Бляхер Леонид Ефимович: другие произведения.

Хроники Герода

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


ХРОНИКИ ГЕРОДА

(ПЕРЕЧИТЫВАЯ ФЛАВИЯ)

0x01 graphic

СОДЕРЖАНИЕ

   Предисловие от Флавия
  
   Часть 1. АНТИПАТР
   Глава 1. Герод
   Глава 2. Римский гражданин
   Глава 3. Тетрарх Галилеи
   Глава 4. Суд Синедриона
   Глава 5. Римский магистрат
   Глава 6. Поминовение Антипатра
  
   Часть 2. ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ
   Глава 1. Беглец
   Глава 2. Рим
   Глава 3. Война
   Глава 4. В Ерушалаим
   Глава 5. Вопросы веры - трудные вопросы
   Глава 6. Правитель
  
   Часть 3. ЧЕРНЫЙ ГОД
   Глава 1. Аристобул.
   Глава 2. Битва в песках.
   Глава 3. Марьямна
  
   Часть 4. СТРОИТЕЛЬ
   Глава 1. Царь должен жить
   Глава 2. Агриппа
   Глава 3. Строитель народа
   Глава 4. Последняя
  
   Послесловие от автора

Предисловие от Флавия

   Где-то там, вдалеке, за кипарисами, солнце склонилось над морем, прочерчивая на нем полосу расплавленного багрянца. Легкий ветер задумчиво шелестел листьями кустов, окружавших виллу императора Тита Флавия Веспасиана. В тени колоннады, опоясывающей главное здание виллы, в плетеном кресле сидел немолодой уже мужчина и старательно выводил буквы на пергаменте. Он торопился. Большая часть жизни позади. Позади веселая юность в далеком южном городе в чаше желтых холмов. Позади споры о судьбе народа и ожидание падения Храма, ожидание конца всего, что составляло смысл жизни и его самого, и всех, кого он тогда знал. Войны, осады, голод и смерть соратников, неожиданная милость будущего императора Тита. Все это исчезло, унесено пыльной бурей, рвущейся из пустыни, окружающей город среди холмов, поросших жесткой травой. Да и сам император уже давно в ином мире, как и многие из тех, кто окружал его, кто противостоял ему в яростной схватке на далекой окраине римского мира.
   Осталась память. Память немногих, кто смог выжить, унести Родину на подошвах сандалий. Осталась щемящая тоска, которая охватывает внезапно, при взгляде на чужое море, под чужим небом. Эту память он и спешил доверить долговечному пергаменту. Усталые глаза слезились от напряжения. Он писал. Он боялся не успеть. Ведь пройдет совсем немного времени и исчезнут все, кто был свидетелем его жизни, его взлета, его падения. И тогда останутся только эти строчки.
   "Затем Гиркан I взял идумейские города Адару и Мариссу и, подчинив своей власти всех идумейцев, позволил им оставаться в стране, но с условием, чтобы они приняли обрезание и стали жить по законам иудейскими" - выводил он. "Идумейцы действительно из любви к отчизне приняли обряд обрезания и построили вообще всю свою жизнь по иудейскому образцу. С этого же времени они совершенно стали иудеями".
   Он почти забыл свое изначальное имя, Йосеф бен Матитья?ху, и с гордостью произнося новое, данное ему императором. Римляне звали его Иосиф Флавий по имени императора, бывшего его покровителем, давшего ему права римского гражданина.
   "Над идумейцами поставил он этнарха Антипу. Сын же Антипы Антипатр жил при дворе его и был любим им".
   Флавий оторвал взгляд от пергамента и посмотрел на небо.
   - Все же, какие маленькие звезды здесь, в сердце мира, в Вечном городе. Он пытался представить, понять то время, о котором знал по рассказам старших, по беседам со своими учителями. Время, о котором писал. Каким оно было? Как отличалось от времени, когда он жил? Отличалось ли, или люди во все времена одинаковы?
   Он устало поднялся. Словно бы нехотя выпил из кубка разбавленное вино. Пора спать. Но и в полумраке комнаты, на мягкой кровати, Флавий никак не мог найти покоя. Мысли крутились в голове, бежали колесницами на скачках. Он вспоминал прошлое. То, которое видел, и то, о котором знал только по слухам. Постепенно все мысли, которые никак не желали отпускать историка, сошлись на одном человеке. Каким он был? Все учителя Иосифа, все друзья и родичи его сходились в одном - он был чудовищем. Это он уничтожил царский дом Хасмонеев, подорвал древнее благочестие, нарушил Закон, казнил членов Высокого Синедриона в городе Ерушалаиме. Но почему этот образ не отпускает его? Почему притягивает?
   Уже погружаясь в дрему, он сонно шептал, как бы продолжая свою летопись: "И родился у Антипатра сын. И был он мужем высоким и могучим воином. И стал он царем. И пели славу ему на рынках и в хижинах, и слали проклятья ему во дворцах и храмах. Звали его именем Хордос или Герод. Эллины же называли его - Ирод".
   Флавий окончательно погрузился в сон. Над ним раскрылось южное ночное небо, распахнувшееся мириадами звезд, огромных, как колеса повозки торговца овощами на городском рынке.
  
  

Часть I.

АНТИПАТР

Глава I.

Герод

   Южное ночное небо распахнулось над городом мириадами звезд, огромных, как колеса повозки торговца овощами на городском рынке. Холодный ветер с гор заставил поежиться молодого человека в шерстяном плаще, стоящего на террасе дворца этнарха и первосвященника Гиркана II. Прохладно. Но уходить в душную спальню дворца не хотелось. Здесь, над городом лучше думалось, мечталось. В очертаниях холмов вокруг виделись ему сказочные здания и строй воинов, караваны, бредущие в незнаемые дали.
   Город спал. Спал верхний город, где жили сильные и богатые, где находился дворец этнарха, Храм, построенный на месте того, изначального Храма с ковчегом Завета. Верхний город стоял на холме и был отделен стеной от мира горшечников и водоносов, мелких торговцев и мастеровых, мира маленьких людей - нижнего города. Нижний город, другой мир, который воин знал мало, тоже спал под защитой двойных стен Ерушалаима с грозными башнями и воротами.
   В дрему был погружен лабиринт улиц, домов, переулков и площадей. Лишь изредка тишину прерывала перекличка стражников, да порой от дома к дому пробегал огонек факела, освещающий дорогу запоздалому путнику. Спали горы вокруг. Спали долины, спали земледельцы и пастухи, спали священники и горожане. Лишь там, вдалеке, за горами не спало море. Да в зарослях под стенами города не замолкая пели цикады. Это был его мир. Мир, в котором он родился. Мир, где жили все, кого он любил. Мать, отец, братья, сестра. Мир этот, родной до боли, был совсем не простым, и с годами эта сложность только усиливалась.
   Молодой воин знал, что его отца не любят и боятся. Считают чужаком, идумеянином. Его власть считают украденной, его положение при дворе Гиркана II, этнарха и Первосвященника Иудеи, результатом интриг и слабости недальновидного владыки. "Полукровка", выскочка у власти - читалось в их глазах. И, хотя ни одно слово хулы не звучало, ведь вновь обращённые были признаны иудеями Первосвященниками и Великим Синедрионом, но косые взгляды, обмолвки, прерванные при его приближении разговоры не оставляли сомнений в том, как относятся придворные и ближние ко двору люди к советнику Антипатру.
   Да и жена Антипатра, мать молодого воина, из царского дома богатого народа набатеев, издавна водившего караваны с пряностями в Дамаск, воспринималась без одобрения. Кулаки тяжелели, и кровь приливала к лицу от одной мысли о том, что говорили сторонники его врага, царевича Аристобула, о стране матери, о ней самой, о ее родном городе. Шепотом, в уголках. Но шепот этот переползал на улицы, вползал в уши людей.
   Как же он их ненавидел. Самодовольных, надутых "князей мира сего", весь мир которых ограничивался стенами верхнего города, состоял из бесконечных интриг и ссор. Они готовы превратить всю Иудею в бесплодную пустыню, лишь бы хоть в этой пустыне быть первыми, избранными, "чистыми перед Всевышним". Но уроки отца он усвоил. Никогда не показывай свою ненависть. Этим ты даешь оружие в руки врага. И юноша терпел, сдерживался там, где хотелось рвать глотки.
   Он знал, что ненавистники были бессильны против расположения к отцу и грозного Александра Янная, могучего царя Иудеи, потомка героических борцов за свободу, братьев Маккавеев, и его царственной супруги Саломеи - родителей нынешнего правителя.
   Династия царей и первосвященников, правящая Иудеей, вышла из предводителей восстания народа против власти эллинской монархии Селевкидов. Селевкиды, наследники неистового Александра из Македонии, правили над огромной страной, охватывавшей Сирию и Месопотамию, Персию и Мидию. На всем этом пространстве они насаждали правильный, по их мнению, эллинский образ жизни. Строили театры и гимнасии, храмы олимпийским богам и ипподромы для состязаний. В обиход вводился эллинский язык, постепенно вытесняющий местные наречия. Местные обычаи и верования объявлялись варварскими, уничтожались пренебрежительно, походя.
   Иудея не была исключением. Постепенно у иудейских аристократов в обычай вошли двойные имена - греческие, наряду с иудейскими, эллинская одежда. Сам воин тоже носил иудейское имя Хордош и эллинское Герод или Ирод. Задолго до его рождения иудейские аристократы, да и простонародье с удовольствием посещали театральные представления, участвовали в скачках. Но когда на священной земле Ерушалаима, на месте древнего Храма царя Шломо со священным, пусть и утраченным, ковчегом завета, был возведен помпезный храм языческому божеству, терпению пришел конец.
   Братья по прозвищу Маккавеи из рода Хашмонаим или Хасмонеев, как их называли в Селевкии, подняли восстание против царства Селевкидов. Борьба была долгой и кровавой. Победы сменялись поражениями и новыми победами. В конце концов, героизм и вера, которую браться смогли передать своим соратникам, отсутствие стремления у самих братьев к личной власти, любовь к единоверцам привели к тому, что восстание стало всеобщим. Эллинов вышвырнули не только из Иудеи, бывшей к началу эпохи лишь небольшим округом с центром в городе Ерушалаиме, но и из прилегающих земель. Хасмонеи стали царями и Первосвященниками Иудеи. Не последнюю роль здесь сыграл союз, заключенный первыми Хасмонеями с Римом. Римляне снабжали восставших оружием, обучали воинов, поскольку Селевкиды были их общими врагами.
   Но став монархами, изменились сами Хасмонеи. Армия, некогда созданная для освобождения страны и народа, стала армией захватчиков. Да и сама армия начала меняться. Все большую ее часть составляли не крестьяне и ремесленники, взявшиеся за оружие, но наемники, отряды ближних к царю людей, "князей мира". От Красного моря до гор Леванта простиралась держава Хасмонеев. Одной из захваченных стран стала Идумея, страна Эдом из Святой Книги, мир, издавна живший торговлей пряностями и тонкими тканями. Идумейская знать, приняв иудаизм, начинает проникать ко двору Хасмонеев. Ее значение постоянно росло. Да и сегодня нет равного по могуществу в Иудее идумиянину Антипатру.
   Чтобы отвлечься, юноша вспомнил другой город. В узкой лощине гигантской возвышенности, взгромоздившейся над бескрайними барханами пустыни. Монотонно-прекрасный мир песчаных морей и редких оазисов, между которыми шли и шли бесконечные тропки торговых караванов, кочевали племена, перегоняя от пастбища к пастбищу свой скот.
   Там, в городе Петра, столице древней Идумеи, а ныне Набатеи, во дворце, вырубленном в теле гигантской скалы, прошло детство. Набатея, аравийская страна, тоже торговала пряностями, благовониями и жемчугом, прибывающими к берегам Красного моря. Кроме того набатеи разводили скот, совершали набеги на соседние земли. Среди этих воинственных людей и прошло детство Герода. Там мать рассказывала ему предания аравийской земли об отважных воинах и предприимчивых купцах, победителях драконов и злых волшебников, защитников слабых и несчастных. Там долгие годы был его дом. Его старший брат носил не эллинское, как было принято среди иудейских аристократов, а арабское имя - Фасаэль.
   Здесь, в Ерушалаиме, шла война. И мудрый советник Антипатр поспешил укрыть любимую жену и детей у набатейских родичей.
   В тот год в Иудее оказалось два правителя: Иоханаан Гиркан и его брат Аристобул Маттафий. Оба из рода Хасмонеев, оба законные претенденты на престол. В период правления их матери, Саломеи Александры или, как ее называли иудеи, Шеломцион, Гиркан стал Первосвященником, а его брат, Аристобул - военачальником Иудеи. По Закону женщина не могла быть заступником за народ перед Всеблагим. Потому и был возведен в сан Первосвященника Гиркан. Младшему же брату, Аристобулу, была поручена охрана границ.
   Правда, военачальником он оказался неудачным. Походы, организованные им, закончились ничем. Столь же яростный, как и его отец, царь Яннай, Аристобул не унаследовал его воинскую удачу. Царице приходилось переговорами, а порой и уступками решать военные проблемы, созданные Аристобулом. Саломея склонялась к тому, чтобы оставить власть мягкому и послушному Гиркану под присмотром верного советника, Антипатра. Любили Гиркана и простые жители Иудеи. Добр он был, не забывал о милости к единоверцу, даже если тот был только водоносом.
   Но иначе думал его младший брат и его сторонники, происходившие из самых почтенных семей Иудеи, самых чтимых колен Израилевых. Забыли они, что есть только один истинный Царь Иудеи, а остальные - только исполняют волю Его в Его отсутствие. Гордые своей "чистотой", строгим соблюдением Закона, они отвергали не только "язычников", но и собственный народ с полей. Ведь бедный человек, чтобы выжить, часто вынужден был отступать от тех или иных норм Закона. По мнению князей мира, бедняки, тем самым, становились "нечистыми". С ними брезговали говорить, разделять трапезу, участвовать в общих праздниках. Гиркан был мягче и терпимее. Потому и отвергли его аристократы, только себя мнящие достойными веры Его.
   Но все бы было по плану матери, царицы Саломеи, крепко державшей власть, пережившей двух мужей. Однако высший суд решил иначе. Саломею, которую не могли сломить ни мощь Селевкидов, ни превратности судьбы, ни дворцовые заговоры, сломила болезнь. За время болезни матери, когда Гиркан сидел у ее ложа и вытирал смертный пот с ее лба, возносил молитвы к Всевышнему об ее исцелении, Аристобул прибирал к рукам войска, крепости, заводил сторонников среди сильных родов. Со смертью царицы и началась война.
   Войну ждали, как девушка ждет первую ночь на брачном ложе, со страхом и надеждой. На что? И не скажешь. Только разговоры и во дворцах, и на рынке, и в маленьком селе шли одни и те же. Разговоры о последних временах, о падении Храма и гибели народа. Сильные видели признаки падения в том, что простые люди переставали строго соблюдать Закон, простые люди усматривали признаки приближающегося Конца в усиливающихся песчаных бурях и неурожаях, в войнах, со всех сторон накатывающих на Обетованную Землю. Многие смирились с неизбежным концом. Они учились и учили жить после смерти, после падения Храма. В уединенных ущельях создавались общины мудрых, чтобы выжить, чтобы не прервалась связь времен.
   Война была, как Рок, как новое испытание народа, которому грех и противостоять. Нужно просто принять и выдержать. Учителя-фарисеи призывали примириться с реальностью, учиться жить в ней. Они сами были выходцами из простого народа, старались научить его своей мягкой мудрости, которая, по их мнению, угодна Всевышнему. Другие учителя удалялись от мира, чтобы сохранить чистоту, готовиться к жизни после конца не за счет единоверцев. Они называли себя ессеями. При всех различиях сходились они в одном. Настали последние времена.
   Так думали люди. Так думал, жил и чувствовал Первосвященник Гиркан, все больше размышляя о смерти, а не о власти. Гиркан уже готов был стать агнцем на алтаре, нести свою жертвенную голову или отдаться на милость брата, отречься и погибнуть, но рядом с ним оказался старший друг и советник Антипатр Идумеянин. Он верно служил его отцу и матери. И теперь решил, во что бы это не стало, воплотить мечту Саломеи о правителе Гиркане. Антипатр почти насильно заставил Гиркана бежать из дворца. Здесь ему угрожала каждая занавесь, каждый темный угол. Узнав о бегстве брата, понимая, чем это ему грозит, ведь Первосвященник - основной кандидат на престол, Аристобул собрал войска и бросился в погоню.
   И совсем бы пропала горстка беглецов с раздавленным и уже готовым к смерти царем Гирканом. Но Антипатр был не таков. Будучи правителем Идумеи и родственником царя Набатеи, Ареты, он призывает их под свои знамена и наносит поражение Аристобулу. Юноша помнил, как собирались набатейские воины по призыву Антипатра, как он, еще совсем мальчик, мечтал вместе с ним скакать навстречу врагу.
   Но оказавшись в безвыходном положении, Аристобул обратился к помощи силы, противостоять которой Антипатр не мог. Посольство Аристобула прибыло в Антиохию на Оронте, к римскому полководцу Помпею, только что разгромившему парфянское войско, с просьбой о помощи. Рим, уже захвативший соседнюю Сирию, вошел в союзную Иудею. Тогда улицы Иудейских городов впервые увидели марширующих римских легионеров.
   Юноша помнил этих воинов. Кажется, они были сделаны не их костей и мяса, а из камня. Они не разговаривали, не шутили. Они шли. И казалось, что ничто на свете не может остановить это движение. Аристобул пытался это сделать, пытался хоть как-то управлять им же призванной силой, одновременно быть и данником, и царем. Он то заискивал перед Помпеем, то угрожал ему. То уезжал к своим войнам, то вновь бежал в лагерь Помпея. Но попытки согласовать присутствие римлян и собственную "сакральную чистоту" рушились одна за другой.
   Антипатр понимал, что пока за Аристобулом стоят римские войска, шансы на престол его друга и подопечного, в которого постепенно превращался Гиркан, совершенно ничтожны. Но понимал он и то, что издерганный, замученный своими комплексами претендент скоро выведет из себя грозного римлянина. Тем более, что и сам Помпей вызывал все большее озлобление партии саддукеев, сторонников Аристобула, да и всего народа. Потому Антипатр выжидал. В конце концов, Аристобул, разъяренный самоуправством римского легата Скавра и, еще более, кощунственными деяниями Помпея, вошедшего в Святая Святых Храма, бежал и заперся в горной крепости, начав стягивать к ней верные ему войска.
   В этот момент на сцену и вышел Антипатр. Он понимал, что противостоять Риму и победоносному Помпею он не может. И сколько бы он не ненавидел заносчивого римлянина, он вынужден был найти компромисс, договориться. В противном случае, под ударами римских мечей пали бы головы всех жителей страны. О чем говорили Помпей и Антипатр, осталось тайной. Но в результате на престол взошел Гиркан II, а Аристобула под конвоем увезли в Рим, где тот погиб, отравленный по приказу Помпея.
   Сам же Антипатр вышел из этой войны с огромными приобретениями. Он становится эпитропом, опекуном царя, хотя и продолжал называть себя только его другом и советником. Он смог помирить главные политические силы Иудеи. Те, хоть и не возлюбили друг друга, но от открытых нападений воздерживались. В стране установился мир. Оживилась торговля. Несмотря на официальное сокращение Иудейского царства, Антипатр прочно держал в руках все территории, некогда покоренные Александром Яннаем. В Иудее он был опекуном этнарха. В сопредельных арабских царствах влиятельным вождем и родственником царей. В городе Аскелон, главном порту Палестины, он был другом и родичем городских владык, именуемых на эллинский лад булевтами, в Газе - одним из самых влиятельных кредиторов местного купечества.
   Едва ли не каждый пятый караван с пряностями и тканями, который отходил от побережья Красного моря в сторону Дамаска, принадлежал Антипатру. Его торговые представительства раскинулись от Газы до портов Финикии. Богатство давало возможность ему содержать наемников, обучать иудейских воинов римскому строю. Часто он за свой счет производил бесплатные раздачи еды беднякам, давал зерно для посева. За это славили Антипатра по всем землям от Газы до Дамаска и Тира. За это и ненавидели его саддукеи.
   Главное же, в дом Антипатра возвратилось счастье. В дом вернулась любимая жена, дорогие сыновья. Позже, уже в Ерушалаиме родилась единственная дочь, Саломея и младший сын, Иосиф. Да, брак с красавицей Кипрой был для Антипатра политическим союзом. Он женился бы даже в том случае, если бы она была хромой и одноглазой. Союз с ее отцом был важнее счастья. Но рок был благосклонен к Антипатру. С женой он обрел любовь. Счастье в доме, почет и уважение народа, богатство. О чем еще мечтать? Можно, наконец, расслабить тело, насладиться всем, что доступно человеку. Но вот этого, беззаботности, не было.
   Юноша знал, что отец внимательно следит за тем, что происходит на границах Иудеи и в далеких столицах мировых империй. Ночами к отцу приходили вестники из Ктесифона, столицы Парфянских владык, из Тигранакерта, столицы могущественного царя Великой Армении и, главное, из далекого Рима. Ведь Иудея находилась под покровительством Рима. Значит, все, что происходило в далекой италийской столице, было важным для Иудеи. Он, отец, постоянно кого-то с кем-то мирил, умудрялся договариваться с близкими и самыми далекими людьми, заключал торговые соглашения, сулившие богатство всем участникам.
   Только опыт и искусство отца позволили ему избежать множества конфликтов, а, порой, и большой крови. Так, между римлянами и кочевниками Аравии отношения грозили вылиться в серьезную войну. Антипатр оказался между молотом и наковальней, как сторонник римлян и родственник набатейских царей. Но и здесь он смог справиться.
   Молодой воин и не помнил, когда полководцы уже снаряженных и готовых к битве армий, встречались бы... за пиршественным столом, где поклялись бы всеми своими богами в вечной дружбе и верности между кочевниками пустыни и Великим Римом. Тогда юноша уже выполнял поручения отца. Вместе с его воинами мотался по пустыне, сидел в шатрах владык, уговаривая их принять посредничество Антипатра, уговаривая принять мир и Рим.
   Тогда же он, Герод, ввел в дом свою жену, Дорис, вскоре подарившую ему сына. Правда, этот брак любви не принес. Отец Дорис помог Антипатру организовать переговоры между римским легатом и приближенными царя Набатеи. Брак был просто формой закрепления политического союза. Он не знал и не любил Дорис. Ради этого брака ему пришлось отказаться от юношеской любви. Но Герод был верен сыновнему долгу, долгу перед домом Антипатра. Брак - это союз, нужный для того, чтобы достичь Главной Цели. Маленький шаг на этом пути. Пути народа в Римский Мир.
   Рим. Сколько всего связано с этим словом. Юноша помнил римские легионы, видел огромные корабли, проплывающие вдали от бедных рыбацких деревушек Иудеи. Отец рассказывал ему о чудесном городе с огромными мраморными дворцами и гигантским цирком. Он любил свой мир. Мир бедных крестьян и мудрых толкователей веры, купцов и воинов. Мир добрых женщин и сильных мужчин. Но как бы ему хотелось слить эти миры. Сделать мир детства таким же прекрасным, как далекий Рим, сделать его частью Рима. Не ждать гибели Храма, а воздвигнуть Новый Храм, величественный, как Рим, и мудрый, как Иудея.
   Иудея, несчастная, разорванная бесконечными спорами, зажатая со всех сторон сильными врагами, урезанная Помпеем. Как хотелось прижать к себе этот опаленный солнцем клочок земли, уберечь. Увы. Сделать это можно, только под эгидой Великого Рима, в союзе с ним. Пусть это потом назовут изменой. Пусть потоки грязи прольются на него. Он сделает это. Он спасет свой народ, даже, если сам народ не считает его своим.
   Небесная странница закатилась на горизонт. Ночь заканчивалась. Последняя ночь юности. Молодой воин знал, что две седьмицы назад в Ерушалаим прибыло посольство римлян с письмом к отцу и Гиркану от Митридата Пергамского, союзника римлян и друга Цезаря. Помнил, как сразу же полетели гонцы к союзникам отца. Видел, как в казармах собирались в поход воины Антипатра, чистили оружие, готовили лошадей, припасы. Завтра начнется поход. Завтра он вступит в большую жизнь. Он - Герод сын Антипатра. Он - впитавший мечтательность кочевников и изворотливость правителей, мудрость иудейской столицы с ее Храмом и силу Великого Рима. А значит, на его пути не будет преград.
   Цикады смолкли. Но воин вдруг услышал иные звуки. Над городом, одетым в золотистое покрывало зари, разлилась невиданная песня. Песня великой славы и великих дел. Она лилась, как нескончаемый поток, охватывала города и страны, землю и море. Его песня. Песня героя.

Глава 2.

Римский гражданин

   Герот сын Антипатра стоял возле входа в палатку в центре иудейского лагеря. Только одного из тех лагерей, который расположились сразу за могучими стенами Аскелона. В течение недели близь древнего порта вырос новый город. Почти под самыми стенами располагался лагерь двух римских легионов, присланных из Сирии и Азии. Чуть далее, почти у моря, виднелись пестрые палатки наемников из державы Тиграна Великого, друга и союзника Рима. Эллины-гоплиты из Десятиградья держались обособленно. Их палатки виднелись между холмами. С другой стороны от римского лагеря, у восточных ворот города стояли три тысячи пехотинцев, которые привел Антипатр, две тысячи всадников-наботеев, тысяча отборных лучников-итурейцев. Больше двадцати тысяч воинов. Столько Герот еще никогда не видел. Двадцать семь мощных боевых галер стояло в порту, готовые в любой момент выйти в море. Люди спешили.
   Еще вчера, когда подошли последние отряды, в палатке Митридата Пергамского состоялось совещание командиров. Герот был допущен на него, хотя слова ему никто давать не стал. Но даже само присутствие на совете было для юноши огромной честью и опытом. Герод слушал и учился говорить кратко, по сути, не языком притчи или мудрого сказания, но языком боев, переходов и лагерей. Он помнил длинные речи на собраниях знати Иудеи, сложные и полные тайных смыслов беседы с вождями кочевников и булевтами эллинских полисов. Здесь все было иначе. После чаши вина во славу Великого Рима и его союзников, Митридат, высокий мужчина с черной бородой, заплетенной на персидский манер, быстро описал ситуацию.
   Покоритель галлов и иберов, победитель при Фарсале, консул и диктатор Рима Гай Юлий Цезарь осажден в цитадели Александрии уже больше трех месяцев. Сложилась нелепое, неустойчивое равновесие. Египтяне не могут взять цитадель. Все их попытки продвинуться в городе отбивают семь тысяч легионеров Цезаря. Взять цитадель со стороны моря не позволяют затопленные в Царской гавани корабли. Но и сам Цезарь не может выйти из укрепления. Египтяне смогли отбить несколько штурмов порта. Для полевого сражения войск не хватает. Город окружен армией из более двадцати пяти тысяч воинов, верных Птолемеям и ненавидящих римлян. Потому Великий Цезарь и отправил своего друга Митридата за помощью к верным друзьям Рима и друзьям Цезаря.
   После речи Митридата говорил каждый командир. Уточнял, как именно будут передвигаться его отряды, где будет место общего сбора, кто им будет противостоять, кто обеспечит провиант и воду. Говорили на латыни, иногда переходя на более привычную эллинскую речь.
   Герот смотрел на вождя. Ходили слухи, что его отцом был царь Понтийской державы, охватывающей все южное побережье Понта Евксинского, простиравшейся на тысячи стадий по Анатолии, Митридат Евпатор, некогда доставивший римлянам массу хлопот. После того, как одна из его наложниц понесла, он выдал ее замуж за подвластного ему в то время властителя Пергама. Правда то была или ложь, но облик младшего Митридата был поистине царствен и, вместе с тем, прост. Он был рядом и, одновременно, выше, чем все собравшиеся. Но даже этот сильный и большой человек был только одним из приближенных властителя Рима. Каков же Рим, если ему служат такие воины, как Митридат, такие правители, как Антипатр?
   Отец на совете рассказал, о том, что выяснили лазутчики, отправленные им в Египет с помощью соплеменников, проживающих там. К несчастью, соплеменники не готовы встать рядом с оружием в руках. Тридцать тысяч воинов разом решили бы проблему. Но среди Совета иудеев Египта не было единства. Однако глава Совета, этнарх народа в стране Птолемеев, склонялся к союзу с римлянами. Он и сообщил немало ценных сведений, которые позволяют войску действовать быстро, четко и успешно, так, как должна действовать победоносная армия.
   Местом сбора отрядов назначили невысокую горную гряду, за которой начинались болота, обозначавшие начало дельты Нила. Там, у самой кромки болот, в узком коридоре между ними и морем стояла древняя крепость Сид, или, как называли ее эллины, Пелузий. Она и прикрывала путь из Азии в Александрию. Крепость старая. Стены не очень высоки. Локтей тридцать - пятьдесят. Со стороны дороги - двойные. Со стороны порта и вообще стоит только одна стена. Прежде в крепости был гарнизон из гоплитов-иудеев. Однако сегодня он заменен. В Пелузии ныне сидит четыре тысячи воинов, верных Птолемею XIII. Уже поэтому разгрызть этот орешек будет не просто. Но нужно. Без этого до цели просто не добраться.
   Едва забрезжил рассвет, как огромный лагерь стал сворачиваться, походные колоны устремились по дороге в Египет. Бесконечный ряд вооруженных людей. Смуглые сирийцы, бородатые армянские всадники, закованные с ног до головы в броню, летучие отряды конных кочевников, лучники-итурейцы, иудейские пехотинцы, римские легионы. Пыль на много стадиев поднималась над войском. Она проникала в глаза, в горло. Но люди упорно шли вперед. Быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Параллельно войску, в некотором удалении от берега, по морю шли галеры с воинами на борту. Быстрее. Быстрее. Еще быстрее.

***

   Цезарь изнывал. Уже больше месяца, как он направил Митридата к римским союзникам за помощью. И уже месяц нет никаких изменений. Дворец, занимавший целый район и отделенный от Александрии стеной, осажден. Птолемей XIII Филопатор, клявшийся в верности Цезарю, теперь с яростью науськивает на него александрийцев и прочих египтян. Цезарь уныло смотрел сквозь колоннаду дворца на залив и гавань, на гигантское творение Сострата Книдского, фаросский маяк со следами пожара после его недавней попытки выбраться из западни. Тогда самому Цезарю пришлось вплавь добираться до дворца, держа в зубах пурпурный плащ римского диктатора.
   - Боги, за что мне это? - вздохнул он. После бешеной скачки последних лет, да что там "лет", всей жизни, эта тихая западня казалась издевательством. Его не убили суллианцы, после того, как диктатор внес его в проскрипционные списки. Впрочем, Цезарь понимал, иначе Сулла поступить не мог. Врагов нужно уничтожать. Даже, если они бывшие друзья. А он, Цезарь, был не только другом, но и родственником самых заклятых врагов Суллы. Зять консула и популяра Цинны, племянник знаменитого Гая Мария, победителя тевтонов и кимвров, вечного соперника Суллы. Но ничего. Обошлось. Сулла не казнил римлян, входивших в сословие патрициев, и лично вычеркнул Цезаря из проскрипционных списков. Он мог сгинуть в Азии, попав в плен к пиратам, мог погибнуть в Иберии или Галлии. Боги хранили. В бою при Диррахии смерть уже витала над ним. Но незнакомый (кстати, нужно будет узнать имя) легионер прикрыл его от пики помпеянца. Пережить сто, нет тысячу приключений, невероятных событий и сгинуть здесь, на краю мира, в этом дворце, насквозь пропахшем тлением.
   В зал проскользнула тень, склонилась над креслом, в котором сидел римлянин.
   - Великий Цезарь, радуйся! - промурлыкал нежный девичий голос.
   Она. Все сложилось из-за нее. Ведь цель его поездки в Египет, кроме, конечно, погони за ненавистным, но, где-то в глубине души, родным и понятным Помпеем, была совсем проста. Цезарю нужны деньги. Очень нужны. Да, покорение и усмирение галлов принесло немалую добычу. Но, увы, деньги всегда утекали у Цезаря, как вода сквозь пальцы. Зрелища и раздачи привлекали плебс Рима, зато плодили долги его повелителя. Гражданская война уносила сотни тысяч динариев. Золото приплывало в руки полководца и... уносилось дальше, оставляя его карманы пустыми.
   За Птолемеями же числился долг перед Римом. И не малый. Семнадцать миллионов динариев. Он даже готов был простить потомкам диадоха семь миллионов. Но десять-то верните. И тут этот проклятый евнух, Потин, фактически правивший от имени молодого монарха Птолемея. Когда прибыли два легиона, он извивался, как аспид. Плакался, что всю золотую посуду велел перелить, чтобы выплатить долг. Врал. Понятно, что врал. Но сделать-то ничего не мог.
   Совсем уже накалился воздух в квартале дворца "Бога и царя Птолемея", когда Цезарь пригласил туда, изгнанную Потином же (то есть, конечно, волей монарха и народа Египта) принцессу Клеопатру. И тут было все разумно. На троне Птолемеев должен сидеть человек, полностью от Цезаря зависимый. Но вышло другое. Небывалое.
   Цезарь знал женщин. В его жизни были разные и по длительности, и по официальности связи. Но здесь он встретил Женщину. Не красавица. Смуглая с несколько широковатыми скулами, миндалевыми глазами, тоненькая восемнадцатилетняя девочка. Нет. Не девочка. Богиня, чувствующая каждый импульс его немолодого тела, страстная и покорная, царственная и нежная - такая, какой он ее хотел видеть в этот миг. Цезарь прожил долгую и полную превратностей жизнь, знал людей. Он прекрасно понимал, что для нее он - последняя надежда на то, чтобы выбраться из забвения, взойти на трон Птолемеев. Но это было неважно. Это понимание не спасало. Он тонул в ее бездонных, как море за маяком, глазах, дышал ее дыханием, свежим, как ветер с гор, жил ее жизнью. Впервые победитель и покоритель мира был счастлив, как обычный смертный.
   Но Боги завистливы. Пока Цезарь вкушал блаженство в объятиях Клеопатры. Потин действовал. Он отправил тайного гонца к войскам на границах и в метрополиях. И вот уже более двадцати тысяч египетских воинов окружили район дворца. Люди Потина упорно внедряли мысль о том, что все налоги, вызвавшие голод, идут только на покрытие долга жадному римлянину. В результате александрийцы восстали. Весь флот Птолемеев, сорок боевых галер, устремился к александрийскому порту. Цезарь очнулся от чар. Но было поздно. Он был в западне. Он смог блокировать порт от флота Птолемеев, но сам выбраться уже не успевал. Тогда и возникла мысль о посольстве Митридата, как единственном серьезном шансе выбраться из западни. И вот уже месяц от него нет вестей.
   Руки Клеопатры обхватили голову Цезаря, губы заскользили по волосам. Мудрый Цезарь был и прав, и не прав. Жестокая учительница жизнь быстро дала понять еще совсем юной принцессе, что ее тело, ее искусство любви - это оружие. Смертельное оружие, способное даровать победу там, где бессильны мечи и золото. Именно это толкнуло ее на ложе уже немолодого римлянина. Но потом....
   Потом началось наваждение. Могучий воин был наивен, как мальчик. Тот трепет, который в нем вызывали вполне обычные любовные игры, невольно передавался и ей. Она иначе, совсем по-другому, стала осознавать свое тело. Иначе смотреть на усталое и покрытое шрамами тело Цезаря. Она и прежде любила в одиночестве рассматривать в зеркало себя без одежды. Но прежде она видела в отражении кинжалы, по ее воле впивающиеся в горло врага, мечи, сражающие ее противников. Теперь она смотрела на себя, как на изящную вазу, привезенную некогда купцом-персом из далекой страны Цинь. Но главным было даже не это. Она впервые за всю свою жизнь почувствовала себя любимой и защищенной. Она не вела бой, но нежилась и растворялась в силе своего мужчины.
   Потом все изменилось. Потин перехитрил Цезаря. Александрию осадили войска верного Птолемеям полководца Ахилла. Прежняя Клеопатра уже бежала бы от проигравшего любовника. Но эта не могла. То, что она испытала, было сильнее ее. Она останется с ним, своим мужчиной. Если придется, то и на смерть.
   Внезапный шум заставил ее отпрянуть. В зал вошел стражник:
   - Господин, к тебе гонец от Митридата.
   - Немедля впусти, - диктатор вскочил. Наконец-то. Но с чем он? Смог ли Митридат собрать силы, достаточные для снятия осады?
   В зал вошел легионер в запыленном плаще. По его лицу было видно, что он мчался много дней.
   - Великий Цезарь! - начал воин официальное приветствие...
   Резкое и нетерпеливое движение руки повелителя Рима. Воин осекся.
   - Армия Митридата идет к Пелузию.
   - Сколько с ним войска?
   - Восемь тысяч легионеров, две тысячи тяжелых всадников, три тысячи легких, три тысячи иудейской пехоты, тысяча тяжелой пехоты из Десятиградья и лучники. Всего двадцать тысяч воинов.
   Цезарь вздохнул и улыбнулся. Вскочил с кресла. По залу прокатился его рык. Он вновь почувствовал себя Цезарем. Победителем десятков сражений, повелителем мира. Девочка с испугом и восторгом смотрела на своего любовника.
   - Так - произнес, наконец, успокоившийся Цезарь - Смени коня, одежду. Отдохни два часа и назад. Передашь войску, чтобы сходу штурмовали Пелузий и шли на Александрию. А мы приготовимся для их встречи.
  

***

   Ночь почти без звезд. С моря нанесло тучи. Громады холмов протянулись от самого берега, теряясь в песках. Отряды римской армии скапливались за холмами. В крепости, конечно, знали, что на них идет войско. Лазутчики сновали вокруг не переставая. Далеко не все они нашли свой конец на пике или под мечом. Гонцы в Александрию уже наверняка посланы. Но одно дело знать, что они идут. А другое, что они уже совсем рядом. В пяти-семи стадиях. Поднявшись на холм, уже можно видеть в темноте стены, силуэты башен и факелы воинов, вышагивающих на стенах. План был прост до наглости. Лобовая атака на стены Пелузия ночью. Сразу с марша. Во всяком случае, так объявил воинам Антипатр.
   Едва успев отдышаться от пыли и промочить горло кислым вином, воины под покровом темноты побежали к стенам. Только добровольцы. Но таких набралось почти полторы тысячи. В основном римляне и две сотни из иудеев Антипатра. Следом за ними должна выдвигаться и основная часть армии, пока еще скрытая за холмами. Вел отряд Антипатр. Герот бежал рядом, стараясь не отстать от отца. Фасаэлю и Фераросу Антипатр велел оставаться с основными силами. Юный Иосиф остался дома с матерью и сестрой.
   Сзади молча бежали легионеры, неся деревянные и веревочные самбуки, приставные лестницы с крючьями, чтобы взбираться на стены, вязанки, чтобы засыпать ров. Легионер второй когорты первого сирийского легиона Аппий Фульвий бежал, чуть пригнувшись, по полю перед старой греческой крепостью. Сколько было таких крепостей в его жизни, он уже не помнил. Много. Была ли жизнь до того, как он взял в руки гладий, короткий меч римлян? Наверное, нет. Все, что было в его жизни: лагерь, легиона, палатка, строй. Он привык к такому ритму и жил им. Был счастлив. Аппий бросил взгляд на соседей по строю. Эх, ребятки, тяжко вам. Потяните лямку с мое, тогда и полегчает. Вон, молоденький паренек из иудеев вышагивает, как деревянный. Наверное, вспотел уже, как в кальдарии, в бане. Трусит. По всему видно, что трусит. Но старается не показать. Это правильно. В первом бою всем страшно. Попривыкнет. Если, конечно, останется жив.
   - Ничего, парень, - шепнул он Героду - прорвемся. Не трусь.
   Герод, едва не сбив дыхание, повернул голову и улыбнулся в ответ.
   Было ли страшно? Трудно сказать. Для страха не оставалось ни времени, ни сил. Быстро и, главное, тихо переставляем ноги. Не шуметь. Не отстать от отца. Не опустить щит. Ткань под панцирем пропиталась потом. Крепость все ближе. Там еще не ждут гостей. Часовые перекликаются. Кто-то засмеялся. Хорошо. Уже совсем близко.
   Ворота закрыты. Но другого и не ждали. Было бы слишком наивно ожидать гостеприимно распахнутых ворот в крепости, готовящейся к осаде. Быстрее уйти под стены. Все. Их заметили.
   Со стен раздались возгласы. Засвистели стрелы. Воины привычно подняли скутумы, образуя защиту от потока стрел. Успели не все. Из задних рядов донеслись крики, шум падающих тел. Так, бросаем вязанку в ров. Еще одну. За ним бросает следующий легионер. Еще один. По образовавшемуся мостику - к стене. На миг Герод обернулся. За рвом лежали десятки тел воинов, которые не успели прикрыться от потока стрел. А на стене уже поднялась тревога. Сверху летели не только стрелы. На тех, кому посчастливилось пробраться к самому подножью укреплений, где стрелы не доставали, летели камни, зажженные факелы.
   Но и у стены не дремали. Легионеры и иудейские воины, получившие благодаря Антипатру сходную подготовку и вооружение, взобравшись на плечи друг к другу, построили в месте, где стена была чуть ниже, из сомкнутых щитов подобие лестницы, по которой уже бежали на стену следующие за ними ряды воинов. В других местах легионеры приставляли к стене лестницы, бросали вверх веревки с крючьями, пытаясь по ним вскарабкаться наверх. Сверху на них сыпались камни, лился кипяток. Защитники пытались оттолкнуть проклятые крючья, впившиеся в зубцы стен. Но римляне упорно лезли вверх.
   Герод разглядел в утреннем полумраке фигуру отца, уже почти добежавшего до вершины пирамиды из щитов. За ним! Легко запрыгнув на "первую ступень" живой лестницы, он побежал по неровным щитам туда, где уже звенели сшибающиеся клинки.
   Вот и стена. Герод спрыгнул с парапета. К нему кинулся египтянин с коротким мечом в руках. Тело действовало само, наученное многолетними упражнениями и десятками схваток на караванных тропах. Щитом отвел удар, показал вниз и со всей силы ткнул в самое горло. Враг захрипел и завалился. На стене еще темно. Но было понятно, что легионеров становится все больше, а египтян оттесняют к башням, из которых продолжают лететь стрелы. Герот бросается в копошащуюся на стене толпу. Опять удар на щит и выпад мечом. Краешек солнца уже угадывался на горизонте. Темнота отступала. Враги тоже. Кажется, можно перевести дух. Стена наша. Но крепость держится. Пусть здесь нет трех рядов стен, как Ерушалаиме. Но даже два ряда - это серьезное укрепление. А взято только первое кольцо. Но где же армия? Совсем небольшой отряд, менее одной тысячи воинов, вошел в уже распахнутые ворота крепости.
   Герот вопросительно посмотрел на отца, стирающего обильный пот после закончившейся стычки.
   - Все поймешь позже. А сейчас - в бой. Нужно, чтобы сюда стянули все силы. Сражайся как тысяча духов пустыни!
   Антипатр с сыном, а за ними и остальные воины бросились по перемычке на вторую стену, где скапливались свежие силы защитников крепости. Сражение закипело с новой силой под светом уже разгоравшегося утра. Через час бой шел уже на улицах Пелузия. Но постепенно наступательный порыв римлян стал затухать. Масса защитников просто давила все более редеющий строй легионеров. Они накатывали, как волны, разбиваясь о железный строй щитов. Но каждый накат забирал несколько десятков жизней. И заменить их было некем.
   Герод рубился рядом с отцом, временами поражаясь его спокойствию. Его меч поднимался так же сосредоточено и уверенно, как на занятиях с деревянными мечами во внутреннем дворе ерушалаимского дворца. Голос звучал так же громогласно, как и в те минуты, когда он разговаривал со старцами из Синедриона.
   - Держать строй. Держать строй, звери! Еще миг и они дрогнут - командовал Антипатр.
   Но египтяне не побежали. Легионеров, которых становилось все меньше, уже начали обходить с флангов. На соседних улицах, где Антипатр смог оставить лишь немногочисленные заслоны, уже слышался шум схватки, исход которой, казалось, был предрешен.
   Внезапно все изменилось. Издали, со стороны порта уже давно слышались крики, шум и лязг металла. Сначала едва различимый, шум этот становился все ближе. И вот из переулков домов, примыкающих ко второй стене крепости вместо гоплитов Птолемеев, хлынули войска Рима, гоня перед собой остатки разбитого гарнизона крепости. Пелузий пал.
   Митридат, понимал насколько сложно сходу взять Пелузий. Зная, что самое слабое место в крепости - это укрепления в порту, а галеры, которые должны его защищать, ушли в Александрию, он решился на то, чтобы основной удар нанести с моря. Пока все воины крепости сражались с отрядами, штурмующими стены, основные силы были переброшены римской эскадрой в порт, разбили слабый заслон и ударили в тыл египтянам. Больше полутора тысяч воинов римской армии погибло в этой схватке. Но египтян погибло вдвое больше. Главное же, путь в Александрию теперь свободен. Войска вышли из города, где уже разгорался гигантский пожар. Воины располагались, кто, где мог, чтобы немного перевести дух перед новым маршем.
   Герод задержался на стене. Ему нравилось с высоты смотреть на огромное скопление вооруженных людей, каждый из которых был его, если не другом, то союзником. А все они - частью Великого Рима. Герод думал об отце. Он правитель? Да, наверное, правитель. Но это - второе. Он воин? Конечно, он великий воин. Он первый взобрался сегодня на стену. Он смог связать боем почти весь гарнизон крепости. Но и это не главное. Что же главное? Молодой воин чувствовал, что вот-вот, совсем немного, и он поймет что-то очень важное. Про отца, про свою семью, про свою Судьбу.
   Внезапно его взгляд упал на дорогу, что выходила из зарослей дельты Нила. Там что-то не то. Откуда эти люди? Чьи они? Их много. Их очень много.

***

   На столе перед Гаем Юлием Цезарем лежал лист пергамента. Он писал. Рядом лежали уже исписанные свитки. Дневники он вел уже очень давно. Еще со времен своего наместничества в Иберии. Зачем? Ответ прост. Он узнал и принял его почти сразу, в самом начале карьеры, когда враги принялись распускать слухи, про его "связь" с царем Вифинии, которая, якобы и была причиной его дипломатических удач. Нельзя дать врагам возможность захватить твое будущее. Написать твою историю.
   И Цезарь писал историю. Писал историю Великого Цезаря. Писал так, чтобы любой потомок, который решит вновь взяться за описание прошедших эпох, получил из его, Цезаря, дневников ответы на все свои вопросы. Будущее должно помнить о нем его словами, думать его мыслями. Это важно.
   Цезарь оторвался от писания. Он задумался о ближайшем будущем. Как только Митридат ударит по войскам Птолемея и свяжет их, его легионы ударят навстречу. Враг окажется в тисках. А Александрия и весь Египет падет к его ногам. Нет. К ногам Клеопатры. Конечно, он возьмет из Египта все, что ему будет нужно. Но разорять царство он не станет. Ведь править им придется любимой. А гордые римские орлы полетят выше, к сияющему солнцу, к владычеству над всем миром. Или не полетят. Остаться здесь. Быть всегда вдвоем. Пусть сварливые старики и честолюбивые юнцы в Вечном городе изойдут ядом и захлебнутся им. Или нет? Диктатор не находил ответа.
   В соседней комнате, где сидели стражники, послышалась возня. Вбежал примипил дежурной когорты.
   - Цезарь! Египтяне снимаются и уходят!
   - Как?
   - Против нас лишь малая часть их армии. Лагерь пуст. Я отправил разведчиков ночью. Они видели, как армия выступила на Пелузий.
   - Проклятье! Мы можем опоздать. Быстро! Передать легату и трибунам - сбор и поход. Ты - он ткнул в примипила - Вместе с трибуном Плавтом и двумя когортами остаешься и защищаешь дворец. Остальные - на Пелузий.
   Сомнения были забыты. Враг оказался не столь наивным, как хотелось бы, и решил разбить римлян по частям. Цезарь не даст ему такой возможности. Теперь удар примет Митридат, а в спину египтянам ударят войска Цезаря. Лишь бы он продержался!
   Еще вода в котелке над костром контунберна не успела бы вскипеть, когда пять тысяч легионеров были готовы к походу.

***

   Герот, бросился вниз, к расположению иудейских отрядов.
   - Отец, там... - он задыхался, протягивая руку к дороге.
   А над дорогой уже кружилась плотная стена пыли выходящего из зарослей дельты войска. Его нужно задержать любой ценой. Армия римлян рассеяна. Люди отдыхают после сражения. Кто-то снял панцирь, почти все отложили тяжелые щиты. Стреноженные кони мирно паслись поблизости. Волна египтян просто раздавит римлян.
   Это понимал Герот. Понимал это и Антипатр. Схватив сигнальную трубу, он громко дал сигнал сбора. Удивленные, не вполне понимающие причину, воины, тем не менее, кинулись к своему командиру. Сработал инстинкт вырабатываемый месяцами нескончаемых тренировок. Антипатр мог гордиться своими воинами. Даже римляне не собрались бы быстрее.
   Вытянув отряд вдоль дороги, где пространство между болотом и морем было уже, а значит, меньше шансов на охват с флангов, он ждал приближающихся гоплитов. Последние остановились. Растерялись от столь стремительного возникновения строя врагов. Но длилось это мгновение. Увидев, что противников совсем не много, фаланга гоплитов, уже выстроившись в боевой порядок, выставив вперед пики-сариссы, покатила всей массой в сторону боевых порядков иудеев.
   На счастье, за рядами воинов Антипатра (меньше двух тысяч), прикрытых ростовыми щитами, скутумами, стали скапливаться лучники из кочевых племен. Египтяне все ближе. Еще ближе. Узкое пространство не дает возможности для удара конницы. Она где-то там. За спинами гоплитов Птолемея. Но стоит фаланге хоть немного, на сотню шагов потеснить противника, как конные илы тут же нанесут удар. И удар этот будет смертельным.
   Кочевники дали залп. Еще один. В небо взвились сотни и сотни стрел. Первые ряды фаланги подняли круглые щиты. Да, потери у врага не велики. Хотя несколько десятков воинов, раненых кто в ногу, не прикрытую поножами, кто в руку, а кто и с пробитым горлом, вывалился из строя. Главное, что сплошная стена копий разбилась. И это только начало. Иудеи, заимствовавшие римскую тактику сражения, метнули свои пилумы, дротики с мягким медным навершием. Еще десяток гоплитов оросил своей кровью александрийскую дорогу. Но большая часть пилумов застряла в щитах воинов первых линий. Прикрываться щитом, из которого торчит полутораметровая жердь, не особенно удобно. Многие были вынуждены бросить их на землю.
   Еще мгновение и ряды противников сошлись. Раздался треск ломаемых копий. Первые крики раненых. Порядки Антипатра подались на несколько шагов назад. Но через миг все же выровняли строй. Бой. Герод поднырнул под пику египтянина в красном хитоне, и ударил по бедрам, не прикрытым щитками. Гоплит упал. В образовавшуюся брешь бросились еще несколько воинов. Строй Антипатра заколыхался, распадаясь.
   - Все назад! - разнесся над схваткой рык Антипатра - Держать строй!
   Герод вывернулся и выскользнул за отхлынувшими ершалаимцами. Но и гоплиты откатились. Правда, не далеко. Буквально на пару шагов. Ведь сзади на них давили следующие ряды. Но даже это было удачей. Строй Антипатра выровнялся.
   Но врагов слишком много. Следующий удар был страшен. Первый ряд римских союзников был смят и почти уничтожен. Весь порядок отброшен шагов на двадцать. Но там фаланга завязла. Строй нарушился и сражение превратилось в множество отдельных поединков. Римская выучка и короткий меч, вместо копья и кинжала гоплитов давал здесь явное преимущество. Оно бы и сыграло свою роль, если бы противников было вдвое больше. Но их было очень, очень много. Разрушенные гоплитские порядки, подпирались рядами свежих воинов с выставленными вперед копьями.
   Горстка уцелевших иудеев шаг за шагом откатывалась назад, сохраняя подобие боевого порядка. Герод оглянулся. Отец жив. Братья? Кажется, целы. Хотя, все это уже не важно. Из горловины на простор вырвались конные клинья. Еще немного и они сомнут потрепанные ряды отряда Антипатра. Что ж короткая, но правильная жизнь. Обидно, что ее было так немного.
   Но почему-то всадники, вместо того, чтобы нанести последний удар по едва держащимся иудеям, повернули вправо. Что там? Наперерез коннице Египта плечом к плечу летел строй армянских всадников, закованных в латы. Прорехи в иудейском строе, грозящие в следующее мгновение оказаться рваными ранами, заполнили римские легионеры. Потрепанный отряд Антипатра отошел назад, а гоплитов встретили легионы Рима. Уже не цепочка обреченных стояла против армии Египта, а Сила противостояла Силе. Армяне врезались в конницу Птолемеев. И те, и другие создавали свои кавалерийские отряды по образцу скифов. Но армяне были лучше вооружены и защищены. Конные илы наследников неистового македонца были отброшены. Все поле перед стенами Пелузия было покрыто телами. Численное преобладание египтян компенсировалось римской выучкой и неистовством кочевников.
   Уже больше двух часов шло сражение, а Победа не готова была улыбнуться ни одной, ни другой стороне. И когда начало казаться, что эта бойня будет продолжаться вечно, над полем прокатилось мощное "брра!", выкрикиваемое тысячами глоток. На дорогу вытекала лава легионов Цезаря.

***

   После многодневного пира в Александрийском дворце, занимающем целый квартал, примыкающий к Царской гавани, были объявлены награды, пожалования воинам и военачальникам, друзьям и подданным. Цезарь, как всегда, был щедр и милостив. Восседая на троне между Клеопатрой, в этот миг величественной и загадочной, и ее смущенным и растерянным братом-соправителем, господин Рима и Мира благожелательно улыбался подходившим к трону. Да и те, что стояли поодаль, удостоились его внимания. Кто-то взгляда, кто-то кивка. Диктатор умел ценить верных людей. Впрочем, и в предшествующие дни, на пирах, было сказано немало добрых слов о соратниках и друзьях Великого Цезаря.
   Сам пир потряс воображение Герода. Он бывал на пирах царей и властителей. Ездил с отцом в богатый город Аскелон, бывал в славном Дамаске и бывшей столице Селевкидов, Антиохии, ныне резиденции наместника Сирии. Да и Ерушалаим был большим городом и мощной крепостью, где пирами увлекалась дочь царя Гиркана, Александра. Но то, что он увидел здесь, потрясало.
   Огромный зал, уставленный столами с самой невероятной пищей, гигантскими рыбинами, названия которых он никогда даже не слышал, таящими во рту колбасками, дворцами и башнями, построенными из фруктов, изысканными сладостями, вином.... Всего не перечислить. Столы покрывала роспись и инкрустации из драгоценных камней. Герот недовольно подумал, что за один такой столик можно нанять сотню воинов.
   Стены зала были покрыты изящной резьбой и росписью, задрапированы тканями с изображением диковинных животных и растений. Это тоже было в диковинку, иудеи хранили запрет на изображения. Сами ложа, на которых возлежали гости, были удобно изогнуты. Их застилали мягкими одеялами, покрытыми тончайшей тканью, ласкающей тело. Светильники, горевшие вдоль колонн по краям зала, не развеивали тьму, а освещали празднество. Курильницы источали нежный аромат. Зал открывался в огромный двор дворца, отделяясь от него рядом колонн.
   Там, среди кустов, покрытых яркими цветами с дурманящим запахом, среди порхающих птиц и бассейнов с журчащими фонтанами, тоже стояли столы и ложа. Все соратники Цезаря, вплоть до последнего центуриона были приглашены разделить его радость. Сотни рабов подавали бесчисленные перемены блюд. Десятки арфистов и танцовщиц услаждали взор и слух гостей владык Египта и Великого Римлянина. Заздравные речи звучали в честь Цезаря, Клеопатры и даже четырнадцатого Птолемея, маленького брата Клеопатры и погибшего в битве у Пелузия Птолемея XIII. Не были забыты ни Митридат, ни верные легионеры, ни вожди союзников Рима. Среди них особенно часто диктатор вспоминал Антипатра.
   Антипатр, первым поднявшийся на стену Пелузия, обеспечивший войску победу в сражении, которое уже называли "битвой у иудейского лагеря", получил великую награду и великие почести. Он был назначен "оком Рима", прокуратором в Иудее. Собственно, отличие от того, что он и так имел в качестве опекуна Первосвященника и этнарха, было в том, что он оказывался еще и римским чиновником, достаточно высокого ранга. Он сам и его дети, в том числе Герот, получали статус римских граждан и зачислялись во всадническое сословие. Тем самым их благополучие, их жизнь гарантировалась Великим Римом и его владыкой. Но и это было не все.
   Под начало Антипатра передавался один из сирийских легионов, стоящий в Самарии, сбор подати в Иудее и сопредельных землях в пользу Великого Рима. Сама Иудея расширялась. Под руку Гиркана II, вновь именовавшегося теперь царем иудейским, а не этнархом, то есть под власть Антипатра, вернулась Галилея и некоторые прибрежные территории. Он получил право восстановить стены города Ерушалаима, разрушенные по приказу Помпея в тот черный год, когда Помпей вошел в Святая Святых Храма. Египетское золото оттягивало пояса. Караваны с пленниками и ослики с добычей, следовали за войском. Можно было возвращаться.
   Но отец повернул влево от конопских ворот, к гавани, располагавшейся за казармами, где теперь квартировали римские легионы Цезаря.
   - Нам нужно заехать к нашим единоверцам - объяснил он детям. Пусть люди пока едут домой. Через пару дней мы их нагоним.
   - Зачем они нам? - бросил старший брат, Фасаэль - Они ничем не помогли нам в бою. Да и дел с ними у нас нет.
   Отец удивленно и несколько огорченно посмотрел на сына, как на малыша, некстати обмочившего колыбель, но ответил:
   - Почему они должны были нам помогать? Ведь это мы пришли к стенам их городов с оружием в руках. Они жили мирно и благополучно. А тут пришел римлянин, а за ним мы. Почему они должны были воевать за нас? Понимаешь, сын, у них тоже есть правда. Правда есть у каждого. Нельзя любить или ненавидеть человека за то, что у него другая правда. С ними нужно договариваться. Поэтому и ты, и твои братья будете вежливы и почтительны к людям, в доме которых мы заночуем. Хотя бы потому, что так хочу я, ваш отец. Да, к тому же, - продолжал он - кто сказал, что не помогли? Ты не знаешь, почему нам было известно все, что делалось в городе? Почему александрийцы легко дали Цезарю выйти из города, а нам в него легко войти?
   Встреча прошла во внутреннем дворе богатого дома, над входом в который был изображен золотой семисвечник, менора. Их встречал старик с бритым лицом, одетый в богатую хламиду, заколотую на плече изящной серебряной брошью в форме цветка, инкрустированного крупным алым камнем. Отец церемонно поклонился ему, и они прошли в дальние комнаты. Слуги проводили братьев во внутренний дворик, где уже стояли ложа, покрытые дорогой тканью, а столы были уставлены разнообразной снедью, явно приготовленной в соответствии со строгими правилами Закона.
   Возлежащий во главе стола мужчина в эллинском платье, но с лицом, украшенным иудейской бородой, прочел молитву и предложил присоединиться к трапезе. Юноши последовали его приглашению. За столом текла вежливая беседа ни о чем. Гости демонстрировали свою почтительность, хозяин - заботу и радушие. Отец и старик показались только часа через два, когда застолье уже начинало откровенно тяготить Герота. Оба были крайне довольны и всем видом показывали расположение и почтение друг к другу.
   Рабы переменили столы. Вновь прозвучали привычные слова молитвы. Но потом... Гостям и хозяевам подали лохани для омовения, венки. На новых столах появилось неразбавленное вино, фрукты. Из-за боковых занавесей, прикрывающих вход в помещения для слуг, вышли музыканты. Иудейская трапеза превращалась в симпосий, греческий пир. Почему-то Героту это было не то, чтобы неприятно. Скорее, странно. Но он старался быть вежливым, начиная понимать ситуацию. Впрочем, пока держа понимание при себе. Братья выглядели гораздо более ошарашенными. В Ерушалаиме люди были или эллинами, или иудеями, обозначая тем самым свое отношение к миру и Закону. Здесь оно оказалось смешано в одном доме. Старик посмеивался над шутками Антипатра, да и над удивленным видом Фасаэля и Ферароса. С уважением и одобрением кивал уместным и почтительным фразам Герода.
   Утром, когда они проезжали ворота, Герот спросил: Прости, отец! Теперь у нас будут дела с Александрией?
   - Ты все правильно понял сын - улыбнулся отец.
   Видя непонимание в глазах младшего, он снизошел до объяснения.
   - Смотрите, - обратился он к сыновьям - Мы уже много лет водим караваны в Дамаск. Это хорошее дело. Купцы из страны Инд, продают нам пряности на берегу Красного моря по две серебряные драхмы. В Ерушалаиме платят уже по 3 драхмы. В Аскелоне за вес пряностей уже дают 5 драхм, а в Дамаске платят золотой, то есть двенадцать драхм. Конечно, не все караваны доходят. Но даже то, что доходит, позволяет нам есть свой хлеб, платить своим воинам, дарить украшения нашим женщинам, строить крепости и дороги, покупать покровительство и союзы. Вы все это знаете.
   В Дамаске и в Тире купцы торгуют наши пряности уже за два десятка серебра. Но им этого мало. Они легко могут договориться и снизить нам цену. Больших кораблей, чтобы самим везти пряности в Элладу или Италию у нас нет, нет и гаваней, откуда они могли бы отплывать. Караваны в Иран, Пергам, Понт или Армению мы не водим. Потому будем вынуждены продавать товар за столько, за сколько захочет его купить торговец из Дамаска.
   Совсем иной разговор пойдет, если часть товара будет уходить через Александрию. Александрийцам это выгодно. Набатеи к ним не ходят. Они должны доплачивать за наши товары купцам из Тира и Газы. Конечно, через какое-то время они тоже захотят уменьшить нашу долю. Но они будут знать про Дамаск. Поэтому не решатся. В Дамаске же будут знать про Александрию. И тоже остерегутся.
   - Отец, но ведь мы никогда не водили сюда караваны. Наши люди не знают здешних дорог - сказал Фасаэль.
   - А ты сам, что думаешь?
   Фасаэль минуту помолчал: Думаю, что до Аскелона мы доберемся легко. Три дня пути и дорога известная. Там нас примут и разместят родичи. Оттуда еще неделя. Нет, наверное, две недели. Караваны идут медленно. Там можно сделать остановку в Газе. Оттуда уже не далеко. Да и дорога там хорошая. Есть вода. Можно пройти. Только охрана нужна. А еще лучше, заключить союз с кем-то из местных владык. А там уже Египет. Хотя, это, если вести караван из Ерушалаима. Но можно же и через Газу. Хотя это и не просто.
   - Это мы и обсуждали с этнархом Александрии, - сказал отец.
   - Отец, а почему им самим не возить ткани и пряности? - спросил младший брат.
   - Их порт на Аравийском море маленький и неудобный. Кораблям пристать трудно. А в порту Эцион-Гевер, который эллины называют Эйлатом, на земле идумейцев, корабли пристают уже много веков. В Египет они везут только очень дорогие вещи. Кроме того, все, что поступает в порты Египта, становится собственностью царя и бога Птолемея. Он сам назначает того, кто будет этим торговать. А александрийским купцам это не очень нравится.
   Александрия уже скрылась из виду. Они молча ехали по дороге вдоль моря. Нужно было как-то успеть выбраться из дельты до сумерек, когда из болот, окружавших столицу Птолемеев, вылетали тучи кровососущих насекомых, от которых не спасали ни пологи, ни дым костра.
   - Отец, а зачем нам новые доходы? Разве нам чего-то не хватает? - внезапно прервал молчание самый младший брат, Ферарос.
   - Хватает. Конечно, хватает, если говорить о том, что нужно человеку, как животному. Еда, питье, пещера, защита от холода, подруга, чтобы греть ложе. Но человек - не животное. Или не совсем животное. Когда Изначальный изгнал наших предков из Эдема, то дал им голод и страх. И это было не только наказание, но и огромное благо, как все, что исходит от Него. Голод заставляет человека двигаться, действовать.
   Чтобы избавиться от голода, земледелец напрягает мышцы, взрыхляет землю, бросает зерно. Чтобы не голодать, пастух в буран спасает заблудившуюся овцу. Не спит, сторожа свое стадо, заботясь о нем. Чтобы есть досыта, купец ведет караван через пески и горы, выводит корабль в бушующее море. Это голод делает человека предприимчивым. Но он лишь средство. Средство для чего-то большего, чем пропитание. И здесь стоит вспомнить о страхе.
   Он напоминает нам о Сущем, Изначальном. Он рождается вместе с маленьким человеком, как память о потерянном Эдеме, покое и довольстве. Потом, когда человек растет, возникает другой страх, уже не только за себя. Страх за близких и родных, страх не справиться с делом, за которое взялся.
   - Это уже не страх, отец, - вновь подал голос Ферарос - Это ответственность. Разве нет?
   - Конечно так, сын. Но ответственность тоже рождается из страха. Страх не сделать то, что должен, страх причинить боль и горе близким.
   Солнце уже начинало клониться к закату. Со стороны моря дул ветерок, разгоняя духоту и комаров. Дельта заканчивалась. Показались руины Пелузия со следами пожара. Мертвецы уже нашли упокоение. Но земля еще помнила о недавней битве. То здесь, то там лежали сломанные копья, щиты. Осколки панцирей, клочки ткани. Смрад от засохшей крови еще не вполне выветрился из этого места.
   Всадники молча проехали мимо крепости. Через какое-то время отец продолжил. Такие беседы были важной частью жизни их семьи. С раннего детства Антипатр, несмотря на постоянную занятость трудными играми взрослых мужчин и воинов, находил время, чтобы наставлять в жизни своих сыновей. Под сенью родного дома или на ночевках близь колодца в пустыне он делился с детьми тем, что знал и думал сам.
   - Да ответственность тоже рождается из первоначального страха - продолжил он. - Но это маленькая ответственность. Если Всевышний наделил тебя силой, то ты обретаешь главный страх и главную ответственность. И чем больше силы, тем больше ответственности и страха. Страха за свой народ, за людей, которые тебе поверили. Ты становишься ответствен даже не перед кем-то из них, а перед Высшим Судьей. И тогда ты берешь страх тысяч и тысяч людей на себя, избавляя их от тягот ответственности. Ты становишься их заступником перед Всевышним. И здесь нужна Сила, чтобы ты сам смог справится с их общим страхом. Золото - это один из источников Силы. То, чем ты можешь поделиться с людьми. Спасти их от беды. При этом не обидеть их пренебрежением, не унизить, но возвысить, наделить их силой.
   - А доблесть? - не выдержал Фасаэль - Разве не доблесть - главный источник силы?
   - Конечно, доблесть тоже. Но этой силы может не хватить на народ. Александр из Македонии прославлен в веках, но велик ли его народ? Благополучна ли его Родина? Нет. Она бедна, а народ захвачен Римом. Вот в том и дело. Если ты решил взвалить на свои плечи груз тягот всего народа, то о личной доблести лучше думать реже. Даже доброта, даже любовь часто окажется для тебя непозволительной роскошью. Тебе придется изворачиваться и приспосабливаться, интриговать и казнить. Ты, принимая власть, берешь на себя всю грязь этого мира, чтобы кто-то другой смог войти в сонм Праведников, а люди, доверившиеся тебе, были избавлены от голода, наслаждались покоем, добротой и любовью. Золото, дружба, родство - все это средства для главного.
   Тут пришел черед Герода: Постой, отец. Но патриархи народа, вставшие на сторону Аристобула, тоже алкали золото и имели власть. Но о народе с полей они и не вспоминали, называя единоверцев толпой, чернью, недостойной быть избранным народом. Их сила не стала источником ответственности за других людей, а страх был только страхом за себя. Они видели только в себе Его народ, заботились о собственной праведности. Они ведь тоже в чем-то правы. Если нет тех, на кого равняться в соблюдении Закона, то исчезнет и сам Закон. Нет? Здесь что-то не так?
   - Трудный вопрос, сын. Здесь каждый выбирает сам. Или, точнее, имеет свою правду. Каждый выбирает, как ему быть, стремиться к идеалу самому или помочь в бедности тысячам. Многие считали и считают, что карам Единого не должно оказывать сопротивления. Если человек беден и слаб, значит, так решил Всевышний. Нужно это принимать. Если в пророчествах говорится о падении Храма, то он должен пасть вместе с народом, но избранные должны сохранить чистоту крови и веры. Все, кто противится этому, противятся воле Всевышнего. Так считают эти люди. Это - их правда.
   Другие люди считают, что они ближе к Всевышнему и потому заслуживают всех благ, которые имеют. И ничего не должны народу и Ему за эти блага. Для них важно сохранить чистоту для себя и Него, но не делиться ей с другими людьми. Но и эти не самые страшные. Они просто обманулись, неправильно поняли слова Книги. У них тоже есть другая правда. Но она есть. Пусть мы ее не можем принять. Но с тем, у кого есть правда всегда можно договориться.
   Самые страшные - это те, кто делают вид, что имеют страх и ответственность перед народом, но, на самом деле, только утоляют голод. Они тоже изворачиваются и скользят, но делают это без Большой Цели, просто, во имя Большого Голода.
   - А как ты считаешь? Падет ли Храм? - вновь прервал проповедь отца Герод. Он понимал, что отец все это говорит не им, и даже не себе. Он говорил с тем Высшим, что вело его всю жизнь.
   - Не знаю. Истину знает лишь Он. Но пока я жив, Храм и мой народ будет стоять. Во всяком случае, для этого я сделаю все. И это - моя правда!
   Отец замолчал. Молчали и сыновья, каждый думая о своем. Фасаэль думал о доблести и славе в веках. О том, что он не хотел бы жертвовать ими, даже во имя того, чтобы стать заступником за народ перед Всевышним. Ферарос думал о том, как подарит золотую цепь из своей египетской добычи той, что прекрасней всех. Представлял, как вспыхнут ее глаза. Как она опустит лицо. Какой она будет... необыкновенной. Нежность стискивала сердце юноши.
   Герод же думал о правителе, как его понимал отец, и о Юлии Цезаре, которого увидел и узнал. По тому, что он слышал и знал об этом человеке, это и был тот, кто взял на себя общий страх, кто сражается, чтобы наступил мир и прощение, казнит, даже тогда, когда хочется миловать. Или Героду просто хочется так думать? Сын, как и его отец, Антипатр, считал, что только союз с Римом даст маленькой Иудее единство и защиту, покой и процветание. Цезарь и воплотил для него лучше черты Рима. Он был мудр и бережен с друзьями, беспощаден к врагам, понимал выгоду мира и необходимость силы. Он жаждал славы, но славы вместе со Славой Рима.
   Однако то, что в Египте все это, война, подвиги, политика, были не для Высшей цели, а для Клеопатры VII, было Героду странно. Отталкивало. Он знал любовь и ответственность за семью. Жила любовь и в семье отца. Но это было там, на периферии мужского мира. Отец заботился о жене и детях. Но жил не ради них. Было что-то другое, что он никогда бы не поставил ниже самой обольстительной из женщин Мира.
   Почему-то к гордости за то, что сам Великий Цезарь сделал его гражданином Рима, примешивалась грусть. Ему казалось, что любовь, это странное чувство, затягивает Цезаря в темную воронку, на дне которой только смерть. Он вздохнул, вспоминая волевое лицо Великого Римлянина, его слова, обращенные к Антипатру и его сыновьям, к самому Героту.
   Прощай, Цезарь! Пусть твои боги будут к тебе благосклонны на том берегу. Быть может, Клеопатра - это их последний подарок за жизнь отданную другим. Но союз их семьи и Рима - это союз не с Цезарем или Помпеем. Люди приходят и уходят. Их силу и слабости надо понимать и прощать. Но Рим остается. Они, дом Антипатра, связали свою судьбу с Римом. Именно они станут проводниками Иудеи в новый и дивный мир. Мир Рима.
   Солнце коснулось морской глади, заиграв огненными бликами по всей ее поверхности. Вдали уже виднелся столб пыли. Они нагоняли своих воинов. Скоро между холмов покажутся крыши домов Ерушалаима.
  
  

Глава III.

Тетрарх Галилеи

   Крыши домов Ерушалаима сплетались в загадочном узоре, разрывались колоннадами и дворцами, пестрели, одновременно радуя и утомляя глаз. На вновь построенной стене города, опираясь спиной на парапет, стоял проклинаемый и прославляемый идумиянин Антипатр, прокуратор Иудеи, опекун Первосвященника Гиркана II. Он думал, заново переживая события последних лет.
   После возвращения в город войска, после того, как он перед старцами Синедриона объявил о восстановлении стен и расширении границ, о восстановлении царства Иудеи, завистники притихли. Царь Гиркан II, Первосвященник народа не отпускал свою "няньку" от себя. Антипатр уставал от своего подопечного, его бесконечных разговоров о близящемся Конце, от сложных религиозных бесед, которые тот постоянно затевал. Но прекрасно видел, что Гиркан - настоящий Первосвященник, живущий расписанным до мелочей миром молитв, ритуалов, Закона.
   Тяготы управления людьми были для него ненавистны. Для них в его жизни просто не находилось места и времени. Их он с удовольствием отдавал Антипатру. Только в нем он видел защиту и от буйных сыновей покойного брата Аристобула, осевших в Сирии. Только в нем он видел избавление от вечных прений с гордыми главами Великих семейств, стремившихся править, как независимые князья, опираясь на собственные отряды воинов. Да и от бесконечных интриг при дворе, в центре которых всегда оказывалась его дочь, Александра. Он, Антипатр, привык жить в мире их вечной "борьбы", ждать удара с самой неожиданной стороны. Он привык действовать с учетом их постоянной ненависти к нему, но еще большей ненависти друг к другу.
   Антипатр понимал, что их ненависть притихла на время, слишком велики приобретения Иудеи, сделанные благодаря "идумейцу". Но это сейчас. Члены Синедриона из саддукеев, гордившиеся своим происхождением от древних вождей народа, никогда не примирятся с тем, что реальная власть находится в руках "идумиянина". Понимал он и то, что вечное противопоставление себя всей округе, претензии на особый статус Иудеи рано или поздно станут причиной катастрофы. Быть чужими для всех - тяжкая доля. Строгость Закона может стать не благом, но источником несчастий. Но он не рубил с плеча. Иудеи со времен возврата из вавилонского плена жили так. Привычки меняются медленно. Иудея должна врасти в Рим. Медленно, шаг за шагом. Он умел ждать и терпеть, обладал выдержкой удава в засаде и упорством носорога.
   Но дел было слишком много. Он должен постоянно держать под контролем осиное гнездо в Ерушалаиме. На севере, где проходят караванные тропы, лютуют разбойники. Кто-то должен обеспечить безопасность торговли, новые торговые пути. И это тоже его головная боль. На юге, в Александрии складываются новые возможности в торговле хлебом. Но чтобы их использовать, нужно ехать туда. В Набатее назревает война между племенами, которая очень нежелательна и самому Антипатру, и его тестю, правителю Набатеи. В Персидский залив начинают приставать корабли с пряностями. Это далекая, но реальная угроза его процветанию. Дамаск издавна торгует с Персией. Увеличится количество товаров, упадут цены.
   Антипатр понимал, что не успевает. Он только человек. Нужны помощники. Но на кого опереться? Верных советников, способных на самостоятельные деяния, не так много. Супруга Кипра продвигала своих родичей, наботеев. Их становилось в доме уже больше, чем его сородичей и подданных из Идумеи, больше, чем иудеев. Они проникали на придворные должности. Антипатр, хоть и любил жену, понимал, что интересы ее родичей далеки от интересов Иудеи, да и самого Антипатра. Даже помирить набатейцев они не смогут. Ведь каждый из них - чей-то родич, значит - чей-то враг. Кто же свои люди, где они? - думал уже немолодой правитель - Только дети. Но как не хочется бросать их, горячих и неопытных в горнило интриг и коварства, где каждый шаг может оказаться последним. Не одну неделю он взвешивал и так, и эдак. Но другого варианта не нашел. Только сыновья смогут стать его опорой.
   Тем более, что при восстановлении стены Ерушалаима Герод и Фасаэль проявили себя блестяще. Стена росла, как по волшебству. Оплачивал ее строительство сам Антипатр из того золота, которым одарил Цезарь. Но Герод придумал, как извлечь из строительства дополнительное благо. Вместо рабов, он нанимал голодных безземельных соплеменников, которыми, к несчастью, изобиловала страна. Платил им полновесной ценой, кормил. И бедняки славили имя Антипатра и сына его Герода. Фасаэль же смог преподнести строительство стены старейшинам, как новый шаг в восстановлении Великой Иудеи. Его речи все увереннее звучали на собрании Великого Синедриона. Ферарос уже помогал отцу в торговых предприятиях, а Иосиф, пока еще совсем молодой, уже рвался с воинами в сражения. Хороших детей он воспитал. Только вот как же страшно выпускать их в злой и жестокий мир. Хотя, есть ли другой выход? Нет. Они - взрослые мужи, прошедшие воинскую школу. Он дал им все, что мог дать. Теперь их учителем станет жизнь.
   Решение было принято и безоговорочно одобрено царем, скреплено римлянином Марком Антонием, другом Антипатра. Фасаэль становился тетрархом Ерушалаима, правой рукой Антипатра. Герод отбывал тетрархом в далекую и опасную Галилею. Ферароса прочили тетрархом Перы, восточной области Иудейского царства, но, по приказу отца, он отбывал в Газу для контроля над караванами, идущими в Александрию, для организации пути товаров из Дамаска и Парфии. Самым трудным было поручение Герода.
   Уже не один год в Галилее власть царя почти не ощущалась. Слабые правители попадали под влияние обстоятельств, терялись перед трудностями. Реальную власть все больше забирал глава местных разбойников Хезкияху сын Гарона, называемого также Иезекия, который именовал себя главой повстанцев и владыкой Галилеи. Под его крыло стекались все недовольные римлянами, Антипатром, Гирканом, да и просто любители пограбить.
   Активность действия властей парализовалась еще и тем, что члены Малого Синедриона, главного суда области, в основном, были связаны с "владыкой Галилеи". Они оправдывали разбойников, даже, если они попадались с поличным, запрещали активные операции расквартированных в провинции войск. Да и Великий Синедрион в Ерушалаиме был расколот. Там тоже для многих Хезкияху был хоть и занозой в теле Иудеи, но "своим" и вызывающим симпатии настолько, насколько вызывали ненависть Рим и Антипатр. Нужно было победить разбойников, не уничтожая их. Нужно было обеспечить путь караванов дома Антипатра через Галилею к портам Финикии в обход Дамаска. Эту задачу и предстояло решить Героду.
  

***

   Утро было морозным, и слуги внесли в комнату Иосифа Флавия жаровню. Но ее тепла едва хватало, чтобы немного обогреть помещение. Нужно было пройти в таблинум, где хранилось множество списков документов, прибывающих со всех сторон света, со всего римского мира. Но вылезать из нагретой кровати не хотелось. Флавий остался полулежать, укрывшись насколько было можно теплым одеялом.
   Слегка перекусив лепешками с сыром, запив разбавленным вином, он вернулся к своему труду. Лежа в никак не согревающейся комнате, он вспоминал палящее солнце Иудеи, проклятое Единым море и огромное озеро на севере страны, в Галилее. Это был поистине благословенный край. Земля плодородна, луга покрыты высокой травой, густые леса стоят на склонах холмов. А там, за холмами лежит Сирия, некогда славная страна, ядро державы Селевкидов, а ныне провинция Великого Рима. Как же давно это было.
   Галилеяне - не вполне иудеи, как и самаритяне. Чистому верующему не желательно не то, что пировать с ними за одним столом, но даже принять воду в жаркий день. Но эту землю тоже присоединил к Иудее род Хашмонаим, Хасмонеи, выселив оттуда греков и поселив иудеев. И он, Иосиф, один из последних продолжателей рода. Да, без права на престол и сан Первосвященника. Но кровь одна.
   Пальцы привычно выводили на восковой табличке слова: "Ирод, как деятельная натура, скоро нашел случай выказать свои дарования. Атамана разбойников Иезекию, опустошавшего окраины Сирии, он поймал и казнил, а также истребил многих из его шайки - подвиг, который снискал ему великую признательность сирийцев и галилеян. В селах и городах прославлено было имя Ирода, как спасителя страны и водворителя мира и порядка".
   Флавий отложил стилус и задумался. Годы уходят. Уходят люди. Вместе с ними стирается то доброе, что они сделали. Почему-то потомки гораздо охотнее смакуют грязь, влезая в такие сферы, про которые постороннему человеку и знать-то не стоит, чем восхищаются деяниями предков. Будущее не хочет знать о своем прошлом, не хочет сравнивать себя с ним. Может быть, из страха, что сравнение окажется не в его пользу.
  

***

   Герод разбирал письма в задней комнате своего дома-дворца в Сепфорисе, столице Галилеи. Впрочем, дворцом это строение можно было назвать с сильной натяжкой. Десяток жилых комнат. Большой зал для совещаний и приемов. Комнаты для слуг, небольшая казарма для воинов личной охраны, да хозяйственные пристройки. Все это обнесено глиняной изгородью в два человеческих роста с башей в передней стене. Стена не прихоть. Часто только она спасала дом и его главу от желающих увидеть цвет внутренностей людей из дома Герода.
   Здесь было трудно. Очень трудно. Сразу по прибытию, тетрарх очутился в странной атмосфере лености и страха. Люди на улицах были напуганы. Дороги пусты. Стража ленива и совершенно не воинственна. Въезжая впервые в ворота Сепфориса, Герод с удивлением увидел широко распахнутые ворота и двух стражников, из которых один спал, пуская слюни на обширный живот, мирно бормоча что-то во сне, а второй бросал кости на перевернутый щит. Копья, их единственное оружие, если не считать ножей, более уместных за дружеским пиром, а не в бою, лежали в трех шагах от воинов.
   Увидев отряд из сотен всадников, непонятной внешности, отец снарядил с Геродом наемников-иноземцев, уже много лет служивших его личной охраной, стражник вскочил, попытался взять щит, споткнулся и упал на соратника, изрядно перепугав его. Герод пожал плечами и проследовал в резиденцию. Город был какой-то тихий и неказистый, хотя Галилея считалась богатейшей частью страны, а Сепфорис был ее признанным центром. Прохожие при виде отряда прижимались к стенам, ставни домов закрывались. При попытке обратиться к горожанину, тот что-то замычал, как немой и бросился в переулок.
   Возле дома его встречал невысокий, начинающих полнеть иудей с густой бородой, из которой торчал изогнутый нос.
   - Приветствую тебя сын Антипатра-правителя, славный сын великого отца! Долгих лет и процветания твоей...
   - Ты кто? - оборвал его Герод, которому же стало надоедать все вокруг.
   Сбившись на миг, иудей нашелся: Я скромный управляющий канцелярией тетрарха. Ожидаю тебя, чтобы рассказать о делах наших, помочь обустроиться во дворце. (Герод с трудом понял, что дворцом он называет дом, перед которым стоял). Рабы уже приготовили все для домочадцев молодого правителя, накрыли стол.
   Герод спрыгнул с коня.
   - Хорошо. Распорядись, чтобы накормили и разместили в казармах моих людей, помогли разложить пожитки моим домашним (чиновник заторопился). А сам вместе с начальником стражи через час будьте у меня. Понятно?
   - Да, господин - растеряно пробормотал управляющий канцелярии.
   Герод обернулся к своим воинам.
   - Первый десяток остается в доме. Остальные пусть расположатся в казармах. Бранн, вечером жду тебя с докладом. Расскажешь, как устроились, чего не хватает.
   Огромный командир наемников, прибывший из каких-то невероятно далеких земель и уже больше десяти лет верно служащий дому Антипатра, кивнул и засмеялся: Если чего не хватает, Герод, то мы сами найдем.
   - Вот этого не надо. Просто скажи мне.
   Всадники поехали к казармам, а Герод с домочадцами и охраной, наконец, прошел в дом.
   Через час, когда суматоха, обычная при заселении в новом доме, улеглась, жена, сын и слуги поев, разошлись по своим комнатам, Герод прошел в зал приемов. Там его ждали уже знакомый глава писцов и высокий и худой, как жердь мужчина годами десятью старше самого Герода, облаченный в броню.
   - Добрый вечер, почтенные, - приветствовал их Герод, - Меня вы уже знаете, а я ваших имен пока не услышал.
   - Я - Барух сын Моше, о, могучий, тетрарх, - представился глава канцелярии.
   - А ты, наверное, начальник стражи? - кивнул Герод высокому воину.
   - Да, тетрарх. Меня зовут Ахав сын Исаака, - промолвил неказистый носитель царственного имени.
   - Вот про стражу мне очень хотелось бы поговорить. В городе я видел стражников, которые спят, бражничают и играют в кости. Вот стражников, которые охраняют покой, следят за порядком, я не увидел. Почему?
   - Почтенный тетрарх, стражники, стоящие у ворот, уже наказаны. Не гневайся - склонив голову, ответил главный страж. Слова были почтительные. Но тон выдавал изрядное раздражение. Еще бы, мальчишка смеет учить его, почтенного Ахава, уже не одно лето возглавляющего городскую стражу, участвовавшего в битвах еще с царем Аристобулом. Все это с легкостью прочел в его глазах Герод. Но отступать он не собирался.
   - В городе люди напуганы. Чем или кем? Почему стража не бдит?
   - Тебе показалось, тетрарх. У нас в городе редко бывают чужеземцы, тем более в таком числе. Вот люди и растерялись. А ты решил, что они напуганы.
   - Хорошо. Не будем спорить. Завтра на площади перед казармой собери всех своих людей, свободных от дежурства. Пусть они будут с оружием. Я хочу на них посмотреть.
   - Это будет не просто, почтенный господин - опять внешне принижено отозвался стражник.
   - Разве я спросил о том, будет это легко или трудно? Мне показалось, что я, тетрарх Галилеи, приказал их собрать. И если начальник стражи не может выполнить простой приказ, мне придется думать, где брать другого начальника. Поэтому, почтенный, можно начинать собирать. Он кивнул, отпуская одного из визитеров.
   Таких нужно ломать сразу. Или он будет делать то, что нужно Героду, или его не будет. В начальниках, в армии. А если покажет себя строптивым, то не будет совсем. Герод знал, что Галилее уже многие годы собирались те, кто был недоволен. Сюда бежали разбитые воины Аристобула, до сих пор скрывающиеся в ущельях гор на границе с Сирией. Сюда бежали мятежники и заговорщики, разоблаченные отцом. Они хоронились в горах на границе с Финикией, в скалах по берегам озера Кинерет, на границе с пустыней. Здесь в ущельях и пещерах они находили убежище, сюда свозили награбленное. Со временем у них появился вожак.
   Тогда из озлобленных одиночек они превратились в настоящую разбойничью армию. Дороги из Галилеи в Сирию и Финикию, страну итуреев, входившую в римскую провинцию Сирия, становились все более опасными. Караваны, в том числе караваны Антипатра, пропадали. Сирийские поселки, расположенные рядом с границей постоянно подвергались нападениям.
   Но к моменту, когда легионеры добирались до очередного разграбленного поселения, разбойники уже укрывались в Иудее, в галилейских горах. Местные жители были большей частью запуганы. Войск в Галилее было не много. Разбойники успевали "наказать", как они говорили, непокорных и скрыться к моменту, когда показывался первый воин. Правда, не все страдали от разбойников. Кто-то вполне приспособился к ним. Кто-то скупал награбленное, продавал разбойникам еду, одежду, да и оружие, доносил им о передвижении войск. А кто-то даже видел в них героев новой войны за освобождение. Впрочем, таких было не много.
   Когда Герод получил в управление Галилею, враги Антипатра потирали руки. Тихая радость так и сквозила в их речах и взглядах. Пусть наглый антипатров мальчишка свернет себе шею в диких горах. Или ему помогут ее свернуть. В любом случае, одним Антипатридом будет меньше.
   Именно поэтому в Галилею был направлен не добрый и религиозный Фасаэль, а гораздо более жесткий и решительный Герод, получивший свой первый меч на четвертую весну жизни, а доспех сразу в день Бар-Мицвы. В принципе, тетрарх Ерушалаима стоял выше, чем тетрарх Галилеи. Но правитель Галилеи, отделенной от Иудеи клином Самарии, земли отнятой римлянами у Гиркана, был почти самовластным владыкой. На этот пост Фасаэль, по мнению Антипатра, был еще не готов. Герод шел иным путем. Он не столько раздумывал над мудростью Священной Книги, сколько старался быть с отцом во время торговых сделок и заключения политических союзов, в походах и пирах. Он учился повелевать и брать на себя ответственность за тех, кто ему доверился. Не случайно, наемники, служившие дому Антипатра, из всех детей Антипатра только приказы Герода воспринимали, как обязательные для исполнения.
   Последние годы Герот усиленно учился владеть разными видами оружия. Не только оружием боготворимых им римлян, но и луком кочевников, метательными ножами и дротиками. Под руководством Бранна, главы наемников, он овладевал тайнами фехтования. По вечерам он заслушивался сказаниями народа Бранна. В отличие от повествований из Книги, они рассказывали о битвах и победах, сильных войнах, превозмогающих все беды и препятствия. Он сам происходил из воинственного племени белгов, совсем недавно попавшего под власть Рима. Однако его род был почти полностью истреблен, а оставшимся пришлось бежать на юг. Здесь Бранн и решил продавать то единственное, что у него оставалось - свой меч. После скитаний по Италии и Греции он оказался на востоке, где его нанял Антипатр.
   Герод понимал, что в большой битве все решает не индивидуальное мастерство воина, а умение действовать вместе, отработанное до автоматизма. Но в его жизни чаще выручали именно индивидуальные знания и навыки. Как его учителя в годы детства, отец старался дать детям эллинское образование, пестовали его мысль, наставляли в греческом и латыни, в истории, риторике и этикете, так Бранн, стал его учителем в школе выживания. Понимая, насколько сложное дело предстоит его второму сыну, Антипатр отправил с ним Бранна.
   Именно поэтому в помощь Героду были направлены и три сотни лучших наемников, верных Антипатру, умеющих биться любым оружием, скакать на конях и бежать сутки, не уставая. Герот должен был справиться. Или умереть. Третьего не было. Он обернулся к начальнику канцелярии.
   - Так, почтенный Барух, как у нас собираются подати?
   - Да, как сказать, тетрарх... - Барух опустил глаза и вздохнул - плохо собираются. Торговля слабая, караванов все меньше. Разбойники наглеют. Можно попробовать потрясти крестьян и торговцев. Но толку от этого не много. Они и так ограблены.
   - Вот этого не надо, почтенный Барух. Лучше сделай мне завтра полный доклад, кто, сколько имеет, сколько платит? Сколько караванов проходит? Ну, ты понимаешь. Хорошо? А мы вместе подумаем, как сделать так, чтобы они имели больше и платили больше.
   Управляющий канцелярии поклонился: Все сделаю. Но это большая работа. Ты найдешь время меня выслушать?
   Он был опытным управляющим, знавшим толк и в правителях, и в торговле. В давние годы он сам не без успеха подвязался на купеческом поприще. Но со временем решил обрести себе более спокойную долю. Всех правителей он делил на "купцов" и "воинов". Первые требовали увеличить подати и уменьшить расходы, вторые жаждали только увеличения войска, его вооружения. Сначала Герод показался старому Баруху типичным "воином". Это было понятно и естественно, зная о ситуации в Галилее, из Ерушалаима прислали именно воина. Но последняя реплика выдала в тетрархе "купца". Впрочем, "купца" странного. Ладно. Поживем - увидим. Тем временем Герод продолжал.
   - Давай сделаем так. Ты все напишешь, а я прочту. Потом спрошу то, что будет непонятно. Но постарайся написать так, чтобы мне не пришлось долго спрашивать.
   Чиновник кивнул. Этот тетрарх начинал ему нравиться. Пятясь задом, он вышел из комнаты. Дел предстояло очень много.
   Ну, и хорошо - подумал Герод - Такие короеды мне нужны. Из его свитков я извлеку даже больше, чем он может подумать. Хотя этот, похоже, мне подходит. Пора бы уж пожаловать Бранну? Да вот и он. Бранн ввалился в комнату, огромный и веселый, довольный до последней меры.
   - Ты светишься, как золотой аурес. Так хорошо устроились? - усмехнулся Герот.
   - Теперь хорошо. Просто пришлось объяснить этим собакам из городского гарнизона, что рядом с волками им нужно вести себя тихо.
   - А много их? Большой гарнизон?
   - Сотен пять-шесть. Но воинов - сотни две. Остальные - дети несчастных родителей, зачатые в недобрый день.
   - Как сама казарма? Можно там жить уважаемому воину?
   - Казарма отличная. Тысячи на полторы бойцов. Есть площадка для тренировок. Вот оружие я глянул - страшнее проигранной битвы. Не следят они совсем за оружием. Мечи ржавые, тупые. Щиты тяжелые. Много сломанных. Панцири - просто посмотреть страшно. Тут что выяснилось? Я с одним стражником потом разговорился, когда они поняли, кто здесь главный. Так вот. Им уже третий месяц не платят. Живут на том, что у кого отберут. Отрепье это, а не гарнизон.
   Герод вздохнул: И вот из них, хотя бы из этих двух сотен, ты сделаешь мне воинов. Нас три сотни. Еще, наверное, до семисот воинов можно будет найти по гарнизонам крепостей. Послезавтра и начнем объезд. Этого хватит, чтобы разбить разбойников, но мало для того, чтобы справиться с ними. Нужно готовить воинов. Отбирать, проверять, чтоб не готовить помощников для врага. Вести себя осторожно. Здесь пока и не понятно, кто враг, а кто друг. Да и с врагами придется быть осторожными. Синедрион здесь на их стороне. Поэтому и держу десяток в доме. Кстати, смени их завтра. Пусть отдохнут. Так каждый день меняй, особенно, если я в отъезде. Все понятно, друг?
   - Понятно. Дело выходит у нас не простым. Хотя, на простое Антипатр бы нас с тобой и не отправил.
   - Ладно, хватит дел на сегодня. Давай поднимем чашу за удачу.
   Герод подошел к столу и налил две чаши: себе и Бранну. Отрезал несколько ломтей холодного мяса, быстро прошептал благодарственную молитву Единому и поднял кубок: За удачу, друг!
  

***

   Следующий месяц Герот почти не бывал в своей резиденции. Ему пришлось расстаться с начальником стражи, как он и предполагал изначально, а саму стражу сократить до трех сотен. Этим людям он платил сам. Не скупясь. Но и требовал с них немало. Казарма постепенно превращалась во вполне приличное жилище. Оружие блестело на смотрах. Сами воины начинали учиться действовать совместно (Герод) и в одиночку (Бранн). Похоже, что они втянулись, и новая жизнь им самим начала нравится. Пусть в качестве одиночных бойцов они пока стоили не много, хотя несколько связок и приемов в них удалось вбить, в качестве отряда они уже действовали вполне слажено. Не как триарии, но, как вполне приличные новобранцы. Во всяком случае, по качеству воинов отряды Герода уже намного превосходили возможных противников. Но беда в том, что нужно было воевать, не воюя, побеждать, не начиная битвы.
   Проехав по крепостям, Герод обрел еще около тысячи вполне боеспособных воинов. В отличие от городской стражи, вполне вжившейся в мир, управляемый разбойниками, воинам крепостей шайки доставляли массу проблем. Да и сами воины, в большинстве своем греческие гоплиты из прибрежных городов, предпочитали власть разумную, установившемуся безумству.
   В том, что безумство уже вполне стало здесь нормой жизни, Герод смог убедиться уже в самом начале своего пребывания в Сепфорисе. После многочасовых занятий с гарнизоном города, сократившимся до трех сотен воинов, он со своими телохранителями гулял по городу. Солнце только начинало клониться к вечеру, и городской рынок был еще полон. Люди шумно торговались, спорили, покупали и продавали. Тетрарх не ехал на белом коне в окружении свиты, но спокойно шел с двумя воинами по бокам, одетый в обычную одежду, отнюдь не выделяющуюся роскошью. И хотя перед тремя гигантами с мечами на поясе народ старательно расступался, но ниц не простирался и славу не пел. Кроме всего прочего, его еще просто не знали. Остальной десяток шел несколько позади.
   Внезапно внимание Герота привлек шум возле гончарной мастерской. Какой-то человек рубил старым мечом горшки. Хозяин, пожилой галилеянин, лишь тихонько скулил, глядя на это, причитая: Остановись, господин! У меня нет денег. Я все заплачу... Прохожие, да и стражники старательно отводили взгляд от лавки горшечника.
   - Что ты делаешь?! - схватил разорителя за руку Герод.
   - Отстань, прохожий! Иди своей дорогой! - злобно отозвался тот, не оборачиваясь и не прекращая сеять разрушения в мастерской. Герод схватил его поперек туловища и отшвырнул к соседней стене. Тот распластался с ненавистью и непониманием глядя на пришельцев, двое из которых уж совсем никак не походили на местных уроженцев.
   - Он не заплатил налог на освобождение Иудеи от захватчиков - почти выкрикнул неудавшийся мытарь, тыча пальцем в сторону старика.
   Герод подошел к нему и упер меч в шею лежащего мужчины.
   - Прости, почтенный, не напомнишь ли ты, когда мудрый царь Гиркан установил такой налог?
   - Вы что? Сумасшедшие? Это приказ правителя Хезкияху.
   - Правителя? Очень интересно, - протянул Герод и обернулся к воинам: киньте-ка этого доблестного мытаря в тюрьму. Позже я побеседую с ним о правителе Хезкияху.
   Наемники надвинулись на посланника "правителя". Тот неожиданно резво рванулся, уворачиваясь от меча, вскочил и ринулся в ближайший переулок. Герод махнул рукой и обернулся к старику: Почему он громил твою мастерскую? Старик поднял глаза полные горя, привычного горя маленького человека перед сильными мира сего.
   - Господин, у меня нет денег. Торговля совсем плохая. А теперь мне придется голодать.
   - Ну, голодать ты пока не будешь - промолвил Герот, бросая на лавку перед стариком несколько серебряных кругляшей. Но, почему он требовал у тебя деньги?
   - Благодарю тебя, добрый господин! Пусть твои дети будут благословенны! Они всегда забирают половину. Уже много времени. В конце каждого месяца мы отдаем им половину всех денег. Но в этом месяце у меня купили только два горшка.
   - А что же стражники?
   - Что скажут стражники посланцу могучего Хезкияху? Они тоже хотят жить и быть благополучными. Кто-то получает мзду, а кто-то просто боится за своих родных. Я тоже боюсь, господин! Ты уедешь к себе в Ерушалаим или Дамаск, а Хезкияху останется.
   - Не бойся, отец! Всевышний повелел нам заботиться о ближних. Я не уеду отсюда.
   Герод обернулся к Бранну: Вот куда деваются налоги. Понятно, почему их так мало. Этому кровососу уже не достает грабежа караванов и налетов на сирийских крестьян. Он уже налоги собирает. Да какие? Первосвященнику такие налоги и не снились в страшном сне.
   Наутро Герод собрал всех своих приближенных: начальника городского гарнизона, канцеляристов во главе с Барухом, своих наемников. Начал он с чиновников.
   - С завтрашнего дня никого в город с оружием и без специального разрешения не пускать кроме официальных посланников из Ерушалаима или от римлян. Все ворота, калитки и просто дыры в стенах, кроме Ерушалаимских и Сирийских ворот, заложить. Срок - неделя. На работы привлечь всех бродяг, что шатаются по городу. Но всем заплатить. Я проверю. Как только это сделают, доложить.
   - Теперь воинам. С завтрашнего дня, чтобы у каждого собачьего лаза, у каждой дыры в городской стене стоял стражник. И если кто-то с оружием в город проскочит, сниму голову вместе с кипой. На всех людных местах, чтобы были стражники. Если кто-то будет что-то требовать у купцов и ремесленников, хватать немедля и в темницу. Будем судить, как бунтовщиков. На смерть Синедрион нам их осудить не даст, а плетями отделаем от души.
   - Господин - неуверенно произнес глава стражников - это же война!
   - Да! Война! И если кто-то не чувствует в себе сил для нее, пусть уйдет сейчас. На этом берегу. Я, Герод сын Антипатра, даю слово, что он спокойно выйдет из города. Но здесь, среди моих воинов, мне слабых и трусливых не нужно.
   Он пристально смотрел на каждого. Присутствующие вели себя по-разному. Кто-то опустил голову. Кто-то встретил взгляд спокойно и открыто. Но остались все. Впрочем, иного он не ждал. Они уже прошли жесткий отбор и остались с ним. Хотя, потом многое могло измениться. Да и других у него не было.
   - Но ведь тогда каждый день нужно будет целую сотню воинов выводить на улицу - вернулся к теме новый начальник гарнизона, молодой парень с жестким волевым лицом, сын одной из жертв разбойников.
   - Даже полторы сотни. Остальные пусть отдыхают и учатся воевать. Потом меняются. Бранн - обратился он к галлу - пусть твои люди тоже ходят в дозоры. В каждой группе пусть будет по одному твоему воину.
   - Сделаем, Герод.
   - Тогда за дела! Только уважаемый Барух пусть задержится.
   Старый чиновник поклонился и остался стоять. Остальные вышли.
   - Почтенный Барух, мы начинаем трудное дело, которое может кончиться совсем не на радость нашим родным. Я готов заплатить тебе, чтобы твоя старость протекала в покое и достатке, и отпустить из Галилеи. Завтра уже может быть поздно.
   - Тетрарх Герод сын Антипатра, сильный и достойный продолжатель своего отца - начал речь Барух: Ты еще только собирался в Галилею, а здесь уже ждали тебя. Я не молодой человек и серебра в волосах у меня больше, чем в мошне. И всю жизнь я прожил на этой земле. Я хочу умереть на ней. Но хочу умереть в спокойном мире, где путник, не жмется к краю домов, где караваны ходят без сопровождения армии. Когда ты выехал из ворот славного города Ерушалаима, нас было пятнадцать человек. Когда ты въехал в Сепфорис, нас осталось шесть. Я остался. Я боялся тебя. Боялся, что ты будешь слабым или, напротив, слишком яростным. Теперь не боюсь.
   Герод обнял старика: Я оценю это, Барух! Но пока нам нужно спешить. В этой игре выигрывает тот, кто бьет первым. Завтра объяви на площади, что царь Иудеи Гиркан, да будет благословенно его имя, и тетрарх Герод даруют в этом году крестьянам Галилеи освобождение от всех податей. Ремесленники пусть платят двадцатую часть, а не десятину.
   - Зачем это, господин?! Налогов и так очень мало.... Нам же нужны средства.
   - Ты прав. Деньги нужны. Но дом Антипатра может вынести такие траты. Когда отец посылал меня сюда, ты понимаешь, что посылал меня отец, а не царь, он не думал здесь найти богатства. Важнее обеспечить безопасность караванам. А еще важнее честь и слава дома Антипатра.
   - Я понял, господин! Люди должны славить тетрарха и проклинать разбойников.
   - Да. Это и будет началом конца Хезкияху.
  

***

   Уже вскоре ситуация в городе изменилась полностью. На площадях было объявлено, что вход в город с оружием без разрешения на оное запрещен. Все оружие, которое есть у местных жителей, надлежит зарегистрировать в канцелярии тетрарха. Любое оружие без разрешения и регистрации будет изыматься, а его владелец подвергаться бичеванию на площади. То же наказание будет для тех, кто без распоряжения тетрарха будет изымать что-либо у жителей.
   Стража у ворот, а других способов проникнуть в город не осталось, стала другой. Стражники спокойно и внимательно осматривали все и всех, проникающих в город.
   - Что везете, почтенный? - приветствовал начальник дозора очередного путника.
   - Зерно для Авдея-хлебопека.
   - Дозволь осмотреть телегу.
   Возница побледнел.
   - Почтенный стражник..., э... я хотел бы помочь твоей семье. Здесь шесть бронзовых сиклей...
   Стражник, не говоря ни слова, схватил дарителя за ворот плаща и сдернул на землю. Другие стражники вмиг разворошили телегу, где под зерном оказались кинжалы, палицы и еще один "усталый путник", видимо, хорошо известный местным жителям.
   - А Савва-конокрад пожаловал в гости - обрадовался высокий страж-галилеянин. Путников схватили и отправили в городскую тюрьму. Впереди их ждало мучительное и позорное наказание.
   Такие сцены в первые дни часто наблюдались возле городских ворот. Герод, разбирая дела, четко различал подозрительных людей, скорее всего членов шайки или их агентов, и крестьян, которые везли кинжал или топор для самообороны в дороге. Последние немедленно освобождались со всеми возможными извинениями. Но оружие им возвращалось только на выезде из города. Приметы подозрительных людей записывали при свидетелях, составляя список таких, непонятных галилеян. Очень скоро правила стали известны всем. Даже караванщики, следующие в Иудею, Дамаск или Сирию, спокойно оставляли свое оружие на хранение стражам.
   Намного больше стражи стало и на улицах города. При этом стражники перестали отворачиваться, увидев нечто подозрительное. За это тетрарх не миловал. Десятки желающих собрать "подать на освобождение Иудеи" пополнили число сидельцев тюрьмы. Городские палачи впервые за долгие месяцы получили регулярную работу. Плети в их руках не останавливались, особенно в первое время, а клеймо делало преступника легко узнаваемым. Даже ночами отряды стражников патрулировали городские улицы и стены.
   За месяц Героду удалось очистить город от разбойников и их присных. Их не казнили, но постепенно отрезали от возможности обирать горожан. Если ловили, то били плетьми до полусмерти, клеймили. Город ожил. Постепенно под контроль были взяты все крупные города Галилеи. Но дальше дело продвигалось с трудом. Гоняться по округе в сотни стадий, по горам за летучими отрядами разбойников было делом бесполезным. Да и смысл в этой погоне, если на смерть их может осудить лишь Синедрион, а он этого не сделает. Уже и так в Ерушалаим посыпались жалобы на "самоуправство и невиданную жестокость" тетрарха. Нужно было что-то придумывать.
   Оставалось медленно выдавливать разбойников из Галилеи, лишая их поддержки местного населения, отрезая от источников пищи и золота. Гарнизон города возрос до тысячи человек. Хоть это и ложилось тяжким бременем на казну Антипатра и Герода, но давало свободу маневра. Впрочем, это же дало еще один неожиданный эффект. Жалование, которое Герод платил воинам, тратилось в городе. В Галилее появились люди, в поясах которых позвякивало серебро. Ремесленники, содержатели харчевен, мелкие торговцы получили покупателей, а Герод рост налогов.
   Следующая проблема была связана с безопасностью караванной торговли. Грабеж караванов, проходивших через Галилею, был едва ли не основным подспорьем разбойничьей армии Хезкияху. То, что караванов становилось все меньше, а значит, меньше дохода для самих же разбойников, ими не осознавалось. Зато это прекрасно понимал Герод. Для него это было постоянной головной болью. Ведь большая часть из этих караванов, так или иначе, принадлежала его семье, а подати от караванов должны были пополнять казну тетрарха Галилеи. Да и подати римлянам уходили регулярно.
   В большом зале у стола Герод и его военачальники склонились над картой Галилей и сопредельных областей с отмеченными на ней караванными путями и главными городами. Докладывал начальник тайной стражи, недавно появившейся у Герода.
   - Как сообщают лазутчики, главный лагерь разбойников расположен в горах на границе между Финикией, входящей в состав римской провинции Сирия, и Иудеей. Мы можем их просто зажать в горах, поставив усиленные посты здесь, здесь и вот здесь - тыкал он в карту.
   - Конечно - иронично вскинул брови Герод, - И Хезкияху будет сидеть, и ждать голодной смерти. Лагерь разбойников - это не Ерушалаим, который веками стоит на одном месте и будет стоять вечно. Они перевалили через горы здесь или здесь, и вышли нам в тыл. Или, вообще, ушли порезвиться в Сирию, пощипать тамошних крестьян.
   - Господин! - заговорил новый начальник стражи Сепфориса Сысой бен Гедеон, - Их не намного больше, чем нас. Наши воины гораздо сильнее. Может быть, просто навалиться на их лагерь, окружить со всех сторон, да и пообрубать им их дурные головы?
   - Да, - протянул Герод, - Мне тоже этот вариант очень нравится. Но на это мы пойдем в самом крайнем случае. Не стоит забывать, что перед Всевышним и царем, они - только подданные, и к казни приговорить их может лишь Великий Синедрион. А там... сами знаете. Есть и другое обстоятельство. Не только толстые хозяева полей и пастбищ, грезящие о безраздельной власти, но и многие крестьяне верят, что Хезкияху - это новый Маккавей, царь-освободитель. Нам не нужна война со своими крестьянами.
   - Господин тетрарх! - вмешался единственный "гражданский" участник военного совета, управляющий канцелярией, Барух, - Ремесленники и торговцы уже на нашей стороне. Они видят, что при твоем правлении их жизнь становится лучше. Да и освобождение от подати на год для крестьян сделало свое дело. Горожане богатеют, покупают дары земли. А с них живут крестьяне. Думаю, что сегодня Хезкияху не сможет поднять войну, даже, если очень захочет.
   - Это хорошо - ответил Герод, - Но главной проблемы не решает. Как нам уберечь караванные дороги от разбойников, уничтожая только тех, кто уже сам напал первым. Кстати, передайте всем воинам. Пленные нам не нужны. Казнить мы их не можем. А кормить их бесплатно у меня нет никакого желания.
   Наступали сумерки. Слуги внесли в комнату светильники. Несколько светильников Герод повелел установить на столе, вокруг карты. Взгляды собравшихся опять склонились к исчерченному пергаменту. Герод же сел в кресло перед столом и уставился на светильники. Круги света скрещивались на столе, покрывая собой всю карту. Какая-то заноза воткнулась в память. Что-то из детства. Что? Герод вскочил. Присутствующие подняли головы.
   - Костры! - почти крикнул Герод, - Набатеи, чтобы передать известие, зажигают сигнальные костры. У нас есть две тысячи воинов. Сколько нам нужно, чтобы контролировать города?
   - Думаю, сотен семь-восемь, - ответил начальник стражи.
   - Хорошо. Пусть еще триста воинов составят гарнизоны крепостей на границах. Остается тысяча. Вдоль всех караванных путей мы устанавливаем вышки или посты на вершинах скал так, чтобы они находились на расстоянии видимости. Сколько таких вышек понадобится?
   - Сотни, господин! - растерянно бросил командир лучников.
   - Может быть. Но думаю, что меньше. Ведь и разбойники нападают не везде. Есть места, где это происходит регулярно. Есть такие места?
   Все опять склонились над картой.
   - Вот она, самая опасная территория, - Герод очертил стилем круг, - Еще вот здесь. Вышек с кострами понадобится десятка два-три. По три воина на каждом посту. Итого - сотня. В округе создает три укрепленных лагеря по римскому образцу. В каждом по триста воинов. И, главное, по шесть сотен коней.
   - Господин! Где взять столько коней? - с некоторым испугом спросил глава канцелярии.
   - Купить, - бросил Герод, - Так вот. Как только возникает угроза нападения, зажигается костер. В лагере, на сторожевой вышке его видят. И сотня всадников выезжает и уничтожает всех нападающих.
   - А если нападающих много? - спросил начальник всадников.
   - Тогда... - Герод задумался, - Тогда, в кострище подсыпается порошок из страны Серес за Парфией, и костер горит с разноцветными сполохами. Тогда выезжают две сотни. Да. Пусть еще зажигают сигнал для других лагерей. Порошок я прикажу привести из Дамаска.
   Лагеря и сигнальные посты построили менее, чем за месяц. И... начались трудные времена. Первое время костры загорались едва ли не каждый день. Боевой отряд выезжал. Успевал не всегда. Но постепенно сигнальные огни работали все лучше, а воины научились действовать быстро и... абсолютно беспощадно. Отряды разбойников не отбивали, как было прежде, а просто уничтожали на месте.
   Нападения стали реже. Потом, намного реже. В Сепфорис потянулись караваны из ближайшей округи и более отдаленных областей. По древним караванным дорогам пошли уже не бесшабашные единицы, а большие караваны и просто группы торговцев. Область на севере начала приходить в себя, люди богатеть, а казна тетрарха наполняться. Героду уже не приходилось платить воинам, каждый раз развязывая собственную мошну. Чтобы торговцы могли дать отдых усталым ногам, Герод стал устраивать в городах и близь лагерей укрепленные и охраняемые места остановок с горячей пищей и циновками для сна. Это тоже оказалось доходным делом. Постепенно ему удалось отдать все долги дому отца, полностью покрыть подати дому царя и римлянам. Да и казна тетрарха начала наполняться. Незаменимым помощником здесь стал Барух. Он понял и принял идею о том, что стричь барана стоит тогда, когда шерсть длиннее, а резать, когда жир нагуляет. Потому и делал все, чтобы богатели и жители, и тетрарх, да и сам управляющий. Не без того. Он угадывал и предвосхищал все предложения тетрарха, постепенно превращаясь из чиновника в советника.
   Но враг не исчез. После того, как разбойников и их присных изгнали из городов, в дом тетрарха наведался важный и мрачный галилеянин. Уединившись с Геродом, он представился посланником властителя Хезкияху. Предложение было простым и понятным: сколько нужно Героду, чтобы он прекратил лезть в чужие дела, не мешая настоящим патриотам Иудеи, чьи предки воевали вместе с Хасмонеями? Получив же предложение осмотреть дом с внешней стороны, проще говоря, проваливать, посланец заявил, что и сам Герод, и его семья заплатят за этот выбор своей жизнью.
   Угрозы не особенно испугали тетрарха. Причин тут было множество. И воспитание в доме отца, где цель всегда ставилась выше личного блага, да и самой жизни. И уверенность, что он сильнее и умнее своих врагов. Но было еще одно, в чем он боялся признаться даже самому себе. Он был несчастлив в семье. Потому и не испытывал страх ни за нее, ни за себя. Сначала эта мысль просто не приходила ему в голову. Женившись по воле отца на дочери важного союзника из влиятельной идумейской семьи, Герод не питал к супруге ни малейшей симпатии. Впрочем, как и она к нему. Это был долг. Он честно исполнял его. Заботился о жене, воспитывал сына. Но не любил ни ее, ни его. Теперь же он старательно гнал эту мысль от себя. Но она возвращалась снова и снова. Когда нет радости в доме, то нет радости и на душе.
   Только в миг, когда вокруг все висело на волоске, сплеталось в невероятные узлы, он ощущал не страх, но радость, полноту жизни. В этот миг в ушах пел не ветер, но Его Песня! Несясь по дороге в погоне за врагами, отбиваясь от разящего меча, он жил, лаская жену или вкушая мир в семье, он только существовал. Он с тоской вспоминал долгие вечера и беседы с отцом, сказки и придания, рассказанные матерью. Радость, жившую под крышей дома Антипатра.
   Но безрассудным он не был. Меры предосторожности были приняты. Дом-резиденцию обнесли стеной, на которой установили несколько сюрпризов для особо любопытных. Десяток телохранителей постоянно находился с его женой и сыном. Другой десяток путешествовал с ним по стране. И не зря. Покушения следовали одно за другим. То он едва успевал увернуться от брошенного с крыши камня, то в вовремя подставленный щит телохранителя впивалась стрела с отравленным наконечником, то в корзине с фруктами, купленной слугой на рынке обнаруживалась змея.
   Но, как и отец, Герод отличался терпением и упрямством. Он старательно выжимал врагов в горы, отрезая им один источник добычи за другим. По слухам, среди "армии" Хезкияху начался голод и разброд. "Соратники" разбегались. Идея борьбы с "чужаками" без добычи оказывалась гораздо менее привлекательной.
   Хезкияху мотался по Галилее и Келесирии, чувствуя, как стягивается вокруг него кольцо. Он ненавидел идумейца. Ненавидел всех, кто с ним связан. Ненавидел уже и саму Галилею, продавшую свое первородство за чечевичную похлебку, за серебро чужака. Неужели они не понимают, что только он, Хезкияху, из рода изначальных правителей, мудрецов и воинов, имеет от Всевышнего власть над Галилеей. Всякий чужак, а тем более посягающий на его власть, является врагом Галилеи и должен быть предан смерти. Именно здесь, в Галилее, должно возгореться пламя войны за свободу, только чадящее в Ерушалаиме. Смерть чужакам, смерть всем, кто общается с ними, помогает им, изучает их язык, платит им подати, радуется празднествам, устроенным ими.
   Его нападения становились все более кровавыми. Он убивал крестьян, заподозренных в том, что они торговали с проклятым идумейцем. Его воины-повстанцы насиловали их жен и дочерей, жгли дома. За его спиной оставались разоренные жилища, где прежде звучал детский смех, изуродованные трупы и еще живые, но искалеченные жители, все более ненавидящие его люди. Хезкияху понимал, что это отчаяние и конец. Идумеец перехитрил его. Он, Герод, будь проклято его имя, стал защитником и спасителем галилеян. Его имя славят на улицах и в домах. Лишь несколько почтенных семей во всей области, издавна связанных с ним, сохраняют верность правде.
   Римляне, которым до колик в печени надоели разбойники из Иудеи, подвели войска к границе. Повстанцы из Галилеи натыкались не на ленивых и испуганных крестьян, а на легионеров, да еще огромных псов, которые загоняли людей Хезкияху, как диких зверей. Пойманных разбойников не просто бросали в тюрьму, а распинали на крестах, установленных вдоль дороги в Иудею. И тут сторонники из Синедриона уже ничем не могли помочь. Римлян они боялись. Да и здесь, дома, с каждым днем становилось все хуже. Неужели бесславный конец?
   Нет! Он обязательно что-нибудь придумает. Не случайно из его предков вышло немало мудрых толкователей Священной Книги, софосов, как их называли эллинские собаки. Хезкияху решил избавиться от идумейца другим путем. Десять женщин, чьи сыновья были в числе воинов-повстанцев и погибли при налетах на деревни и военные лагеря, расставленные проклятым тетрархом в самых неудобных для них, настоящих хозяев этой земли, местах, отбыли в Ерушалаим с жалобой царю Гиркану на жестокость тетрарха, приведшую к гибели их чад.
   Антипатр прислал тогда с доверенным человеком Героду длинное письмо, описывая сколь сложно сейчас отводить такие удары от сына. Писал, что при дворе появился и вошел в силу дальний родственник жены Антипатра и матери Герода, Малих, ставший главным противником их дома и союзником Синедриона. Герод обещал быть осторожнее. Но события развивались иначе.
   Была у Герода странная черта: спокойный и уравновешенный, как отец, в ярости он переставал осознавать себя и окружающих. Превращался в дикого зверя, расчетливого охотника, абсолютно лишенного жалости. Все мысли, кроме одной, добраться до горла врага, впиться в него, убить - исчезали. А тело услужливо подсказывало, как это сделать лучше и быстрее. Так случалось прежде, хотя и не часто. Он старался контролировать себя. Так вышло и в тот раз.
   Они не успели. Когда Герод и его воины увидели сигнал и подскакали к поселению, разбойники уже вовсю развлекались. На дороге перед домами лежали трупы мужчин и женщин со вспоротыми животами, отрубленными конечностями, выколотыми глазами, перевернутые телеги, разбитая посуда. Герод не просто впал в ярость. Он почти забыл себя. Он резал и убивал всех, кто участвовал в налете. Потом, стянув к горам всех своих воинов, навалился на лагерь разбойников. Не ожидавшие прямого нападения, привыкшие к безнаказанности в Иудее, они не были готовы к схватке и почти не оказали сопротивления. Он убил всех. Помня о том, что Хезкияху принадлежит к одной из наиболее уважаемых семей, он поначалу хотел оставить тому жизнь, отведя на суд Синедриона. Но и это не вышло.
   Глава разбойников выкрикивал проклятия в адрес тетрарха, его отца, римлян, греков, иудеев и всего мира, не оценившего величие Хезкияху. Герод спокойно, с некоторой брезгливостью смотрел на беснующегося "владыку Галилеи". Один из воинов подошел к нему и коснулся руки: Посмотри, господин!
   Герод видел много. Видел смерть, видел боль. Но такого он не видел. Еще живые люди сидели и лежали на земле. У этого крестьянина были отрублены руки. Рядом с ним лежали горожанин с выколотыми глазами, женщина с отрезанной грудью. Этих людей было много. Вокруг них, еще живых, кружились жирные мухи. В глазах Герода потемнело. Он выхватил меч и рванулся к Хезкияху. Разбойник испуганно замолчал. Почти не осознавая себя, Герод поднял оружие. Голова разбойника скатилась на пол, руки в агонии заскребли землю.
  

***

   За этот случай ухватились все враги дома Антипатра. Ну, и что, что Хезкияху убивал и грабил. Герод не имел право его убивать. Он убийца. Теперь, сидя в кресле в своей резиденции в Сепфорисе, тетрарх держал в руках свиток с вызовом на суд Великого Синедриона в Ерушалаим. Рядом лежало письмо отца. До получения послания от Антипатра Герод проигрывал два варианта действий. Первый - самый простой: бежать в Сирию. Там наместником сидит двоюродный брат Цезаря, Секст Цезарь. Он лично выразил благодарность за разгром разбойников и восстановление порядка в Галилее, возобновление безопасного сообщения между Ерушалаимом и Антиохией. Он же приглашал Герода быть его префектом в Келесирии, граничащей с Галилеей, и Самарии, отторгнутой от Иудеи. Второй вариант - стянуть к себе всех друзей и союзников и пойти войной на Ерушалаим, отомстив трусливому Гиркану и ненавистному Синедриону.
   Честно сказать, оба варианта были плохими. Точнее, не хорошими. В Сирии сидел не только римский наместник, но и Антигон сын Аристобула, злейший враг Гиркана и Антипатра. И хотя дети его покойного брата Александра воспитывались при дворе "дедушки Гиркана", обеспечивая лояльное поведение Антигона. Надеяться на столь же лояльное поведение в отношении Герода не приходилось. Да и сама идея, требовала более тщательной проработки, согласования с сами Секстом.
   Второй вариант еще хуже. Не потому, что Герод мог не победить. Эту мысль он даже не рассматривал. Просто, даже в случае победы рушилась его главная мечта, главная цель - обеспечить будущее Иудеи в новом и прекрасном римском мире. Великий Синедрион был одной из немногих цепочек, связывающих разделенных границами людей, живущих по Закону, данному Всевышним праотцу Моше. Его решения принимают иудеи во всех странах обитаемого мира. Герод мог победить, но стать врагом Иудеи.
   В письме отца и было решение задачи. Да, нужно на время уехать. Но уехать победителем, а не беглецом. Правда, для этого нужно было ехать на суд Синедриона, ехать в Ерушалаим.
  

Глава IV.

Суд Синедриона

  
   Синедрион заседал во дворе священников, отделенном от двора Израиля, куда войти мог любой иудей, колоннадой из тесаных камней, одном из самых величественных мест Храма. Хотя сам Храм был лишь бледным подобием огромного комплекса древнего царя Шломо. Когда-то Хасмонеи дали клятву восстановить древний Храм во всем его великолепии. Но не вышло. В годы могущества они воевали, тратя деньги на оружие и наемников. В последующие же годы денег попросту не было. Впрочем, именно здесь хранилось все золото, которое они добыли в войнах и походах, выставлялись диковины из далеких стран. В случае нужды Первосвященник мог брать отсюда драгоценности для спасения народа. Правда, этот клад уже однажды ограбил римский полководец Красс перед тем, как сгинуть в Парфии. Но запасы оставались.
   Семьдесят один мудрец из наиболее уважаемых семей, наиболее влиятельных колен Израилевых входили в Совет. Стать членом Синедриона мог только ученик члена Синедриона со столь же древней родословной, знающий Святую Книгу, предания народа, язык эллинов, арамейскую речь. Он должен быть полностью здоров и лишен увечий. Он должен безукоризненно соблюдать Закон и чураться всего "не чистого". Больные, увечные и "грязные" в Синедрион войти не могли, как не могли стать Первосвященниками.
   В прежние эпохи властвовал в Синедрионе, высшем Совете государства, Первосвященник. Но времена изменились. Сегодня в Высоком кресле наси (председателя) перед полукругом посвященных судей и их учеников сидел Иеуда бен Таббай. Большая часть Синедриона, сорок пять человек, состояла из князей земли, именовавшихся саддукеями. Их и возглавлял бен Таббай. Им противостояли фарисеи, не видящие различий перед лицом Всевышнего между князьями и землепашцами. Призывая жить в мире, принять мир, созданный Им. Ибо только Он - Владыка и Царь народа. Остальные были лишь местоблюстителями. Не долго. До прихода Мошиаха, свидетельствующего о царствии Его. Но фарисеев было меньшинство. Их голос, чтимый народом полей, здесь был едва слышен.
   Царь и Первосвященник Гиркан был среди Совета только одним из почтенных и почитаемых. Он сидел выше наси и по видимости возглавлял Синедрион. Но все понимали и видели, что Гиркан - лишь тень грозных владык Иудеи.
   Гостем был здесь Антипатр, допущенным только после ритуального очищения. Впрочем, гостем совсем не желанным. Если Гиркана судьи терпели, жалели его, то отношение к Антипатру колебалось от равнодушия до ненависти. Вроде и причин нет. Антипатр к Синедриону относился с максимально возможной почтительностью. Вот и сейчас остановил уже занесенный над головами мудрых старцев меч Герода. А ведь не любили его. Рядом с Антипатром, стоящим на границе двора священников и двора Израиля, была пустота. Только сын его, тетрарх Иерусалима, Фасаэль, был рядом.
   Возле кресла Гиркана сидел невысокий человек с широкими плечами и намечающимся животом, заросший волосами по самые глаза. Он что-то шептал царю. Гиркан растерянно и боязливо переводил глаза с судей на Антипатра. Это был Малих, дальний родственник жены Антипатра, ныне поднявшийся до одного из советников царя, старательно оттесняя идумейца. Ему члены Синедриона разрешили присутствовать на суде, найдя священнослужителей в каком-то из его дальних колен. Он был не глуп, и прекрасно понимал, что Антипатр с его огромной торговой империей, с его личными контактами с римлянами не очень нуждается в Гиркане, скорее наоборот.
   Но он ждал. В Риме все меняется очень быстро. Вчера сильнее Помпея и не было никого. Он казнил и миловал, менял границы и перемещал тысячи легионеров по своей воле. А сегодня его нет. У власти Цезарь, ценящий семью идумейца, благодарный ей. Да и ближайшие друзья Цезаря благоволят к Антипатру. Так, недавно в его доме принимали друзей диктатора Марка Антония и Юния Брута, которые, кстати, так и не добрались до царского дворца. Но вечен ли Цезарь? А без поддержки римлян так ли силен идумеец?
   Первый удар Малих готовил долго. И теперь нанес. Нет, не по Антипатру. Тот слишком могуществен. По его любимому сыну Героду. Он долгими вечерами уговаривал судей, чтобы приговор "убийце" был смертным. Он следил, чтобы благодарственные письма из Галилеи не доходили до Ерушалаима, не ложились перед глазами членов Синедриона, а жалобы шли потоком и попадали, куда необходимо. Конечно, не все выходило. Проклятый идумеец силен. Но капля точит камень. Сегодня Герод предстанет перед Синедрионом и будет осужден. За спинами судей стояли жители славного города Ерушалаима. Понимал ли он, что убийство Герода, римского всадника - это смерть для тысяч иудеев? Наверное, понимал. Но ненависть к "конкуренту" была сильнее здравого смысла.
   Время шло. По залу проносился шепот, многозначительные переглядывания. Наконец-то. От входа послышался шум. Члены Великого суда с удивлением застыли. В зал входил Герод.
  

***

   И опять Флавий думал об Ироде. Что-то не давало покоя историку. Что-то заставляло его вновь и вновь возвращаться мыслью к этому проклятому многими и прославляемому многими человеку. Он не был на суде Синедриона, но слышал о нем. О нем вспоминали и рассказывали долго. Вспоминали по-разному. Менялись имена и последовательность событий. Менялись оценки. Но в одном они сходились. Как все, что происходило в жизни Ирода, как все, что было связано с ним, суд был не правильный. Испуганные судьи и гордый, обличающий подсудимый.
   Иосиф Флавий поднял голову. В парке шли какие-то строительные работы. Стук топора и крики раздражали, сбивали с мысли. Неряшливый вид, который недостроенная беседка придавала парку, нарушал внутреннюю гармонию, необходимую для работы. Он глубоко вздохнул и вновь склонился над пергаментом.
   "И вот когда Ирод, окруженный своим отрядом, явился в синедрион, он нагнал на всех такой страх, что никто из прежних его обвинителей не решился сказать против него ни одного слова, наступила минута всеобщего молчания, и все были в полном недоумении, что делать дальше. В таком положении один только человек, некий Самея, муж праведный и стоявший вследствие того выше всякого греха, поднялся со своего места и сказал: "Судьи и ты, царь! Ни я сам, ни ты, вероятно, никогда еще не видали, чтобы таким образом являлся в суд обвиняемый. Всякий, кому приходилось когда-либо являться сюда на судилище в качестве обвиняемого, являлся сюда в смущении и с робостью, с видом человека, желающего возбудить нашу жалость, с распущенными волосами и в темном одеянии. Между тем и ты, любезнейший Ирод, обвиняемый в убийстве и с этой целью приглашенный сюда, облекся в пурпур, убрал по-праздничному свою голову и явился к нам в сопровождении воинов с целью перебить всех нас, если мы по закону осудим его, а самому спастись, совершив насилие над правосудием. Впрочем, я не стану обвинять Ирода, что он более занят ограждением своей личной безопасности, чем соблюдением закона: ведь вы сами, равно как и царь, приучили его к такой смелости. Однако знайте, что Господь Б-г всемогущ и что этот юноша, которого вы теперь желаете в угоду Гиркану оправдать, некогда накажет вас и самого царя за это".
   Так ли было дело или иначе, теперь уже не знает никто, кроме Единого, для которого нет времени, нет прошлого, для которого открыты все тайны. Флавий задумчиво глядел вдаль, и перед его взором был отнюдь не сад императорской виллы близь Вечного Города. В его глазах стоял зал Синедриона. Не в том, новом и великом Храме, построенном Иродом, а в старом Храме Хасмонеев, притулившемся к дому царя и огромной скале над городом. Перед глазами его был зал из обтесанных камней со скамейками для судей, с площадкой для народа Ерушалаима. Он не застал тот Храм, но слышал о нем. И сейчас слух воплотился в картину. Он видел как на собрание Синедриона вошел воин в тоге римского всадника.
  

***

   Во двор священников, где заседал Синедрион, вошел Герод в тоге римского всадника и накидке тетрарха с пурпурной каймой, с мечом на поясе. Он был в окружении двух десятков преданных ему воинов, облаченных в традиционные одеяния римских легионеров. Герод остановился в центре двора перед наси, воины стали полукругом между колоннами, как бы беря под охрану двор священников и Синедрион. Возле входа осталось несколько фигур в накинутых на голову темных плащах, покрывавших их с головы до ног. Нигде в древних книгах не говорилось, что вызванный на суд должен являться один. Не говорилось и то, что он не должен одеваться в парадные одежды. Просто обычно было иначе. Зал вздрогнул. Гиркан втянул голову в плечи. Одежда Герода была не случайной. Он вполне откровенно показывал Синедриону свою неподсудность римского гражданина.
   Герод с достоинством поклонился царю, председателю, судьям и народу, толпившемуся в отдалении.
   - Великий Синедрион желал видеть Герода сына Антипатра? Я здесь, полный внимания и почтения! - громко, на весь зал провозгласил вошедший.
   - Приветствуем тебя сын Антипатра, - выдавил фразу Иегуда бен Таббай, - Ты обвиняешься в убийстве Хезкияху бен Гарона, совершенном без приговора Синедриона и смерти его людей, жителей Галилеи.
   Среди судей прокатился шум. Герод посягнул на самое важное право Синедриона - судить за убийство. Народ за колоннами молчал. Молча взирали на зал воины Герода, которые за годы его правления превратились из кучи бражников и бездельников в настоящих бойцов, преданных своему вождю. Все ждали ответа Герода.
   - И кто же мой обвинитель, почтенный наси?
   К Героду, мимо колонн рванулась женщина в черных одеждах. Это тоже было необычно. Женщины молились в отдельном дворе. Она, точно в трансе шла на Герода, выставив вперед руки. Но наткнувшись на жесткий, как кинжал, взгляд, застыла в нескольких шагах от ответчика, смутилась. Однако, взглянув на Малиха, одобрительно кивнувшего ей, собравшись, продолжила, воздев руки над головой и завывая.
   - Я обвиняю тебя, злодея и кровопийцу, врага народа Галилеи, в смерти наших детей, моего сына, что был с Хезкияху! Ты, Герод, умертвил его, беззаконно, оставив меня и других матерей безутешными! Ты злодейски убил праведного вождя, Хезкияху бен Гарона! Ты заслуживаешь не одной, а десяти смертей! Пусть будет проклято твое имя! Пусть дети твои не знают покоя! Пусть...
   Она села на пол, продолжая рыдать и проклинать Герода.
   - Что ты скажешь на это обвинение, сын Антипатра? - произнес, наконец пришедший в себя наси.
   - Я отвечу тебе почтенный Иегуда бен Таббай. Подойдите, братья мои! - повернулся он к людям, до того бывшим почти незамеченными у дверей. Три фигуры приблизились к центру зала, одного из них вел воин. Зал застыл. Застыли судьи, Застыли, вытянув шеи, люди Ерушалаима. Герод повернулся к женщине, все еще продолжавшей причитать.
   - Ты говоришь, что я убил твоего сына? Я этого не помню! Ты говоришь, что я убил Хезкияху? И этого я не могу вспомнить. Я убивал, и буду убивать бешеных псов, посягнувших на жизнь соплеменников, на их дома, на их дочерей и жен. Покажите этой безутешной матери плоды дела рук ее сына и его начальника, - обратился он к людям под покрывалами.
   Покрывала упали. Страшные, изуродованные лица предстали перед глазами Великого Синедриона. Плакальщица отшатнулась.
   - Смотри! Смотри, женщина! Вдыхай запах смерти. У Варнавы, жителя города Каны, твой сын и его товарищи отрезали руки. У Нехамы, дочери плотника из Сепфориса, повинного в том, что он не мог заплатить им дань, отрезали грудь. У крестьянина Матфея, выжгли глаза. Они жгли и убивали иудеев, которых ты, царь - он обернулся к Гиркану - отдал под мою руку. Смотрите, члены Высокого Суда, смотрите на деяния рук их. Я убивал их, когда они грабили караваны, жгли деревни и насиловали женщин галилейских. Чего же еще достойны эти псы, как не смерти?!
   Внезапно он оторвал взгляд от лиц судей и поднял голову: Скажи, народ Ерушалаима!
   Люди стояли ошарашенные. Еще живы были те, кто пережил падение города, насилие солдат, помнил горе близких.
   - Смерти! Они не должны жить! Герод - наш защитник!
   Люди шумели. В отличие от властителей, народ Иудеи и народ Ерушалаима относился к семье Антипатра с симпатией и почтением.
   А Герод уже говорил судьям:
   - Скажите и вы, судьи, виновен ли я, что защищал дома людей, врученных мне, их поля и достаток, сделал безопасными дороги и зажиточной Галилею? Ответьте судьи! Не древние ли завещали нам платить тем же, чем заплачено нам. Око за око. Ответьте, судьи!
   Синедрион молчал. Судьи опустили глаза. Далеко не все они жаждали крови Герода. Большая часть их прекрасно осознавала, что казнь римского гражданина - это война, к которой Иудея не готова. Осознавали они и то, что Герод прав. Но признать это было мучительно. Совершенно невозможно.
   Внезапно поднялся Малих, до того заворожено следивший за событиями, происходившими в зале: Судьи и ты, царь! Сегодня вы помилуете Герода-идумиянина! Завтра сами окажитесь беззащитными. Он не помилует вас, если решит, что вы мешаете ему. Подумайте!
   Он почти кричал, выплевывая слова, с ненавистью глядя на притихших членов Синедриона и совсем поникшего Гиркана. Неужели он проиграл! Нет! Все было выстроено так тонко и точно! Он переломит ситуацию! Герод будет осужден!
   Тут из рядов судей поднялся Шемайя, один из самых мудрых учителей и толкователей Закона.
   - Братья! Решение наше должно быть мудрым. От него зависит будущее страны, будущее народа и Храма. Осудив Герода сына Антипатра, мы будем не справедливы к тем людям, чьи дома он защищал, кто славит его на дорогах и площадях. Был ли убит Хезкияху в схватке или казнен? Обвинитель говорит, что его казнил тетрарх без приговора Синедриона. Ответчик говорит, что убил его в схватке, защищая свой народ. Слово против слова. Но оправдав Герода, мы нанесем удар по нашим традициям, по тем семьям, которые были и будут основой народа. Как он будет ходить по улицам городов, где живут родственники тех, кто пал от его руки?
   Потому я предлагаю, пусть римский всадник, - эти слова он произнес на латыни, - Герод сын Антипатра на три года поедет к тем, кто взял его под свою руку. Его должно изъять из народа. Лишь когда он очистится, он может вернуться в Иудею.
   Старец смолк. Судьи, напротив, загомонили. Похоже, приговор пришелся им по душе. На том и остановились.
   Герод не победил, и не проиграл. Он приговорен к изгнанию, но без ущерба для чести. Ему дано время на очищение. Значит, не закрыт путь в Иудею. Синедрион тоже выпутался из неприятной ситуации, не казнив Герода и не помиловав его. На это и был расчет Антипатра. Караваны пошли по очищенным дорогам от моря до моря. Дом Антипатра усиливался с каждым из них. Галилея славила своего поверженного тетрарха. Не выиграл и Малих. Напротив, его влияние на вконец напуганного Гиркана снизилось.
   Герод же, поклонившись членам Синедриона и царю, вышел за колонны вместе со своими людьми. Завтра он покидал Ерушалаим. Но сегодня он переночует в родительском доме. Услышит благодарственную молитву, вознесенную отцом к престолу Всевышнего. Отведает плодов земли вместе с братьями и родителями. Навестит сестру. Последний теплый вечер и... дорога.
   Перед входом в Храм его встречала толпа жителей города, любивших Антипатра и радовавшихся успехам его сына. Она обступила Герода. Ремесленники и купцы, крестьяне и проповедники говорили ему добрые слова, трогали за плечи. Герод старался ответить каждому. Никого не оставить без внимания.
   Вдруг, толпа расступилась. От ступенек дворца к Героду подошла девочка в яркой, богатой одежде, с серебряным обручем на черных, как смоль, вьющихся волосах. Она была в том дивном возрасте, когда женское начало уже просыпается в юном теле, но женская душа еще дремлет. В эти годы поступки человека еще дышат чистотой. Подойдя к воину, уставившись на него во все глаза, она неожиданно спросила:
   - Это ты - Ирод-убийца?
   - Нет - засмеялся неожиданному вопросу Герод. Кто другой, наверное, нарвался бы на меч за подобное, но в устах девочки это выглядело смешно.
   - Нет. Я Ирод - защитник народа.
   - Странно. Мне говорили по-другому. Хотя - оно обошла его кругом - Ты не похож на злодея. Может мне соврали? Они мне часто врут.
   - Может, - согласился Герод, - А ты кто, красавица?
   Вопрос показался девочке невероятно веселым. Ее смех колокольчиком зазвенел над толпой и Храмом.
   - Я? Я - Марьянма, внучка царя Гиркана, дочь Александра - прыснула она и побежала обратно, во Дворец.
   Странно. Дочь врага. Внучка Аристобула II, брата и соперника Гиркана. А ненависти нет. Скорее... нежность, что ли? Смешная девчонка. Герод сел на коня и медленно сквозь толпу направился к дому Антипатра. Встреча вмиг забылась. Слишком многое ждало его впереди. Но теплый ветерок вдруг коснулся его души.
   В изгнание с Геродом уходил и его отряд, возросший до тысячи воинов. Сейчас они собирались в Сепфорисе. Уходил управляющий Барух, ставший незаменимым советником. А в Ерушалаиме оставались отец и братья, оставались друзья. Но оставались и враги.
  

***

   Малих метался по комнате. Как долго он шел к власти? С каких низов ему пришлось начинать? Идумейцы из рода наследственных правителей никогда не узнают, каково это, унижаться перед сильными и гордыми, угождать, льстить, что продвинуться к заветной цели, власти. И везде путь ему заслонял проклятый идумеец. Это его славили грязные торговцы с улиц Ерушалаима. Это он смог без войны присоединить к Иудее столько, сколько царь Яннай всеми своими походами. И, самое страшное, что это правда. Но что это меняет? Цель всегда одна для настоящих мужчин - власть. Он, Малих, был уверен, что они с Антипатром похожи. Очень похожи. Просто тот более удачлив. И сегодня он смог его переиграть. Оттеснить от места возле царя. Кругом подлецы и завистники.
   Его не принял Гиркан. Испуганные саддукеи сторонятся его. Этот трусливый старик, так и не ставший взрослым, которого зовут Первосвященником, опять вцепился в свою няньку, Антипатра. Все! Все против него! Но ничего. Если Всевышний не хочет наказать идумейца, то его накажет гнев Малиха. Он зазвонил в колокольчик. Занавеска раздвинулась, и в комнату вошел слуга.
   - Позови ко мне... - Малих задумался, - Позови. Нет. Приведи ко мне Гедеона, что сидит в подвале.
   - Повинуюсь, господин!
   Через полчаса в комнату вошел в человек в разодранной и грязной одежде. Его сопровождал воин. Малих брезгливо отодвинулся в сторону от вошедшего.
   - Ты звал меня, господин?
   - Да. Ты мне нужен. А ты - он повернулся к воину - можешь убираться.
   Воин вышел.
   - Ты не выплатил мне долг. Завтра и ты, и твоя семья будут проданы в рабство. Но можно решить наш спор и иначе.
   В глазах должника мелькнула надежда.
   - Как, господин?
   - Я прощу тебе все долги и даже награжу. Завтра тебя переведут в комнаты для слуг. Ты сможешь омыть свое тело. Тебя будут кормить. Дадут целые одежды. Потом ты пойдешь к управляющему домом Антипатра и наймешься к ним в услужение. Ты понял меня?
   - Да, господин. А зачем?
   - Молчи и слушай! Так вот. Когда ты почувствуешь, что стал в доме своим, то вечером пойдешь гулять в сторону Сионских ворот. Там зайдешь в третий дом от левой башни.
   - И что там будет, господин?
   - Там тебе объяснят, что нужно делать. Но помни, что твоя семья остается у меня. Бойся меня прогневать! Теперь ступай.
   Опустив голову, несчастный вышел. Малих же, напротив, пришел в самое доброе расположение духа. Зачем все усложнять, если проблему можно будет решить одним ударом. Даже, если этот несчастный попадется, то он будет молчать о Малихе. Значит, можно будет послать еще кого-то. Главное, план намечен. Если Герод выкрутился, то за все заплатит Антипатр. Обязательно заплатит. А сам Малих займет подобающее его талантам место. Малих зажмурился от удовольствия.
  

***

   В доме Антипатра шло празднество. Дети, жена и домочадцы провожали любимого сына и брата в трудный поход, радовались избавлению от напасти, благодарили Единого. Светильники рассеивали сумрак в зале, украшенном мраморной колоннадой, в центре которого, за столами возлежала семья Антипатра. Старый музыкант, проживший всю жизнь в этом доме, неторопливо перебирал струны, не мешая разговору, который вел отец со своим семейством. Многочисленные домочадцы, дальние родичи, доверенные лица, уже давно ставшие родней, воины, отдавшие свой меч эпитропу Иудеи - каждый стремился сказать доброе слово Героду. Именно от этого на душе у сына Антипатра щемило. Все как-то слишком напоминало поминовение усопшего. Герод подозвал виночерпия. Выпил чашу крепкого вина с острова Крита. Сам наполнил еще одну. Легче не становилось.
   - Сын мой, Хордош, - на арамейском языке сказал отец. На этом древнем наречии дома говорили редко. Гораздо чаще звучал эллинская речь и латынь. Да к Всевышнему обращались на его языке. Но домашним языком, оставался греческий, как и во многих домах иудейской знати.
   - Сын мой, Хордош, пройдем в дальнюю комнату - сказал отец, поднимаясь.
   Дальней комнатой во дворце Антипатра называли помещение для встречь хозяина с самыми доверительными и тайными своими людьми и гостями. Герод удивился, но пошел вслед за отцом.
   Когда плотный полог прикрыл дверь, едва ли не единственную дверь в их доме, отец сел в кресло, указав сыну место напротив, и начал:
   - Хотя мы и не смогли победить, не убивая, но ты сделал много, сын мой. Я доволен тобой. Я знаю, что ты пытался его не убить. Но, наверное, это было невозможно. Да и не нужно. Главное дело сделано. По крайней мере, лет двадцать в Иудейских горах и в Леванте дороги будут безопасными. Набатейцы, наши родичи, ведут караваны в Дамаск. Мы теперь можем водить их в Финикию. Торговать с Тиром и Сидоном. Но про Дамаск тоже забывать нельзя. Через него идут пути в Иран и Армению, а оттуда товары идут в страну Птолемеев и на Запад.
   - Я знаю это, отец.
   - И я знаю, что ты знаешь, - улыбнулся Антипатр - Но сейчас речь пойдет о том, о чем ты не знаешь. Ты едешь не только служить Великому Риму, служить хорошо. Ты едешь, как глава нашего дома, дома Антипатра. Я становлюсь стар. Сил все меньше. Уже шесть десятков лет светит надо мной солнце. Пора думать о том, кто возглавит наш род после моей смерти.
   - Отец, я не хочу слышать о твоей смерти - вскричал Герод.
   - Смерть - это такая же часть нашей жизни, как и любая другая. Мы готовимся к празднику Бар-Мицвы, планируем свадьбу, военный поход или торговую сделку. Так же разумный человек планирует свою смерть. Не перебивай, сын. С тобой пойдет мой доверенный советник, Нафанаил. Он знает все о предприятиях нашей семьи, о тайных запасах товара и золотых слитках, о политических союзах и договорах. Теперь все это будешь знать ты.
   Герод склонил голову в знак понимания и почтения: Я понял, отец!
   - Это не все. Слушай дальше. Для того, чтобы торговля с Келесирией была удачной, ты должен создать там наши торговые представительства. Но лучше, чтобы никто не знал, что они принадлежат нам. Люди завистливы. Попробуй то же сделать и в Дамаске. Наша торговля должна стать главной в Сирии. Тем самым возрастет и наше политическое влияние. Это твоя первая задача, Герод. Ты должен с ней справиться.
   - Отец, а почему не Фасаэль? Он старший сын - спросил Герод.
   - Фасаэль чист и благороден. Он верит людям и не видит предательства. Он останется в Ерушалаиме. Для него ничего не изменится. Следить за нашими делами в Иудее и Идумее буду я. А Ферарос будет мне помогать с Александрией. Фасаэль будет мне помогать здесь. Он не сможет выстоять в мире, где слишком быстро меняются правила. Мой наследник - ты, Герод. Наш разговор закончен. Все ли ты понял?
   - Да, отец, я понял свою задачу. Я исполню ее. - Герод поклонился человеку, которого в душе почитал рядом с Всевышним.
   - Тогда иди, посиди с матерью и домочадцами. Забота о них тоже может скоро перейти к тебе.
   Они обнялись. Герод с удивлением увидел в глазах всегда спокойного и уравновешенного Антипатра слезы.
   - Иди, сын.
  

***

   Ранним утром, едва солнечные лучи коснулись стен Ерушалаима, всадники во главе с Геродом уже выезжали из Дамасских ворот Ерушалаима. Несмотря на ранний час у ворот вновь собралась толпа горожан, выкрикивающих Славу Героду. Пожалуй, никогда еще изгнанник не провожался так из изгнавшего его города. Начинался новый этап его жизни. Каким он будет? Ответ знает только Всевышний. Но он, Герод, жив и полон сил. Он едет во главе верных ему воинов, а там, где холмы Ерушалаима сливаются с бездонным небом, звучит, крепнет и разливается его песня. Песня о Великой Судьбе народа, о войнах и схватках, победах и утратах. Звенит его Песня Героя.
  

Глава IV.

Римский магистрат

  
   Путь в Антиохию был не быстрым. Из Иудеи уходил большой караван. Воины, слуги, поверенные люди и просто друзья, решившие разделить с Геродом изгнание, растянулись по дороге на сотни шагов. Только семья Герода оставалась в Иудее. Дорис с сыном отправлялись в другую сторону от Ерушалаима. Их тоже сопровождали слуги и воины. В принципе, ничего необычного в этом не было. И Антипатр отправлял в грозные годы семью к тестю в Набатею. Но Герод решил, что они возвращаться не будут. Это понимала и Дорис, тоже не горевшая страстью к сыну Антипатра. Этот очаг не грел. Они расставались навсегда.
   Герод ехал в Сирию. Из письма Секста Цезаря он знал, что ему предлагается править на земле, примыкающей к Иудее, в Финикии. Здесь он должен исполнять обязанности префекта, представителя наместника. Под его началом будут пять когорт, расквартированных в этой части провинции, под контроль Герода передут знаменитые города-порты Финикии, а также город Дамаск. Но резиденцией и центром власти Герода должен стать город Самария или Шамрон, некогда отторгнутый у Иудеи, где расположена лишь одна усиленная когорта римлян. Дополнительной обязанностью станет должность квестора, финансиста и сборщика податей на этих территориях.
   Но, хотя Самария была совсем не далеко от Ерушалаима, сначала предстояла поездка в Антиохию, к наместнику. Там должно состояться официальное вступление в должность нового римского магистрата, всадника Герода. Оставив большую часть своих спутников в Самарии, Герод вместе сотней воинов направился в город на Оронте.
   Сирия некогда была ядром державы Селевкидов. Да и Антиохия была построена Селевком. На перекрестке торговых путей, среди плодородных земель орошаемых рекой, среди рощ и холмов был воздвигнут невероятный город, росший и богатевший, как по волшебству.
   Но боги завистливы, а слава быстротечна. Гигантская держава постепенно пришла в упадок. На севере укрепился армянский правитель Тигран и его родственник, понтийский царь Митридат Евпатор, а восточные территории захватили потомки кочевников-дахов, парфяне. Когда-то их предки смогли уничтожить армии двух великих царей Персии из династии Ахеменидов. Отрубленную голову основателя династии, Кира, царица Томирис опустила в бурдюк с кровью, чтобы тот "напился вволю". А из стотысячной армии царя Дария в Персиду вернулось менее десятка тысяч теней воинов, исхудавших, раненных и напуганных. Конные отряды дахов выкашивали врага. Неистовому Македонцу удалось оттеснить их в пески, за крепость Александрию Эсхату. Но уже через полстолетия после гибели Александра македонские царства востока стали одно за другим переходить под власть дахов, ставших именовать себя парфянами, то есть царственными.
   Парфяне казались особенно опасными. Их царство мало напоминало утонченные и изысканные монархии потомков диадохов. Да и армяне и понтийцы были люди высокой культуры. С ними было можно договариваться.
   Парфяне были дикарями. Да, сильными дикарями. Дикарями, проживавшими в роскошных дворцах, но дикарями-воинами. Их союзы равных возглавлял самый сильный. Убить его, когда он ослабевал, было делом отнюдь не зазорным. Даже, если убийцей был родной сын или брат. Они всегда держали слово воина, особенно, данное воину. Но легко изменяли слову правителя. Их конные армии просто растоптали гоплитов Селевкидов. Все, кто не был воинами, для парфян были рабами. Третьей категории людей в мире просто не водилось. Правят сильнейшие и равные. Над ними стоит самый сильный, умный и удачливый воин. Все остальные - только прах под ногами парфянской конницы. Подкупить их было почти невозможно, умилостивить - бессмысленно.
   Однако последний удар по гибнущей империи нанесли не они, а римляне. Столь же неистовые воины, как и парфяне. Но в отличие от новых владык Востока, умеющие ценить не только силу, но и искусство управления. Поэтому, даже проигрывая порой в битвах парфянам, римляне теснили их. Помпей захватил Сирию и Киликию, разбил парфян, отобрал у Птолемеев Финикию и утвердился в Антиохии. Дворец Селевка произвел на него такое впечатление, что он сделал его своей резиденцией на долгие годы.
   После поражения римского триумвира Марка Красса при Каррах казалось, что великая распутница востока, красавица Антиохия вновь сменит хозяина. Но легат Красса Гай Кассий Лонгин смог собрать остатки римских легионов и разбить наступающую парфянскую армию, оторвавшуюся от тылов. В числе его воинов был и отряд, возглавляемый еще молодым Антипатром. Он, Кассий, и остался наместником в провинции. Позже его сменяет Помпей. После смерти Помпея и победы Цезаря провинцию возглавляет его брат Секст. Кассий, сторонник Помпея, прощенный и приближенный Цезарем, отбывает на Сицилию.
   В отличие от Гая Цезаря, который провел в битвах всю свою жизнь, Секст больше был известен как финансист и правовед, хотя и успел поучаствовать в войне в Иберии. С Гаем, диктатором Рима, их связывало не только родство, но и дружба. В Сирии он готовил базу для запланированного Цезарем похода на парфян, остающихся последней великой державой на востоке, противостоящей Риму. Секст обожал восток, много путешествовал по римской Африке, Азии и Египту, пока не осел в Антиохии по воле своего родича-диктатора.
   И пока старший Цезарь готовился к последней схватке с противниками в Нумидии, Секст собирал налоги в Сирии. Легионеры его не любили. Зато обожали и сами сирийцы, и гражданские магистраты. Причина была проста. Политикой в Риме традиционно занимались сенаторы. Торговля же, включая откуп государственных налогов, были сферой лиц, всаднического сословия. Если у наместника в провинции могли быть разные интересы, то у откупщиков - лишь один, выкачать из подвластной территории больше денег.
   Секст боролся с публиканами-откупщиками, теми, кто, внося определенную сумму подати, потом выколачивал из населения последние медяки. Легионеры активно помогали публиканам, сами имея от этого неплохой доход. Секст пытался умерить аппетиты и откупщиков, и солдат. Но выходило не особенно хорошо. Только легионеры стали ненавидеть его также, как прежде ненавидели сирийцев, которых они обдирали. Да и сам Секст, утонченный и образованный нобиль, был чужим для воинов, жизнь которых протекала в лагерях и походах.
   Герод бывал с отцом в Антиохии. Уже тогда на него огромное впечатление произвели дворцы провинциальной знати, теснящиеся в роще Дафны возле дворца наместника. Да и сам дворец, одновременно укрепленный, способный самостоятельно держать осаду, и изящный, как детская игрушка, удобный, как старые калиги. За тройным кольцом стен, располагался сад, на который выходила колоннада дворца, с гимнасием и термой, залом для философских бесед и уединенными залами для отдохновения. От дворца и храма Артемиды, покровительницы города, сравнимого по красоте с афинским Парфеноном, шла обсаженная деревьями дорога к городским воротам. По ее бокам на многие стадии раскинулись виллы богатых провинциалов и живущих в Антиохии римских граждан.
   Сам город даже после Александрии производил впечатление. Почти полмиллиона жителей располагались в четырех кварталах, каждый из которых был обнесен мощной стеной. Между кварталами шли главные улицы, как и в Александрии, пересекавшиеся под прямым углом, чистые и широкие, украшенные колоннадами и общественными зданиями. Здесь располагались не только места для прогулок, но и самые дорогие лавки, постоялые дворы, харчевни. Улицы сходились на главной площади, окруженной галереей. Внутри главной городской стены, вздымавшейся на пятьдесят локтей вверх, защищенной сотней башен, располагался речной порт.
   И хотя путь Герода был во дворец к наместнику, он предпочел сначала отправиться в город. В Антиохии у дома Антипатра торгового представительства пока не было. Потому Герод и сопровождающие его всадники подъехали к постоялому двору, занимавшему огромное здание с комнатами для гостей, помещениями для скота, складом для товаров и даже небольшой термой. Разместившись, омыв тело и переодевшись в римское платье, отдохнув на мягкой перине, он, наконец, отправился к наместнику.
   С собой он взял лишь десяток охраны, остальным приказав ждать у дороги. Боевой меч на его поясе был заменен парадным, модным у антиохийских щеголей и абсолютно не пригодным для сражения.
   Отдохнувшая и перекусившая кавалькада вновь выехала через Дафнийские ворота. Во дворец их пропустили почти сразу. Не пришлось долго ждать Героду и в приемной наместника. Не прошло и пяти минут, как молчаливый секретарь пригласил пройти в зал.
   В зале, за столом, заваленном бумагами, сидел молодой римлянин, немногим старше самого Герода, и что-то писал. Услышав шаги входящего, он поднял голову.
   - А, сын Антипатра? Рад знакомству с тобой. Уже вся Сирия гудит о том, как ты лихо расправился с разбойниками в Галилее. Да и подати, за твое правление уплачены изрядные.
   - Благодарю тебя, наместник, за добрые слова - почтительно склонил голову Герод.
   Секст не знал Герода. Почему-то он представлял себе некого дикого князька столь же дикого племени, которому его родич за помощь дал гражданство Рима. Но перед ним был вполне привычный римский юноша. Крепкий воин, с умным и волевым лицом. Единственное, что не соответствовало моде, была борода. Римляне в ту эпоху предпочитали брить лицо. Но и это не придавало облику гостя дикости. Напротив. Особое обаяние. Секст был даже несколько разочарован. Он любил восточную экзотику. Вежливый ответ на идеально правильной латыни, выдававший долгие уроки с лучшими риторами, тоже не вписывался в портрет, уже нарисованный младшим Цезарем. Впрочем, тем лучше. С нормальным человеком и общаться проще.
   - Ну, что ж. Великий Рим доволен тобой, всадник Герод! Примерно то же тебе предстоит и сейчас, на римской службе. Дороги в Самарии и Келесирии должны быть безопасны, подати собираться вовремя. Еще одно. В провинции не спокойно. А Парфия рядом. Нужно готовить опорные пункты по стране, где будут формироваться союзные силы, способные противостоять парфянам. Обучение и боевая готовность легионеров и вспомогательных сил тоже на тебе. Справишься?
   - Приложу все силы, Цезарь! - прямо глядя в глаза ответил Герод.
   - Хорошо. Все документы тебе оформят в канцелярии наместника. Там же получишь деньги на содержание легионеров. Остальное - твое усмотрение. Можешь идти.
   - Позволь перед прощанием поднести тебе небольшой подарок, наместник, - склонил голову Герот.
   Это тоже вполне входило в римские традиции. Интересно, что он подарит. Не иначе, как "подарок в виде золотых монет"? - внутренне усмехнулся Секст - хоть что-то в нем от варварского князька есть.
   Герод повернулся к входу и хлопнул в ладоши. Вошедший слуга нес в руках золотой поднос, на котором стояла ваза невероятной, небывалой красоты, сделанная из какого-то белого, словно изнутри светящегося материала, расписанная красками сказочных цветов. Что-то подобное Секст видел в Александрии. Но эта была намного больше и изящнее. У римлянина, большого ценителя искусства, перебило дыхание. Он бросился к вазе, бережно, как первенца, взял ее в руки. Он понимал, что нужно сказать что-то вежливое в ответ на подарок. Но отвести взгляд от этого чуда было выше его сил. Наконец, он пришел в себя.
   - Благодарю тебя, сын Антипатра! - почти прошептал он - Это, поистине, замечательный подарок для ценителя. Ты должен увидеть и оценить мою коллекцию. Я собирал ее с ранней юности. Там есть вазы из Испании и Скифии, изделия персов и жителей страны Инд.
   - И я благодарю тебя, наместник, за честь лицезреть твое собрание.
   Они долго осматривали собрание Секста. В основном, говорил хозяин. Герод изредка вставлял в его эмоциональную речь свои замечания, остроумные соображения, заставлявшие улыбаться римского патриция. Словом, расстались они друзьями. Перед прощанием Герод вновь склонил голову в поклоне.
   - Дозволь, Секст, просить о милости
   - Конечно, дорогой Герод. Все, что в моих силах.
   - Можно ли сделать так, чтобы откупщики не касались тех территорий, где ты доверишь мне представлять Великий Рим и его наместника?
   - Хм, - пробормотал Секст. Мысль была неожиданной.
   - А кто будет вносить подати, столь необходимые Риму?
   - Я гарантирую, что их не станет меньше, а поступать они будут столь же регулярно.
   - Хорошо. Я попробую - наконец, сказал Секст после раздумья, - Публиканы будут протестовать в Риме. Ну, ничего. Пока во главе Великого Рима находится Гай, думаю, мы справимся. Действуй. Но податей не должно быть меньше.
   Герод поклонился и вышел из комнаты. Да. Секст на него произвел куда менее сильное впечатление, чем его Великий брат. Но, мир стоит принимать таким, каким он есть. Секст - совсем не плохой человек и приятный собеседник. В конце концов, союз заключен не с Секстом, а с Римом. Да и семейные дела нужно делать.
   Герод вышел из дворца и кликнул своих сопровождающих.
   - Пора. Все документы готовы. Отправляемся.
  

***

  
   Самария, город с мощными, хотя и обветшалыми стенами, стоял на высоком холме. Холм был настолько высок, что с городских башен было видно море на горизонте. В прежние века город, столица Северного царства, славился дворцами и рынками, торговал с финикийцами и арабами. Рядом с Самарией возвышался храм, конкурирующий с Ерушалаимским Храмом. Но сегодня все было иначе. Храм был разрушен Хасмонеями, а основные пути переместились. Набатейские караваны шли в Дамаск, минуя Самарию, караваны из Александрии и Тира с товарами из дальних стран за морем шли по прибрежным дорогам в Антиохию. Город ветшал.
   Некогда он конкурировал с Ерушалаимом и Дамаском. Теперь в нем было не более десяти тысяч жителей. Здесь, во дворце прежних владык Израильского царства, северного осколка державы древних царей, расположился Герод. Место чудесное. Вот руки бы к нему приложить, был бы город не хуже Ерушалаима, а то и Антиохии. Стянуть сюда караванную торговлю, построить свой порт. Наладить ремесло, чтобы было, чем торговать. Да, хоть из того же Дамаска переманить ремесленников. Поправить здесь лет десять. Только, где же взять эти десять лет? Ладно, пока буду делать то, что возможно. Так думал Герод, вступая под своды своей новой резиденции.
   Больше недели обживались на новом месте. Пришлось повозиться, расселяя свою возросшую личную армию, размещая советников и канцеляристов, слуг и домочадцев. Дел хватило всем. На девятый день, когда солнце только показалось нал горизонтом, Герод выехал в Финикию. Путь не долгий. А вот сделать там дел предстояло немало. Потому с собой Герод взял пятьсот лучших воинов, Нафанаила и Баруха.
   Встреча прошла без восторгов и слез. Хотя слава Герода и достигла этих мест, римский трибун, возглавлявший военные силы Финикии совсем не рад был появлению начальника. Но Герод умел, если считал это нужным, склонять людей на свою сторону. В качестве квестора наместника Секста Цезаря, он привез с собой жалование за два месяца, которое тут же было роздано легионерам. Не остался в убытке и сам трибун. Вместе с тем, Герод тут же потребовал ежедневных занятий в войсках, от которых в спокойной Финикии римляне начали уже отвыкать.
   Префект не только наблюдал за воинскими упражнениями, но тренировался вместе с легионерами, штурмовал учебные крепости, заставлял тренироваться и римских воинов. Сталкиваясь с ним в ходе учебных поединков, римляне быстро уяснили, что слава бывшего тетрарха Галилеи совсем не дутая. А воины его не уступают даже триариям.
   По вечерам Герод часто уединялся в палатке с военачальником римского отряда. Разговор шел об охране дорог, о сборах податей, о быте воинов и его организации. Герод внимательно слушал, давал советы. Военный трибун по-новому смотрел на своего молодого начальника.
   Однако больше времени Герод проводил в торговых кварталах Тира и Сидона. Он помнил старую притчу о том, что торговцу нужно говорить не "дай", а "на". Но это "на" должно быть очень тонко подано, чтобы за него хватились и, что важнее, чтобы оно принесло пользу тебе самому.
   Долгие беседы с уважаемыми купцами, главами самых богатых торговых домов дали сразу два результата. Первый результат - Герод понял, почему казна наполнялась плохо, а народ стонал от гнета сборщиков податей. То, что откупы - зло и главная причина разорения провинций, он знал и ранее. Собственно, потому он и попросил Секста защитить его от откупщиков-публиканов. Но теперь перед его глазами встало Зло во всем его величии. Откупщики собирали втрое и вчетверо больше, чем платили в казну. Понятно, что уважаемые купцы лукавили перед собратом, ставшим римским чиновником. Что-то проходило мимо мытарей. Но беда была совершенно реальной.
   Меры будут приняты. О них и думал, Герод все дни, с тех пор, как покинул Ерушалаим, о них он и советовался с Барухом и Нафанаилом. Итак, тысячу талантов он должен отослать из Финикии и Самарии в казну провинции. Это огромные суммы, почти пятнадцать миллионов римских сестерциев. Но это по силам выплатить Героду. Теперь считаем собственные расходы. Оплата воинов и мытарей, хранение и провоз. Положим еще сто, ну, двести тысяч серебряных кругляков. Что-то должно остаться самому Героду. Итого, двадцать миллионов сестерциев. По словам торговцев, пополаны вытрясли из Финикии почти пятьдесят миллионов серебра. Значит, можно почти в два с половиной раза снизить налоги, выплачивая все, что требует Рим и Антиохия.
   Но есть и вторая задача. Он не только римский чиновник, но представитель дома Антипатра. Значит, снижать подать стоит не всем. Те, кто покупает товары у купцов, которых контролирует Герод, должны платить мало. Остальные же - не больше, чем прежде. Но и не меньше. Меньше подать, дешевле товар. Легче найти покупателя. Об этом и беседовали за чащей холодного вина во дворцах торговых владык Финикии. Из Самарии и из Дамаска пойдут к ним караваны с товарами дальних стран, принадлежащими дому Антипатра. Как и те, которые покупают купцы из этого дома. Так решил Герод. Те же торговцы, что будут продолжать торговать помимо него, будут вынуждены получать меньше.
   Три месяца провел Герод в Финикии. Организовал защиту дорог, охрану портов и рынков, безопасность на улицах. Его слава победителя галилейских разбойников помогала не меньше, чем доблесть воинов или дисциплина римских легионеров. Весть о возможном снижении податей и условии этого снижения взбудоражила купцов. В конце концов, они согласились с новыми правилами торговли. Зато взвыли купцы славного города Дамаска. Значительная часть товаров, поступавших сюда, тоже вывозилась через финикийские порты. Для них новые правила торговли были чреваты убытками. Герод поспешил в Дамаск, оставив Баруха с сотней воинов в Финикии. В его задачу входило создание собственного торгового дома, который бы представлял интересы Герода.
   В Дамаске Герод был лишь финансовым агентом наместника. Потому воинские проблемы города и округи его не волновали. Представившись легату, расквартированного легиона, как оказалось, знавшего Антипатра, Герод занялся делами торговыми и эрарными.
   Купцы Дамаска тоже могут пользоваться предложенными льготами. Но только, если покупают товар у его дома и продают его "правильным" купцам. Причем касается это только той части маршрутов, которые идут на запад и северо-запад. На остальных направлениях у дома Антипатра нет интересов. Постепенно, многодневные переговоры дали результат. Торговые пути были намечены. Тем более, что пряности с юга были не единственными товарами, которыми торговали дамасские купцы. В Дамаске тоже Герод оставил своего поверенного с сотней воинов. Цепь, выстроенная Геродом, начала работать.
   Собранные налоги отвезли в Антиохию. Их было даже больше. Секст лично благодарил Герода, написал в Рим о его уникальных талантах. С учетом поступлений из Дамаска и из Самарии, удалось отправить почти двадцать миллионов сестерциев. Двести талантов осело в подвалах Самарии. Люди тоже получили жалование, да и римские легионеры обижены не были. Год был удачен. Торговля дома Антипатра возросла больше, чем на треть. А это уже многие сотни талантов. Правда, не все они в золоте и серебре. Что-то уже вложено в новые ткани, лекарства, пряности, оружие и драгоценные камни, наемные сотни и корабли.
   Усталый до последней степени, Герод возвращался в Самарию. Выезжали ранней весной, а возвращались уже в глубокую зиму. От моря неслись шквальные ветры, прорываясь сквозь горы, дожди заливали округу. Отряд Герода подъехал к стенам древней столицы, больше всего напоминая изгнанников или бродяг. Вода лилась с них ручьями. Уже во дворце Герод почувствовал недомогание.
   В глазах будто засыпан песок, раскалывается голова. Постоянно хочется лечь. Горячее купание на время принесло облегчение, но к утру он впал в забытье. Советники и друзья теснились в соседней комнате, а у постели Герода лекарь давал ему целебное снадобье, менял холодные тряпицы на голову. Почти месяц Герод находился между жизнью и смертью. Но молодой организм выдержал. Жар спал. Медленно возвращались силы и жизнь. К концу третьей недели Герод приказал позвать советников. Те, несмело приблизились.
   - Что стряслось за то время, пока я тут отлеживал бока? - слабо улыбнулся Герод.
   - Господин, беда! Кто-то распустил ложные слухи, что Цезарь погиб в Африке, а республиканцы победили. Легионы взбунтовались. Наместник убит. Глава бунтовщиков Квинт Цецилий Бас, легат Секста Юлия Цезаря, засел в крепости Апама близь Антиохии. Его осаждает другой легат, Антистий Вет. Но на помощь Басу идут кочевники и парфяне.
   Герод упал на подушки. Всевышний, за что?! Все складывалось так успешно, так правильно! Он отдышался.
   - Собрать все войска! Пошлите гонца к отцу и в Финикию. Пусть готовятся к выступлению. Всех военачальников ко мне.
   И в этот момент тьма вновь накрыла его.
  

***

   Еще месяц пролежал в постели Герод, временами впадая в забытье, временами мечась по кровати в бешенстве от собственной беспомощности. Помощь войсками Герода и его семьи не решила проблему Сирии. На выручку к мятежникам пришли парфяне. Теперь уже римляне оказались в положении загнанных зверей, запертые в Антиохии. Взять город парфяне не смогли. Их отряд ушел за реку. Но вскоре большие события вытеснили из круга внимания и этот эпизод.
   В Риме был убит Цезарь. Убийцы, не будучи уверены в своей готовности противостоять сторонникам диктатора, отступили на восток. В Антиохию прибыл Гай Кассий Лонгин, утвержденный Сенатом в качестве наместника всех восточных провинций. Он и воспитанник диктатора, Юний Брут, были душой заговора против Цезаря, лидерами республиканской аристократии. Теперь Кассий готовился к последней битве.
   Его популярность в легионах была столь велика, что еще до утверждения Сенатом сего наместничества большая часть войск, в том числе те, что успел собрать бунтовщик Бас, перешла на его сторону. Баса убили собственные солдаты. Поблагодарив за помощь и верность Риму братьев Герода, прибывших на выручку римлянам, он отпустил их, но велел пригласить к себе Герода и Антипатра.
   Враги идумейцев от Александрии до Антиохии возликовали. Конец пришел власти проклятых выскочек, власти ненавистного Герода и его отца Антипатра. Кассий - убийца их покровителя, Цезаря. Значит, убьет и его сторонников. Но Герод и Антипатр знали, что радость их врагов несколько преждевременна.
   Для Гая Кассия с младенчества отстаивающего права и свободы римского патрициата, идумейцы просто не были предметом оценки и политических рассуждений. Это - один из инструментов в борьбе с настоящими врагами: пасынком Цезаря, Гаем Юлием Цезарем Октавианом и любимым легатом и сподвижником Цезаря, Марком Антонием. Сражаясь, как противники, в Мутинской войне, они смогли объединиться перед лицом общих врагов и заключить тайное соглашение вместе с Марком Эмилием Лепидом, Великим Понтификом Рима. Участники соглашения получили имя триумвиров и чрезвычайные права "для приведения в порядок государства". Идумейцы понимали, для чего их вызывает наместник, были готовы к этому разговору.
   Кассий принимал их в том же дворце, где годом раньше Секст утверждал в должности Герода. Даже обстановка осталась прежней. Скорее всего, у Кассия просто не было времени заниматься этим. Его занимало другое. Республиканцы стягивали к Балканам все силы, какие могли собрать, до каких могли дотянуться. В это же время к Италии стягивались силы сторонников Гая Юлия Цезаря. В этой ситуации кому интересно заниматься "большой политикой" маленьких царств на востоке, когда решается судьба мира? Это просто смешно.
   Их принимали по одному. Антипарт предстал, как прокуратор Иудеи, а Герод, как чиновник наместника Сирии. Первым зашел Герод. Поприветствовал, как полагалось подчиненному приветствовать командира. В этот раз Герод не стал играть в римлянина. Он был в обычной тунике, в сегментном панцире с перекрещивающимися поясами, именуемыми балетусы, но без меча, лишь с кинжалом.
   Кассий, высокий и коренастый мужчина с мясистым носом и грубым лицом, внимательно смотрел на префекта.
   - Я много слышал о тебе сын Антипатра. Много хорошего и много плохого.
   - Тем самым, господин, ты сам можешь сделать вывод обо мне, поскольку слышал обе стороны, - ответил Герод, смотря в глаза патрицию.
   Патриций усмехнулся: А не боишься, что я велю просто казнить тебя. Ведь именно этого ждут все в твоей Иудее?
   - Не боюсь, - спокойно ответил Герод.
   - Почему?
   - Во-первых, все мы в руках Всевышнего. Раз Он так решил, значит - такая моя судьба. Во-вторых, если бы ты решил так поступить, я уже был бы на голову короче, а не имел бы счастье беседовать с тобой. Ну, и в-третьих, вряд ли все в Иудее ждут моей смерти. Скорее, ее ждут те же люди, что ждут и твоей смерти не меньше, чем моей.
   - А ты умен, иудей. Умен и не труслив. Редкое сочетание для сирийца, - проговорил Кассий - Это сочетание может позже сослужить пользу Риму. Или стать опасным. Посмотрим. Пока же ты мне нужен, как квестор, ответственный за сборы податей с Финикии.
   - Слушаю тебя, господин, - склонил голову Герод.
   - Я знаю, что ты собрал и отправил подати из Финикии даже в большем объеме, чем требовал наместник. Это оценили в Риме. Но обстоятельства сложились так, что мне нужно еще.
   - Господин, это не просто - проговорил Герод, - Караваны еще не вернулись, а с крестьян много не выжмешь.
   - Я, наверное, невнятно говорю, иудей, - Кассий нервно дернул подбородком, - мне нужно еще десять миллионов сестерциев с твоей Финикии. Можешь продать в рабство всех ее жителей, можешь разорить их. Делай все, что хочешь. Но через месяц десять миллионов серебряных монет должно поступить в мою казну. И горе всем вам, если этого не случится. Ты знаешь, меня зовут Гай Кассий. Я не бросаюсь обещаниями. Но сделав это, ты заработаешь признание Рима. А оно, как ты тоже знаешь, превращается в золото очень легко. Или во что-то, что ценнее золота.
   - Я понял, господин! Я выполню поручение. Я могу идти?
   - Иди.
   Близким образом протекала беседа с Антипатром. Только сумма была меньше. Вечером в одном из домов близь дворца наместника отец и сын держали совет.
   - Мне не нравится этот патриций - начал Герод - Он спесив и злобен, как члены Синедриона.
   - Он испуган, сын, - ответил Антипатр - В Италии уже собираются ветераны Цезаря под знамена Марка Антония, которого мы принимали в нашем доме. Это - великий воин и добрый человек. С ним пасынок и наследник Цезаря, Октавиан со своим другом, полководцем Агриппой. Кассий не уверен в победе.
   - Может, потянем время? - спросил Герод.
   - Не успеем. Они сойдутся в лучшем случае, через полгода. За это время Кассий, действительно, продаст в рабство и финикийцев, и иудеев, разорит их города. Да и нам снести головы он тоже успеет. Нужно дать. Но дать так, чтобы он больше не стал требовать.
   - Как это, отец? - не понял Герод.
   - Все же ты еще многого не понимаешь - вздохнул Антипатр - Помнишь, как воевал с тобой галилейский разбойник?
   - Плохо воевал. Трусливо, коли я смог его разбить.
   - Я не о том. Он писал письма в Синедрион. Что на самом деле происходило в Сепфорисе, не знал никто из судей. Но письма создавали образ, который им заменил знание об области.
   - Мы будем писать письма?
   - Нет, сын. Письма будут писать другие люди. Это будут доносы о нашей жестокости при сборе налогов. Они для Кассия, который скоро уедет в Эфес, куда стягиваются легионы из восточных провинций, будут знаками выполнения его воли. Вникать в дела провинции он не будет.
   Герод рассмеялся. Как просто! Его отец - самый мудрый человек на свете. Они, дом Антипатра, заплатят этот побор. Их земли, в отличие от соседних стран, останутся целыми и не разграбленными. Им не придется продавать в рабство детей, закладывать ростовщикам общественные здания и золотую посуду. А письма создадут "правильное" впечатление у римлянина, который по воле злой судьбы оказался наместником. Он решит, что дом Антипатра выжал все из подвластных территорий, и не потребует больше.
  

***

   Через месяц во дворец наместника близь Антиохии вступал Герод, сопровождаемый вереницей носильщиков с кожаными мешками за спиной. Кассий ждал его.
   - Наместник, здесь шестнадцать миллионов, - столько, сколько ты повелел собрать с Келесирии и Иудеи.
   - Ты верный друг Рима, - усмехнулся патриций, довольно глядя на мешки с серебром, - Но и пес ты изрядный, не знающий жалости.
   - Я выполнил твое поручение, - ответил с поклоном Герод.
   - Да! Клянусь Юпитером, да! Ты можешь просить награду. Подумай до завтра. Разрешаю. Но торопись, вечером завтрашнего дня я отбываю в Эфес.
   Патриций в благодушном настроении отпустил финансиста. Он смотрел на серебро, но представлял марширующие легионы, боевые корабли, представлял смерть Антония и Октавиана. Они сами сделали свой выбор. Рим не будет пресмыкаться перед царем, как какие-нибудь египтяне или сирийцы. Во всяком случае, до тех пор, пока жив Гай Кассий Лонгин. А этот иудей может быть полезен. Не забыть бы о нем в Риме.
  

***

   Герод вошел во двор виллы, где остановился перед визитом к наместнику. Что-то было не так. Слуги отводили взгляд, старались не попадаться ему на пути.
   Из дома вышел Барух с красными, заплаканными глазами. Слезы текли из его глаз.
   - Герод! - он зарыдал.
   - Что случилось? Что с тобой?!
   - Со мной... Антипатр... Его нет.... Из Ерушалаима прибыл караван. Антипатр отравлен. К наместнику едет его убийца, Малих. - Советник обнял Герода и слезы их смешались.
  

Глава V.

Поминовение Антипатра

   В зале, где собрались самые близкие соратники Герода, звучали слова поминальной молитвы. Горели свечи, не рассеивая, а, наоборот, подчеркивая тьму, подступавшую к сердцу каждого присутствующего. Антипатру были не просто верны. Его любили, как любят старшего друга, отца, наставника, его боготворили, как боготворят защитника и помощника в трудную минуту. Его слова запоминали. А теперь... теперь его нет.
   Его проседи не превратятся в седины, его голос больше не будет звучать в зале Совета и за пиршественным столом, в шуме боя и в доверительной беседе. Его нет. Пустота в душе Герода будто всасывала в себя все сущее. Было холодно в нагретой комнате. Было безразлично. Боль, горе потери выдавливало все другие мысли и чувства.
   Впрочем, нет. Одно чувство оставалось. Жажда мести! Отец ушел к Всевышнему не в постели, окруженный любящей семьей и друзьями, но пал жертвой людской подлости и ненависти. Месть была тем, что заставляло Герода вновь и вновь возвращаться к ненавидимому им в тот момент миру. Месть! Когда стихли звуки молитвы, он почти шепотом сказал: Друзья! Прощу всех пройти ко мне. Отец да упокоится с миром!
   Герод, да и все собравшиеся в комнате для переговоров в доме близ Антиохии, знали, что совсем недалеко здесь живет посольство из Ерушалаима, возглавляемое проклятым Малихом. Они знали, что пока Фасаэль с Гирканом возносили молитвы над телом Антипатра, Антигон, враг Гиркана, идет на Ерушалаим со своим войском, чтобы захватить дворец и Храм. Знали, что саддукеи и все сильные мира сего приветствуют его появление. Знали они, что не пройдет и месяца, как с Гирканом случиться беда. Какая? Не все ли равно. Важно, что на опустевший престол взойдет новый царь - Антигон. Но знали они и то, что не бывать этому пока в их жилах течет кровь.
   - Друзья! - начал Герод - Волею моего отца я принимаю на себя ответственность за дом Антипатра. А потому - он помедлил, - А потому завтра же ко всем, верным мне и нашему дому войскам отправятся гонцы. Место сбора - Самария. Время - неделя. Герод сын Антипатра идет на Ерушалаим!
   Собравшиеся начали переглядываться, обмениваться репликами, но Герод вновь заговорил.
   - Это будет не просто месть, но восстановление дела Антипатра. Мы не можем отдать город, страну и Храм, для которого он столько сделал. Время слов кончилось. Начинается время мечей. К воинам, друзья! И пусть огонь горит в груди каждого, идущего со мной!
   Герод встал. Встали и его соратники. Дел много. Нужно спешить.
   - Бранн, подожди - вдруг бросил Герод.
   Великан застыл. Они остались вдвоем.
   - Малих не должен жить. Он не должен вернуться в Ерушалаим. Но ты вернуться должен. Ты меня понял?
   Наемник кивнул.
   - Золото, люди, оружие - все в твоем распоряжении.
   - А Кассий?
   - Кассию сейчас не до Иудеи. Завтра он отбывает к войскам.
   - Я понял Герод. Все сделаю. Ты выезжай, а я через два дня нагоню тебя на пути к Самарии.

***

   Солнце только начало клониться к закату, когда к дому, где остановилось посольство из Иудеи, подъехали римские воины во главе с центурионом, огромным, светловолосым мужчиной со шрамом на щеке. Спустившись с коня, центурион вытащил свиток: У меня послание от наместника к главе посольства, почтенному советнику Малиху - бросил он стражникам у дверей. Слова "почтенный советник" он нарочито выделил пренебрежительным тоном, давая понять, как он, римский воин, относится к варварским советникам.
   Стражники посторонились.
   - Где мне найти его? - бросил легионер.
   - Он пребывает в опочивальне, почтенный воин, - промямлил стражник.
   - Хорошо. Вытащим его из кровати. Пошли! - приказал он подчиненным.
   Римляне вошли в дом, но уже через четверть часа вышли. Не торопясь сели на коней и поехали в сторону дворца наместника.
   Из комнаты Малиха ни доносилось не звука. Зная вспыльчивый характер нового фаворита повелителя Антигона, слуги не решились его беспокоить. Лишь поздно вечером слуга со светильником решился открыть дверь в комнату Малиха. Советник сидел в кресле, держа собственную отрубленную голову на коленях. Ужас и непонимание застыли в мертвых глазах. Слуга закричал.
  

***

  
   Войско приближалось к Ерушалаиму. Штурмовать с отрядом в пять тысяч человек город со ста тысячами жителей, обнесенный тремя стенами нечего было и думать. Но Герод и не собирался штурмовать столицу своей страны. Он шел спасать ее монарха, оказавшегося в заложниках у мятежников. Об этом говорили его лазутчики на городском рынке, об этом шептались люди возле домов. Его ждали.
   В это же время из противоположных ворот выезжали сторонники Антигона со своим отрядом. Они понимали, что удержать город они не смогут. Понимали, что проклятые потомки водоносов и горшечников просто откроют ворота идумейцу, а его воины покосят воинов князей мира, как свежую траву. Они не успели даже убить этого недоноска Гиркана и антипатрово отродье, Фасаэля. Слишком стремительным был бросок идумейца. Они рассчитывали на месяц подготовки. На помощь армии Антигона. Но прошла две недели и ненавистный Герод уже у стен. А разбитая Геродом армия Антигона бежала на восток. Ничего. Судьба переменчива.
   Антигон отправлялся за Евфрат в Ктесифон, столицу Великой Парфии. Римляне надежд не оправдали. Они предали его отца. Предали и самого Антигона. Теперь ставка будет сделана на латников парфянского царя.
   Но то, что было несчастьем для Антигона и сильных домов, стало праздником для жителей нижнего города. От самых ворот воинов Герода встречала толпа горожан. Они радовались ему, как дети, потерявшие и вновь обретшие отца и защитника. Он плакали по Антипатру и клялись в верности его сыну. Разве не это - лучший памятник погибшему отцу? - вдруг подумал Герод - Будут ли меня поминать также? Что останется после меня?
   Но времени на раздумье не было. За домами показался царский дворец, где его уже ждал брат и верные Гиркану царедворцы. Герод спрыгнул с коня и обнял старшего брата. Его полные боли глаза оказались рядом с глазами Герода.
   - Брат... Отца больше нет, - только и смог выдавить Фасаэль.
   Герод прижал голову брата к груди.
   - Мы мужчины, брат! - сказал он, невольно копируя интонации отца - Отец завещал нам свою цель и заботу о семье. Мы не можем предать ее!
   - Я знаю. Но в душе нет ничего. Даже желания жить. Мать одела траурные одежды и никого не желает видеть. Она тоже хочет умереть.
   - Этому не бывать. И ты, и мать должны жить в память об отце, должны жить, чтобы через сотни лет люди помнили об Антипатре. Дела вытесняют боль. Пойдем, брат.
   Они вошли во дворец. Гиркан ждал его в царском зале. Герод подошел к уже старому и сгорбленному царю, приклонил колено и поцеловал подол его одеяния.
   - Приветствую тебя, царь Иудеи!
   - И ты будь благополучен, Герод! Как же я рад тебя видеть в это страшное время! И знай, что я любил Антипатра, как самого близкого друга, - поспешно добавил он.
   - Я постараюсь заменить его, насколько хватит моих сил, - ответил Герод - Прости, царь, но я должен повидать мать.
   Герод поклонился и вышел.
   Гиркан слаб. Он вцепится в любого, кто сможет дать ему возможность не думать о правлении, но размышлять о близости катастрофы и тщетности бытия. И так же легко сменит его. Но и Фасаэль - не опора. Он добр и честен, но слаб. Отец не смог передать ему своей силы. Не случайно, он не хотел отпускать его от себя. Силен духом младший брат, Иосиф. Но и он еще нуждается в опеке. Слишком самонадеян. Ферарос же полностью погружен в удовольствия, любовные утехи, торговые дела и не желает знать ничего, кроме них.
   Знакомое юное создание заступило ему дорогу.
   - Здравствуй, Ирод, защитник народа! - приветствовала его девушка - Почему тебя не было так долго? Дедушка Гиркан плакал и звал тебя. А дядя Антигон писал мне, что ты ешь маленьких детей. Только он обманывал. Я знаю.
   - Я спешил, принцесса Марьянма! Как только смог, прибыл в Ерушалаим! А маленьким детям я предпочитаю больших овец. Особенно на обед - почтительно, хотя и с иронией, как и положено старшему в отношении младшей, ответил Герод.
   - Я тоже скучала по тебе, - вдруг выпалила принцесса и выбежала прочь.
   Опять Герод почувствовал странное теснение в груди, такое неуместное в столь трудный час.
   Но через миг он уже опять забыл о чудной девушке. Слишком много дел. Герод посетил мать. Нежностью и почтением он смог заставить Кипру поесть, сменить одеяния, омыться. Лишь, когда из постели послышалось равномерное дыхание спящего человека, Герод вышел в зал дома Антипатра. Здесь его ждала семья. Ждали советники и воины, купцы и близкие друзья, те, кто и составлял опору дома.
   Почти неделю во время ежедневных собраний Герод только слушал. Торговая держава Антипатра была велика. Чтобы принять решение, нужно было знать слишком много, услышать слишком многих. Через неделю он уже сам вел совет семьи.
   Начал говорить Нафанаил, один из самых близкий советников отца, переданный им Героду.
   - Времена трудные. Римляне схватились в Македонии. Не сегодня, так завтра войска Антония и Октавиана сойдутся с армией Кассия и Брута. Кто победит, знает лишь Единый. Армия наследников Цезаря меньше, но намного лучше обучена. Ее основу составляют ветераны Великого Римлянина. Но Кассий, сам великий полководец. И он сумел собрать сто тысяч воинов в Азии. Ему помогли парфяне. Для нас эта война - беда. Кто бы из них не победил, римляне будут слабее, а значит, угроза со стороны Парфии усиливается. К царю Парфии, Ороду, бежал Антигон. Царь милостиво принял его. И это тоже плохо.
   - Как дела с торговлей? - спросил Герод.
   - Здесь, хвала Всевышнему, все в порядке. Караваны идут. Купцы Финикии и Дамаска стараются брать наши товары. В обратную сторону идут вина и масло, оружие и прочные ткани для палаток кочевников. Пошлины Самарии и Финикии дали нам еще триста талантов, а доходы с торговли составили за год две тысячи талантов.
   - Это хорошо. Сколько воинов мы можем собрать к Ерушалаиму?
   - Кроме тех, которые охраняют караваны, восемь тысяч мечей, - это уже Бранн, ставший главным военачальником дома.
   Братья Герода сидели молча. Так было и на советах, которые проводил Антипатр.
   - Теперь слушайте меня, люди дома Антипатра, - начал свою речь Герод - Нужно принимать меры, чтобы трудные времена не стали еще труднее. Можем ли мы выстоять одни против войска парфян? Нет. Можем ли мы рассчитывать на помощь римлян, когда они сошлись в великой битве между собой? Опять нет. Потому. Нафанаил постепенно и незаметно переведи основные торговые потоки на Александрию. Ферарос (брат встрепенулся), ты поедешь в Александрию. Нужно, чтобы у нас там был свой торговый дом со складами, друзьями и союзниками. Советник Симон тебе поможет.
   Молодой иудей важно кивнул головой, а Герод продолжал.
   - Вы возьмете все, что будет нужно для этого: золото, коней, людей, товары. Этнарх Александрии сделает ваш путь легким. За это мы простим ему треть его долга нашему дому. Пусть в нашем александрийском доме хранится четверть всех запасов дома Антипатра. А сам дом кроме пряностей начнет активнее внедряться в торговлю зерном. Ты начал это дело, брат! Тебе и продолжать.
   - А остальное золото? - спросил Барух, бывший с Геродом еще в Галилее.
   - Ты спросил правильно. Еще четверть пусть хранится в нашем представительстве в Аскелоне. Оставшиеся части разделим между Идумеей и Ерушалаимом. В Идумею поедешь ты, Иосиф. С собой возьмешь пятьсот воинов. Но после того, как сокровища будут надежно укрыты, ты поедешь в крепость Масаду. Будешь готовить ее к осаде. Она должна стать нашей надеждой в черный день.
   - Ты думаешь, что такой день настанет? - спросил младший брат.
   - Я хочу, чтобы мы были к нему готовы. Да, Нафанаил, нужно очень постепенно найти купцов, которым мы можем полностью доверять, торгующих в Дамаске и Тире. Если нам придется покинуть эти места, они должны продолжить нашу торговлю. Это возможно?
   - Это трудно. Купец ищет выгоду. А союз со слабым - плохая сделка. Лучше я сделаю "купцами" наших людей, посажу их в Тир и Дамаск, велю вести караваны от Красного моря.
   - Хорошо. Еще, пошли нашего человека в Эфес. Пусть начнет обустраивать торговлю в этих краях. Я знаю, что будет трудно. Но это важно. У него тоже должно быть все, чтобы начать дело и успешно его развивать. Там есть община наших единоверцев и обширные связи. Если рухнет все, то оттуда мы начнем наше новое восхождение. Теперь про воинов, - Герод обернулся к Бранну - Пятьсот воинов пойдут с Иосифом. Триста - с Фераросом. Еще пятьсот воинов пусть сидят в Самарии. Столько же в Финикии. Двести воинов, как лазутчиков, отправить в сторону Антиохии и Ирана. Этих отберешь сам. Тысяча клинков пусть ждут нас в Идумее. Остальных стянуть к Ерушалаиму.
   - Я понял, Герод.
   - Да, еще. Фасаэль, сколько воинов у тебя в Ерушалаиме?
   Фасаэль словно вынырнул из омута, не понимая, что хочет от него брат.
   - Брат мой, тетрарх Ерушалаима, сколько воинов есть в Священном городе?
   - Ну, тысяч семь будет - совсем не сразу ответил Фасаэль - Но это совсем слабые, ненадежные воины.
   - Нужно из них сделать хоть пять тысяч надежных, таких, которые смогут отстоять город, если возникнет такая опасность. Да, последнее. Воля Всевышнего непостижима умам смертных, потому нужно готовиться к любому развитию событий. Пусть половина богатств семьи, что находятся здесь, будут превращены в драгоценные камни, а камни уложены в мешки. Пусть все это хранится в подвале нашего дома и при хорошей страже. Две тысячи воинов должны по команде в течение получаса быть готовы выступить. Пусть все члены семьи, что находятся в Ерушалаиме, не покидают дом, не сказав управляющему, где их можно будет быстро найти.
   - Герод, ты ждешь беды? - спросил Иосиф.
   - Я хочу быть к ней готовым. Отец возложил на меня ответственность за дом и семью. Я хочу быть уверен, что я буду чист перед его памятью, что я сделал все. Это и будет лучшим поминовением Антипатру.
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"