будет благословенно великое имя Его...'. Давид понимал, что насквозь рациональный и земной Алекснянский сейчас бы высмеял все эти 'средневековые суеверия'. Давид и сам достаточно равнодушно относился к вере. Но понимал, точнее, чувствовал он и другое. Каддиш - это не слова. Это последнее доброе дело, которое скорбящий может сделать для усопшего. Проговаривая на распев слова молитвы, он пытался сегодня, сейчас сказать Алекснянскому то, что никак не успевал сказать при жизни. Он говорил, что любит и чтит его, как чтят родного отца, что вывернется на изнанку, но сохранит семью, сохранит Розочку и ее, да и его близких людей. И это было, есть и будет самым главным делом его жизни...
  ... Похоронили Алекснянского быстро и не особенно помпезно. На этом настояла Мария Яковлевна. Были только 'свои'. Кроме семьи и приехавших из Москвы двоюродных братьев, было несколько человек из фабричных и какой-то важный тип из горисполкома. Тип все пытался сказать речь, но ему не дали.
  Отметив седьмой день ухода, семья стала готовиться к переезду. Переехали довольно легко. Помогли приехавшие на похороны Мирон и Фоля. В Москву особо не звали, но уверили, 'если что - помогут'. Да и Давид не видел особых причин переезжать в столицу. На новом месте устроились даже лучше, чем рассчитывали. Во-первых, Яша, которому только исполнилось одиннадцать лет, захотел жить в одной комнате с мамой. Мария Яковлевна не возражала. Освободившуюся комнату сделали общей. Там собирались, чтобы почитать новую книгу, поговорить в свободный вечер, да мало ли чем могут заняться люди, если им хорошо друг с другом.
  На следующий день после переезда, проводив братьев, Давид отправился искать работу. Почему-то ему казалось, что это будет сделать очень не сложно. Реальность была гораздо более жесткой. Вакансии были. Но ему была нужна совсем не любая работа. Нужно было, чтобы он не был привязан к рабочему месту от и до. Желательно было иметь широкий круг общения по работе, а не зарываться в бумагах. И на огромном 'Гомсельмаше' ничего похожего не нашлось. Зато нашлось на небольшом авторемонтном заводе. Уже с понедельника он числился начальником отдела снабжения. На него была возложена обязанность выбивать все то, что нужно было заводу, полагалось по планам, но никак не выходило в реальности. Давид умел это делать. Главное, он мог сколько угодно отсутствовать на рабочем месте. Важно было лишь то, насколько результативным было его отсутствие. Жалование было не большим. Но не за жалованием же он туда шел. Розочку охотно взяли в бухгалтерию.
  Решив эту задачу, Давид перешел к третьему этапу своего Генерального плана. Разъезжая по работе по всему городу, выезжая за его пределы, он заводил знакомства, сходился с самыми разными людьми. Тем, кто казались ему надежными и положительными, он как бы невзначай говорил, что мог бы за плату принять на пару дней командировочного или прибывшего по какой-то личной надобности в Гомель. Особенно, если это товарищ надежный.
  Уже через пару дней к ним в дверь постучался первый постоялец. А через неделю 'гостевые' комнаты заполнились и уже больше почти не простаивали. Конечно, хлопот с гостями было немало. В помощь Матрене пришлось нанять еще одну девушку, чтобы белье в 'комнатах гостей' всегда было чистым, а сами комнаты аккуратно прибранными. Порой попадались и буйные гости. После того, как Давиду пришлось выкидывать из дома одного из таких лихих кавалеров, к тому же украсившему скулу Давида изрядным синяком, он нанял еще и огромного дядьку Кузьму. Тот, спокойно восседая в прихожей, отбивал одним своим видом желание гостей бузотерить. Мария Яковлевна взяла на себя готовку. Постояльцы, внеся небольшую сумму, получали по желанию завтрак или полное довольствие.
  После всех выплат и оплат выходило за месяц больше двух тысяч рублей. Не миллионы, но на жизнь хватало. Тем более, что и жизнь стала тихой. Они не были, как раньше, на виду у городского начальства, да и у начальства столичного. Свою работу Давид делал добросовестно и аккуратно, но не более того. Зато гораздо больше времени оставалось для самого главного и приятного - для семьи и для Розочки.
  Давид радовался, что сообразил сделать на 'хозяйский' этаж отдельную лесенку. Теперь они жили своим отдельным миром, тихим, незаметным и счастливым. Нет. Никто не забывал о смерти отца. Просто это стало привычным, как привычно ноет голова перед грозой. День проходил в понятных хлопотах. Но уже в ранних сумерках все собирались в общей комнате под люстрой, заливающей комнату теплым желтым светом, загоняя тени в углы. На столе стоял самовар и варнички, приготовленные Марией Яковлевной. За чаем все старались быть особенно внимательными друг к другу. Мария Яковлевна переживала, что младшие дочери, которым уже давно пора нянчить своих детей никак не выходят замуж. Впрочем, кавалеров у них хватало. Давид успокаивал тещу, что сейчас другое время. И скоро они обязательно найдут принца на белом легковом автомобиле. Девушки смеялись. Иногда читали вслух любимые книги или играли в лото.
  Додик больше волновался за Розочку, которая была уже на второй половине беременности. Живот уже явственно обозначался под любой одеждой. Но беременность протекала спокойно, а Мария Яковлевна бдительно следила за здоровьем дочери, которая вот-вот сделает ее бабушкой. Спокойная жизнь спокойных людей.
  Гости тоже порой становились почти членами семьи. Останавливались только у них по многу раз. В основном это были всякие служилые люди, командированные на строящиеся заводы. Иногда, впрочем, попадались и артисты, преподаватели, пребывавшие в недавно открывшийся педагогический институт. Такие гости охотно приглашались на вечерние чаепития к хозяевам. Один из них, уже в летах мужчина, приехавший преподавать историю на историко-филологическом факультете, особенно любил беседовать с Яшей. Пытливый мальчик задавал сотни вопросов. И по тому, как охотно отвечал профессор, вопросы были правильными.
  - Мальчика обязательно нужно учить - постоянно повторял он.
  Но Яшу не требовалось учить. Он жил с книгами. Матери приходилось со скандалами отбирать у него очередную книгу. Учителя не могли на него нахвалиться. Не всегда гладкие отношения с однокашниками, в конце концов, утряслись, чему способствовали несколько визитов в школу Давида и неспешная беседа с обидчиками.
  После долгого чаепития домочадцы расходились по своим комнатам. Последние дни Давид опасался быть слишком настойчивым, чтобы не повредить жене, но Розочка желала его, как и в первые месяцы их совместной жизни. Даже те полчаса или час, которые оставались у них до мига, когда душа отлетает в страну сновидений, были невероятным счастьем, ради которого можно пожертвовать всем. Давиду и Розочке было всегда мало друг друга.
  Часто, наплевав на служебную дисциплину, они сбегали с работы, чтобы побродить по городу, держась за руки, забегая в подъезды, чтобы целоваться, как школьники, смеясь на неодобрительные взгляды жильцов. Давиду стало казаться, что он, наконец, начал жить настоящей жизнью. Не придуманной кем-то или им самим жизнью с ее нелепыми правилами, а той самой подлинной жизнью счастливого человека.
  Не хватало только одного штриха, чтобы картина счастья стала полной. Это случилось ранней весной, когда из под снега проглядывает еще сырая и грязная земля, а воздух становится особенно сладким. Розочка уже неделю не ходила на работу. Давиду приходилось, как прежде, о чем-то с кем-то договариваться, выбивать, добиваться. Он сходил с ума от волнения. Но на счастье в тот день он смог вырваться.
  Розочка была в их комнате. С ней был врач и Мария Яковлевна, выполнявшая роль повитухи. Давида в комнату не пустили. Он принялся вышагивать по маленькому коридорчику перед дверью, за которой уже просился в мир его ребенок. Только через час, а то и больше за дверью послышались шаги. С каким-то непонятным свертком в руках и сияющими глазами вышла Мария Яковлевна.
  - Вот он!
  - Кто? - не сразу понял Давид.
  - Твой сын, олух, - рассмеялась молодая бабушка.
  - Сын? Сын, - Давид верил и не верил, что это сверток и есть его сын - А можно посмотреть?
  - Конечно, горе мое. Только не долго и осторожно.
  Давид, как святыню принял сверток, оказавшийся теплым и легким. Прижав одной рукой его к себе, он аккуратно отодвинул часть пеленки, закрывающей смешное сморщенное и красное личико человечка. Человечек спал, важно посапывая. Человек! Его сын.
  - Правда, он похож на Ефима? - проговорила теща - Смотри, даже ушки также оттопырены.
  Давид не видел сходства. Ему казалось, что смешной человечек не похож ни на кого. Но мысль об отце показалась ему очень уместной.
  - Точно, наш маленький Фима. Новый Фима. Мой сын!
  Потом будет многое. Будет пожар, когда им, погорельцам, придется перебираться в Москву. Будут долгие годы обживания на новом месте. Будет война, разлука и опять обживание на новом месте, врастание в новую почву. Но главное уже есть! Есть его любимые жена и сын. Есть то, что люди называют простым и невероятно трудным словом 'счастье'.
  
  ПОСЛЕСЛОВИЕ
  
  Ненужный и страшный день в далеком городе в чаше синих гор все тянулся и никак не мог закончиться. Давид, как сквозь сон видел, как гроб взяли на плечи какие-то люди, поставили гроб в грузовую машину. Потом сын, невестка и брат Розочки почти на руках загрузили его, забрались сами. Машина тронулась. За ней тянулся автобус с какими-то друзьями, родней, соседями.
  Машина долго тянулась по городу. Их городу. Давид не воспринимал эти места отдельно от нее. По этой улице они еще недавно ездили вместе на рынок. Здесь любили гулять вечерами, когда жара начинала спадать, а на небе появлялись всполохи облаков всех оттенков от красного до фиолетового. Наконец, привычный, их город закончился. Они подъезжали к кладбищу. Оно тоже было общим. Где-то там, направо от входа лежала матушка Малка. Теперь рядом с ней ляжет Розочка. Эта мысль не умещалась в голове. Это не может быть правдой.
  Машина проехала в ворота, свернула на куда-то вбок и остановилась. Дальше нужно было идти ногами вверх, где где-то на середине холма была похоронена его теща, мама Малка. Гроб опять понесли родственники. Давид хотел подставить плечо, но его отодвинули в сторону. Давид поплелся следом.
  Там, за оградкой уже зияла свежевырытая яма. Зачем? Ах, да. Люди стали вкруг оградки. Образовалась толпа. Кто-то что-то говорил. Давид стоял над могилой, куда вот-вот опустят гроб с его Розочкой. Губы сами зашептали Каддиш. Не то время. Его не услышали. Он сам себя не слышал.
  Принесли крышку, начали заколачивать. В голове шевельнулась нелепая, непонятно откуда взявшаяся мысль: Нужно сказать Розе, чтобы гвозди купили на рынке. В магазинах очень плохие.
  Всевышний! О чем это он. Ее нет. Никогда больше не будет. Гроб опустили в могилу и стали забрасывать рыжей сухой землей. Давид отошел в сторону. Он чувствовал себя каким-то ненужным, неловким.
  Могилки стояли очень плотно. Он остановился, опершись на оградку соседней могилы. Как это все не нужно. Сейчас они все поедут к ним. Будут пить, есть, вспоминать Розу Ефимовну. Почему это его раздражает? Ведь это не чужие люди. Родственники, которых теперь ох, как много. Уже дети и дети детей. Соседи, которые здесь часто ближе, чем родственники. Просто это его Розочка. Только его. Она составляла, если не весь его мир, то стержень мира, ось, вокруг которой все вращается.
  Он почувствовал, как грудь, сдавленная холодной пустотой с того самого дня, когда врач сообщил, что его счастье исчезло, вдруг начинает заполняться чем-то невероятно горячим, как расплавленным свинцом. Стало тяжело дышать. Как жарко! Очень жарко!
  В глазах полыхнуло пламя. Война - понял Додик - Опять война. Ничего. И ее пройдем. Главное - вернуться к Розочке!
  
  Конец первой книги
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"