Блоцкий Олег Михайлович: другие произведения.

Гауптвахта

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Peклaмa:


Оценка: 6.03*10  Ваша оценка:

  Олег БЛОЦКИЙ
  
  ГАУПТВАХТА
  (ИСТОРИИ О ВОЕННОМ ИНСТИТУТЕ)
  
  повесть
  
  * * *
  "Прочный сплав высокой технической оснащенности,
  воинского мастерства и несокрушимого морального духа -
  таков боевой потенциал Советских Вооруженных сил.
  Теперь в рядах защитников Родины стоят уже сыновья и
  внуки героев Великой Отечественной войны... Они верны
  героическим традициям нашей армии, нашего народа".
  (Из доклада Генерального Секретаря ЦК КПСС тов. Л.И.Брежнева на XXVI съезде КПСС 23 февраля 1981 года.)
  
  * * *
  "МГГ - святое место!
  В камере темно и тесно.
  Часовой, как родный брат
  Вам по морде двинуть рад".
  (Надпись на стене в одной из камер Московской гарнизонный гауптвахты (МГГ))
  
  Глава 1. Путь в неизвестность
  
  Мы с Андреем шагаем по Москве. Я - курсант третьего курса Военного Института Министерства Обороны, а попросту ВИИЯ. Андрей - старшина курса и тоже курсант.
  Вообще-то, по Уставу - этому незыблемому своду законов, которые регламентируют всю нашу военную жизнь от подъема до отбоя, давить пешкодрала мы не должны. Сия мудрая армейская книга четко указывает: "Конвоирование арестованных пешим порядком в городах..., через рынки, по тротуарам, а также проезд с арестованными в общественном транспорте запрещается". Но в армии Устав носит чисто прикладной характер: когда надо какого-либо зарвавшегося подчиненного на место поставить - цитируют взахлеб, а если работы какие-нибудь сверхурочные выпадают, то начальники о нем забывают напрочь.
  Впрочем, наш майор, когда мы в чем-либо проштрафимся (а такое происходит практически ежедневно), устало и с завидным постоянством реагирует, притворно вздыхая: "Не хотите жить как люди, значит, будем служить по Уставу".
  И тогда у нас начинается привеселенькая жизнь исключительно по букве все того же армейского закона. Майор лично, с секундомером в руке, вдумчивый и целеустремленный, изо дня в день контролирует все наши подъемы, зарядки, умывания, "оправление естественных надобностей" и прочие вещи, на которые по Уставу отводится строго определенное время. Однако эти жалкие секунды и временем-то в истинном его понимании назвать нельзя. Язык просто не поворачивается.
  Судя по всему, все эти "оправления" запихнули в Устав в последнюю очередь, когда составители выяснили, что двадцать четыре часа расписали, на службу время отвели, а на простые человеческие нужды - нет. Вот и получилось, что проснуться-одеться - сорок пять секунд, а умыться и зубы почистить не более чем за две минуты.
  Горе нам, если мы в эти секунды не укладываемся на глазах нашего придирчивого начальника курса Зиминова (в просторечье - "Земы" или "Офицерки"). В таком случае одна тренировка следует за другой, причем без перерыва и все за счет нашего личного времени, разумеется. Вместо того чтобы после обеда расслабиться минут на сорок, в магазинчик (по-нашему - чипок) за сигаретами сбегать или же просто на койке (если поблизости нет начальства) поваляться, лениво переваривая убогое институтское варево, мы мечемся по казарме, как последние салабоны.
  Сначала по команде майора из общего строя врассыпную мчимся к кроватям. Затем очень скоро скидываем с себя форму (не забывая аккуратно, по установленным нормам, сложить ее на табуретах) и быстро-быстро всасываемся под одеяла, массово изображая из себя спящих, чтобы буквально через минуту "проснуться" под нечеловеческий вопль дежурного по курсу - "Подъем".
  Через некоторое время (буквально секунды, не забыв о "процессе одевания" и про "заправку постелей") мы вновь образовываем строй, затравленно глядя на то, как бесстрастный Зема все это фиксирует, сосредоточенно взирая на секундомер. Мы почему-то очень надеемся, что на этом мучения закончены. Тем более что наше так называемое "свободное время" стремительно убывает, а на улице все так же галдят и хаотично перемещаются беззаботные курсанты с других факультетов.
  Но бодрый Офицерка, точно опытный дрессировщик в цирке, все гоняет и гоняет нас, как лошадей по кругу, приговаривая: "Устав - это вам не иностранный язык. Здесь и подумать надо!" Подобное отношение к чужой речи и нашим постоянным потугам в ее освоении раздражает и бесит до крайности, но перечить мы никак не можем, потому что с первых дней Института усвоили твердо: в армии любой приказ начальника - закон для подчиненного.
  Однако майор хоть и в военной форме, но тоже человек. Поэтому постоянно проводить время на курсе с рассвета и до одиннадцати вечера он в силах лишь несколько дней. Через некоторое время Зема сдыхает от постоянного соглядатайства за нами, собственных ранних подъемов и поздних отбоев (ведь ему до Института еще добраться надо, а вечером вернуться домой), перекладывая руководство всеми этими "упражнениями" на нашего старшину.
  Тот, безусловно, не дурилка. Андрею (клички "Старшинка" и "Барсик") в первую очередь учиться необходимо. Ведь именно для этого он и поступил, а не для того, чтобы нас из всех институтских закоулков, а также буфетов (на курсантском жаргоне все тех же чипков) постоянно выковыривать и гнать в классы на самоподготовку. Поэтому Старшинка, не долго думая, тут же скатывает подобную задачу на сержантов - командиров учебных групп. Те, в свою очередь, лопухами не являются абсолютно и моментально перепоручают все это младшим сержантам - своим подчиненным, но еще более мелким, которые рулят собственно языковыми группами, а проще говоря - нами.
  Ну, а со своими прямыми начальниками, которые, как правило, являются в дополнение ко всему нашими друзьями и собутыльниками, мы всегда находим общий язык. Еще бы нам не договориться, когда именно мы, пришедшие в Институт со школьной скамьи, не только успеваем по всем языковым предметам гораздо лучше них, поступивших в наше заведение из армии, но и постоянно даем списывать различные языковые диктанты, а также активно подсказываем на всех семинарах. Что-что, а обычная школьная доска, а вернее угроза возможного затяжного мекания и бекания перед ней во время беглых опросов преподавателей, похожих на стремительный штурм красноармейцами белогвардейского Крыма, необычайно сплачивает наших мелких начальничков с нами. Вернее даже - заставляет их тянуться к нам.
  Короче говоря, спустя некоторое время все потихонечку устаканивается до следующего какого-либо "массового залета". И тогда курс вновь порхает бабочками по казарме. Мы неоднократно заправляем армейские койки так, что на синих одеялах ни единой морщинки, или же бегаем в умывальник наперегонки в застиранных армейских трусах (у нас они зовутся "пятьдесят лет советскому футболу") по колено, линялых майках (цивильное исподнее майор носить категорически запрещает и заставляет переодеться во все казенное) и сапогах на босу ногу. А наблюдательный Зема, как обычно, делает категоричный вывод: "Порядок в казарме желает оставаться лучшим". Подобное заявление означает лишь то, что после занятий в субботу, во время так называемого парко-хозяйственного дня, ползать нам на карачках с тряпками в руках по всей нашей необъятной казарме дольше и тщательней обычного. То есть наша жизнь будет продолжаться все по тому же незыблемому Уставу.
  Сегодня, судя по всему, отправляя меня на гауптвахту, наш майор решил, что мы с Барсиком можем немного пожить как люди, и никакой машины не дал. Впрочем, откуда ему ее взять. Он сам пешком ходит.
  Шаг мой - короткий. Невысокий и крепкий Андрей летит вперед, как хорошая скаковая лошадь. Я все время отстаю. Передо мной колышется спина старшины.
  Сопровождающий замирает, оборачивается и качает головой. Я не меняю темп и едва ползу по улице. Наши интересы абсолютно не совпадают. Еще немного и я окажусь на Московской гарнизонной гауптвахте, а попросту - губе. Поэтому торопиться нет никакого смысла. Все-равно там буду.
  У Андрея же увольнение всего до четырех часов. Чем быстрее он передаст меня в руки "карающих органов", тем больше свободного времени у него останется. Яснее ясного, что наш многоопытный старшина не помчится сломя голову обратно в Институт, а рванет к какой-нибудь знакомой, прихватив по дороге пару бутылок портвейна. Тем более, что, едва выйдя за КПП, Андрей тут же метнулся к телефон автомату, и лицо его во время короткого разговора сияло, словно медная бляха ремня, начищенная к строевому смотру.
  - Давай быстрее, - торопит Старшинка, у которого васильковые глаза в предвкушение незапланированной встречи уже начали покрываться некой сладкой поволокой, - осталось немного.
  Я согласно киваю и едва-едва переставляю ноги, сердцем чувствуя, что губа где-то рядом. От площади Ильича мы доехала на трамвае до кинотеатра "Победа", а теперь, как я уже говорил, идем пешком.
  Какой день в столице, а я - за решетку!
  Начало лета. Зелень ярко-зеленая, сочная, свежая. Теплое солнце только взбирается в верхотуру. Асфальт вымыт поливальными машинами. Над ним курится легкий парок.
  Самое прекрасное время в Москве - конец весны и начало лета. Город еще не припорошен пылью, не задушен фиолетовым дымом, не иссушен солнцем. Гудят машины, звенят трамваи, идут беззаботные люди. Приятно видеть, что они не в строю и на них нет военной формы.
  Для нас - курсантов начальных курсов - любая легальная вылазка в город - праздник. Из-за прочной чугунной решетки и на свободу! Пусть на несколько часов. Все-равно. Каждый раз по-новому воспринимаешь краски, одежду, лица женщин и девушек. Как в сказку попадаешь - добрую и радостную.
  Наши знакомые девчонки все время удивляются: "Мальчики! Вы такие веселые, такие оптимисты! Не то, что мы - вечные буки. Откуда у вас это?"
  Мы с другом переглядываемся и продолжаем горланить задорные песни. Товарищ увлеченно терзает гитару. Девушки смеются и подхватывают мотив. Их звонкие и чистые голосочки сливаются с нашими - слегка огрубевшими.
  Милые девушки! Вам и невдомек, что радость наша от вашей реальности. Радость оттого, что мы здесь, а не в казарме. Еще два часа назад мы - грязные и потные - ползали под рядами кроватей с мокрыми тряпками в руках. Мы вылизывали необъятное помещение едва ли не собственными языками, зная, чем быстрее все уберем, тем скорее нас отпустят в увольнение. Мы драили кафель в умывальнике и полировали унитазы, чуть ли не собственными языками. Мы торопились, ибо шло НАШЕ ВРЕМЯ.
  Потом мы оттирали себя одежными щетками под струей горячей воды, брились, обливались одеколоном и мчались к вам, девушки.
  Теперь мы здесь - в уютной, теплой квартире, где предметы совсем не похожи на военные и на них (о! ужас для нашего въедливого прапора-хозяйственника по кличке Адаич) нет инвентарных номеров.
  Вам этого никогда не понять красивые, ароматные девушки. Да, и, слава Богу! Вы не должны это понимать. Это сугубо наши проблемы. Вам нравится, что мы такие и - хорошо. И нам нравится. Мы в себе давно подобное подозревали, да возможности самовыразиться не было - стены давили.
  Да! Любимые наши девушки, быть не в казарме - это праздник. И не надо рваться в Париж, лететь в Нью-Йорк или стремиться в Лондон. Просто необходимо выйти из Военного Института на зеленую московскую улочку, набрать побольше воздуха в легкие и порадоваться, что казарма и чугунная решетка за спиной.
  Я бы сейчас так и поступил, но нет настроения. Меня вывели из казармы, чтобы упечь за решетку. Хороша прогулочка, нечего сказать. Из огня, да в полымя. Приятного мало. А если честно, то хорошего вообще ничего нет.
  Сейчас я все время думаю, что меня ждет впереди. Курс у нас лихой и многие успели побывать на губе. Рассказы ребят были слишком бодрыми и веселыми, чтобы походить на правду. Мне всегда было трудно отделить в их монологах зерна от плевел, понять, что, в самом деле, было, а что выдумано.
  Говорят - лучше один раз увидеть, нежели сто раз услышать. Правильно утверждают. Но я бы предпочел еще тысячу раз послушать рассказы отсидевших, чем отправиться на коротенькую экскурсию туда. Все-таки страх быть наказанным порой оказывается мучительней самого исполненного наказания.
  Я видел вернувшихся ребят. Они приходили исхудавшими, грязными и небритыми. Приятели хорохорились и жадно курили сигарету за сигаретой. Но когда они мылись, с их тел текла иссиня-черная вода.
  Некоторое время после возвращения приятели в разговорах с начальниками становились прямо-таки шелковыми, но, честно сказать, ненадолго. Все зависело от личной, как постоянно говорит Зема, "наглости и безответственности курсанта". Судя по тому, что у нас время от времени происходит, наш курс представляет практически поголовное собрание записных наглецов.
  Взять хотя бы наши походы в баню, которые происходят на курсе раз в неделю по вечерам и в строго отведенные часы. На языке начальства это звучит как "плановая организованная помывка личного состава". На "помывку" мы отправляемся в сторону метро "Площадь Ильича", где в опасной близости от Хлебниковских бань находится несколько рюмочных и шашлычных.
  Впрочем, и в самих банях всегда можно приобрести спиртное у запасливых аборигенов. Причем не только пиво, но и водку. Более того, у нас с банщиками уже давным-давно установились прочные товарные отношения. Великую экономическую формулу Карла Маркса "товар - деньги - товар" мы свели к строгой первобытнообщинной установке - "товар на товар".
  Одна армейская простынка идет исключительно за две бутылки жигулевского пива. И те из нас, кто собирается отполироваться пивком после водки, непременно захватывают с собой пару-тройку простынок. Не беда, что наш каптер Андрюха каждую неделю, когда на курсе происходит привычная смена белья, издает дикие вопли, оплакивая пропавшие простыни. Он и сам в душе прекрасно понимает, что жить в обществе и быть свободным от него - невозможно. Тем более, когда это "общество" - сборище курсантов.
  Как привычно наставляет нас на своих занятиях преподаватель с военной кафедры полковник Гордев: "У вас жизнь должна бить ключом с утра и до вечера". Вот она и бьет ... Причем, в одном направлении - непотребном.
  Так что к "помывке" мы готовимся заблаговременно и просто представить себе невозможно, что начинается, когда нас не конвоирует на "мероприятие" Зема.
  Строй бодро выходит из Института и направляется в бани. По дороге от него тут же отпочковываются гонцы, которые стремглав несутся по всем злачным заведениям. И чем ближе курс к цели, тем настойчивее звяканье все прибывающих в строй бутылок. Попав в баню, курс мгновенно забывает об истинной цели прихода и расползается по кабинкам, не скидывая формы. Никто даже в душевую не идет. "Помывка" тут же превращается в массовую попойку.
  Впрочем, особенность армейской жизни заключается в том, что всегда надо знать меру, даже всеобщему разгильдяйству. Ровно через полтора часа (именно столько отводится по графику руководством на "помывку") сержанты начинают выковыривать нас из щелей, указывая на тех, кого спешно необходимо реанимировать.
  Мы хватаем особо "отметившихся", засовываем под леденящий душ и держим до тех пор, пока их глаза из безжизненных не становятся более-менее осмысленными.
  Затем старшина сбивает нас в нестройные колонны, и курс устало, с осознанием не зря прожитого дня, плетется в Институт, стараясь никого не потерять по дороге. Отставшие или же метнувшиеся за новой порцией горячительного рискуют оказаться все на тех же Алешках. Армейские патрули, точно акулы, постоянно кружат вокруг Института.
  А взять занятия спортом, которые время от времени проходят не в нашем спортзале, а за пределами Института - парке Московского военного округа.
  Надо сказать, что наше учебное заведение находится в Лефортово, недалеко от Яузы. А в парке, где мы бегаем вокруг прудов кроссы или же, зимой, стараемся ходить на лыжах, лет триста назад забавлялся со своими немецко-голландскими друзьями молодой и тогда еще безвестный царь Московитов Петр Алексеевич, впоследствии вошедший в историю, как Петр Первый.
  Мы прекрасно наслышаны и о том, что юный Петр был парень не промах и гулял со своими иностранными корешами в Лефортовской слободе с размахом. У нас так, и надо это признать честно, не получается. Впрочем, если бы Петра определили в наш Институт, то у него возникли определенные сложности, которые преследуют в парке нас постоянно: жесткий лимит времени и постоянный контроль со стороны преподавателей.
  Судите сами. За полтора часа мы должны успеть организованно пробежать километр или три, затем, испарившись из общего строя, внезапно материализоваться в забегаловке, известной в народе как "Зеленый глаз". Ирония судьбы заключается в том, что практически рядом с заведением, знакомом всем алкашам в округе, в двух шагах от него, на берегу пруда, стоит памятный знак. Реальное свидетельство того, что именно здесь Петр Алексеевич совершал на ботике свои первые "мореходные" экзерсисы под управлением шустрого "импортного" парня по имени Франц Лефорт.
  Наспех перекусывая и опрокидывая на десерт стаканчик портвейна (если времени нет, то приходится довольствоваться одним портвейном) поневоле проникаешься сопричастностью к великому месту Родины, из которого, как не крути, и вырос флот государства Российского.
  После чего необходимо быстренько спуститься на грешную землю и вернуться в наш спортивный коллектив. Причем сделать это так, чтобы не попасться преподавателю или все тем же вездесущим патрулям, которые шныряют по кустам парка, как заправские ищейки. Встреча в одиночку с патрулем автоматически означает свидание с гауптвахтой.
  Из рассказов друзей я знаю, что территория Московской гарнизонной гауптвахты называется Алешинскими казармами, а попросту - Алешками. Говорят, что до революции здесь размещался жандармский участок. Вихрь народного гнева смел министров-капиталистов, параллельно разрушая темницы, созданные ими. Так тюрьма превратилась в обыкновенную гауптвахту. Ее стены видели Надежду Константиновну Крупскую. Вернее - это она наблюдала их, когда находилась здесь. Не просто так, разумеется. Спустя много лет Алешки посетил, отнюдь не из-за любопытства, сначала Берия со своими приспешниками, а потом Юрий Алексеевич Гагарин.
  В Крупской я не сомневаюсь. Она была революционеркой, женой вождя российского пролетариата и царский режим гадил ей, как мог на каждом ее женском шагу.
  Кто такой Берия мне преподаватели истории не рассказывали. В школе мы вообще это не проходили, а в Институте касались слегка. Судьба какого-то Берии мне мало интересна.
  Другое дело - Гагарин: человек-легенда, первый космонавт. Многолетнее общественное воспитание не позволяет верить, что Юрий Алексеевич мог где-то как-то проштрафиться. Герой и гауптвахта абсолютно не стыкуются в моем мозгу. В жизни определенно должно быть что-то одно.
  Мне, вот, начальник курса постоянно говорил, что по мне Алешки плачут, и оказался прав. Но я то - не герой!
  Механически переставляя ноги и думая о Гагарине, я разрешаю себе предположить, что он и в самом деле сидел в Алешках. Это наполняет меня гордостью. Пусть не в космосе, но наши пути пересекаются.
  Я начинаю гадать, когда же Юрий Алексеевич успел туда угодить.
  До полета? Вряд ли. У нас, если на губе посидишь, распределение будет аховое. Тяжелое дисциплинарное взыскание на выпускных экзаменах непременно аукнется, вернется бумерангом. А тут - космос. Хоть на кусочки режьте, но не верю, что туда могут запустить человека с подмоченной биографией.
  Значит, после приземления? Это просто смешно. Человек, которого знает вся планета, и на губе!? Да он сам, наверное, кого хочешь, мог посадить. Остается одно - курсантские годы. Но Гагарин не учился в Москве. Я окончательно запутываюсь и решаю, что насчет Гагарина - это все сплетни.
  Оставляя эти мысли, начинаю думать о конкретных наставлениях бывалых ребят. Их печальный опыт не пропал даром. Моя форма буквально нашпигована сигаретами и спичками.
  Курить на гауптвахте запрещено.
  "По самому больному бьют, гады", - выразился товарищ по этому поводу.
  Всех приводимых обыскивают. Горе тем, у кого найдут сигареты - им сразу начисляют дополнительные сутки. Поэтому сигареты надежно спрятаны под погонами, в подворотничке и по краю куртки ха-бе, в подкладке, между швами. (Если аккуратно их завернуть в тонкий целлофан, то они не ломаются.) Спички - в пилотке и сапогах.
  - Давай покурим, - прошу Андрея, - напоследок.
  Мелькают часы с зеленым циферблатом. Старшинка вздыхает, но молча протягивает пачку сигарет.
  Мы закуриваем и прячемся за деревом.
  - Не бойся, - говорит наш добрый Барсик, который прекрасно понимает, что сейчас у меня происходит в душе. - Не ты первый, не ты последний.
  Он ободряюще улыбается. Блестит железный зуб.
  - Хорошего мало, но выдержишь. Это же надо так на ровном месте споткнуться?!
  Андрей сочувственно смотрит на меня. Я уныло развожу руками. Что и говорить: действительно - споткнулся на абсолютно гладкой поверхности. Сплошная философия. Как любит нас поучать все тот же полковник Гордев: "Не всякая возможность соответствует действительности".
  Наш курс - не коллекция ангелов со всего Союза. Мы - несколько десятков молодых остолопов в одинаковой военной одежде живем в казарме, и выпускают нас из нее очень и очень редко. Отцы-командиры всячески стараются ко всему придраться и отказать курсантам в надвигающемся увольнении. Им гораздо спокойнее, когда мы находимся под присмотром, нежели санкционировано расползаемся по столице и занимаемся неизвестно чем.
  А, вернее, прекрасно известно, чем занимаемся: пьем пиво, портвейн, водку и встречаемся с девушками. Но чаще всего два вышеназванных мероприятия совмещаются по причине извечного дефицита времени.
  Эти незапланированные начальством занятия, как правило, приводят к тому, что кто-то из нас обязательно "залетает" в военную комендатуру. А оттуда автоматически отправляется на десять суток на гауптвахту. Начальник курса привычно получает по башке от руководства факультета, которому до этого уже успели "настучать по тыкве" разные начальники Института.
  Самое большое преступление в курсантской среде - самовольная отлучка. По-нашему - самоход. Это означает, что ты где-нибудь на темной лестнице переодеваешься тайком в цивильную одежду, гражданку, а потом сигаешь через высокий забор, тщательно избегая встреч с армейскими патрулями, которые привычно пасутся под Институтом в надежде выловить кого-либо из "самоходчиков". Но кроме них есть еще и наши курсовые офицеры, большинству из которых прямо-таки в радость схватить за рукав нерадивого курсанта и силком затащить к дежурному по Институту с правом дальнейшей передачи в руки начальника курса. Тем более, если этот курсант не с их факультета. Так курсовые офицеры постоянно улучшают свою статистику, подкладывая свинью соседям.
  Не менее страшный проступок - тихое, тайное пьянство: в каптерке, туалете, умывальнике или же бытовой комнате - бытовке. Обычно первое деяние очень даже сопряжено со вторым. Или наоборот. В зависимости от обстоятельств: то ли ты из самохода пришел и водку друзьям притарил, то ли водки как обычно не хватило, и ты рванул с кем-нибудь на ликероводочный завод - Ликерку, до которой от Института всего лишь двести метров.
  Вообще-то безвестному герою-генералу, который решил разместить наше учебное заведение рядом с прославленным на всю страну заводом "Кристалл", где водку можно было достать в любое время ночи и при самых неблагоприятных экономических и погодных условиях, вплоть до камнепада с неба, памятник надо поставить.
  Но многолетний курсантский опыт, как правило, показывает: если берут "самоходчика" - тот обязательно пьян. И порой в такую зюзю, что возникший по его душу патруль курсант даже идентифицировать не в состоянии. Как любит комментировать подобные проступки Гордев: "Это из рук вон выходящее...".
  Ни в пьянках, ни в самоходах начальником курса я уличен не был. Но постоянно находился под подозрением. Впрочем, как и остальные. Очень правильно делал строгий Зема, что не верил никому из нас. Мы были грешны. Но мы научились таиться, прятаться и заметать следы.
  А тут такое...
  
  Глава 2. Прелюда
  
  Случилось это в нашем учебном центре под Москвой.
  Я шел в столовую на обед. Перед входом - прямой, как гвоздь, затянутый в новенькую скрипящую портупею, стоял офицер. На его рукаве красная повязка, усыпанная белыми буковками.
  - Стоять! - приказал старший лейтенант, подбираясь и принимая стойку, словно охотничья собака перед броском на дичь.
  Я замер.
  - Куда?
  Интересный вопрос. Глаза на месте. Голова, вроде бы, тоже. По крайней мере, роскошная, по заказу сшитая, фуражка присутствует.
  - В столовую, - смиренно говорю я.
  И поступаю так не потому, что отношусь к разряду херувимчиков и не из страха перед офицером. Просто я его немного знал. Он был с параллельного курса восточного факультета.
  Старлей только-только заполз на новую, высокую и совсем не пыльную должность. Шли первые недели его жизни в Институте. Шустрилка-офицер пока еще не успел пообломать зубы о сыновей, внуков, племянников и прочих более дальних (но не менее уверенных в себе) родственников генералов, маршалов, членов ЦК коммунистической партии, профсоюзных боссов, знаменитых военных героев, которыми наше заведение было нашпиговано так, словно колбаса для пролетариев кусочками жира.
  "Рыжий", как моментально окрестили его подчиненные, метался, задрав хвост, по всему учебному центру, сбивая в кучу своих подопечных. Он постоянно пересчитывал их, равнял по ранжиру, а в свободное время устраивал им на плацу маршировку. (Для курсанта нет большего счастья, конечно же, чем в личное время шагать строем, а в воскресенье бегать табунчиком на доморощенном спортивном празднике, где главным элементом торжества физической мощи коллектива оказывается банальное перетягивание каната.)
  Энергия била из Рыжего реактивной струей. Сил было невпроворот. Попади он на производство - быть ему вторым Алексеем Стахановым.
  Нашего "Стаханова" свой курс не утомлял, подводные институтские течения, и водовороты еще не затягивали его в пучину генеральского гнева за чрезмерную ретивость, и он, глуповато тараща глаза, набрасывался на каждого встречного курсанта: "Почему расстегнут крючок? Что за отдание воинской чести? Отчего ремень ослаблен?" И много всякой - всячины он еще говорил, но разнообразием, к сожалению, не баловал.
  Поэтому, завидя старлея, курсанты моментально шарахались в стороны. А если не получалось вовремя сигануть в кусты или же метнуться за угол (ну не верхние же пуговицы на куртке застегивать!?), то превращались они мгновенно в этаких записных дурачков.
  Ведь еще в детстве все мы из сказок, которые, как известно, плохому никогда не научат, уяснили, что с дурака и спроса никакого. А в Институте неоднократно убеждались в этом на собственном опыте бессчетное количество раз.
  Помню, стоял я в наряде. В семь утра, как водится, пришло время подъема. Это означало, что я должен был заорать дурным голосом: "Курс, подъем!". А мои товарищи, услышав это - тут же вскочить с кроватей, бодро промчаться в туалет, а затем вылететь на улицу. И там, в течение получаса полуголые они должны были скакать по плацу козлами, а также размахивать руками и приседать. Такое действо называлось у нас зарядкой. Но ее мы, признаться, не любили, за исключением нескольких наших спортсменов - "качков".
  На любом курсе каждого факультета было определенное количество уникумов, которые без всякого напоминания добровольно неслись с утра пораньше на наш спортивный городок подтягиваться, отжиматься и пыхтеть.
  Если не было начальника курса, то никто на зарядку, естественно, не ходил. Все предпочитали отсыпаться. Кто после затяжной до звона в ушах зубрежки языка, а кто-то - после путешествия в близлежащие женские общежития.
  Генералу-инкогнито - основателю Института за это отдельное спасибо. Помимо близости Ликерки постоянно присутствовала не менее опасная для нашего руководства досягаемость курсантами общаг (по-нашему "гетто"), где жило очень много девушек. Особенно медсестер из центрального военного госпиталя Бурденко.
  Ничто в то утро не предвещало опасности. Все было, как обычно. Дежурные наблюдатели, прильнувшие к окнам, постоянно докладывали, что Зема на горизонте не наметился. Юристы, точно стада бегемотов, привычно гремели сапогами на плацу под традиционное: "Шире шаг!". Курс же, завернувшись с головой в одеяла, усиленно добирал последние, а поэтому такие сладкие минуты сна. Я откровенно томился на своем посту, но сбегать с него не спешил. Мало ли в Институте курсовых офицеров, которые из вредности или же просто из любви к "военному искусству" решат нас "проконтролировать".
  Как удалось Земе прокрасться к казарме незамеченным - величайшая загадка. Но факт остается фактом. Тихонечко скрипнула тяжелая дверь, и через мгновение начальник курса собственной персоной - подтянутый и целеустремленный - материализовался на пороге. Прямо фантастика какая-то.
  Честно сказать, я даже опешил от неожиданности. Но рука уже автоматически взлетала к фуражке, а воздух рвался в мои расширяющиеся легкие, чтобы через мгновение казарму буквально на части разорвало от необходимой команды: "Курс, смирно!" В данный момент мой рев не был бы фактом исключительно чинопочитания или же необходимым исполнением своих прямых служебных обязанностей. Все было гораздо прозаичнее - крик оказался бы, в первую очередь, важным сигналом для спящих товарищей, что пришла беда и на нее необходимо соответственным образом реагировать.
  Но наш начальник курса человеком был, безусловно, искушенным. Не для того майор крался к казарме, добросовестно сидел в засаде, убеждаясь, что курс на зарядку не вышел, чтобы все так в итоге бездарно разрушить. Зема, заговорщицки глядя на меня, предусмотрительно поднес палец к губам, и я согласно кивнул, не отрывая кончиков сомкнутых пальцев правой руки от околыша фуражки.
  Майор, точно ниндзя, заскользил вдоль стены, чтобы внезапно ворваться в помещение, которое, на наше счастье, было в глубине здания. Но только он сделал пару шагов, как я все-таки истошно, будто меня в эту минуту собирались взаправду убивать, заорал: "Смирно-о-о-о-О-О-О!!". Зема сначала остолбенел, затем развернулся и бросился в мою сторону с кулаками. Но надо отдать должное, тут же совладал с собой и зло выдавил: "Дежурного ко мне".
  Майор посчитал ниже своего достоинства мчаться после этого в казарму, чтобы хватать за майки и трусы своих подчиненных, которые как горох уже сыпались через окна со второго этажа на плац.
  После того, как прискакал взъерошенный дежурный, Зема устроил ему долгую и примерную выволочку, глубокомысленно заключив: "Всякое абстрактное существо, в том числе и человек, если он даже и не хочет стараться, то его по воле природы автоматически заставляют это делать". Оказывается, наш начальник курса был все-таки не вполне убежденным коммунистом-материалистом.
  Затем майор взялся исключительно за меня. Но на все упреки и замечания, сделав деревянное лицо, я виновато оправдывался: "Не хотел. Но, понимаете, ведь по уставу положено. В голове отложилось, и я машинально действовал, по привычке". Дурачка разыгрывал настолько успешно и искренне, что Зема мне даже взыскания не объявил. И я еще раз убедился - при встрече с начальниками надо тут же превращаться в заправского дебила и желательно с обильно текущей слюной из уголков губ.
  Поэтому, нарвавшись на старшего лейтенанта, я понимаю, что процесс личного самоутверждения Рыжего может продолжиться и сейчас. От того на меня нисходит необычайная кротость. Я держу руки по швам и глуповато - простодушно смотрю офицеру в глаза, что лишний раз должно подчеркнуть мои исключительные честность и порядочность.
  Рыжий, в свою очередь, слегка отворачивается и вздирает подбородок.
  - Почему без строя? Одиночные передвижения запрещены! Фамилия? Факультет? Будете наказаны! Станьте сюда! Команды "вольно" не было! Дожидайтесь своего строя! Вопросы есть?
  - Есть!
  - А я вас и не спрашиваю!! - делает неожиданное заключение офицер.
  Старлей искусством общения владел безупречно: разговаривает, не поворачивая головы, а слова нехотя выплевывает. Напоследок аккуратное джентльменское движение рукой, которое в России почему-то зовется "от винта".
  Что и говорить - голубая кровь, Пажеский корпус, почетная служба в гвардейском полку, который благосклонно патронирует императрица-матушка. Правда, если бы государыне довелось услышать как современные гвардейцы (старлей перевелся к нам из гвардейской Таманской дивизии, которая зовется "придворной" и несколько раз в году проползает на праздники по Красной площади), лихо чешут по матери - ее бы определенно Кондратий хватил.
  Слов нет - Рыжий милый собеседник и я вступаю в прения.
  - Наши в столовой. Я задержался - метлы в каптерку относил.
  Это было чистой правдой.
  Глаза у офицера раздулись. Он несколько раз шлепнул губами. Оркестр у меня в мозгу трижды сыграл туш. Я торжествовал, что так деликатно загнал шустрого старлея в угол. Но совершенно не учел, что армия - это замечательное место, где любой тупица-начальник мгновенно докажет своему хоть трижды умному подчиненному, что тот обладает мозгом размером с грецкий орех.
  Портупея скрипнула. Офицерская грудь начала вспухать. Чистый воздух, настоянный на хвое близлежащих лесов, с шумом уходил в нее. Отдышавшись, Рыжий быстро, четко и напористо выдвинул ряд веских аргументов.
  - Как вы стоите? Стать смирно! Ремень поправить! Пилотку - на два пальца от брови! Пятки вместе! Я сказал: только со своим строем!!
  - С каким - своим?
  - С курсом.
  - Он в столовой.
  Рыжий стал малиновым. Воздух со свистом наполнял его легкие. Я стал опасаться за нашу Свердловку - не будет ли над ней озоновой дыры. Но тут все завертелось по новой. Казалось, что в голове у старлея вращалась всего лишь одна заезженная пластинка.
  На крыльце неожиданно появился полковник Никишин - начальник лагерного сбора. Обычно на эту временную должность посылали институтских предпенсионеров с кафедры тактики. Места здесь, как и зори - тихие. Летом ягоды и яблочки, неспешные занятия сельским хозяйством. Все это способствует некой душевной акклиматизации перед пенсией.
  Резкий переход из одного состояния в другое у кадровых военных, как правило, частенько практически сразу приводит к третьему положению - горизонтальному.
  Наш полковник был пожилым человеком. Никишин преподавал тактику на факультете военной подготовки (по-нашему - дубовке) и прославился в Институте своей тягой к языку. На счастье не к матерному, ибо в армии на это все горазды. Великий тактик любил на лекции преподнести нам какое-нибудь импортное словцо.
  Дедушку подводило только одно - он редко знал их настоящий смысл или же сами слова безбожно перевирал. Лично мне очень нравилось его слово - "прелюда". Употреблялось оно так: "Вы думаете, что я доложил основную часть? Нет, товарищи курсанты! Это была прелюда! Перехожу к изложению основной части!"
  Я долго старался понять, что означает эта странная "прелюда". Потом, все-таки, решил, что она производная от прелюдии. Наш полковник, оказывается, был чутким ценителем музыки.
  Сейчас друг Моцарта, Листа, Шопена и Бетховена загонял себе спичку в зубы. Рыжего мгновенно развернуло на сто восемьдесят градусов. Он сомкнул каблуки, бросил ладонь к красному околышу и вздернул подбородок до отказа.
  Дедушке-полковнику это упражнение очень понравилось. Сытые глазки одобрительно блеснули. Довольная улыбочка тронула изъеденное морщинами лицо в багровых жилочках. Пухлая, старческая рука великодушно поплыла в воздухе.
  - Работайте, - благословил начальник лагерного сбора бдительного дежурного и собрался, было уходить, как тревожно завибрировал голос Рыжего.
  - Товарищ полковник! Разрешите обратиться! Тут курсант-наглец! Строем не хочет идти. Пререкается!
  Пикадоры вонзили пики в быка. Красная тряпка вспыхнула перед его глазами. Чистое голубое дивное подмосковное небо стало не российским, а бездонной синью Толедо или Севильи. Коррида началась. Со стороны казалось, что в голове у Никишина щелкнул невидимый тумблер, замерев на отметке "Гнев".
  (Я заметил, что у некоторых Институтских начальников, особенно тех, кто в армии провел больше тридцати лет, в голове точно определенно какой-то механизм установлен. И в нужные моменты он мгновенно срабатывает, отсчитывая необходимые деления: "радость", "услужливость", "наказание", "ярость".)
  Дедушкины радушие и нега мгновенно исчезли. Лицо опутала сеть толстых сизых жилочек, щеки превратились в два пузыря, а мешочки под глазами затряслись. Талантливые актеры - ученики великого Станиславского плакали от зависти, если бы увидели нашего полковника в момент перевоплощения.
  - Накажу! Наглец! Негодяй! Не позволю делать помойку из свалки! Между прочим! Как смеешь?! Посажу! Старший по званию! Между прочим! Зажрался! (Крайне уместное замечание перед обедом.) Родина тратит деньги! А он! Кстати говоря! Тут! Почему так долго опоздали? Между прочим! Смирно! Что на меня смотрите своим широко открытым ртом? Распустились! Все! Между прочим! Там! Почему вышли без внешнего вида? Арестую! Завтра! Гауптвахту! Кстати говоря! Ограничусь самыми крайними мерами!! Посажу-у-у-у-у-у-у-у-у-у!!!
  Барабанная дробь стихла и Никишин, задыхаясь, удалился на послеобеденный отдых, выдав напоследок нечто сакраментальное, только ему понятное: "Курсант, я не позволю, чтобы вы были потусторонним наблюдателем!"
  Местный "сторонний наблюдатель" - Рыжий обрел первоначальный цвет и не скрывал удовольствия. Густые пятна веснушек сбежались к глазам. Старший лейтенант деликатно предложил мне пойти отобедать. Оказывается, любой человек может быть добрым и рассудительным, если сам того захочет. Получается, что и строя для этого никакого не надо.
  На следующее утро, после завтрака, развод. Я, переминаясь с ноги на ногу, посреди необъятного плаца перед строем моих собратьев в курсантской форме. За спиной, на трибуне, перед микрофоном, полковник держит речь, время от времени, вонзая в меня указующий перст.
  Древние - великие ораторы - вероятно, лишили себя языков, если бы услышали эту пространную и очень эмоциональную речь.
  Буйная и неуемная фантазия очень долго носила нашего полковника по свету: он рвался с советскими межконтинентальными ракетами в небо; нес вахту в морских пучинах на атомных подводных лодках; стоял недремлющим пограничным дозором на Памире; тщательно изучал свод законов, регламентирующих жизнь в армии: "Наши Уставы омыты кровью и отвоеваны, между прочим, еще со времен Древней Греции"!
  Затем этот непризнанный авторитет в области мировой политики не на шутку схватился с нашими заклятыми врагами: Америкой, Англией, Германией, Францией. Немедленно выяснилось, что я их тайный и бессовестный наймит, который самым отвратительным образом подрывает боеготовность страны, так как постоянно лью воду на разваливающуюся мельницу врагов, где президент США "Рональд Рейган - это Гитлер, между прочим, а премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер - его Ева Браун, кстати говоря". Не удовлетворившись констатацией весьма запутанных личных отношений американца с англичанкой, полковник решил ситуацию усугубить, выдав: "Рейган с Тэтчером, между прочим, нас убить хотят, кстати говоря".
  После подобной исторической и очень нелицеприятной для американского президента параллели, а для нас еще и просто страшилки в духе тех, которыми нас время от времени кошмарят штатные офицеры-политработники, дедушка оценил экономическое положение в стране. Счастливо и богато жить нашим людям опять мешал исключительно только я. Полковник поднатужился и в своем искреннем негодовании родил следующее: "Товарищ курсант, это вам не там и не здесь, между прочим, не то, что вам хотелось бы и не то, что вы думаете, между прочим, а совсем другое..."
  Напоследок, после "прелюды" и "основной части", где полковник, тыча в меня пальцем, выдал очередной спонтанно родившийся шедевр - "одна паршивая овца, между прочим, может испортить целую бочку меда",- дедушку унесло совсем уже в непроходимые дебри - свою курсантскую молодость.
  Голос начальника дрогнул, слеза набежала на глаза: "А вот мы были! Богатыри - не вы! Кстати говоря! Да мы все ради вас, сынки!! У меня самого сын! Так он! Между прочим! Нет, он не такой как вы!!!"
  Из экскурсии в прошлое вернулся полковник помолодевшим и бодро влепил мне пять суток ареста. Я замешкался. Никишин нетерпеливо рявкнул в микрофон: "Как только рука услышит приказ, между прочим, она прикладывается к головному убору, кстати говоря".
  Я приложил правую руку к пилотке и громко отреагировал: "Есть пять суток ареста!"
  Шагая в строй, вспомнил рассказки нашего молодого преподавателя, который несколько лет назад окончил Институт. Когда мы на занятиях порядком утомлялись, то переходили к более приятной и поучительной теме - курсантские годы нашего препода и великие традиции Военного Института, то есть - как они в свое время жили, пили портвейн с водкой, ходили в самоходы и кадрили девушек.
  Одно из самых сладких воспоминаний старшего лейтенанта было то, когда они в нашем учебном центре и за его долгим зеленым забором искали забулдыгу-курсанта.
  "Хорошее выпадало время! Разбредемся по лесу: ягоды собираем, купаемся, гуляем. Даже до Звездного городка доходили. В деревне винишко покупали. Занятий - никаких. А потом и его случайной находим. Он, как обычно, нажрется и спит на какой-нибудь полянке".
  Этим курсантом был отпрыск полковника. Избирательная все-таки память у дедушки. Его сын и в самом деле выходило, что не такой как мы. На нашем курсе еще никто не допивался до подобного паскудного состояния.
  Глупо утверждать, что мы лучше этого парня. Просто не совсем понимаю полковника. Если сын - алкоголик, то это горе и мне искренне жаль нашего служаку-дедушку. Может быть из-за постоянной службы и потому, что всю жизнь чужих сыновей воспитывал - он и проглядел своего ребенка. Но зачем нас обманывать? Я считаю, что в таких случаях лучше промолчать.
  Однако привести приговор в исполнение решили в Москве. Ближайшая, периферийная гауптвахта наших курсантов категорически отказывалась принимать.
  Полгода назад, зимой, одного из наших завезли туда.
  В субботу, как и положено, на черном правительственном лимузине в наш учебный центр приехали к сыну с торбой еды родители. А их, взявший под козырек, начальник лагерных сборов огорошивает пренеприятным известием, что их сын на губе.
  Папа оказался мужиком рассудительным.
  "Если за дело, то правильно", - сказал он и покатил к сыну. На свиданку, так сказать.
  Лучше бы он туда не ездил. Говорят, что маму потом очень долго отпаивали валерианой, и что она даже лежала в цэковской больнице с диагнозом - нервное потрясение.
  Трещали морозы. Горизонт был багровым, а из труб ровными прямыми столбами втыкался в небо дым. Снега намело в Подмосковье - по грудь.
  Возле гауптвахты - серая задубевшая земля и ни единой снежинки. А на плацу несколько арестованных на корточках в одном пэ-ша без шинелей сапожными щетками чистили асфальт. От пыли, наверное.
  Возле них притаптывал охранник в длинном теплющем тулупе с поднятым воротником и в валенках. Только нос побелевший торчал, за который он то и дело хватался коричневой огромной варежкой, словно проверял - на месте, не отвалился.
  Дурак-караульный ворота перед диковинной машиной моментально распахнул, и лимузин медленно вкатился на плац. Тут папа сразу увидел красные погоны сына, его фиолетовые руки, а в них щетку.
  Застывшего парня погрузили на машину и помчались в Москву, откуда уже неслись навстречу несколько черных "Волг" с казенными номерами. Утверждают, что количество приехавших на гауптвахту больших военных начальников превысило количество караула. И губа расцвечена была широкими генеральскими лампасами, как столица кумачом на майские праздники.
  Расправа была стремительной, как танковая атака неприятельских безоружных пехотинцев в голой степи, и жестокой, походя на избиение детиной желторотых мальчишек. Это, в принципе, очень справедливо, но случается крайне редко. Обычно в кино.
  Помощника начальника караула и охранника-выводного после необходимых в таком случае формальностей типа военного суда отправили в дисциплинарный батальон. Начальника караула - офицера - изгнали из армии без всякого выходного пособия. А шефа "губы" сослали дослуживать оставшиеся пять лет туда, куда Макар телят не гонял. Впрочем, если бы этот самый Макар и рискнул их ТУДА погнать, то в течение дня они бы сдохли ТАМ от холода и голода. Вместе с Макаркой, разумеется.
  Все это привело к тому, что наших на подмосковную гауптвахту отказывались принимать. А если и появлялись офицеры-парламентеры с балбесом-курсантом, которого просто позарез надо было посадить, то на губе принимали круговую оборону и в разговоры не вступали.
  - Пойдем, - говорит Андрей и выходит на тротуар, - Времени нет.
  Я глубже затягиваюсь и выстреливаю пальцами окурок в траву.
  С широкой магистрали мы сворачиваем направо в какой-то переулок, поросший по обе стороны деревьями. Делаем еще раз поворот направо и идем мимо каких-то сараев.
  Андрей сворачивает налево и говорит.
  - Вот мы и пришли.
  Я вижу бурое мрачное здание, железные ворота и вышку. У меня начинает часто биться сердце, в животе холодеет, а пальцы непроизвольно одергивают и поправляют куртку.
  
  Глава 3. Чистилище московского гарнизона
  
  Глубокая ночь. Я растянулся на голых досках. Нары грубые. Лежать на них неудобно. Рахметов из меня явно не получится. Ребята, провожая меня, все как один утверждали, что сидеть лучше всего летом.
  "Тогда тепло, - говорили они, - Плохо, что шапок нет - под голову положить нечего. Спать жестко".
  В этом я уже убедился. Подкладываю под щеку ладошку - неудобно. Устраиваю голову на руки. Они быстро немеют. Сон не приходит, и я сажусь на доски. По неопытности я лег с самого края нар под небольшое окно. Оно открыто. В решетчатом проеме монотонно гудит спящий город.
  Слева спят мои товарищи по несчастью: два курсанта Московского общевойскового училища и один - из пограничного командного.
  Наша камера носит неофициальное название - курсантской. Поэтому нас только четверо. Мы - везучие.
  В других камерах, где размещают солдат, яблоку негде упасть. Там спят, тесно прижавшись друг к другу. Некоторых, кто оказался слабее или цветом кожи вкупе с разрезом глаз не вышел, вообще столкнули с нар - на цементный пол. Представляю, как им там сейчас. Да прибавить к этому запах десятков грязных, немытых тел и развешенных на сапогах заскорузлых портянок. Настоящая газовая камера.
  Оказывается, посадить солдата на гауптвахту - проблема. В Алешках постоянно нет мест, как в какой-нибудь фешенебельной гостинице.
  Я стоял на плацу вместе с только что приведенными солдатами. Их офицеры окружили маленького, круглого красномордого прапорщика и жалобно стонали:
  - Това-а-а-рищ прапорщик, возьмите моего!
  - Товарищ старшина, уже пятый день езжу!
  Один из солдат доверительно уточняет, посмеиваясь:
  - Неделю катаемся. Все бестолку. Сегодня тоже зря приехали. Здесь всегда под завязку.
  - Меня посадят, - вздыхает солдат с ушами, что локаторы. Про себя я его сразу называю "Чебурашкой". - Наш жучило грамотный. Он, чтобы меня сюда засунуть, Билыку четыре банки масляной краски привез.
  Сразу отлегает от сердца - мы приехали с пустыми руками. Но я просчитался. Место мне сразу нашлось. Курсантов, как будущих офицеров, на гауптвахту берут вне всякой очереди. Как говорит наш начальник факультета полковник Приматов (клички "Пудель" или "Кудрявый Арарат") на общих собраниях: "Надо отбросить благодушие и готовить без брака офицерские кадры...". Вот на губе это самое благодушие и отбросили.
  Ноги зябнут, и я обматываю их портянками.
  По коридору медленно шагает часовой. Время от времени вижу его через сокрестье тонких стальных полос в верхней части железной двери. Это переплетение, дающее вид на коридор или, вернее, полный обзор из коридора на нас называется - "телевизор".
  Общевойсковые курсанты завтра освобождаются. Нам с пограничником Саней - труднее. Мы - новоселы. Пограничник протяжно стонет во сне, что-то бормочет и поскрипывает зубами.
  Вчера к Сане в училище заходил старший брат. Он был в Москве проездом. По такому случаю курсанта с большим скрипом отпустили в город. Походил они по улицам, выпили по сто грамм коньяку в каком-то кабачке и поехали на вокзал. А там - патруль.
  Пока офицер проверял документы курсанта: военный билет, увольнительную записку, один из патрульных учуял легкий запах спиртного и тихонечко шепнул об этом начальнику патруля. Пограничника тут же задержали. Пить в увольнении курсантам запрещено. Вообще ни капельки.
  Санин брат-бедняга просил, уговаривал, умолял, показывал билет на поезд - ничего не помогло. Сашу затолкали в машину и повезли по известному всем дебоширам, пьяницам и злейшим нарушителям воинской дисциплины московского гарнизона адресу. Так что не пограничник брата, а тот Саню провожал от вокзального отделения милиции до зеленой войсковой машины.
  На гауптвахту погранец попал поздно вечером. Принимал его начальник караула - молодой лейтенант, изнывающий от безделья в четырех стенах унылого казенного цвета.
  Лейтенант-общевойсковик прошелся по пограничникам вообще. Курсант не стал отмалчиваться, за что и получил почти мгновенно в морду. Никакой драки не было. Два здоровенных сержанта сбили пограничника на пол и долго топтали коваными сапогами. Поверьте, делали они это с удовольствием, ибо уставшие от службы солдаты с усердием поддевали сапожищами без пяти минут офицера.
  У меня есть друзья и среди курсантов "эм-ка-пу", как называют себя ребята из Московского общевойскового училища, и среди пограничников Бабушкинского и Голицинского училищ (по названиям районов в Москве и Подмосковье, где они находятся.) Нормальные, хорошие ребята. Но вот ужиться они почему-то не могут. Это какое-то генетическое неприятие друг друга, как у кошки с собакой. Другого объяснения найти просто не могу.
  "Зеленые" - пограничные патрули отлавливают "красных" - курсантов - кремлевцев. Последние, во время своих дежурств по городу, любой цен ой стараются взять погранцов. В своем кругу они даже похваляются друг перед другом, кто больше недругов выловил, как белые переселенцы-англосаксы скальпами поверженных врагов-индейцев в свое время хвастали.
  Сане именно по этой причине не повезло. Он наткнулся на "вражеский" патруль и, если можно так выразиться, пал жертвой в борьбе роковой.
  На репетициях, которые проходят на старом аэродроме, перед праздничными парадами на Красной площади, обязательно участвуют и пограничники, и пехотинцы, которых в армейской среде называют просто - вокеры. Ситуация всегда одна и та же: из "красной" коробки в "зеленую" летят кости и веревки под задорные возгласы: "Мы с Мухтаром на границе!", "Мужики, где своих шавок оставили?", "Эй, дядя, погавкай!"
  Пограничники не сдаются. В ответ - прохудившиеся сапоги, рваная портянка или консервная банка: "Кто разутый и голодный? Это вечный Ванька-взводный!" Короче говоря, несовместимость полная.
  Гордиться своим учебным заведением надо - спору нет. Но к чему во время неожиданных встреч по лицу друг друга хлестать? Зачем подлости всякие устраивать? Ну, выпил Саня. С кем не бывает? Тем более что повод такой. А его за это на десять суток в камеру.
  Институт находится от подобной междоусобицы в стороне. Как бы на отшибе. Но если начистоту, то невидимое противостояние, правда, без мордобоя, есть и в нашей альма-матер, так как образование у нас весьма специфично. Полковник Приматов по этому поводу постоянно добродушно утверждает: "Во всех вопросах учебы мы непременно разберемся, мы здесь для этого, а не для того".
  Часть курсантов (западный, восточный и факультет специальной пропаганды) последовательно учатся пять лет, иногда по инициативе высшего военного руководства страны выезжая в загранкомандировки во время учебы.
  Другая - ускоренные курсы (все их зовут "ускОром") - в спешном порядке изучает языки - преимущественно португальский, дари, кхмерский - в течение учебного года, получает звание младших лейтенантов и на два года отправляется за рубеж: Африку, Афганистан или Кампучию. По возвращению уже лейтенанты и старшие лейтенанты продолжают свое обучение в течение оставшихся четырех лет. Так что у нас не редкость и капитан - слушатель, но для нас он - все тот же обычный курсант.
  По большому счету нам, получающим образование последовательно, абсолютно наплевать на всех этих недоделанных капиташек и старлеев, которые точно так же, как и мы грызут гранит наук. И когда между учебными парами мы набиваемся в лифты под завязку, то почтения к погонам нет абсолютно. Ускоренники, как и все отжимаются от стен, упираясь в них ногами, чтобы уменьшить нагрузку на пол и заставить лифт двинуться вверх. А если требуется кому-то все-таки лифт покинуть, то перед силой земного притяжения все равны. И офицеры безропотно его оставляют при условии, что заскочили они в него последними.
  Да что там ускоренники. Однажды я наблюдал картину, как веселящиеся преподаватели - полковники и подполковники - дружно "отжимались от стен", заставляя перегруженный лифт все-таки заработать, а потом, поняв, что он тоже упрям и его механической мощи недостаточно, турнули из лифта майора - такого же преподавателя. Только после этого двери захлопнулись, и лифт пошел вверх, а мы с майором побрели по лестнице. Даже не зная этих преподавателей, я был твердо уверен, что они - наши выпускники. Что ни говори, а традиции и практическая сметка - великое дело.
  Наших ребят-офицеров мы уважаем не за звания, а за боевые награды и за желто-красные нашивки на кителях, свидетельствующие о полученных во время командировок ранениях. Ведь все ускоренники, как правило, из Института прямиком отправляются на войны в Африку, Азию и Латинскую Америку.
  Однако как бы там ни было, а ускор - это наши, такие же переводяги, наши друзья и "братья по крови". Но вот что делают в благословенном Институте какие-то военные юристы - понять мы никак не можем. Их расплодилось столько, что на юридическом факультете (по-нашему - юрлЕ) курсантов со временем оказалось больше, чем на всех остальных факультетах Института вместе взятых. И с каждым годом их все прибывает и прибывает. Прямо нашествие какое-то.
  Спору нет, среди юрлы очень много достойных ребят, но все они - бельмо на нашем глазу. Мне кажется, что юристы, которые только и делают, что постоянно маршируют строями, вооруженные армейскими полевыми сумками (для нас ходить с ними на занятия - последнейшее унижение), тем самым резко диссонируя со всем остальным раздолбайским коллективом Института, снаряженные исключительно чемоданчиками-дипломатами (по-нашему - "кейсами"), сами понимают всю ущербность своего существования среди нас. Также они осознают и то, что приходятся абсолютно не ко двору, обнесенному высокими заборами.
  Короче говоря, ущербность юристов очевидна и мы из-за этой самой убогости их откровенно жалеем. Единственный прок с юрлы в том, что на их долю выпадают самые большие участки институтской территории, которые она тщательно скребет и метет с утра до вечера во все времена года. Особенно необходимы юристы зимой, когда они орудуют ломами, скребками и специальными лопатами чуть ли не круглосуточно. Подобный трудовой подвиг смиряет нас с их присутствием.
  Впрочем, даже эта несчастная юрла, замученная армейскими выкрутасами своих курсовых офицеров, а также начальника факультета, считает ребят из ВОКУ - вокеров, - и пограничных училищ - дебилами, свихнувшимися на военной службе.
  "Поехавшие" на армии, в свою очередь, обо всем Институте имеют свое устоявшееся мнение: белоручки, гражданские люди, все как один - маменьки сынки. Но физии нам не чистят и по городу не отлавливают. Может, считают это ниже своего достоинства, а, может, просто связываться не желают, силы для обоюдных схваток берегут.
  Однако сейчас, в этой небольшой камере, смахивающей на пенал, мы - лучшие друзья. Никакой вражды, никаких взаимных претензий. Только мир, братство и любовь.
  - Как все-таки правильно вас называть: эм-ка-пу или кремлевцы? - задаю вопрос "старожилам".
  Я знаю, что каждое военно-учебное заведение называет себя несколько по-иному, чем принято это официально. Наш Институт полно и правильно зовется Военным Краснознаменным институтом министерства обороны. Некоторые наши ловеласы, правда, предпочитают в общении с девушками две последних буквы расшифровывать, как международных отношений, тут же уточняя свой несуществующий факультет - тайной дипломатии и стратегической разведки. Покорители женских сердец утверждают, что эффект от подобного признания - неописуемый. Мол, девушки, теряя сознание от внезапно рухнувшего на них счастья, сами валятся в кровати, не выдвигая перед этим никаких предварительных условий типа непременной женитьбы.
  Но все мы упорно стоим на - ВИИЯ. Именно так называлось раньше наше заведение - Военный Институт Иностранных Языков. Другого именования мы до сих пор не признаем.
  Насколько мне известно - эм-ка-пу - это стародавнее название московского общевойскового училища, которое прозывалось так чуть ли не на заре Советской власти. А кремлевцы?
  Пехотинцы смеются:
  - Кремлевцы - говорят полковники, полканы. Гордо так, с выражением и выпячивая грудь: крем-лев-ские кур-сан-ты. Мы себя называем просто: эм-ка-пу.
  - Московское кремлевское пулеметное училище? - уточняю я.
  Ребята хохочут:
  - Московская команда похоронных услуг.
  Мы с Саней в недоумении. Отсмеявшись, ребята объясняют, что моя расшифровка верная, но и их интерпретация тоже имеет под собой основание.
  Смерть, словно агент мирового империализма, начала свою безостановочную работу, выгрызая Политбюро и высшее командное руководство страны. Дни скорби трагической вереницей растягивались в недели и месяцы. Горсоветы не успевали переименовывать в память об усопших партийцах улицы. На картах страны, поименно, рядом со старыми большевиками, умершие продолжатели их славных дел. Похоронные лафеты постоянно отъезжают от Колонного зала Дома Союзов.
  Всего раз "обслуживали" мы подобное мероприятие: стояли в оцеплении, в Александровском саду. Да и то, когда все академии и училища перекрыли центр столицы. Это случилось во время смерти Леонида Ильича Брежнева, автора великой трилогии, по которой училась вся страна.
  Тревожными выпали осенние деньки. Несколько вечеров подряд мы цепью растягивались под кремлевскими стенами. Рядом, дальше и вокруг: милиция, солдаты внутренних войск из подмосковной дивизии имени Дзержинского, курсанты училищ и слушатели академий.
  Москва притихшая, пустая. Метро перекрыто, а в нем: патрули, усиленные наряды милиции и серые бесконечные колонны военных, перебрасываемые из одного района в другой.
  Сами похороны смотрели мы по-телевизору. Пушечным разрывом прогрохотал рухнувший одним краем в могилу гроб. Каждый из нас задал себе лишь один вопрос: "Сколько лет получит за это слабосильный могильщик?"
  Другие погребения мы наблюдаем только в ленинской комнате. Нас даже не гоняют прощаться с телами в Колонный зал в качестве скорбной массовки. Нам отменяют занятия и усаживают перед телевизором, строго настрого запрещая выходить на перекуры. Но лучше изнывать по никотину в теплой комнате, нежели делать то же самое на морозе.
  А вот друзьям - эм-ка-пушникам приходится туго. Их постоянно бросают в оцепления. Даже на те смерти, которые не транслируют по центральному телевидению, но о которых появляются некрологи в центральных газетах. Кремлевцы подобные похороны выносят на своих плечах в прямом и переносном смысле этого слова. Часть ребят носит гробы. Другая, ружейными залпами над свежезакопанными могилами приводит в волнение кладбищенских ворон.
  Я угощаю сокамерников сигаретами. Мы курим, пряча их в кулаках. Если бы нас увидели сейчас свои ребята, то они, наверное, обрушили поток проклятий на наши стриженые головы за такое отступничество.
  Но нам и в самом деле нечего делить. Шпынять друг друга тоже не за что. Ну, а доказывать, кто умнее - вообще глупо. Были бы таковыми - не оказались рядышком.
  Пехотинцы через месяц станут офицерами. На память об училище, вдогонку, их отправили сюда.
  Одного за самоход. Комбат ехал на машине, а курсант легкой рысью бежал в спортивной форме подальше от училища. Полковник выскочил из машины и заграбастал спортсмена. Сразу выяснилось, что тот набегал ровно на пять суток.
  Другой ровно настолько наговорил. Стоял в наряде по роте. Зазвонил телефон. Курсант поднял трубку и вместо положенного: "Дневальный по роте такой-то слушает", - почему-то весело сказал: "Филиал Московского зоопарка, вольер приматов слушает".
  Начальник строевой части училища заревел и тут же отправил молодого примата в другой филиал зоопарка.
  По коридору ленивые шаги часового. Наши "ветераны" успели познакомиться с солдатом. Поэтому в камере выключен свет. Часовой парень дальновидный: вдруг сегодняшние курсанты окажутся завтра у него в полку офицерами. Так что у нас непозволительная роскошь - темнота.
  Становится прохладно. Я тянусь к окошечку. Через решетку вижу за рекой угол высотного здания. На нем часы. Табло показывает третий час.
  Прикрываю оконце и опускаюсь на доски. Очень хочется есть. Мой желудок, наверное, свернулся в крохотный клубочек. Стоит подумать о хлебе и во рту - слюна.
  Спасибо Андрею. Теперь я понимаю, насколько он был прав. Его житейская мудрость произросла оттого, что он этапировал на Алешки больше десятка наших ребят.
  Возле Рогожского рынка старшина затащил меня в столовую.
  Я вяло жевал разваренные макароны, так похожие на наши институтские, а сердобольный Барсик все настаивал: "Ешь! Обязательно ешь! Еще одну порцию возьми!" Я давился, но указания выполнял.
  Молодчина старшина, что в ущерб своей личной "культурной программе" впихивал в меня общепитовские макароны, смахивающие на клейстер. Здесь я лег спать не солоно хлебавши.
  Во время обеда мы - новички - кружили по плацу. Точнее даже не кружили, а "квадратировали". Мы выстроились друг за дружкой в затылок и маршировали по нарисованному белой краской на асфальте объемному квадрату. Обживали территорию, так сказать. Наши хвостики-тени совершенно куцые. Сколько ходим - я не знаю.
  - Рязь! Рязь! Рязь, два, три! - сипит солдат с автоматом в руках.
  Пот у меня не только на висках, но и по всему лицу. Спина, вероятно, такая, как и у впереди идущих - с черным большим пятном.
  Руки механически взлетают к груди. Ноги ритмично наступают на белые полосы. В голову лезут некоторые выражения начальников, которыми мы то и дело обогащаемся во время обязательных еженедельных маршировок в Институте: "Выше правый шаг!!", "Не гните ступню в колене!!" или вообще запредельное, недавнее, от полковника Никишина - "Как только рука услышит приказ, между прочим, она прикладывается к головному убору!"
  - Ви-ше ногу! Кому сказал? Више ногу! - лениво тянет солдат.
  Тон его не от усталости. Это выработанный на гауптвахте стиль общения с зэками - небрежный, тягучий. И понимать это следует так: "Как вы все мне надоели. Глаза бы мои ваши рыла не видели".
  - Ви-ше ногу! Кому сказал!?
  Кому говорит выводной ясно - мне. Я не тяну носочек, не поднимаю ногу высоко и делаю это умышленно. Солдаты же, которые ходят вместе со мной, так бьют каблуками по асфальту, что он ежесекундно покрывается новыми черными шрамами.
  После очередного замечания нога едва отрывается от земли.
  "Придешь на губу - наглей, - поучали меня ребята в Институте, - будут орать, придираться - сопротивляйся. Как себя поставишь, так и проведешь все остальные дни. Бросишься выполнять все подряд, позволишь себя загонять - на тебе ездить будут".
  Признаться, я не хочу, чтобы на мне кто-то катался верхом.
  - Курса-а-а-ант! - не выдерживает распаренный охранник и переходит на личности. Его голос лениво плывет в жарком воздухе.
  - Ви-ше ногу!
  Немощь окончательно овладевает мной, и ноги старчески шаркают по асфальту.
  Солдат, которые от усталости не могли уже поднять ногу горизонтально плацу, выводной очень быстро вылечил ударами прикладом автомата по непослушным "заготовкам". Марширующие сразу все поняли и ошибок не повторяли. У них внезапно открылось второе дыхание.
  Меня бить охранник не решается. В Алешках курсантов не лупцуют. Причины следующие.
  Во-первых, хотя мы и считаемся рядовыми, но курсанты все-таки не солдаты, а будущие офицеры.
  Во-вторых, никто не знает, что у нас за родители. Вернее, в каких воинских чинах отцы. И в Москве - городе контрастов - никто не хочет повторить ошибки подмосковной гауптвахты. Здесь, как и саперу, можно ошибиться первый и последний раз в своей жизни. Поэтому весь заряд злости направлен исключительно на солдат.
  В третьих, у старшины гауптвахты - прапорщика Билыка - человека, который реально вершит здесь всем, сын тоже курсант, причем нашего же Института.
  Правда, Билык при случае не забывает обложить нас крепчайшим, выдержанном на долголетней службе, матом. Но делает он это не со зла - интонации голоса добрые. Все мы прекрасно понимаем, что когда прапорщик матерится, то он не ругается, а просто разговаривает.
  Впрочем, здесь все так общаются. То ли оттого, что мысли простые, то ли потому, что по-другому говорить уже не могут. Так что человеку, который не был здесь, легко представить, как на самом деле обстоят разговоры. С одной стороны - рев, зубовный скрежет и сплошным частоколом матерщина. С другой - наша покорность, и тихое, почти внутреннее возмущение, конечно же, в нецензурной форме, существующими порядками. Но мы, надо это признать честно, дилетанты по сравнению с нашей охраной. На губе истинные виртуозы и настоящие друзья русского языка.
  Лично меня поражают они совсем не тем, что долго выстраивают ругательства, складывая их из различных слов и оборотов, словно здания собирают из кирпичиков. Потрясает другое. Как с помощью одного, но по разному произнесенного слова, охрана может разговаривать в течение долгого времени друг с другом и нами. Только интонация меняется, тон ее. Ну, совсем как в китайском или вьетнамском языках. Там звук, произнесенный разными тонами, имеет, соответственно, различные значения. У китайцев с вьетнамцами сплошное мяуканье. На губе - постоянное гавканье.
  - Оглох, курсант? Ко мне!
  Я медленно направляюсь к солдату.
  Куртка у него расстегнута на три пуговицы, пилотка на затылке, пряжка болтается чуть выше коленок. Не солдат, а настоящая лубочная картинка с одного из пресных плакатов министерства обороны. Чудо-богатырь! Образец для подражания. Мне, правда, страшно подумать, что с нами сталось, если бы мы расслабились как этот выводной.
  Солдат утомился. Ему опротивели наши рожи, и он смотрит сквозь меня.
  - Как подходишь, курсант? Отставить!
  Я делаю небольшой полукруг и опять молча смотрю на "человека с ружьем". Тот стервенеет.
  - Доклад, курсант! Доклад! Отставить!
  Я не сдвигаюсь с места.
  Начальник караула, офицер, сидит за столом, который ему вынесли из столовой услужливые зэки, и смотрит на "бой быков". Товарищ лейтенант изволил отобедать на свежем воздухе под аккомпанемент шагов арестованных. Сейчас он откинулся на спинку стула, прихлебывает компотик из белой металлической кружки, курит и смотрит в нашу сторону.
  Чувствуя такое внимание, у выводного уголком выступают скулы, и он истошно орет. Кадык, как поршень, ходит вверх-вниз.
  - Курса-а-а-ант! Я сказал: "Отставить!! Отставить! Что, тупорылый!?"
  В животе быстрыми змейками струится холод. Я, было, собираюсь разворачиваться, но в последний момент пересиливаю боязнь и отваживаюсь на дополнительную наглость.
  - Сколько в армии, сыняра? - тихо, почти с угрозой спрашиваю я.
  В Институт я поступил сразу после школы и в солдатах не был. Об их жизни я знал только то, что показывают в кино и о чем пишут газеты. Группа "консультантов" на курсе, которая готовила меня морально к Алешкам, включала и отслуживших в армии. Именно они пытались донести до меня все ее тонкости. Оказывается - знания мои поверхностны, неполны и очень далеки от действительности.
  Выяснилось, что среди солдат в их взаимоотношениях определяющее значение имеет срок службы. Чем больше пройденных месяцев в форме цвета хаки, тем выше уважение. Предельный срок, полагающий наибольшее почитание среди своих, а также некоторые поблажки со стороны командиров - два года.
  Окончание третьего курса я встречаю на гарнизонной гауптвахте. Следовательно, я тоже имею полное право на свое место под солнцем. Правда, нынешнее ошалело горячее не вполне меня устраивает, да и место под ним не ахти какое.
  Состояние выводного после моего вопроса можно выразить только одним словом - столбняк.
  - Сынок, я в армии три года барабаню! - внушительно добавляю я, и возвращаюсь неторопливо в строй.
  Зеленые фигурки, как заведенные, ходят по плацу.
  Лейтенант многозначительно, недобро смотрит на меня и улыбается.
  Колючая проволока, натянутая над забором, покалывает безоблачное небо.
  Несмотря на всю легкость, с какой плыву на свое место, в душе все напряженно дрожит. Я жду, когда резкий солдатский рык заставит меня развернуться. Но вместо юношеского ломающегося баска слышу тяжелый, с придыханием рев.
  - Курсант! Ко мне!
  Как демон из страшной сказки на плацу внезапно вырастает подполковник - начальник гауптвахты.
  Голос напоминает взлет сверхзвукового истребителя.
  Царь - на троне. Шутки с ним плохи. Я на полусогнутых тороплюсь к грозному подполковнику.
  - Почему крючок расстегнут?
  Прием истинно армейский. Главное сразу, с ходу, зацепить за что-нибудь, а потом долго из-за этого, как у нас говорят - возить фейсом по тейблу.
  Наши строевые начальники в Институте просто обожают этим заниматься с утра до вечера, особенно Зема. Тот вечно бродит по этажам и как только кого-нибудь из нас отловит с каким-нибудь нарушением, тут же берет на карандаш. Подобная ежедневная практика дала впоследствии Зиминову полное право на следующее нетленное заявление перед всем нашим строем: "Я никогда никого не наказываю. Просто сначала записываю всех в списки увольняемых, а затем достаю свою книжку и всех проштрафившихся из этих списков вычеркиваю".
  - Почему нас обедом не кормят? - пытаюсь защититься я, но пальцы уже нашли и торопливо застегнули небольшой крючочек под горлом.
  - Не положено!
  - Как не положено?! - я подозреваю, что это обыкновенная армейская шутка. - Все пообедали, а мы нет? Мы что - хуже?
  - Много разговариваешь, курсант? Откуда? - мохнатые брови срастаются у переносицы.
  - ВИИЯ.
  - Военный Институт? То-то и смотрю. Болтаешь много, - тон становится чуть мягче. Брови расходятся в стороны. - Ты на довольствии с завтрашнего дня. Сейчас в строй. Хотел я тебе дополнительные сутки дать, но ладно. Прощаю. В строй! И не выступай у меня, - чуть ли не игриво, как в детском садике, грозит пальцем подполковник, брови которого окончательно занимают первоначальное положение.
  - А обед? - растерянно спрашиваю я.
  И в самом деле, что за глупость выходит? Как так? Я здесь. Мой продовольственный аттестат - тоже, а обеда с ужином не будет. Какая-то несуразица получается.
  - Завтра, завтра будет обед. Марш в строй! - нетерпеливо машет рукой подполковник.
  - Не буду шагать, пока не пообедаю, - обидчиво сопротивляюсь я.
  В принципе я не голоден, но и смиряться с тем, что меня обносят местным варевом, тоже не согласен. Тупость какая-то получается. Насколько я знаю - морить голодом человека нельзя. Даже в тюрьмах. Не говоря уже о гауптвахте, где находятся далеко не преступники, а, если можно так выразиться, мелкие армейские пакостники.
  Крыть подполковнику нечем. Он нервно смотрит на часы.
  - Некогда мне с тобой. Марш к начальнику караула - он все объяснит.
  
  Глава 4. Военный Институт
  
  Румяный, круглощекий лейтенант с родинкой над губой спрашивает, наслаждаясь очередной послеобеденной сигареткой.
  - Откуда такой борзый, курсант? Какая рота?
  - Простите, не понял?
  Я все понимаю, но притворяюсь дураком. На губе очень быстро можно догадаться, что слово "борзый" на солдатском жаргоне означает - наглый, хамоватый. И еще я понял, что местные офицеры говорят как свои подчиненные, употребляя солдатские жаргонные словечки и обороты, не считая, естественно, грязно ругательных, которые одинаковы по всему Советскому Союзу.
  Признаться, такая тяга к солдатской, примитивной почти полублатной речи, меня очень озадачила. Все-таки офицеры, с каким-никаким, но высшим образованием. Хорошенькое оно получается, если не солдат пытается дотянуться до их уровня, а офицеры так легко съезжают до солдатского. Причем во всем: речи, жестах, поведении.
  - Простите? - удивляется лейтенант, а затем восклицает. - Так ты с Военного Института?
  Я согласно киваю.
  - Институт военных перебежчиков, - слащаво уточняет лейтенант, раскачиваясь на стуле. Струя дыма тянется к моему лицу.
  Во мне все переворачивается. И не от манеры общения. Понятно, что на другое здесь рассчитывать не приходится. До глубины души я оскорбляюсь за родной Институт.
  Когда уходил на губу, в холле одного из корпусов, перед библиотекой и читальными залами, еще стоял на небольшом столе фотографический портрет лейтенанта в рамочке. Перед ним - букет гвоздик. Рядом - аккуратный квадратик ватмана. На нем - воинское звание, фамилия, имя, отечество и годы жизни погибшего. Ребята утверждают, что двадцатилетний лейтенант погиб в Анголе, в южной провинции Кунене, во время боя с юаровскими наемниками.
  А вообще-то история нашего Института - это великая история войн двадцатого века.
  За год до Отечественной войны при московском педагогическом институте иностранных языков был учрежден военный факультет, где начали готовить переводчиков. Великая Отечественная война внесла коррективы в их подготовку, а также те языки, которые они изучали. В первую очередь требовались знания немецкого, итальянского, финского, английского и французского.
  Непосредственно Военный Институт Иностранных языков Красной Армии, наш Институт, был создан за месяц до окончания Великой Отечественной на базе уже существующего факультета. К нему присоединили военный факультет восточных языков московского института востоковедения и военные курсы иностранных языков. Первыми слушателями нового учебного заведения стали офицеры-фронтовики.
  С той поры наши выпускники - военные переводчики - были в каждом уголке земли, где набухала черным бутоном или уже распустилась багровыми лепестками очередная локальная война.
  Если начистоту, то все национально-освободительные движения, как любят зашифровывать любые политические катаклизмы или обыкновенную драку за власть в какой-нибудь "банановой" республике наши обществоведы, не обходились без советских военных специалистов. А где советники, там и переводчики. Не на пальцах же объяснять офицерам доморощенным местным коммунистам или демократам как им обращаться с советским оружием или же проводить в местную жизнь "политику партии и правительства СССР".
  Вторая половина двадцатого века была лихорадкой освобождения. Десятки стран в Азии, Африке, Латинской Америке потрескавшимися пальцами сдирали с себя коросту колониализма. И везде были наши выпускники. Причем, в самом пекле этих пожарищ.
  Именно с того далекого предвоенного года подбор и количество языков в Институте был четко привязан к внешнеполитической ситуации. Еще не успевала где-нибудь начаться заваруха, как в учебных классах на Волочаевской улице начинали преподавать диковинный язык. Соответственно увеличивалось и количество курсантов его изучающих.
  Сейчас в Институте преобладание португальского, персидского, кхмерского, арабского и китайского языков. Если обычная языковая группа у нас не превышает десяти человек, то перечисленные языки в Институте на разных факультетах изучают не меньше тридцати, а то и больше, ребят. Причем зачастую преподавание идет в ускоренном порядке, а "арабы", как правило, уже после третьего курса на год уезжают в командировки в Африку и на Ближний Восток.
  Да что там арабы? На третьем году войны в Афгане наша группа начала изучать язык соседнего Пакистана. И когда нас спрашивают гражданские приятели о скором выводе войск из далекой восточной страны, то, пожимая в ответ плечами, мы уже наверняка знаем, какая страна будет для нашей армии следующей. И для этого не надо быть каким-то особенным провидцем. Генералы свои действия, безусловно, планируют. И если им вдруг срочно потребовались специалисты с таким диковинным для Союза языком, то это явно неспроста, тем более, что на восточном факультете через год после нас набрали еще одну группу. С какого такого перепоя у высоких начальников интерес к языку, названия которого они в жизни не слышали? Так что по всему выходит, что до Индийского океана нам осталось полшага.
  Я уверен, что из молодых военно-учебных заведений страны наше единственное, где столько выпускников награждено боевыми наградами. Голову на отсечение дам, что в СССР нет ни одного военного училища, курсанты которого отправлялись бы на войну. А у нас уже несколько ребят не вернулись из командировок.
  Один паренек был убит в Афганистане, в самые первые месяцы этой войны, которая была совершенно неизвестна никому из нас. В газетах, в указе о награждении, он был обозван рядовым, что, в принципе, верно, но не совсем. И, конечно, ни слова не было сказано, где он погиб. Уверен, что у бросивших взгляд на этот указ, и мысли не возникло, что награжденный посмертно орденом Красной Звезды был нашим курсантом.
  Другой погиб в Эфиопии, в Эритрее. Случай этот вообще обошли в газетах молчанием.
  Жизнь Сергея, который учился на параллельном со мной факультете, оборвалась в Анголе, где он работал бортпереводчиком. Военно-транспортный самолет ВВС Анголы был сбит ракетами, пущенными юаровским истребителем.
  Крохотная скупая заметочка промелькнула в газетах. В ней было указано лишь общее количество жертв. Позднее мы узнали от наших ребят, которые были там, что из советского экипажа, а также офицеров-ангольцев и наших советников никто не спасся.
  Южноафриканцы знали, кто летит. Они поставили ложный радиомаяк. Экипаж пошел на сигнал. Когда же он понял ошибку, то было уже слишком поздно. Первая ракета попала в двигатель. Вторая разорвалась в салоне самолета. У летчиков были парашюты, но ни один из них не выпрыгнул. Оказывается, они не имеют на это право, если на борту есть хоть один пассажир.
  Если все предыдущие смерти были для меня абстрактны: погибших я лично не знал, то смерть Сергея выбила меня из колеи. У нас были хорошие, приятельские отношения. Еще, будучи абитуриентом, я приметил его среди толпы. У Сергея были добрые глаза, открытое лицо и хорошая мягкая улыбка.
  Я видел его в день отъезда. Я пожал Сереге руку и пожелал скорейшего возвращения. Сережка в предчувствии долгожданной поездки все время улыбался. Мы с ним выкурили по сигарете, и он побежал на ка-пе-пе. Через несколько месяцев его не стало. Потом ребята из его группы привезли перезапись "черного ящика". Я слышал голоса летчиков. Они до последней минуты спасали машину.
  От Сергея наши только часть ноги, к которой прилип кусок джинсовой ткани.
  Когда я узнал о смерти Сергея - заплакал. Я плакал во время самостоятельной подготовки на последней парте в классе и вспоминал свое пожелание ему поскорее вернуться. Вот он и вернулся - в цинковом гробу. Мне почему-то казалось, что в этом виноват я. У нас не принято желать подобное на дорогу, тем более такую дальнюю. У нас говорят: "Возвращайся в срок". Я нарушил традицию.
  Ребята успокаивали, говорили, что это судьба. Я смотрел на Сережкину фотографию, и мне было жаль его. Серега был сердечным человеком. Он всегда сигаретами делился и не жмотничал, как другие, не носил в левом кармане "дежурную" мятую пачку с якобы последней сигаретой. И наряд по столовой у Сереги всегда принимать хорошо было. Он никогда не сачковал, мусор по углам не распихивал. Сергей всегда свой участок аккуратно убирал, не то, что другие: грязь размажут по углам и доказывают тебе целый час, что все чисто как в Мавзолее.
  Лейтенант с родинкой смотрит на меня и улыбается. Я молчу и он доволен. Считает, наверное, что срезал меня, поставил на место. А я просто ничего не хочу ему рассказывать.
  Два раза в год: во время присяги и выпуска курсантов, Институт всем составом, при полном параде, выстраивается на плацу. Затем, курсанты и офицеры строем проходят перед трибуной, где привычно возвышается начальство. Когда шагают офицеры - ускоренники и наши преподаватели, то звон их медалей напоминает звук часто падающих медных монет на асфальт. У многих ребят на правой стороне груди, над багровыми орденами, желтые и красные нашивки за ранения.
  Но помимо войны есть еще и учеба, после которой многие из выпускников вновь отправляются на войну.
  Конечно, курсантов-раздолбаев у нас хватает. Но, сами посудите, когда ты учишься с утра до вечера на протяжении всей недели, включая субботу, а после этого еще и сидишь взаперти в казарме - мысли рождаются самые разные. И все больше - как что-нибудь отчебучить. Вырваться, так сказать, из постоянной одинаковости дней. Как ни крути, а монотонность учебы и армейского распорядка порядком утомляют.
  Если говорить об Институте, то самым светлым пятном в нем - наши преподаватели. Как правило, это гражданские специалисты по редким языкам, поколесившие по свету, женщины-филологи или же наши выпускники, которых после окончания учебы, жизнь и министерство обороны уже достаточно побросали по миру. Наши преподаватели люди умные, широко образованные, не зашоренные, и у них нет привычки биться в конвульсиях, вращать глазами и орать на курсантов: "Смирно!... Вольно!...Между прочим!... Отставить!... Разойдись!"
  Если начистоту, то, попадая в учебные классы, где нас не больше десяти человек, на занятия по языку, филологии, страноведению - мы отдыхаем душой. Как правило, такие уроки время от времени превращаются в "Клуб кинопутешествий". Наши учителя рассказывают о странах, где они были, показывают цветные фотографии и слайды. Пожалуй, это самое прекрасное время в учебе. Мыслями мы уносимся далеко-далеко, и вместе с преподавателями бродим по экзотическим улочкам неведомых нам городов. Хорошо то как! Будто и в самом деле за границей побывали.
  Не удовлетворяясь рассказами, учителя водят нас по музеям и выставкам. Правда, для того, чтобы вывести целую группу за забор им приходится потратить значительное количество нервов и сил. Преподаватели убеждают начальника курса, а затем и факультета, что это, в самом деле, "плановое мероприятие, имеющее своей целью сформировать у обучаемых целостное представление о стране изучаемого языка, а также культуре населяющих ее народов", а не дешевая уловка препода подарить курсантикам пару часов бесцельного шатания по Москве.
  Что ни говори, а отношение к нам в Институте достаточно уважительное, даже со стороны наших начальников курсов. Все-таки образование заставляет тянуться вверх не только нас, но и тех, кто за нами надзирает.
  А тут, на гауптвахте?
  За моей спиной звонко выбивают искру из асфальта подковками арестованные солдаты. Напротив лейтенант-здоровяк, что называется кровь с молоком, забросил ногу на ногу и хитренько улыбается. Змеиная улыбочка так и прыгает на губах. Начальник караула молчит, и я молчу. Что-либо доказывать - бесполезно.
  - Институт военных перебежчиков, - внезапно повторяет лейтенант, медленно выговаривая каждое слово.
  Блестят его начищенные сапоги, в тон и выражение лица.
  Видимо, начальнику караула доставляет большое наслаждение повторять раз за разом про перебежчиков.
  - Послушайте, - не выдерживаю я, - за что вы нас так не любите?
  - Перебежчики и есть, - авторитетно заявляет лейтенант.
  - Что скрывать - несколько наших и в самом деле продались супостату и остались на Западе.
  Я уже учился в Институте, когда в Москве взяли старшего лейтенанта, который был завербован американцами в Болгарии, по месту своей прежней работы. Перед старлеем, года за три, в Вене сбежал еще один наш офицер. Кстати, оба они окончили Институт с отличием и были на очень хорошем счету у начальства. Характеристики по выпуску им были даны самые положительные. Надежд командиров они впоследствии так и не оправдали, хотя им и прочили блестящее будущее.
  Я не отрицаю - в семье не без урода, пусть даже он и был в ней любимым ребенком. Но количество подобных беглецов мизерное. Интересно, какая это сотая доля процента по отношению к тысячам наших выпускников, работавшим в свое время за кордоном?
  - Вы уверены, что все мы перебежчики?
  - Гы-гы-гы! - смеется начальник караула, и родинка чуть ли не наползает ему на глаз. - Конечно. Гы-гы-гы!
  - Сколько ваших попадает за границу?
  - В группы войск что ли?
  Группа войск - это не совсем то. Из Венгрии, Чехословакии, Польши или Германии особо никуда не убежишь. Граница тоже на замке, да и живут там, в принципе, чуть получше нашего. Мир-то один. И называется он - лагерь социализма. А в лагере, как известно, что один барак, что другой - все одинаковы. И охотников побегать по странам, являющим собой пример последней исторической формации, у нас нет. Во-первых, выдадут немедленно обратно. А, во-вторых, что там делать? Это сродни Алешкам. Не все ли равно, в какой камере сидеть? Так пусть лучше в родной, где на русском языке разговаривают.
  Меня интересует иное, и я уточняю вопрос.
  - В другие страны: развивающиеся или капиталистические?
  Начальник караула оживляется.
  - Это советником можно, когда академию Фрунзе закончишь, но лучше в другой академии учиться.
  - Советской армии, - предполагаю я, - где военных разведчиков готовят?
  - Ага!
  - И все-таки, если бы ваших стали сразу посылать в Африку, Латинскую Америку, Европу, многие согласились бы поехать?
  - Спрашиваешь, курсант. Гы-гы-гы! Конечно.
  - А сколько бы осталось?
  Смех обрывается. Лейтеха начинает о чем-то усиленно думать. Наверное, всерьез принялся подсчитывать количество вероятных невозвращенцев.
  Меня трясет, и я зло говорю.
  - Вы и не бегаете, потому что дома сидите. Вы сначала в шкуре наших ребят побудьте, а потом посмотрим, сколько ваших останется там, а сколько вернется. Поэтому, давайте не будем о перебежчиках и предателях. Мало кто у нас из страны бегает? Получается, что и Большой театр надо закрывать и первое главное управление КГБ разогнать - там тоже "бегунков" хватает. В конечном итоге все зависит от человека, а не от места, где он учится или работает.
  Лейтенант слушал не перебивая. Но сомневаюсь, что он согласен со мной. Однако прекратить разговор, начальник караула согласен.
  - Больной умный, курсант, - говорит он, - болтаешь много. Иди лужи убирай.
  На плацу поблескивает несколько крохотных лужиц.
  - Чем?
  - Чем? Чем? - передразнивает лейтенант, - грамотный, а не шаришь. Метлой.
  Я и в самом деле не "шарю".
  - Так они сами вот-вот высохнут?
  - Вот и поторапливайся, пока не высохли!
  - Другой пусть торопится, - ощетиниваюсь я. - Будет обед - будет работа. Нет обеда - ничего не будет.
  - Борзый, курсант!?
  Лейтенантский кулак резко опускается на стол. Кружка подлетает вверх. Компот тоненькой пленочкой растягивается по гладкой поверхности стола. Набычившись, лейтенант смотрит на меня исподлобья. Наши взгляды встречаются.
  - Борзый! - утверждаю я, хотя внутри все дрожит.
  - Постой, - внезапно осекается начальник караула, - у тебя папа генерал? Да?
  - Майор, - честно отвечаю я.
  - Генерал-майор?
  - Просто майор.
  У лейтенанта на лице недоверчиво-растерянная улыбка.
  - Ты москвич?
  - Нет.
  - А как в Институт поступил?
  - В школе хорошо учился, - без тени улыбки отвечаю я, и лейтенант, наконец, начинает мне верить.
  - Так что ты борзеешь?! - взрывается начальник караула, вылетает из-за стола и подскакивает вплотную ко мне. - Ты у меня руками воду собирать будешь! Руками! Перебежчик! Курсант хренов! Понял?! - крепкое, краснощекое лицо растягивается, сжимается, прыгает перед глазами. - Вперед! Курсант! Вперед! Я приказываю! Времени - пять минут! Время пошло!
  Лейтенант демонстративно подносит часы к лицу. Я напряжен, подрагивает правое колено, как перед затевающейся дракой. Шальная мысль приходит в голову, и я леплю лейтехе наотмашь.
  - Папа - майор, а дядя в Генштабе.
  Что ни говори, а в нашем бесклассовом обществе - личные связи будут посильнее всяких богатств.
  Рука с часами летит вниз. Начальник караула вздрагивает и осекается. Наступает секундное замешательство. После чего начальник караула протяжно взывает, вздирая подбородок вверх, но, не оборачиваясь.
  - Нечипоренко! Нечипоренко! Твою мать, Нечипоренко, ко мне!!
  Звеня подковами, к нам подлетает здоровенный солдат с автоматом на плече.
  - К офицерам его! В камеры! Пусть там убирает. Марш, курсант, - начальник караула проводит пальцами вдоль портупеи, укладывая выбившийся китель, и, не удержавшись, добавляет, - время пошло!
  Мы шагаем вдоль здания. На плацу, по-прежнему, безостановочная ходьба.
  - Рязь! Рязь! Разь-два-три! - командует выводной.
  "Бах! Дзинь! Бах! Дзинь!" - трудятся арестованные.
  Очумевший от безделья часовой на вышке кричит сверху в качающийся строй.
  - Как ходишь, урюк?! Как ходишь, спрашиваю!? Выше ногу! Сейчас спущусь и рыло набок сверну, чмо фанерное!
  "Бах! Бах! Дзинь! Дзинь!"
  Казенные подошвы по-прежнему стираются о народный асфальт на государственной службе.
  Мы ныряем в здание и начинаем подниматься вверх по узкой металлической лестнице.
  
  Глава 5. "Окопники", вырывающиеся из траншей
  
  У "господ офицеров" камеры оказываются подобными нашим. Только двери в них нараспашку и нары не пристегнуты к стене. Они откинуты. В остальном - такая же голая и убогая унылость. Лишь на столе валяется потрепанный и изорванный Устав.
  Офицеры валяются на нарах и скучают. Некоторые спят, подложив под головы скомканные куртки.
  Арестанты одеты несколько необычно: кто в форме, но домашних мягких тапочках; кто в военной рубашке и джинсах; а кто и полностью в цивильной одежде. Впечатление такое, словно попал я на Великой Отечественной войне в группу отступавших, сбившуюся теперь в нестройный партизанский отряд.
  - А! Курсант! Заходи! - радуются офицеры, основательно обалдевшие от затянувшегося принудительного отдыха. - Садись. Вот сюда. Рассказывай! Откуда ты!? За что залетел?
  Сами они, все как один, оказались здесь из-за дружбы с зеленым змием. Офицеры почти все транзитники - через столицу двигались в командировки или же отпуска. Путь их в Алешки приблизительно одинаков. На вокзале билетов не оказалось. Или решили "тормознуться" на несколько дней в первопрестольной, чтобы вкусить все ее прелести. И очень успешно это сделали, не минув еще одну из достопримечательностей - столичную гауптвахту.
  Москва город большой, соблазнов много. Особенно для тех, кто из диких, забитых и забытых богом и начальством гарнизонов: в степях, пустынях, тайге, тундре. Страна необъятная, разнообразных климатических поясов предостаточно. А мучаются в них офицерские семьи одинаково: хорошего жилья нет, до городишек - районных центров - не добраться. Так вся жизнь и проходит: служба и дом неустроенный, где сотни проблем, да мечта несбыточная - как можно быстрее вырваться оттуда, любыми путями. И один лучик светлый - отпуск или командировка, которые вспоминаются потом за военным забором бессчетное количество раз.
  Обидно, конечно, но в подавляющем большинстве случаев для этих людей внезапно выпавший отдых в больших городах почти одинаков: ресторан, пьяная потасовка, знакомство с милицией, комендатура. Сюжетная линия одна. Меняются лишь некоторые детали в безоглядном загуле: женщины, компаньоны по такому развеселому делу, район действа, наименование ресторана и прочие, не столь важные нюансы.
  Однако, такие "окопники", как я их называю, по моим наблюдениям, мужики простые, открытые, без глупых армейских выкрутасов, и чем зачуханней гарнизон, тем добрее и откровеннее люди.
  По выходным и праздникам мы часто заступаем в патрули по Москве. Нас привозят в комендатуру, где уже толпятся, перекуривая, офицеры из академии бронетанковых войск. Они тоже в патруль, но только его начальниками. Нас разбивают на "боевые тройки" и после небольшого инструктажа дежурного по комендатуре мы разъезжаемся по столице. Каждой группе нарезают определенный участок, по которому предписывается "следовать строго, никуда не отклоняясь от маршрута".
  Втроем: два курсанта и офицер, - мы в течение восьми часов сбиваем ноги по такому вот "маршруту".
  Подобные забавы у нас не редкость и офицеров с нами перебывало великое множество.
  Мы ходим по городу и разговариваем. Как правило, мы спрашиваем и слушаем. Нам интересна правда о гарнизонных буднях. Офицеры ничего не утаивают. Мы удивляемся насколько услышанное не совпадает с прочитанным в армейской газете "Красная Звезда" или показанным по телевизору в программе "Служу Советскому Союзу".
  С теми, кто служил на периферии, с "окопниками", проще. Они с великой легкостью "отклоняются от маршрута". С ними можно запросто сходить и в кино, и в столовую. Причем они очень обижаются, когда мы тянемся за деньгами. Такие офицеры не утруждают себя бессмысленными погонями, в прямом смысле этого слова, за начищенными и наглаженными солдатами, которых выпустили в увольнение.
  А, нарвавшись на такого, не придираются, не ищут несуществующих недостатков и не стремятся сразу взять фамилию бедолаги на карандаш. Если видят "окопники", что солдат аккуратен, то отпускают его. "Зачем трепать? - говорят, чуть погодя, они. - Боец, может быть, раз в полгода на улицу спокойно вышел, а его за шкирку. За что?"
  С этим не совсем согласны слушатели, которые поступили в академию из групп войск, "блатных" округов или же "придворных" дивизий и полков. Такие офицеры точно с цепи сорвались. Мы, патрульные, высунув языки, бегаем за солдатами, мелькнувшими вдалеке, настигаем и тащим к начальнику патруля. А тот уже входит в роль: вращает глазами, суровеет, и так начинает их распекать, что от служивых пух и перья во все стороны летят. Бедные солдаты становятся пунцовыми и, наверное, сами не рады, что впервые за несколько месяцев подались в увольнение. Оказывается, и звездочка на пуговице у них не туда смотрит, и брюки не той длины, и фуражка кривовато посажена, и каблуки на ботинках (абсолютно не разношенных) стерты. Короче говоря, все у них не так, все не по уставу.
  Мы вглядывается в багровых солдат. Все у них нормально. Про себя гадаем, кто сошел с ума - наш начальник или мы. У кого обман зрения? Глядя, как увлеченно заносит в свой маршрутный лист офицер фамилии солдат, номера их воинских частей, решаем с товарищем, что галлюцинации у нас.
  Еще хорошо, если начальник ограничивается лишь записью, которая грозит неприятностями не сейчас, а в будущем. Он ведь может и увольнение прекратить, завернув солдат обратно в казарму.
  Как мне жаль в такие моменты несчастных ребят, абсолютно не виновных в том, что нашему начальнику тоже надо гнать план. Внутренне я испытываю чувство стыда перед ними, будто и я в чем-то виноват.
  Но совсем не по себе становится, когда начальник начинает где-нибудь на входе в метро терзать какого-либо лейтенанта или прапорщика.
  Людской поток неустанно втягивается в метро, а рядом, обычно возле телефонов-автоматов, очередная жертва, задирающая штанину чуть ли не до колен, демонстрирующая носки начальнику патруля с металлической бляхой на груди.
  Труппа театра сатиры на выезде. Представление в разгаре и любопытствующие все теснее сколачиваются вокруг нас. Военная мысль бьет фонтаном! Подопытный и загнанный в угол кролик отставляет ногу, ставя на носок, чтобы показать каблук, затем расстегивает китель.
  Сатира с элементами войскового мужского стриптиза. Народ окрест продолжает любопытствовать с удесятеренным вниманием. Однажды, какая-то бабулька спросила: "Что, шпиона переодетого поймали?!"
  В подобные моменты повышенной военной бдительности сквозь землю провалиться хочется. Беззаботные граждане смотрят на нас как на идиотов. А начальник дело свое знает: "Та-а-ак! И шинель обрезана на два сантиметра. Не положено. Так и запишем. Придется вам прибыть на станцию метро "Полежаевская" для строевого тренажа". (Особенно умиляет это загадочное слово "тренаж", которое у меня почему-то вызывает ассоциацию с выездкой лошадей.)
  Впрочем, и с такими чрезмерными поборниками армейского порядка случаются казусы. Однажды мы выловили солдата, который ушел в самоволку. Завидев нас, боец изо всех сил припустил в частокол жилых домов.
  - Взять, - коротко приказал нам с товарищем круглолицый майор-танкист, который до этого долго разглагольствовал о своей будущей отменной военной карьере.
  Мы нехотя затрусили за бойцом. Помогать блатному майору, который до этого служил в зажиточной Германии, попав туда, естественно, не просто так, у нас не было никакого желания.
  Однако боец оказался настолько ретивым, что на бегу потерял свой бумажник, в котором был военный билет. Исчезновение документа он обнаружил лишь тогда, когда тот оказался в руках у майора. Короче говоря, бравый офицерка с великой помпой приволок в ближайшую комендатуру задержанного, которому ничего не оставалось, как плестись за танкистом на расстоянии, словно козлу за морковкой.
  Майор торжествовал, но недолго. Буквально сразу выяснилось, что у коменданта нет машины для перевозки задержанного на гауптвахту. (По секрету мы выяснили, что он отправил ее за водкой, так как была суббота, и комендант собирался неплохо погулять с какой-то своей знакомой.)
  - На хрена ты его приволок? - орал подполковник на вытянувшегося майора, - На хре-на? Как я его сейчас в Алешки доставлю?!
  Майор предложил свои услуги. Мы с приятелем вздрогнули, так как время патрулирования подходило к концу, и терять лишних пару часов не хотелось.
  - Как Вы мне поможете, товарищ майор? - язвительно поинтересовался подполковник, у которого запланированный томный вечер начинал складываться не так, как хотелось. И все по вине чересчур услужливого идиота, зарабатывающего очередную благодарность "во время несения службы".
  - Сами его туда доставим!! - неосмотрительно ляпнул холеный танкист, испытывающий, наверное, чувство охотника так удачно "завалившего" добычу и желающий теперь только одного - перед другими "охотниками" ею похвастать и перед своим начальством выслужиться.
  И вот тут-то шеф комендатуры оттянулся на всю катушку.
  - Май-ор!! - тщательно разделяя слова, начал вкрадчиво подполковник, а затем заорал, ударяя кулаком по столу, - Вы что, устава не читали?! Не знаете, как предписывается конвоировать арестованных!? Да Вы службы не знаете!! Не готовились к ней. Что, так и сообщить Вашему начальству? Кого оно мне сюда присылает. На хрен ты мне здесь нужен такой, майор!?
  Если вы видели, как быстро сдувается шарик, который вовремя не успели перевязать, то легко можете себе представить танкиста в момент разноса. Из лощеного и уверенного в себе человека майор мгновенно превратился в жалкое, переминающееся с ноги на ногу существо, которое всеми силами пытается не допустить грозной реляции коменданта в адрес руководства академии.
  Танкист начал жалобно блеять, что он, мол, виноват. Устав, безусловно, изучал, но, вот, хотел как лучше, чтобы служба хорошо шла. А в Академию писать ничего не надо, товарищ подполковник. Ну, пожалуйста!
  В итоге подполковник, еще минут двадцать вволю поиздевавшись над майором, отпустил нас восвояси, сказав, что солдатом он займется лично. В том, что комендант тут же вышвырнет самоходчика на улицу пинком под зад, мы с товарищем нисколько не сомневались.
  Багровый, как знамя нашего Института, майор тут же распрощался с нами и разрешил самостоятельно добираться до своего общежития.
  Впрочем, я уверен, что именно такие майоры на гауптвахту в качестве задержанных не попадут никогда. Ведь вся их жизнь подчинена исключительно карьере, в которой нет места неосмотрительным поступкам.
  - Кури, курсант, - я вижу пачки сигарет со всех сторон и кошусь на выводного Нечипоренко.
  Здоровенный хохол с грустными глазами деликатно разворачивается спиной и медленно покидает камеру.
  - Откуда? - спрашивает парень, на вид почти мой ровесник, одетый в грязный спортивный костюм. - Московский? Вокер?
  - Нет, - быстро открещиваюсь от местного общевойскового училища, зная, что периферийные офицеры, которые и училища такие же закончили, недолюбливают "кремлевцев".
  "Окопники" считают московское училище "придворным", которое штампует кадры лишь для столицы, групп войск и показательных дивизий. Это полностью совпадает и с нашим мнением. Кто-кто, а мы в Институте страдаем от вокеров ежедневно. Еще бы нам не страдать, если у нас практически все начальники курсов и курсовые офицеры московские вокерюги. К нам в Институт они привносят исключительно только то, чему нахватались в своем училище.
  Спору нет - общевойсковые училища нужны. Как ни крути, а именно матушка-пехота подлинная царица полей. И до тех пор, пока нога солдата не ступит во вражеский окоп, нет никакой победы. Пусть даже на вражеских укреплениях уже давным-давно ни единой живой души. Поубивали там всех на фиг.
  Вся проблема в том, что у нас совершенно другие задачи, далекие от отчаянных атак с автоматами наперевес. А наших начальников курсов натаскивали исключительно на подобные схватки, что они, по инерции и потому, что других примеров перед глазами за всю армейскую жизнь не было, с маниакальной настойчивостью пытаются привить и нам. Мы, яснее ясного, сопротивляемся, как можем. Внутренние аргументы с нашей стороны, понятное дело, не блещут оригинальностью и новизной - с автоматом любой дурак бегать может, а вот вы, товарищи отцы-командиры, попробовали бы два иностранных языка выучить. Вокеров, естественно, коробило от нашего отношения к армейским порядкам. Нас - от самих армейских порядков. Короче, нестыковка полная.
  Абсолютно очевидно, что в ситуации, когда внешне никак не видимое сопротивление "низов" не прекращается, начальники, внутренне ярясь от подобной наглости подчиненных, пытаются их поставить на место. А сделать это они могут двумя способами - карательным и воспитательным.
  Первый заключается в том, что начальники запрещают увольнения. Тогда добрая половина курса месяцами медленно подыхает в осточертевших стенах, напоминая рыбок в аквариуме, которые вот-вот всплывут брюхом вверх, так как кислород на исходе. Начальники прямо-таки с садистским наслаждением ждут, когда курсанты, которым все-таки очень хочется сходить в город, развеяться, так сказать, на пузе приползут в их кабинеты и станут клянчить заветное увольнение. Вот тогда-то они оттягиваются на всю катушку - припоминают курсанту все, что было и не было, зачитывают Устав страницами, сообщают, что Родина тратит значительные деньги на охламонов-курсантов, которые этого не только не понимают, но еще и плюют в рожу ей, Родине, в лице его, начальника курса.
  Послушать офицера-наставника так у него уже давно не лицо, а какая-то маска из сплошных плевков. Короче говоря, мозги начальник канифолит часа два, и лишь затем выдает заветную "фишку" - увольнительную записку.
  Мы, кому увольнения не светят, лениво перекуриваем после уборки учебных классов, и провожаем насмешливыми взглядами взъерошенных и бордовых друзей, которые выскакивают из кабинета начальника и торопливо семенят в казарму, стараясь не встретиться с нами глазами.
  Так что у нас два пути - пойти сдаться начальнику, то есть морально себя самому унизить, или же рвануть в самоход, рискнуть, иначе говоря. Выбор как в сказке: налево пойдешь..., направо пойдешь - голову потеряешь.
  После того, как я четыре месяца честно отсидел в казарме и все праздничные наряды, включая и Новый год, были мои, я, как и многие мои товарищи, предпочел "потерю головы". Риск, безусловно, был всегда. Но здесь или попасться со всеми вытекающими из этого последствиями, или же научиться ловко покидать и, главное, возвращаться в Институт.
  Так что процент закоренелых самоходчиков на курсе был повышен именно нашим майором.
  Второй - воспитательный - путь усмирения мятежных духом курсантов начальниками заключается в том, что последние внезапно концентрируется на строевой подготовке в воскресенье, "осмотрах внешнего вида военнослужащих" в те же выходные, чистке личного оружия и на "централизованном изучении общевоинских уставов". В такие дни - прощайте иностранные языки, здравствуй - армейский закон, который нам усердно и настойчиво преподает Зиминов - выпускник московского пехотного училища.
  Так что московских вокеров мы не любим, что, видимо, прекрасно написано на моем лице и это видит вся камера.
  - Тогда откуда, курсант?
  Я отвечаю. Камера заинтригована. Арестанты абсолютно ничего не знают о нас.
  Парень забрасывает вопросами. Отвечаю нехотя. Мне почему-то неловко перед ребятами и я всячески ускользаю от подробного разговора. Вскользь упоминаю о наших девушках.
  - Бабы!? У вас!? Учатся!? Не может быть!? - мгновенно шалеет мужицкая братия.
  - Учатся, - повторяю скромно я, хотя это предмет нашей особенной гордости. Ни в каком другом военном учебном заведении девушек нет и в помине.
  - Курсанты?
  - Да! Но мы их зовем "курсистки".
  - Строем ходят!?
  - Иногда.
  - Форму носят?
  - Да.
  - И спят в казармах?! - стонет камера.
  - Нет, живут они дома.
  - А-ах ! - разочарованно вздыхают мужики. - Какой непорядок! Ты посмотри, как их распустили!? Дома спят!
  - А кто им разрешил учиться? - интересуется рыжеусый майор с единственным уцелевшим погоном на правом плече. Второй был выдран с мясом. И судя по царапинам на небритых щеках офицера, сделала это женщина.
  - О! Это интересная история, - говорю я и устраиваюсь поудобнее.
  Офицеры придвигаются ко мне, и я начинаю рассказ.
  
  Глава 6. Легенда о большой любви и рассказ об "инакополых существах"
  
  Жизнь маршала Советского Союза Перловко клонилась к закату. Однако это не мешало ему, по-прежнему, увлекаться больше всего на свете двумя вещами: охотой, да молодыми красивыми женщинами.
  И полюбил старый маршал девушку - прекрасную, как алая роза и нежную, словно китайский шелк. А работал этот цветочек стюардессой на личном самолете маршала. И была между ними любовь. Да такая, что не расставались они друг с другом даже в самых далеких путешествиях.
  Время - вещь быстротечная, а в старости - вовсе стремительная. Маршал был человеком мудрым и понимал, что никто не вечен в этом "серпастом и молоткастом" мире.
  Поэтому не хотел Перловка свою возлюбленную в горе и безденежье оставлять. Решил он ее златом и серебром с головы до ног осыпать. (В переносном, разумеется, смысле, по-советски, конечно же.) Но и это сделать было совсем непросто в социалистическом государстве, где все злато, серебро и власть в надежных и мозолистых руках рабочих и крестьян.
  Было бы старое доброе время - подарил бы рубака- ветеран ненаглядной деревеньку, а может и две. И жила бы там стюардесса припеваючи: с девками по ягоды в лес ходила, варенье на зиму варила, а долгими зимними вечерами сочинения мадам Жорж Занд и госпожи Блаватской при качающемся язычке лампы вместе с приживалками читала, да вязанием занималась под завывание вьюги.
  Но времена такие сгинули, и маршалу пришлось надолго задуматься - что же можно предпринять, когда нет у тебя ни деревенек, ни даже захудалого родового поместья.
  Зато была в подчинении у Перловки вся Советская Армия, где, как в песне поется - от рядового и до маршала одна семья. Тут и пришла в голову старому сладострастнику расчудесная мысль - сделать свою пассию офицером, а фактически, ввести ее в свою многомиллионную дружную семью.
  В сказках, может быть, все скоро сказывается, да не все быстро делается. А в жизни, особенно той, которую в двадцатых годах из сказки сделали явью - все наоборот. Стоит только наверху кому-то что-то задумать, как - бац! - клац! - и... готово. Тем более в армии, где приказ начальника - закон для подчиненного.
  Качнул Перловка мизинчиком, и все мгновенно закрутилось-завертелось: застучали печатные машинки, и адъютанты во все стороны с красными папками разлетелись. Не успел маршал мизинчик в исходное положение вернуть, как все бумаги были оформлены, напечатаны и на стол перед Перловкой в виде приказа положены, дабы министр к ним самолично ручку приложил.
  Так появился в Институте девичий факультет, где и уселась за парту возлюбленная маршала Перловки. Но учиться одной - слишком грустно. Поэтому вместе со стюардессой появились и другие девушки - далеко не "капитанские" дочки и внучки. У "курсанток" даже форма своя была. Только она почему-то очень на одежку стюардесс смахивала.
  С этого времени воспылал маршал любовью к Институту. Он туда несколько раз приезжал - смотреть, где и как живут курсанты. А обитали они в старинных, добротных, на века сложенных зданиях.
  Однажды Перловка уехал, и часть двухэтажных казарм начали ломать. Говорят, что по времени уничтожали их столько, сколько складывали новое учебное здание - белый шестнадцатиэтажный корабль. Возводили его круглосуточно. И вознесся он, в старом прокопченном фабричном районе, ладный и большой - издали видать. А в нем - две огромные столовые, два кинозала, учебная библиотека и сотни ульев-классов.
  Старожилы утверждают, что после смерти Перловки девушка учения не закончила, скрывшись в социалистической неизвестности. А память о ней осталась - белый фрегат, устремленный в океан знаний.
  Так я заканчиваю эту красивую быль, ставшую у нас легендой, о большой и чистой любви морщинистого маршала Перловки к нежной, трепетной девушке в синей униформе.
  Равнодушных нет.
  Рыжеусый майор ухмыляется, понимающе подмигивает и весело говорит.
  - Да-а-а! У нас командир дивизии тоже шлюшонку имел. Сначала он ее прапорщицей в штаб пристроил, а потом, когда в Венгрию переводился, с собой забрал.
  - Это что! - засмеялся арестант - "спортсмен". - У нас комполка свою любовницу замуж выдал. Вызывает как-то дятла-взводного: "На роту пойдешь?" А какой дурак откажется? Тем более что лейтеха молодой, землю роет, как крот. "Пойду!" - отвечает. "Лады, - говорит полковник. - Но с одним условием".
  - И как? - интересуюсь я.
  - Командир отличной роты. Старлея и капитана - досрочно. Далеко пойдет.
  - Почему? - удивляюсь я.
  Камера добродушно смеется и снисходительно поглядывает на меня. Синий сигаретный дым мягкими пластами медленно плывет к раскрытому зарешеченному окошечку.
  - Подрастешь - поймешь, - обнадеживают офицеры, явно потешаясь над моей несообразительностью.
  Постепенно они становятся все разговорчивее, и я узнаю много всяких разностей из интимной жизни неизвестных мне командиров дивизий, командармов, командующих округами и даже моих собеседников.
  - А вот еще была штукенция, - давился от смеха "рыжеус". - Как-то жена залезла в машину и нашла там женские трусы. Домой заскакивает и мне их в рыло. "Это что такое? - визжит. - Вот, значит, как ты по ночам караулы проверяешь? Гад проклятый! Это что такое?" Я сначала офигел и думаю, что за гадина у меня трусы в машине оставила: Любка или Ленка. А потом говорю так спокойненько: "Что? Что? Не видишь что ли - ветошь! Всякую фигню протирать". Жена пасть раскрыла, глаза выпучила и... замолчала. Даже возразить не может. И правильно - ветошь она и есть ветошь.
  Камера покатывается со смеху. Довольный майор оглядывается по сторонам и все повторяет: "Ветошь, говорю. Понимаешь, обыкновенная ветошь!!"
  Офицеры хрюкают от восторга, вытирают слезы и вот уже кто-то из них не выдерживает и торопливо начинает собственный рассказ... про женские трусы.
  Я кручу головой и удивляюсь тому, как много всего интересного происходит в армии.
  Эффектную точку в бесчисленных историях про одну из деталей женского нижнего белья ставит "спортсмен". Закинув руки за голову и перекатывая сигарету из одного уголка губ в другой, он начинает спокойно, даже меланхолично, а поэтому, до колик в животе от смеха, рассказывать очередную гарнизонную байку.
  - Хотите, верьте, мужики, хотите, нет, но это и в самом деле было. Короче, в соседнем батальоне есть у нас капитан Савостьянов, помощник начальника штаба. Террорист-перехватчик, которых свет не видывал. Всех баб у нас в полку перетоптал: в каптерках, столовой, клубе и даже в кабинете командира полка, ночью, когда в наряде был. - Офицеры смеются и понимающе кивают головами. - Так вот, приходит он однажды к моему ротному и говорит: "Слушай, ты в командировку уезжаешь, а семья твоя в отпуске. Оставь ключи от квартиры. Я, вот, официантку новенькую закадрил, а вести некуда".
  Ротный мужик с пониманием и ключи дал, тем более что он не раз с Савостьяновым керосинил. Короче, совершил Савостьянов свое черное дело, а через пару дней жена ротного с детьми приезжает. Ну, и сразу же за уборку. Как вы думаете, что она находит?
  - Трусы!!! - возбужденно орут офицеры.
  - Правильно! Ротный по-прежнему в командировке, а жена в истерике: трусы исследует, и все старается бабу по ним вычислить. - Камера хохочет и колотит по полу ногами. - Не получилось. Тогда она трусы в пакет и к замполиту. Тому, сами понимаете, делать не хрена. Он за них хватается и начинает дело шить ротному. Короче, тот приезжает, а на него уже том огромный на столе замполита лежит.
  - И..!?
  - Что - и? Ротному строгача по партийной линии и не продвинули вверх, как хотели раньше. Даже Савостьянов не помог. На партийной комиссии клялся, что пьяный был и баба его такая же. Не поверили. Сказали, что выгораживает.
  - Да-а-а! - задумчиво тянут офицеры. - Хренотень-то какая! ...Мужа ни за что спалила! ...Во, шкура... И замполит хорош. ...А ему то что? Пасть захлопнул - убрал рабочее место. Верно?
  Офицеры дружно соглашаются, с тем, что, безусловно, верно, очень даже верно, и начинают крыть замполитов вообще и парторгов в частности такими матюгами, что мне отчасти становится даже жаль мордастых политработников. Хотя, они и нас в Институте тоже порядком достали. Наше заведение определенно считается идеологическим, так как много молодых парней отправляется за границу, и поэтому наши "политрабочие" стараются вовсю - от всякого рода комсомольских собраний просто не продохнуть. Эта обязаловка всех, безусловно, раздражает, но относимся мы к ней, как к необходимому злу.
  Не желая отставать от новых знакомых, я порываюсь рассказать им истории про то, как у нас в Институте устраивают для курсантов "вечера отдыха", на которые приходят девушки из московских институтов, преимущественно языковых. Правда, я понимаю, что мои истории значительно бледнее рассказов собеседников, имеющих, как выяснилось, значительный и разнообразный опыт гарнизонной жизни.
  - А зачем вам бабы, - удивляется все тот же майор без погона, - Они же у вас и так постоянно ошиваются.
  - Не встревай, - останавливают рыжеуса оживившиеся товарищи, - Поговорить мы всегда успеем, а курсант скоро уйдет.
  Воодушевленный подобным вниманием "господ офицеров", я приступаю к рассказу о наших культурно-массовых мероприятиях, если их так можно назвать. Потому что курсантская массовость, безусловно, присутствует, а вот с культурой, особенно у наших начальников, точно напряженка.
  Дело в том, что на первых курсах мы привычно сидим за забором, и отпускают нас в город отцы-командиры чрезвычайно редко. Для того чтобы народ окончательно не сошел с ума от постоянной зубрежки или же в массовом порядке не бросился скопом за чугунную ограду, наши начальнички время от времени устраивают для нас так называемые "вечера отдыха", куда приглашают студенток филологических вузов.
  Поступают они так еще и потому, что руководство за подобный устроенный "культур-мультур" им галочку ставит. Мол, хорошо работаете, товарищи офицеры, с личным составом, не бросаете бедных курсантиков на произвол судьбы в казармах, постоянную "досуговую жизнь обеспечиваете".
  Жизнь же обеспечивается следующим образом. Начальник курса вместе с "комсомольцем" факультета - тоже офицером, который отвечает за всю комсомольскую работу среди нас остолопов, отправляются в языковой вуз, где, естественно, также существуют комсомольские ячейки. Там они и договариваются с главной местной комсомолкой, что ее подопечные "в количестве сорока человек (здесь четко учитывается количество остающихся в казарме курсантов) прибудут в Военный институт министерства обороны для проведения совместного культурно-досугового мероприятия".
  Девица-комсомолка без труда отбирает искомое "количество" в своем институте на курсе аналогичном по сроку обучения институтскому. В назначенный день и час, принаряженные и благоухающие девушки во главе с комсомолкой стягиваются к нашему контрольно-пропускному пункту, где их ожидает наш факультетский комсомолец с долгим списком фамилий приглашенных. Потом, он умудряется пришедших девушек выстроить чуть ли не в шеренги, пересчитать по головам, а затем чуть ли не строем провести их под заинтересованные взгляды курсантов "к месту проведения мероприятия".
  Мы же к приему прекрасных незнакомок тоже готовы. Но о большей части таких приготовлений начальник курса даже не подозревает. Мы загодя запасаемся водкой, шампанским или же портвейном (все зависит от количества денег, которым мы располагаем на данный момент), пряча все это в каптерке, учебных классах и ленинской комнате, где под гипсовым бюстом Ленина аккурат умещается девять бутылок водки (или же пять бутылок шампанского). Не забываем мы и о закуске для девушек - шоколадках и пирожных. (Для себя мы, естественно, не подразумеваем никакой закуси, так как все деньги уходят на выпивку.)
  Важным элементом в таких "вечерах встреч" является договоренность с товарищами со старших курсов нашего факультета, которые живут в высотном общежитии, расположенном на нашей же территории и прозываемое всеми в Институте (даже начальством на официальных собраниях) "Хилтоном". Мы заранее узнаем, кто из ребят уходит на выходные с ночевкой на ночь в городе, чтобы воспользоваться их небольшими комнатушками. Как правило, свободные помещения мы находим. (Что не говори, а взаимовыручка в нашем Институте между старшими и младшими курсами на значительной высоте и никакой дедовщины нет и в помине.)
  Согласитесь, что если и "совершать распитие алкогольных напитков", то лучше это делать в более-менее пристойной обстановке, нежели в каком-нибудь институтском закоулке, рискуя попасться начальникам, бдительность которых в такие моменты удесятеряется. Тем более что в Хилтоне можно надежно закрыться, и не реагировать ни на какие удары в дверь, пусть даже самые настойчивые.
  Впрочем, отцы-командиры тоже время зря не теряют. Прекрасно понимая, что буйная курсантская братия горазда на всякого рода выдумки, начальники курсов проводят внезапные и массовые обыски, стараясь в первую очередь найти и изъять все спиртное. И здесь уже, как говорится, все зависит от смекалки - нашей или же офицерской.
  Бывало и так, что начальник курса умудрялся накрывать все тайники как раз перед самым "мероприятиям", изымая в массовом количестве "гражданскую одежду", пиво, портвейн и водку. Но мы всегда подозревали, что такие удачные налеты происходили не от проницательности нашего майора, а от элементарного стукачества кого-то из своих, делающих таким образом карьеру.
  Впрочем, один из тайников - бюст Ленина - Зиминов не мог взять в течение долгого времени, и "расколол его" только потому, что в результате частого использования тайника недобросовестными курсантами виски и уши вождя мирового пролетариата из белых стали серыми. Получилось, что водку жрать злоумышленники были горазды, а вот Владимира Ильича "окультурить" - нет. Не скрою, и я был в том числе.
  Но, положа руку на сердце, надо признать, что этот тайник соорудил лично я и не считал нужным за ним ухаживать, считая, что это должны делать другие "пользователи". Вот и допользовались.
  Бюст бдительный майор, в итоге, приказал привести в порядок. Причем ждал, когда специально замешкавшийся курсант снимет его с постамента. Представляете, что случилось с Земой, когда все-таки бюст был снят с постамента разом опечалившимся дневальным?
  Раскрытие такого тайника повергло, без преувеличения, практически весь курс в уныние. Это место у нас считалось настолько надежным, что мы даже справедливую очередь на его использование установили между собой. Так что впоследствии пришлось пользоваться другими, менее надежными, тайниками.
  Надо признать, что и наше руководство старалось встретить "вечера отдыха" во всеоружии. В день "вечеринки" начальник курса лично опечатывал этаж, где находились учебные классы, и сам сдавал ключи дежурному по Институту с огромной просьбой, чтобы тот никому из курсантов их не выдавал, даже на пять минут. Затем просил его помощника время от времени выходить на улицу, проверяя, не светятся ли окна в классах.
  Зиминов совершенно справедливо предполагал, что у нас есть дубликаты не только ключей, но и печати. Однако майор и помыслить не мог, насколько мы наловчились зашторивать окна, устраивая идеальную светомаскировку. А потом, при свечах и пьется как-то романтичнее.
  Не удовлетворившись этажом, начальник курса "сосредотачивал особое внимание" на казарме, предполагая, что и там будет не все ладно.
  Зема составлял наряд из курсантов таким образом, что в него попадали те, кто не хотел никаких осложнений с начальством. Как правило, ими оказывались без пяти минут члены партии. Майор вполне верно считал, что в случае какого-либо залета они непременно пострадают за "неудовлетворительное несение служебных обязанностей" и поэтому всеми силами будут стараться отговорить нас от всякого рода опрометчивых поступков. Так оно и происходило. За одним исключением. Тех ребят, которых все уважали, мы и не собирались подводить, заранее перенося все свои приготовления к "противоправным действиям" на территории других дружественных нам курсов. Ну, а тех, кто был нам антипатичен, мы просто игнорировали. И на их жалобные стоны, что у них партия может накрыться, мы резонно замечали, что никто их туда силой не тянул, и коль решили они из карьерных мгновенно влиться в передовой отряд строителей коммунизма, то пусть несут свой крест в одиночку.
  Еще задолго до "мероприятия" руководство тщательно инструктирует не только наряды, но и собирающихся повеселиться ребят. По словам начальников выходит, что нам нельзя абсолютно ничего. Мы должны зайти в чипок и стоять там, как идиоты, но чтобы с девушкой куда-либо выйти из ярко освещенного помещения - ни-ни. Из чипка всех выпускают поодиночке, а возвращающихся с перекуров начальник курса тщательно обнюхивает "на предмет употребления алкогольных напитков", в том числе и девушек. Правда с последними он обращается более церемонно и старается работать ноздрями незаметно.
  Впрочем, и без него соглядатаев хватает: "комсомолец" факультета, дежурный по Институту или его помощник.
  Однажды я заступал в наряд. В этот же вечер ребята с Востока (восточного факультета) проводили "плановый вечер отдыха". Мы знали об этом не понаслышке, так как друзья-арабисты с параллельного курса уже успели подробненько обсудить с нами (кто заступал в этот вечер в наряд по курсу) диспозицию. В нее входило: распитие "арабами" спиртного с девушками в нашей бытовой комнате и каптерке (ну не будет же их начальник курса шастать по другим факультетам!); переодевание в "граждань" (гражданскую одежду) на нашей же лестнице для того, чтобы проводить девушек по человечески, а не до КПП (это подразумевало предварительное складирование "гражданки" у нас); дальнейшее отмазывание друганов с Востока перед их начальством в смысле того, что "да, конечно же видели, они у нас в ленинской комнате языком занимались, да так заучились, что про время проверки забыли, а поэтому на курс и не пришли".
  Итак, заступаем в наряд.
  Дежурный - нацеленный на службу подполковник с "дубовки" тут же берет быка за рога, заявляя следующее: "Товарищи, сегодня на территорию нашего учебного заведения ожидается проникновение..."
  Здесь подполковник замялся, подбирая необходимые слова, а затем с металлом в голосе рубанул: "...Инакополых существ..."
  Строй курсантов стал медленно оседать, переваривая услышанное, а бодряк-подполковник уже чеканил каждое слово: "Поэтому необходимо тщательно контролировать все входы в казармы, переходы между зданиями, а также учебные этажи, так как инакополые существа могут оказаться с недисциплинированными курсантами в какой-нибудь аудитории".
  Далее дежурный четко сообщил нам, что бдительность необходимо усилить и не допустить разгильдяйства в любом его проявлении, так как наше учебное заведение является ведущим в системе военного образования и, следовательно, мы являемся правофланговыми, которые никак не могут уронить чести родного учебного заведения.
  Впрочем, в этот вечер усиленно "ронял честь" Института Восток. А мы лишь все делали для того, чтобы их руководство об этом не узнало. Здесь сказывалась извечная курсантская солидарность, просто человеческая дружба, а также то, что в следующий раз уже они нас будут прикрывать, потому что с приглашенными "инакополыми существами" то и дело случались всякие казусы.
  Начнем с того, что помимо официально приглашенных девушек мы всеми силами старались провести в Институт и наших знакомых девчонок. Яснее ясного, что через КПП, где приглашенных пересчитывал по головам то ли начальник курса, то ли "комсомолец", они просочиться не могли. Поэтому мы перетаскивали их через заборы, а на стреме стояли ребята-дневальные с других факультетов.
  Потом некоторые девушки напивались, и их необходимо было точно так же не только перевалить через двухметровый забор, но и доставить то ли в общежитие, то ли домой.
  - Во... точно...!!- закричал "рыжеус" и радостно обвел взглядом других арестантов, - У нас все точно так же было!! В нашем Каменец-Подольском инженерно-саперном училище.
  - А у нас, в Харьковском танковом, что не так, что ли? - искренне оскорбился "спортсмен".
  - Ха, да у нас, в Томском училище связи...
  - Нету связи никакой, - весело взвизгнул "рыжеус",- кроме связи...
  - По-ло-вой!!! - дружно заорали офицеры.
  И тут они, перебивая друг друга, начали выдавать такое, что все предыдущие рассказы про трусы, генералов и маршалов оказались просто цветочками. А известная мне Кама-Сутра (я все-таки изучал один из государственных языков не только Пакистана, но и Индии и, следовательно, проходил ее литературу, в том числе и нелегально данный трактат о любви) оказалась жалкой азбукой для приготовишек, по сравнению с тем, что вытворяли во времена своей курсантской молодости и офицерской зрелости нынешние арестанты.
  Слушая их, я ловил порой себя на мысли, что возмездие в виде нынешней губы настигло всех нас вполне справедливо, но несколько запоздало.
  Разошедшиеся офицеры выдавали одну историю за другой.
  Мелькали блондинки, шатенки, брюнетки и просто рыжие. Звучали различные имена, начиная с общерусских, типа Лена, Марина, Оля, Нина, Наташа, и заканчивая неведомыми: Айнура, Долорес, Мадина, Эдита, Сандра, Боженка, Виолетта, Дорота, Иванка. Это позволяло сделать вывод о широкой географии службы офицеров, включая социалистическое зарубежье.
  Затем сокамерники дружно переключаются на военные городки. То и дело выясняется, что целые стада майоров, полковников и даже генералов-рогоносцев безмятежно пасутся в том или ином военном округе. Армейские гарнизоны, где все у всех на виду, просто-напросто пронизаны тщательно скрываемыми любовными страстями чужих жен к другим мужьям (и наоборот) настолько, что великий англичанин Шекспир, услышав только часть этих историй, разорвал бы свои пьески в клочья.
  Я порываюсь идти за тряпкой, но меня дружно удерживают.
  - Офанарел? А солдаты на что? - хором кричат новые знакомые.
  Мы курим и болтаем. Я совершенно забываю о недавних обидах на плацу. Мне спокойно и хорошо. День бы так сидел, тем более, когда узнаешь столько интересного.
  Но счастье, как всегда, мимолетно - к нам заглядывает Нечипоренко.
  Офицеры пожимают руку, насыпают в пилотку сигарет и советуют заходить почаще.
  - А убирать? - спрашиваю солдата, когда мы идем по ступенькам вниз.
  - Они не дадут работать, а на меня накричат, - спокойно говорит Нечипоренко.
  Я держу перевернутую пилотку и вопросительно смотрю на солдата.
  - Спрячь, - советует выводной. - Сгодятся.
  - Возьми тоже. Я знаю - у тебя нет, - говорю я и тяну руку вперед.
  Большущими пальцами выводной отбирает несколько папирос.
  - С фильтром лучше.
  - Не, я шо покрепче.
  На плацу лейтенант подозрительно смотрит на меня.
  - Убрал?
  Я утвердительно дергаю головой.
  Начальник караула вопросительно косится на Нечипоренко.
  - Все убрал, - не моргнув глазом, говорит тот.
  - Хорошо, - сдается лейтенант. - Проверю. В камеру его.
  Солдат, как и положено, отставая на два шага, ведет меня к другому входу.
  - Тебе не влетит, если проверит?
  - Не проверит.
  - Откуда знаешь?
  - Когда грозятся, тогда не проверяют, - философски замечает солдат, и я с ним немедленно соглашаюсь.
  В Институте уже давно заметил, что во время инструктажа нарядов и караула, те дежурные офицеры, которые грозятся проверять нас чуть ли не ежесекундно, особенно ночью, и носа не кажут в казармы. Зато другие, более скромные на обещания, сваливаются на головы заснувших в наряде курсантов внезапно и незаметно, как белогвардейцы на Чапаевскую дивизию в роковое для нее раннее утро пятого сентября 1919 года.
  Сон не идет - впечатлений слишком много. Одна картинка из прошедшего дня сменяет другую.
  По коридору неторопливо шагает часовой. Я дожидаюсь, пока он отойдет подальше от камеры, и черкаю спичкой о каблук сапога. Там сбоку прилеплена "чиркалка" - небольшая полосочка, оторванная от спичечного коробка.
  Я затягиваюсь и гадаю - неужели сигареты и в самом деле изгоняют чувство голода?
  - Оставь курнуть, - тихо говорит пограничник.
  Я угощаю Саню сигаретой, и мы молча курим, пряча сигареты в кулак, когда часовой равняется с "телевизором".
  - Болит? - спрашиваю я.
  - Да.
  - Где?
  - Везде. Нога особенно. Распухла вся. Пальцами пошевелить не могу.
  - Давай позовем кого-нибудь.
  Пограничник смеется. Но смех этот похож на стоны и я вижу, как кривится Сашкино лицо.
  - С ума сошел. Неужели не понял куда попал? Кто здесь поможет? Военный доктор?
  Что, что, а это я понял. За день уже насмотрелся, как охрана лупцевала арестантов. Их колотили руками, ногами, прикладами автоматов. Били за что-то и просто так, для профилактики, чтобы у других, "неохваченных" сердце тревожно от страха сжималось.
  Да! Гауптвахта - это не всесоюзный центр милосердия. Здесь скорее добьют, чем помогут. Санька прав.
  "Интересно, а был там Нечипоренко?" - думаю я.
  - Какой из себя? - уточняет пограничник, - я их фамилий не спрашивал.
  - Здоровенный.
  - Здесь все здоровые.
  Тоже верно. Солдаты в комендантском полку, как подбор, огромные.
  - Хохол.
  Сашка вновь начинает всхлипывать.
  - Здесь все хохлы.
  И то правда - украинцев здесь много.
  - А лейтенант бил? С родинкой.
  - Бил гадина. Это он на ногу наступил. Она даже хрустнула.
  - А ты на него в суд!
  - Военный Институт, - кривится пограничник. - Какой суд? Кому я что докажу? В записи о задержании четко сказано: "Был в нетрезвом состоянии". Все! В училище уже приказ на мое отчисление подготовили.
  - Как подготовили? Неужели за это у вас выгоняют?
  - Еще как. Мы же войска ка-ге-бэ. У нас - строго. За пьянку - сразу в шею. Проверено.
  - Вдруг обойдется?
  - Нет. На границе дослужу солдатом и домой.
  - Жалеешь?
  - Да, - честно отвечает пограничник. - Я с границы в училище поступал и знал, на что шел. А теперь все кувырком. Потом, наверное, в милицию пойду. Они наших хорошо берут.
  - Конечно. Милиция - это не армия. Армия - это дурдом, психушка, а в ментах ты почти свободный человек, - уверенно говорю я.
  - Ничего ты не понял, - перебивает раздраженно Сашка. - Кто на границе служил, тот ее ни на что не променяет.
  - И ты тоже? - изумляюсь я.
  Лично для меня, особенно здесь, любовь к армии видится совершенно противоестественным чувством для нормального человека.
  "Как можно любить армию, - думаем мы с товарищами, запертые в казарме, - где ты никогда не принадлежишь себе, а только выполняешь чьи-то приказания".
  - И я тоже, - отвечает Саня.
  "Может, благодаря таким, как он, к нам и не лезут оголтелые диверсанты, - думаю я, невольно улыбаясь. - Вот и еще одна история о большой любви".
  Я выкидываю окурок в окно. Справа дрожат красные точечки. Времени - четвертый час. Тьма начинает размываться.
  
  Глава 7. Страх
  
  Каждое утро арестованных развозят на работы по всему городу. Трудятся они в военных частях, научно-исследовательских институтах, на товаро-закупочной базе. Короче говоря, везде, где требуется дармовая рабочая сила.
  Мой путь - на свинарник. Я уже наслышан, что это самое поганое место среди всех, где приходится бывать нашим. С ним может сравниться лишь комендантский полк, чьи солдаты и охраняют гауптвахту. В полку над зэками издеваются, как могут. Наверное, по старой дружбе. Впрочем, свинарник тоже относится к полку. Поэтому надеяться на просто презрительное к себе отношение там - не приходится.
  Старожилы губы рассказывают, что свинарник - любимое детище коменданта военного гарнизона города Москвы генерал-майора Седых.
  В родном государстве ныне новая циркулярная забава - подсобные хозяйства. Смысл прост - кормите себя сами, ребята, нечего на государственный каравай рот разевать, чай не дармоеды.
  По стране - бурное и бестолковое созидание теплиц, коровников, птичников, свинарников и даже оранжерей.
  Комендантский полк, как всегда, в авангарде борьбы за сытость. Генерал Седых, как и положено настоящему начальнику - вдохновитель, организатор и руководитель в строительстве местного масштаба (но всенародного значения). Среди своих хрюшек и чушек генерал днюет и ночует, возводя все новые и новые каменные домики для "пятачков".
  Примечателен путь генерала к сегодняшней работе, к его нынешней должности.
  Некогда Седых ошивался на Кубе в качестве военного советника. Затем он вернулся в Союз. За Москву зацепиться не удалось, и он приземлился в каком-то далеком военном округе и, вроде бы, на должность командира дивизии.
  Однажды в Москву с очередным - неизвестно каким по счету - визитом прилетает Фидель Кастро Рус. Среди прочих вопросов задает любознательный кубинец следующий: "А где мой лучший друг компаньеро Седых?"
  "Здесь, - тут же отвечают ему. - В Москве. Завтра вы можете его увидеть".
  Ночью заспанного комдива доставили на специальном самолете в столицу. Наутро состоялась не совсем запланированная для генерала встреча. С той поры Седых - в столице, где поддерживает четкий, уставной порядок.
  Мы едем по Москве. У бортов - два конвойных с автоматами. Мы - в глубине машины, крытой брезентовым, звенящим на ветру, тентом.
  Позавтракать так и не пришлось. Пограничнику за ночь стало совсем худо, и мы на руках отнесли его в медпункт.
  Медицинский пункт на губе - голые стены, грязная кушетка, изрезанный ножиком стол, серая табуретка, решетка на окнах и ни единой таблетки.
  Машина взбирается вверх по улице Горького. Серое утро. Небо заложено тяжелыми облаками. Ветер тянет полы брезента в стороны.
  По неопытности я забрался в самую середку и оттуда видны лишь кусочки зданий. Я тяну шею - стараюсь разглядеть людей и машины, пытаясь хоть как-то уловить и запечатлеть в сознании реальную жизнь.
  Я желаю увидеть город: его улицы, скверы, магазины и вывески над ними. Но я не одинок в подобном. Кажется, что шеи у всех зэков вытянулись сантиметров на двадцать. Мне остается довольствоваться лишь клочками неба, перехлестнутого проводами троллейбусных линий.
  Недалеко от меня какой-то зоркий солдат находит вдавленный в пол "бычок". Тут же одновременно несколько человек хлопают счастливчика по плечу: "Покурим!?"
  Солдат бережно зажимает расправленный окурок двумя обгоревшими, грязными спичками и, едва прикасаясь губами, делает первую затяжку. Глаза прикрыты. Он блаженствует. Но недолго.
  Удары по спине и шепот: "Покурим", - все чаще и солдат аккуратненько передает спички в другие руки. Последний "наркоман", изголодавшийся по никотину, уже не касается губами бумаги, а только тянет в себя воздух. Я смотрю на него и гадаю - проглотит он тлеющую точку, застрявшую между спичками, или нет. Раскаленный огонек все-таки прилипает к губам. Солдат выкатывает глаза, долго отплевывается и раскрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег. Мы беззлобно смеемся.
  Машина устремляется на Ленинградское шоссе. "Динамо", "Аэропорт", "Водный стадион". Очень знакомые места! Рядом живет девушка со светлыми волосами. Еще немного и я увижу ее дом. Сердце вздрагивает. Ну! Еще немножечко! Чуть дальше и правее. Я так хочу увидеть его. Но нет - грузовик сворачивает. Я в отчаянии опускаюсь на пол.
  Нас выстраивают на свинарнике. Вокруг - высокий забор, сложенный из бетонных плит. За ним - густой ельник. Ехали мы долго и, в конце концов, оказались где-то далеко за городом.
  Наша задача проста - копать яму: широкую, длинную и глубокую. Конечно, сделать подобное можно и экскаватором. Но к чему техника, когда есть мы? В молчании разбираем лопаты и начинаем быстро работать.
  Почему так поспешно? Да потому, что в армии все надо делать быстро, а на губе тем более. Особенно, когда последних и отстающих всегда награждают затрещинами и подзатыльниками.
  Когда мы выпрыгивали из машины, какой-то маленький узбек опоздал. Он старался, карабкался вперед, но все-равно вывалился последним. За такую небрежность при исполнении команды узбек незамедлительно получил сапогом в живот. Солдат вскрикнул и упал на землю. Но конвойный наддал еще, выматерился, ухнул сверху нацмена по спине прикладом и узбечонок, побежал, ковыляя, за нами.
  Сейчас представитель братской хлопковой республики ворочает землю рядом. Он падает тельцем на лопату и старается вывернуть кусок побольше.
  Солдатику, видимо, очень больно и он незаметно, украдкой от всех, плачет. Слезы расплываются по грязному немытому лицу затейливыми узорами, делая похожим узбека на индейца, вышедшего на тропу войны.
  Конвойный сидит неподалеку. Он положил автомат на колени и курит. У солдата постоянный перекур, у нас - вечная работа. Мы - в движении. Лопаты позвякивают, упираясь в камни. Время от времени конвойный встает, раскидывает руки в стороны, потягивается, а затем лениво подходит к кому-нибудь и награждает подзатыльником.
  Не скажу, что надолго, но производительность труда возрастает. Периодическое вливание свежих сил происходит постоянно. Кнут все время посвистывает над нашими головами.
  А сил все меньше. Лопата с трудом удерживается в руках. Разогнуться невозможно. Наши ха-бэ в черных разводах. Некоторые сбросили куртки на землю, и обнаженные тела блестят, точно облитые подсолнечным маслом.
  Порывы ветра - сильнее. Черные тучи толстыми животами цепляются за макушки деревьев.
  Мы с надеждой поднимаем головы. На землю и разгоряченные тела падают первые капли дождя.
  Все вокруг моментально темнеет. Молнии зигзагами режут небо. Громкие разрывы грохочут над головами.
  - Закончить работу! - конвойный наконец вскакивает с валуна.
  Мы сидим в дровяном сарае. Крыша гудит от потоков воды. Дождь все сильнее падает на истоптанную и искромсанную землю. Коричневые лужи кипят, выбрасывая густые фонтанчики. По ним, раскидывая воду в стороны, бегут три местных солдата.
  Промокшие они влетают в сарай и накидываются на конвойного.
  - Почему нет работы?
  Тот не успевает даже рта раскрыть, как - "трах!" - автомат выдергивает высокий блондин, "бах!" - с размаху приклад ударяет нашего охранника в плечо. "Ба-бах!" - подлетает другой солдат, пониже ростом, смуглый, поддевая носком сапога падающего конвойного. Тот валится на бревна и от боли рвет ногтями кору.
  - Вста-а-а-ать!! - кричит белобрысый.
  Мы вскакиваем и замираем по стойке "Смирно". Но это относится не к нам.
  - Вста-а-а-ать!! - хором орут местные и пинают конвойного.
  Тот стонет, дрожит и медленно приподнимается, опираясь на распиленные стволы деревьев.
  - Сынок! - белобрысый хватает солдата за грудки и трясет так, что у того голова болтается, как у тряпичной куклы. - Я тебя урою, если они работать не будут!! Понял, салабон? Ты что, дембельский аккорд хочешь запороть? Хочешь, чтобы нас домой позже отпустили!? Урою, гада! Какая рота? Взвод? Я мужикам передам - они научат тебя в полку службу тащить!!
  - Еще здесь? - вдруг замечает нас чернявый. - Бегом марш!!
  Мы выскакиваем из сарая. Толстые жгуты воды изо всех сил лупцуют расплывающуюся землю. Мои товарищи опрометью несутся к яме. Медленно, очень медленно я иду за ними, поднимая воротник и пряча голову в плечи.
  - Курсант!! Ко мне!! - белобрысый высовывается из сарая и машет кулаком.
  Я неспешно иду обратно.
  - Бегом! Курсант! Бегом!
  Я иду, как и шел. В животе холодеет. Страх разворачивается в груди. Перед моими глазами, как наяву, скребущий пальцами дерево конвойный.
  Белобрысый хватает меня за куртку и втаскивает в сарай.
  - Сволочь! Я сказал: "Бегом!"! Курсант! Гад! Урою! Борзый, да!? Ты понял!? Бегом!!
  Блондин трясет меня, будто избавляет опустевший вещмешок от пыли. Его друзья заняли позиции по бокам от меня.
  До сих пор я не знал, что такое первобытный ужас. Теперь я его испытываю. Рядом раскачивается покрасневшее перекошенное лицо, капельки слюны летят в меня, пуговица отскакивает от куртки в сторону. Я парализован страхом. Я вижу безумные глаза вокруг и понимаю, что эти люди сейчас, здесь, готовы растерзать меня на части. Никто им не помешает: глухой сарай, стоящий на отшибе; густая белая стена дождя, которая застелила все вокруг; шум падающей воды, как гул плотины.
  - Ты понял, курсант?! Бегом! Что молчишь!? Отвечай!! Ты понял!?
  Я не могу говорить. Словно столбняк напал.
  Господи, никогда никого не боялся. На собак здоровенных, которые клыки желтые скалят, шел, не сворачивая. А сейчас? Что со мной происходит? Отчего?
  - Понял, гад?
  Я уже летаю по кругу на вытянутых руках белобрысого.
  - Понял, - с великим усилием тихо выдавливаю я.
  Я убит, уничтожен, растоптан. Я сдался.
  Солдат вышвыривает меня из сарая. Я не удерживаюсь на ногах и валюсь в коричневую жижу.
  Троица весело гогочет.
  - Бегом!!
  И я бегу, утопая по щиколотку в лужах, не разбирая дороги, туда, где мелькают лопаты и голые руки ребят.
  
  Глава 8. "Коллектив - локомотив..."
  
  - А-а-а! - я прыгаю в яму.
  Капли грязи черными жуками летят в стороны.
  Я хватаю лопату и начинаю выкидывать разбухшую землю наверх.
  Слез нет. Есть ярость, злость, обида, боль от понимания своего унижения.
  Дождь холодный. Наверное, от этого меня бьет крупная дрожь. Куртка прилипает к телу.
  А-а-а!! - лопата летает в руках.
  Я рычу и еще сильнее вонзаю ее в землю.
  Сосед отрывается на мгновение от работы и спрашивает:
  - Били?
  Я отрицательно качаю головой. Он не верит.
  - Сволочи! Скоты! Их бы к нам в батальон. Я бы за все посчитался. Тот, черный, так врубил мне вчера по копчику, что сесть не могу.
  - Отставить разговоры!
  Почти черная от дождя плащ-палатка плывет в нашу сторону.
  - А-а-а!! - щерюсь я и сильнее вгоняю лопату в землю.
  Постепенно ярость и азарт наполняют всех нас. Больше десятка мокрых, грязных молодых людей с воем и матом месят землю и стараются эту вязкую массу выбросить наверх.
  Шум дождя. Летящая веером грязь. Лопаты безостановочно ходят в руках. Кто-то скользит и падает. Вскакивает. С него волнами сползает грязь, а он вновь хватается за свое орудие, каким, наверное, орудовали рабы в доисторическом Риме.
  Конвойный давно отошел подальше и с удивлением взирает на нас издали.
  - Давай! Давай, - ору я, стараясь перебить шум дождя.
  - Дафай! Дафай! - взвизгивает узбек. Его черные глаза лихорадочно блестят.
  - Даешь, мужики! - хрипит сосед с подбитым копчиком.
  Замысловатые, витиеватые, как арабская вязь, чернее земли ругательства, летят из наших пересохших уст. Шлепанье лопат. Тяжелое, прерывистое дыхание. Рвущийся из груди хрип. Мы поднимаем упавших на землю. Мы рвем яму на части зубами. Мы ненавидим ее и тех, кто бросил нас в нее.
  - Дафай! Дафай! - качается узбек.
  - Давай! Давай! - неистовствую я.
  - Даешь! - из последних сил произносит сосед.
  Русские, украинцы, узбек, казах, белорус, таджик, осетин - под серым небом, в проливной дождь, рядом с Москвой - столицей самого гуманного в мире государства - углубляют котлован для будущего свинарника. Они вымокли до нитки и перемазаны грязью с головы до ног. Им кажется, что они копают себе могилу. Но они не останавливаются.
  Может быть именно так строилась Магнитка!?
  Мы возвращаемся в Москву. Машина долго карабкалась по размытой грунтовой дороге. В кузове мы летали как горошинки в пересохшем стручке.
  Сейчас выскочили на шоссе. Воздух чист, свеж и прохладен. Мы - мокрые и чумазые - жмемся друг к другу, сбиваемся в большой живой теплый ком, пытаясь хоть немного согреться. Но ком постоянно остывает с боков. Поэтому наши тела в движении.
  Дождь прошел, но темные тучи плотно задернули небо. Вечереет.
  Хочется курить и жрать. Не есть, а именно жрать: рвать зубами, откусывать огромные куски и глотать, не прожевывая. Все, что угодно - хлеб, мясо, колбасу, булки, сало. Но стоит только подумать об этом и рот забивается слюной.
  Часа за два до нашего возвращения на свинарник привозили обед. Не свиньям. Нет. Те жрут исправно и по распорядку: минутка в минутку. Обед для местных солдат, конвойных и нас - арестантов.
  Дождь к этому времени прекратился. Редкие капли шлепаются с крыш в лужицы. Небо слегка светлеет.
  Конвойные сидят на лавке. Возле них зеленые термосы. Крышки откинуты. Мы растерянной кучкой стоим поодаль и дуреем от запаха еды. Мы робко смотрим на солдат. Они на нас - никакого внимания.
  Мы переминаемся с ноги на ногу и наблюдаем, как солдаты поодиночке подходят к термосам. Конвойные осторожно утапливают в них половники и аккуратно, медленно, чтобы не растерять самую гущу, извлекают ее со дна. Миски наполняются с краями. В наших рядах напряженное волнение - достанется ли нам хоть что-нибудь?
  Солдаты, не торопясь, обедают, спокойно разговаривают друг с другом, смеются. Затем закуривают и уходят. Некоторые швыряют миски с ложками на землю в перемешанную грязь. Другие, мельком взглянув на нас, оставляют их на лавке.
  Мы дожидаемся, пока солдаты завернут за угол, и бросаемся к бачкам. Они... пусты. Лишь дно кое-где едва прикрыто жидкими остатками супа. Все макароны съедены. И мясо тоже. Остались только застывшие куски желто-черного сала и округ них, так называемая в армии "подлива", превратившись в рыже-коричневую корку. Хлеб в большинстве вдавлен в землю. На нашу долю приходятся лишь куски, оставленные подле мисок.
  Работа сбила нас воедино. Мы не деремся из-за объедков. Мы споласкиваем миски в лужах и аккуратно разливаем в них оставшуюся жижицу.
  Обед короток - пара ложек застывшего супа и кусочек хлеба, накрытый задубевшей "подливой". Это лишь разжигает аппетит. Но больше ничего нет. Некоторые, кто на губе уже много дней, не выдерживают и вылизывают языками тарелки, скребут ложками по стенам бачков. Делают они это настолько прилежно, что после подобной работы не надо ничего мыть. Все блестит и переливается, как перламутровая раковина изнутри.
  Машина бежит по столице. Где-то рядом живет чистенькая, аккуратная девушка. У нее мягкие волосы и звонкий, приятный голосок, как колокольчики.
  Видела бы ты меня сейчас, милая девочка: в тяжелых сапогах с приставшими комьями грязи и мокрой, грязной форме. Даже красные погоны улеплены крупными серыми каплями. Меня - с черными руками, которые я так и не смог отмыть в луже.
  Нет, наверное, это сон и неправда - хрупкая девушка. Это - бред. А реальность, настоящая жизнь - парни, такие же, как и я: измученные, уставшие, небритые, с потрескавшимися, обветренными руками. От всех нас пахнет потом и немытыми телами.
  На фоне неба хорошо видны в профиль конвойные. Они курят. Дым разволакивает по машине. Наши ноздри в жадном движении.
  Когда относили лопаты в сарай, то мы с Мишей - соседом по яме - нашли окурок "Стюардессы".
  "Бычок" - жирный, смачный, до фильтра еще курить и курить. Спрятавшись в углу, мы его осторожно выкуриваем "на тягу". Это означает, что я делаю затяжку, а потом Миша. И так до фильтра. Причем, когда куришь таким образом, то начавший никогда не делает последней затяжки. Она - за товарищем. Миша жадно втягивает воздух. Фильтр плавится. Миша втыкает его в землю. Одновременно мы вздыхаем.
  - Еще бы! - говорит Миша.
  - Еще бы! - в другой интонации вторю я, и мы бежим к машине.
  С большим опозданием - старшему машины - офицеру - надо было заехать куда-то по своим делам, мы возвращаемся на гауптвахту.
  Конвойные пересаживаются в автобус и вместе с остальным караулом уезжают в полк. Нами занимаются только заступившие на гауптвахту солдаты.
  
  Глава 9. Свистопляска
  
  На ужин мы опоздали. Вместо него мы маршируем по плацу.
  - Раз! Раз! Раз! Два! Три! Левой! Левой! Отставить! На месте... стой! Приготовиться к бегу...
  Руки сгибаются в локтях, пальцы сжимаются в кулаки, тело клонится вперед.
  - ...Марш!!
  Мы, как лошади в цирке, бегаем по кругу. В центре - дрессировщик. Винтовка заменяет ему хлыст.
  - Шире шаг! - кричит дрессировщик и пинками подгоняет ослабевших.
  Гремят сапоги. Дыхание тяжелое, хриплое. Серое небо; шершавый асфальт; багровый, цвета крови, кирпич нашей неволи; вышка на тонких стальных ногах возле высоких железных ворот.
  Круг, другой, третий. Сколько их? Сбиваюсь со счета! Перед глазами вращаются радужные диски.
  Узбек вываливается из цепочки. Охрана пытается вбить его обратно. Солдат не может и шагу ступить. Это - выше его сил.
  Выводные хлещут узбека снятыми ремнями. Солдат визжит и катается по асфальту. Рот его разорван криком. Руками он закрывает голову. Поблескивают медные бляхи ремней. Жалкий трясущийся комок скулит как слепой, голодный щенок.
  Мы продолжаем бегать. Вернее, это уже и не бег, а неуклюжее топотание на месте. Наши рты распахнуты до предела, легкие точно наждак раздирает воздух, а ноги становятся непослушными и тяжелыми.
  - Стой! Зайти в камеры!
  Мы взлетаем по железной гудящей лестнице на второй этаж, проскакиваем распахнутые решетчатые двери и бежим по коридору. Каждый ныряет в свою камеру.
  В моей - четверо новеньких. Все они - солдаты. Курсантов нет. Едва мы перебрасываемся несколькими фразами, как открываются двери и входит часовой.
  Так начинается обычная вечерняя свистопляска.
  Русская национальная черта - скромность. Мы - нация скромников-молчальников. А заговори разом еще живые свидетели государственных и чиновничьих преступлений, оживи пыльные страницы серых папок в архивах - сколько всего - истинного, страшного и неприглядного вылезло бы наружу.
  "Страшно подумать!" - говорят обычно в подобных случаях. Но сюда такое выражение не подходит. Потому что ЭТО настолько страшно, что представить невозможно. И книга рекордов Гиннеса, увеличившись намного, истекла бы кровью.
  Впрочем, за всю страну распинаться не буду, но в Алешках - крохотном части моей необъятной Родины - уверен. Алешки не подведут! Один вечер на гауптвахте и все та же книга распухла бы вдвое. Свистопляска тому подтверждение.
  Вечером на гауптвахте остается лишь караул. Солдаты скучают, да и зэки томятся от безделья, запертые в казенных стенах. Это - непорядок.
  Солдат, а тем более заключенный, не должен сидеть сложа руки. Свободное время предполагает размышления, пусть даже и будут они на пустой желудок (ученые, правда, утверждают, что именно так лучше думается.)
  А, как известно, мысли, замкнутые в тесное пространство, ведут к бунту. Не случайно все наши революционеры - сидели. И, если смотреть правде в глаза, то в казематах ничем не занимались, кроме чтения книжек. Видимо, зная об этом, зэкам скучать не дают.
  Надо отдать должное местным мучителям - занимают они зэков не без выдумки.
  В камерах небольшие металлические столы, привинченные к полу. Лишь два человека могут на каждом из них, сидя, уместиться. И то - они будут полу висеть.
  Но раздается команда: "Строиться на столе!" - и больше десятка солдат - обитателей камеры - вспрыгивают на крохотный стол, крепко хватаясь за товарищей. Главное правило "игры" - ни единой ноги, касающейся пола.
  Десяток парней, совершая немыслимые телодвижения, стараются освоиться на столе, удержаться, но только не попасть под тяжелую руку часового.
  Кто-то скользит по сбившимся воедино телам и грохается на бетон. Замах ногой. Удар... и неудачник из последних сил карабкается все выше, точно Эверест покоряет. А выражение лица - будто "альпинист" почти достиг вершины и его давно преследует кислородное голодание.
  Переплетение человеческих тел застывает. Образуется довольно-таки впечатляющая скульптурная композиция, нечто вроде группы бойцов, замерших перед расстрелом. Напряжение в лицах и мускулах таково, что и в самом деле начинаешь верить в грядущую свинцовую очередь из пулемета.
  Но выстрелов нет. Часовой удовлетворен. "Отставить", - говорит он.
  Ком вздрагивает и летит на пол, где благополучно разваливается на части. Извиваясь, зэки расползаются в стороны, чтобы окончательно отцепиться друг от друга.
  Часовой хмурится. Что-то ему не нравится в последних конвульсиях. И, набившая всем оскомину, команда: "Строиться на столе!" - швыряет взъерошенных зэков на "постамент".
  Так - бессчетное количество раз. До тех пор, пока не запарится часовой бить по непослушным телам или раздражать голосовые связки постоянным криком.
  Другое упражнение - "построение на вертолете" - сложнее. "Вертолетом" окрестили нары, откинутые к стене.
  Цель, в принципе, та же - коллективно вскарабкаться на "вертолет" и удержаться на трубе, к которой он пристегнут толстой цепью. Количество "восхождений", естественно, неограниченно.
  Более тяжелое занятие - "построения на потолке", которое требуют от зэков сноровки, ловкости и отменной прыгучести.
  (Архитектурных излишеств в камере нет. Все по тюремному просто. Но даже то немногое, что находится в небольшом помещении, используется караулом на всю катушку.)
  По потолку камер идут стальные рельсы. Для чего они - не знаю. Но то, что это суть и основа очередной игры - точно.
  "Строиться на потолке!" - осеняет внезапно идея часового. Камера приходит в движение: зэку необходимо залезть на стол, оттолкнуться от него и в прыжке ухватиться за край рельсины. Затем надлежит на руках отползти в сторону, чтобы дать возможность сделать подобное товарищу. Дело это, в целом тяжелое.
  Во-первых, надо уцепиться за рельс.
  Во-вторых, требуются сильные руки и цепкие пальцы, чтобы продержаться так, пока рядом не будет болтаться вся камера.
  Если кто-то пасует - срывается, то живая гирлянда приходит в движение - свободное место заполняется, а "слабак" бежит к столу и вновь прилипает к стальному брусу.
  Одни карапет все никак не мог допрыгнуть до потолка, дотянуться до проклятой рельсины. Прыжок... и солдат летит на пол, отскакивает от него вслед за хорошо поставленным ударом часового и опять торопится к столу.
  Прыгал солдат долго. Прыгал, падал, плакал. Снова нацеливался вверх и... неудачно. Висевшие, успев устать и свалиться на пол, по третьему разу "построились на потолке", а коротышка сидел на полу и, плача, стучал зубами.
  Часовой устало, равнодушно пинает его: "Строиться на потолке! Кому говорят, сука!? Строиться! Время пошло!"
  Положение казалось безвыходным. Но тут спрыгнули два солдата. Один стал на четвереньки на столе. Карапет забрался на его спину, а другой зэк подкинул "малыша" вверх. Солдат ухватился за рельс.
  Вот так шестнадцать "тарзанов", проявив лучшие качества советского солдата: смекалку и взаимовыручку, подчинили себе непокорный потолок.
  Но вся петрушка в том, что команды "Отставить" - нет. Поэтому продолжают солдаты висеть, болтая ногами, и не смеют пальцы разжать. Напрягают зэки оставшиеся силенки и молятся, чтобы побыстрее такое "подвешенное" состояние закончилось.
  А часовой никуда не торопится. Знай, сидит себе на лавке, покуривает и улыбается. "Ну, кто сказал, что человек не способен на великое? Определенно способен! Вот и сардельки эти голопузые трясутся, губы закусывают, но... держатся". Хорошо от этого солдату-затейнику. А еще приятно, что свою власть над столькими людьми не только чувствовать, но и проявлять можно.
  Где вы, "гиннесисты" со своими рекордишками!? Отзовитесь! Вы способны на подобное? После целого дня тяжелой работы, получая постоянные оплеухи и затрещины, не жравши, практически, ничего - вот так висеть "на потолке". Причем не столько, сколько в руках силы есть, а столько, сколько часовому необходимо, сколько душа его, измученная службой, просит.
  Что притихли, "гиннесисты"? Что спрятались? Боитесь с нами тягаться?! И правильно делаете. Мы - великий народ, даром, что молчальники и скромники. Мы - многое можем, на большое способны, если сами захотим или нас очень заставят!
  Так что с нами, ребята заграничные, соревнования устраивать не надо, Бесполезная эта затея!!
  Впрочем, вернемся к свистопляске.
  Помимо гражданских шуточек-прибауточек караула существует еще "боевая подготовка" переменного состава Московского гарнизонной гауптвахты. А как без нее в армии? Солдат должен быть всегда начеку!
  И тогда поступает команда: "Газы!"
  Камера, точно объятая безумием, судорожно срывает правый сапог, падает на четвереньки и засовывает лица в раструб. Противогазы надеты!
  Любой военный (даже не придира) возразит, что герметизация не полная. Есть, мол, щели между лицом и грубой кирзой. "А портянки на что?" - встречный вопрос. Даже не буроватой, а чернеющей тканью обматывается стык головы и сапога.
  Вот так-то! Наш солдат шилом бреется, дымом греется и никакие убийственные газы ему не страшны.
  Правда, находятся несознательные, которые не желают спасаться, оставляя маленькую щелочку. Но бдительный часовой не может допустить смерти товарища. "Шарить?" - кричит солдат, и карабин опускается на согбенную спину "самоубийцы".
  Интересное это зрелище, когда у нескольких человек вместо голов, как хоботы, черные сапоги.
  Есть игры для одного человека. Именно к таким относится веселая игра - "шампанское".
  Ее правила: играющий (зэк) переламывается в поясе, касаясь рукой носка ноги, и начинает вращаться вокруг оси. Кружение быстрое и безостановочное. До тех пор пока не раздается: "Шампанское!"
  Тогда участник игры (все тот же зэк) обязан высоко подпрыгнуть вверх, символизируя, тем самым, наверное, радостный полет белой пластмассовой пробки.
  И пусть будет играющий (уже упомянутый зэк) хоть из отряда космонавтов - прыжок у него не выходит - "пробка" вяло заваливается на бок и плечом врезается в пол.
  - Шампанское! Шампанское! Шампанское! - раздражается часовой.
  Играющий (упавший зэк) безнадежно пытается подняться. Потерявшая все ориентиры в пространстве несчастная "пробка", распластавшись, лежит на цементе и глаза у нее безумно-глупые.
  Но в ходу, все-таки, игры, куда легко втискиваются все зэки. Коллектив-локомотив...
  Воспитанные сначала школой, а затем неутомимыми политработниками в верном патриотическом духе, материализуя подвиги, о которых неоднократно слышали, любят солдаты из караулов заставить поиграть зэков в "панфиловцев".
  Коридор на втором этаже широк. Зэков выгоняют из камер и делят на две половины: одна - "панфиловцы", другая - "танки".
  "Танки" ползут на четвереньках по полу, гудят, выставляют правую руку - ствол - вперед и стреляют: "Бум-бум! Бум!"
  "Панфиловцы", строго следуя исторической правде, в глухой обороне. Они крепко сжимают в руках снятые сапоги, которые символизируют тяжелые противотанковые гранаты.
  По правилам, "танк" признается подбитым, если "граната" попадает в "башню", то есть голову. Уничтоженный "танк" обязан без движения замереть на месте. Промахнувшийся "панфиловец" так же считается убитым и грохается "замертво" на пол.
  "У-у-у!" - густо ползут немецкие танки.
  "Бум! Бум! Бум!" - стрельба такая, что голову из "окопа" не высунешь.
  - Есть, подбит! Ложись, падла! - радостно кричит кто-либо из "зрителей".
  "Бой" в разгаре. Летят сапоги. Трясут головами, т.е. "пылают" фашистские "танки". Падают ниц безымянные герои - "панфиловцы".
  Охрана колотит ногами по полу, хохочет, одобрительно матерится, тычет пальцами в панораму битвы и постоянно курит. Автоматы караульные приладили на коленях.
  Часовых и свободных от смены солдат, стянувшихся поглазеть на зрелище, увлекает игра. Но в ней не проклюнулись еще те острота и обреченность, о которых столько раз слышали все на уроках мужества.
  Нет этого самого предсмертного напряжения всех сил, нет той отчаянной истинно русской удали, когда человек готов под гусеницы танка броситься и без связки гранат. И опьянен он этой минутой, и рвется навстречу смерти с распахнутой грудью, и не о своей погибели думает в коротком беге. Желание удушить, убить врага, не дать ему пройти дальше, желание показать, что ты не боишься его - выше всех остальных помыслов.
  Этой изюминки, соли этой горькой в нынешнем "бою" пока не видно: "танки" ползут лениво, моторы гудят уныло, "гранаты" летят слабовато. Весь секрет в смысле игры. Он тривиален. Но все гениальное просто: "танки" и "панфиловцы" время от времени меняются ролями. Вот поэтому и не торопятся современные гладиаторы развернуться во всю мощь.
  И правильно делают.
  Порой, сами того не желая (за это я ручаюсь), очень обижают они "гранатами" ползущие, настырные "танки". Те оказываются на удивление злопамятными.
  Именно так - в подоплеке своей основываясь на очень ничтожном чувстве как месть - и разгорается великая битва.
  Вот где русская ширь, азарт и клокочущая ненависть к врагу! Настоящая схватка у разъезда Дубосеково в далеком сорок первом!
  "Гранаты" с шумом режут воздух. "Танки" валятся на спины от метких и мощных бросков "гранатометателей". Мат-перемат и желание вбить врага по макушку в цементный пол, чтобы ноги из потолка этажом ниже торчали. И здесь не до условностей! Окончательно отрешившись от них, идет стенка на стенку, сжимая кулаки.
  Зрители визжат от восторга и долго, очень долго не вмешиваются в происходящее.
  На фоне подобного мордобоя, забористой ругани, пускания крови и густой черноты самых низменных человеческих страстей умело срежиссированное и много раз обкатанное развлечение - "прилет африканского царя" - верх изящества.
  Игру эту привнесли на губу "слоны", а попросту говоря - солдаты роты почетного караула.
  Главная обязанность наших, советских "слонов" встречать в "Шереметьево-II" иностранных гостей, а затем дружно и ладно топать перед ними. Причем, одни из них - вожаки - салютуют шашками, а другие просто держат карабины в одной руке.
  Видимо постоянное присутствие на подобных высоких церемониальных мероприятиях, постоянное обитание в среде, ареалом которой является высшая советская и иностранная элита, и приучило дружную когорту "слонов" к европейскому лоску.
  Итак, "прилет африканского царя"...
  Из зэков выбирает караул самого безобразного, самого зачуханного и грязного солдата. Обычно им оказывается какой-нибудь среднеазиат. Теперь он - африканский царь.
  Азиата помещают в обыкновенные, строительные носилки, которые подхватывают зэки, выкидывая свободные руки в стороны. Они - самолет, который несет африканского гостя в нашу страну. (Вероятно, за очередной порцией экономической помощи в обмен на провозглашение в своей вотчине коммунистических лозунгов).
  "Жу-у-у!!" - завывают зэки. Носилки плывут по коридору. Затем - снижение.
  Самолет приземляется... в аэропорту "Шереметьево-II". Царя встречает... почетный караул.
  Африканский гость принимает парад.
  "У-у-у!!" - ползут по коридору "танки".
  "Жу-у-у!!" - летят "боевые самолеты".
  "Цок! Цок! Цок" - проходит кавалерийское подразделение. Только лошади почему-то громко, почти по-человечески, пыхтят, а седоки поджимают ноги.
  Замыкает процессию пехотное подразделение. Высокий подъем ноги, одновременный удар множества подошв о цемент. Парад удался.
  Подобные развлечение караула - терпимы. Здесь для зэка минимум оплеух и затрещин. Главное - знать свою роль.
  Вот во время Олимпийских игр в Москве и еще очень долго после - это да! То были дела!! Чемпионат Олимпийских игр по плаванию не желаете!? Где? Как где - все на том же втором этаже!
  И плавали! Еще как загребали!!
  Любое ослушание на губе для зэка - наказуемо. Если он оказывается не слишком сообразительным или, что того хуже, пытается сопротивляться, то закидывают его в небольшую, герметичную камеру. По полу рассыпают хлорку, затем добавляют парочку ведер воды и дверь захлопывают.
  При изъятии строптивца из камеры он не только пахнет хлоркой, будто неделю провел безвылазно в общественном туалете, но еще становится очень понятливым - хоть веревки вей.
  У зэка есть только одна возможность уйти от подобного безумия - распороть вены, проглотить иголку или гвоздик. Таким образом, солдат попадает в госпиталь. Правда, если охрана решит, что катающийся по камере арестант - не симулянт.
  Вчера ночью в коридоре одиноко стоял арестант. Он хотел порезать руки, но не успел - заметил часовой.
  Арестанта - забитую, бессловесную тварь из какой-то среднеазиатской республики, заставили раздеться до пояса и держать руки на весу. Так он "сдавался в плен" целую ночь.
  Сменяющие друг друга часовые сразу приступали к выяснению отношений.
  - Что, урюк, шлангануть решил!? Служба тяжелая!?
  Молчание. Тишина.
  - Отвечай!! Почему руки резал!?
  Ни звука в ответ.
  Удар. Слышен звук падающего тела.
  - Встать!!
  Шуршание и шорох. "Тело" поднимается.
  - Порезаться решил!? С-с-скотина!! Еще соберешься - мешать не будем! Подохнешь в камере, кровью изойдешь!! Понял, урюк!?
  Азиат простоял всю ночь, и каждый караульный считал своей святой обязанностью убедить маленького, тощего человечка, что резать руки - нехорошо. Плохо это - вскрывать вены. Нельзя так поступать. Здоровье надо беречь.
  Так что, надеюсь, вы понимаете, какой смех у людей, прошедших Алешки, может вызвать сообщение о том, что двадцать английских студентов штурмовали-штурмовали легковушку и, наконец-таки, набились в нее.
  Дорогие мои, "гиннесисты", запомните!! В то время, когда вы фиксируете очередной рекордик, где уже больше двадцати сытых, веселых, здоровых, хохочущих студентов, размявшихся предварительно пивком, втискиваются в машину, где-нибудь на гауптвахте наши худые и озлобленные солдаты берут высоты, которые для вас - вершина недосягаемая.
  И побить их вы никогда и ни за что не сможете. Потому что для этого вам, "гиннесисты", надо было родиться в Советском Союзе и потом попасть на гауптвахту.
  Тешьте себя своими рекордишками, а к нам не лезьте!
  Наши вершины - это жуткая тайна! Они - сверхсекретные, а мы - природные молчальники!!
  И по вечерам у нас привычная свистопляска!!!
  
  Глава 10. Раздатчик пищи
  
  Пришел следующий день. Машина едет по Ленинградскому шоссе.
  Сразу после подъема, в коридоре, объявляют номера рабочих команд, разбивая нас на группы и группки.
  Мы тут же начинаем прикидывать - куда нас отправят. Я рад и поэтому для меня это сейчас совершенно не важно. Главное, что номер - не вчерашний.
  Но как только грузовик оставляет слева от себя Белорусский вокзал - все надежды рушатся. Впереди - только свинарник. На душе тягостно.
  Словно в насмешку день выдается солнечным и теплым.
  Радостно кипит, гудит, шумит, шагает проснувшийся город. Блестят витрины магазинов. Прохожие полностью заполнили тротуары.
  От этого становится еще тошнее. Если раньше я каждой клеточкой тела впитывал цивильную жизнь, которую удавалось подсмотреть из машины, то теперь глядеть по сторонам нет никакого желания. Вчерашний день постоянно врывается в мою память.
  Мы с Мишей сидим возле кабины. Рядом примостился узбек. Зовут его Равшан. Как он объяснил - в переводе это означает "Светлый". Мы тут же перекрещиваем его в "Светлячка" под громкий хохот тех, кто нас слышит. Равшан черен как жук. Но он не обижается. Узбек улыбается, показывая зубы матового цвета, и еще сильнее жмется к нам.
  Мне он напоминает собачонку: маленькую и грязную. Бегает она по улицам, к прохожим ластится, чтобы те хоть кусок хлеба бросили. А они ее все ногой норовят ударить. Так и Равшан. Все только и делают, что его колотят. Наверное, за беззащитность. Поэтому от нас Равшан - ни на шаг.
  Мы сидим далеко от охраны, поэтому курим не таясь. Привычное: "Покурим?" - раздается со всех сторон. Мы соглашаемся и медленно, насколько это возможно, втягиваем горьковатый дым. Общее состояние - головокружение и невесомость.
  Все-таки в принудительном воздержании от чего-либо кроется большой смысл, и есть даже своя, особенная прелесть. Полученные затем ощущения с лихвой перекрывают предшествующие муки от недостатка желаемого.
  И еще я заметил, что как только не оказывается сигарет, то курить хочется прямо-таки зверски.
  Но теперь с куревом проблем нет. Я - богач. И это благодаря Нечипоренко, который сегодня нас охраняет.
  Как только мы подошли к машине, я сразу - к хохлу, и шепотом, тихо-тихо: "Нечипоренко! Дай покурить!!"
  Солдат незаметно передал четыре папиросы.
  "Все-таки хороший он парень - этот хохляра, не похож на остальных!" - думаю сейчас я.
  Мягкий ветерок врывается в кузов, нитями вытягивая табачный дым. Хоть на время, но одной печалью меньше. Все хорошо, если бы не свинарник... и... голод.
  Не знаю как кому, но лично у меня подозрение, что заявляющие о курении, как лучшем средстве по удушению голода - здорово привирают. Они то ли не голодали всерьез, то ли не курили. Одно из двух.
  Мой желудок хоть и стал совершенно маленьким комочком, точно сдувшийся шарик, но постоянно напоминает о себе.
  Вообще-то у зэка преобладают три постоянных желания, обусловленных естественной человеческой физиологией: сон, еда и мечта по нормальному, никуда не торопясь, сходить в туалет.
  Сонливость достаточно быстро улетучивается из-за постоянной беготни, взвинченности и шараханья из стороны в сторону.
  Туалеты мы находим на работе.
  А вот с едой - туго. Сладко живут те, кто попадает на торгово-закупочную базу или в военные научно-исследовательские институты. Там сердобольные женщины накормят зачуханных солдат от пуза. Еще и в дорогу какие-нибудь бутербродики соберут. Мне о подобном остается только мечтать. На свинарнике жалостливых нет.
  В такой ситуации поневоле начинаешь оправдывать людоедство и, кажется, сам бы сжевал кого-нибудь. Ну, хотя бы Мишу.
  До завтрака мы стояли на плацу. Выходить из строя нельзя, поэтому переминаемся с ноги на ногу на одном месте. Почему-то вспоминаются слова начальника курса: "Долго вы будете топтаться на одном квадратном месте?"
  Перед глазами, по другую сторону плаца - черный отверзшийся квадратный зев столовой.
  Из дверей слева вышли и пошли, потянувшись цепочкой, как муравьи, в этот проем офицеры. Среди них - мои знакомые - рыжеусый майор и парень в спортивном костюме. Заспанные, они идут вдоль темно-красной стены, не глядя в нашу сторону.
  Мне кажется, что их сейчас остановят, повернут спинами к кирпичной кладке и грохнут по ним из ружей.
  Среди нас оживление, гогот, свист и улюлюканье. Все торжествуют: улыбки, смех, нескончаемые шуточки. Вероятно, я тоже так радовался, если бы знал, что вместе со мной на отсидку отправился "Рыжий".
  Но волны солдатской ненависти настолько мощны, что мне приходится всерьез опасаться, как бы не захватили они и единственного курсанта среди всей этой разнопогонной братии, то есть меня.
  Только на губе понял, что солдаты офицеров не только не любят, а в самом настоящем смысле слова - ненавидят.
  Они могут отозваться хорошо и даже очень о каком-нибудь одном, знакомом офицере. Сказать что-то типа: "Вот это человек!" или же: "Настоящий мужик! Если гоняет, то исключительно за дело". Но тут же прибавят: "А все остальные - гады и козлы!"
  Для солдата офицер - это угнетатель, надсмотрщик и его настоящий враг, которого одолеть в открытом бою невозможно. Зато есть множество других тайных способов, позволяющих обмануть и провести офицеров. Те об этом иногда знают, иногда догадываются.
  В подразделениях начинается самая настоящая скрытая война. Командиры вербуют среди подчиненных стукачей, прельщая их увольнениями, отпусками домой и отличными характеристиками для поступления в высшие учебные заведения.
  Другие солдаты - из тех, кто уже погорел на хорошей осведомленности начальников, таких "ренегадов" пытаются вычислить, попутно вынашивая какой-либо изощренный план мести командиру исподтишка.
  Битва разворачивается жестокая, почти, что на смерть. И убедить солдата, что офицер для него - как мама родная, совершенно невозможно. Это все-равно, что броситься объяснять какому-нибудь эвенку преимущества домика из жердей, накрытого пальмовыми ветками, перед ярангой, обтянутой меховыми шкурами.
  Наша неприязнь к начальнику курса на фоне этой солдатской затаенной ненависти, которая при каждом удобном случае идет выхода в отмщении, самая трогательная любовь.
  Ко мне, как к будущему офицеру, отношение со стороны солдат разное.
  Одни смотрят на меня как на пустое место.
  Другие обходят стороной.
  Третьи торжествуют: "Что, курсант, залетел? Будешь знать!"
  Есть и те, кто усиленно пытается меня перевербовать, перетянуть на свою сторону: "Да бросай ты эту армию! Двадцать пять лет в сапогах! Окосеешь! А жизнь какая - ни выходных, ни проходных?"
  Некоторые пытаются воззвать к моей, как они считают, еще не окончательно исчезнувшей, совести: "Станешь офицером - никогда не бей солдата! Мы же не твари, мы тоже люди!"
  Воспринимать такое нелегко. Защищаться - бесполезно. Доказывать что-либо - бессмысленно.
  Я все пытаюсь понять - почему такая пропасть между офицерами и солдатами? Получается как в басне про лебедя, рака и щуку. Только здесь вместо воза - армейский строй. Но тянут его в разные стороны с не меньшей силой.
  Может оттого, что офицеры, фактически, наемники, добровольцы. Они сами выбрали такую стезю и, шагая по ней, получают "денежное содержание".
  Солдаты в армию призываются. У них, в большинстве своем, одна мечта - поскорее домой. Вот и получается величайшая дисгармония: командиры - добровольцы, солдаты - подневольные.
  Именно поэтому солдаты и не могут окончательно принять меня в свою среду. Я - их будущий противник.
  Впрочем, мое нежелание выделяться из солдатской среды, средой этой замечено. Количество недоброжелателей постепенно сокращается. А те ребята, с которыми я вчера копал яму и сегодня вновь отправляюсь работать: Миша, узбек, Борька - водила, Искандер - безоговорочно принимают в свою компанию. Они не говорят мне гадостей и не лезут в душу. Мы - равны.
  Наконец и до нашей рабочей команды доходит очередь. Строго в затылок друг другу мы забегаем в столовую. Слетаем по ступенькам вниз и оказываемся в небольшом зале. Полутьма, духота, спертый воздух. Теперь я понимаю, почему лейтенант обедал на улице.
  - Быстрее! Быстрее! - рычит солдат, стоящий на входе. - Рассаживаемся!! Да не так, идиоты, плотнее!
  Судя по несвежей, в пятнах, некогда белой куртке - он сегодня за мажордома.
  Мы тесно сбиваемся за длинным столом.
  - По за-а-а-алу! - протяжно, долго вытягивая на одной ноте, вдруг завывает распорядитель.
  Из-за угла выскакивает среднеазиат и замирает перед ним, плотно прижав руки к туловищу.
  - Почему столы пустые, чурбан!? Где жратва?
  Азиат в засаленном, грязном ха-бе ответить не успевает. Сильный удар откидывает его к стене.
  В мгновенье ока наш стол, усыпанный крошками, как родимыми пятнами, и залитый остатками чая, "сервирован".
  Две буханки крупнорубленого хлеба (такое впечатление, что при его разделке орудовали шашкой), два небольших и неполных бачка с реденькой кашей-перловкой (интересно, а почему все-таки в ней такой стойкий запах капусты?), два чайника, где на дне плещется тепленькая жидковатая водичка - чай.
  И глазом моргнуть не успеваю, как самые прыткие из нашей команды - новички - расхватали весь хлеб, налили каши полные тарелки и чая в побитые, старые кружки по самый ободок.
  Я ничего не могу понять. Сижу, смотрю на такую дележку и думаю, что ребята просто решили с нами пошутить, поиграть.
  Но как только они хватаются за алюминиевые ложки в серых несмываемых пятнах и, не глядя на остальных, собираются приступить к трапезе, меня охватывает бешенство.
  Я вскакиваю, тянусь к синим пластмассовым тарелкам в черных жилочках трещин, и выплескиваю кашу обратно в бачки.
  - Ты че, курсант, оборзел!? - искренне возмущаются любители сытно покушать, хватая меня за руки.
  Я вырываюсь.
  Неподалеку, за огромным столом, сродни биллиардному, сидят человек пять караульных. Куртки на них расстегнуты. Медные головки коричневых ремней свисают со скамей. Тут же - пилотки.
  - По за-а-а-алу! - кричит один из солдат.
  Перед ним, как джинн из кувшина, появляется все тот же "чурбан".
  - Почему вилка гнутая? Ты че принес?
  Вилка подобно дротику летит в недвижимый столбик, попадая тому в грудь. (Еще бы! Попытался бы азиат увернуться!?). Абсолютно ровнехонькая вилка падает на пол, жалобно звякнув от обиды. Азиат по-прежнему безмолвен и недвижим.
  - Заменить!
  Перед караулом полные миски дымящейся гречки, большущие куски мяса и горкой - кусковой сахар. Хлеба - не меряно. Солдаты лениво ковыряются в мисках, медленно накалывают куски мяса на вилки и хлещут горячий, крепко заваренный чай.
  - Курсант, падла! Шакал! Подожди, дай только до места доехать!
  Услышав крики, караульные, словно по команде, поворачиваются в нашу сторону. Они как воспитанные зрители лишь молча смотрят и в затевающуюся ссору не вмешиваются.
  - Приедем! Приедем! - соглашаюсь я и, не выдерживая, зло кричу. - Хлеб на стол, голодняк недобитый!
  Мне кажется, что еще немного, и я схвачу чайник и начну бить им по этим наглым мордам. Такой подлости, да еще от своих, в жизни не видел.
  Понятное дело, когда тебя обжирает охрана. На то она и поставлена. Для того она и власть, чтобы это делать. А иначе, за какую идею так истово охраняли бы нас солдаты?
  В Институте тоже кормежка мерзкая: перловка и картофельное пюре на воде, а мясо - только в меню, на бумаге. В жизни - какие-то жилы. Это потому, что и у нас ворюг хватает.
  Но, чтобы мы друг у друга куски получше из под носа тащили?! Находятся, правда, некоторые уроды, которые приходят во время наряда, привозят тележку с порциями, а потом из многих бачков с супом и тарелок с псевдомясом они себе лучшие порции создают.
  Такие деятели, кроме презрения с нашей стороны, ничего не вызывают. Мы открыто над ними издевается, и из коллектива выталкиваем. Зачем нам такие дружки, которые из стаканов с компотом пальцами груши и яблоки вытаскивают?
  "Отверженные" обычно находят себе приятелей на младших курсах.
  У нас в отношении жратвы строгий, никем не запротоколированный, но закон. Если ты голоден, у тебя есть еда и ты только-только собрался поесть, но к тебе приходят ребята, у которых есть водка, но нет закуски - отдай им свои припасы. (Конечно, было бы очень неплохо, если бы они и тебя в "нагрузку" захватили. Но водки, как правило, маловато, а самому напрашиваться неудобно. Истина проста - меньше братьев, больше на брата).
  Если ты голодный и продрогший ввалился ночью в казарму из самохода, то наряд по курсу отдаст тебе свой хлеб и масло, взятые на ужине и припасенные для себя на ночь. Вдобавок те же ребята сделают крепкий горячий чай.
  Если мы выпиваем вместе и остается последний кусок колбасы и хлеба, то они будут поделены ровно по количеству выпивающих. И если случится, что вдруг оставшийся кусочек настолько мал, что его и разрезать толком нельзя, то он так и останется сиротливо лежать в неглубокой тарелке, взятой "напрокат" из столовой.
  Бывает, что полупьяные мы расходимся по темной, спящей казарме, и начинаем "шуршать" по тумбочкам в надежде найти съестное. Его мы, как правило, находим, экспроприируем, не спрашивая, конечно, владельца (жаль все-таки беспокоить человека, который сладко спит) и возвращаемся к скудному столу, где давно ожидают нас початые бутылки со спиртным.
  Наутро по казарме разносится дикий, протяжный вопль, переходящий в стоны - это хозяин оплакивает исчезнувшую пищу, припасенную к завтраку.
  Мы тут же "раскалываемся". Следует весьма витиеватый монолог, из которого мы узнаем о себе очень много интересного. Мы не отрицаем того, что мы весьма занятные ребята, и не уходим от ответственности. В заключении полу плача - полу проклятий мы получаем прощение.
  Причины следующие. Во-первых, парень сам может оказаться в нашей ситуации (а, скорее всего, был и не раз). Во-вторых, мы истребляли вытащенные бутерброды как ЗАКУСКУ. Если бы мы их свистнули и съели просто для того, чтобы набить желудки, то мы и в самом деле оказались законченными подлецами в глазах всего курса. Уворованная еда, ради простого насыщения - тяжелое преступление, сродни воровству денег.
  А сейчас? Жратву откровенно тащат из-под наших носов, плюют на всех остальных и даже не краснеют.
  - Разберемся! Разберемся! - говорю я и кручу головой. - Кто еще хлеб прячет!?
  На столе вырастает горка хлеба.
  - Ну, шакал, приедем на работы - попляшешь, - говорит кто-то.
  - Кто вякнул? - взбрыкивает Миша и кладет кулаки на стол.
  Краем глаза я вижу, как узбек тихонечко подтягивает чайник, берясь за ручку.
  Искандер быстро перегибается через стол и бьет кого-то кулаком по лицу.
  - Я тфою маму... - шипит Искандер и грудью ложится на голубоватый, в царапинах, пластик, норовя еще раз достать отпрянувшего солдата.
  - Курсант - человек, ты - ш-ш-шакал! Приедем - я тебя висюшю! - уверенно говорит Искандер.
  Новички, оказавшись в меньшинстве, ничего не могут понять. От этого они полностью деморализованы.
  Итог подводит рассудительный Борька - водила, рукой осаживая оскалившегося Искандера.
  - Кто хреновиной будет заниматься, на курсанта бочку покатит - замесим.
  - Замесим, - соглашается Миша.
  - Ви-сю-шю, - все никак не может остыть Искандер.
  Остальные тоже что-то говорят, и лишь один узбек молчит, но я вижу, как побелели его пальцы, вцепившиеся в алюминий.
  Караульные, безмолвные при перебранке, разочарованы бескровным финалом.
  - Эй, курсант, садись! - кричит кто-то из них.
  - Я - раздатчик пищи.
  - А, ну-ну! - формально солдату придраться не к чему и он оставляет меня в покое.
  Мы с Борькой наделяем хлебом все поровну. Миша разливает холодную кашу, где на каждого приходится менее половника. Искандер нервно барабанит пальцами по столу и сверлит взглядом "новичков".
  - Быстрее, быстрее хавать! - торопит "распорядитель". - Чего расселись?
  Завтрак был скорым, скудным и постным. Впрочем, по-другому на губе и не кормили.
  
  Глава 11. Обед по-генеральски
  
  Чем ближе свинарник и хуже дорога, тем беспокойнее на душе. Неужели вновь повторится вчерашнее?
  Выручает все тот же Нечипоренко. Он, вероятно, мой ангел-хранитель. А может просто самый гуманный охранитель на свете. Солдат забирает нас, куч кующихся вместе, и мы выходим за бетонный забор.
  Неподалеку, в леске, обнесенное металлической крупнозернистой сеткой, стоит невысокое вытянутое здание с крохотными окошечками почти под самой крышей. Этот свинарник "прародитель" нынешнего комплекса.
  Мы в восторге - начальства и дембелей - ни единого человека. Только какой-то дядька в мятых, грязных брюках и военной рубашке сидит возле раскрытых дверей и курит.
  Больше - НИКОГО!! Есть только "фронт работ".
  Трудимся мы с подъемом. Все-таки большая разница между тем, когда тобой кто-то помыкает, толкая в спину, и когда ты исполняешь работу сам. Причем тихо, мирно, без окриков.
  Наша задача, по-прежнему примитивна, но разнится от вчерашней.
  В больших алюминиевых баках, на которых красной краской лишь бы как наляпано - "для пищевых отходов" - мы парами таскаем совсем другие отходы - поросячье дерьмо - и сливаем его в глубокую яму. Равшан - на раздаче. Мы - извозчики.
  Занятие не слишком утомительное. И не беда, что вместо ручек на баках стальная проволока, которая взрезает ладони до крови. Мы обматываем ручки тряпками. И совсем пустяком представляется нам весьма неприятный запах, исходящий от груза. Главное, что мы совершенно одни!
  - Много еще? - спрашивает Нечипоренко.
  Конвойный сидит на траве под деревом. Автомат прислонен к стволу, пилотка лежит на колене. Нет сомнений, что солдату и самому приятно сидеть бесцельно на солнышке, покусывая травинку, и понимать, что ты в стороне от "будней великой стройки".
  - Не-а, минут двадцать.
  - Тогда садитесь. Будем перекуривать. А то придет кто-нибудь, увидит, шо все сделали и новую работу найдет.
  По закону Нечипоренко разговаривать с арестованными запрещено. Равно как и нам с ним. Но устав уставом, а жизнь жизнью. Нельзя же все время молчать или же объясняться на пальцах. Человечество так долго выползало из пещер и шло от бессвязных звуков к складной речи, что сейчас было бы просто дикостью молчать или же обходиться жестикуляцией.
  А потом нормальная, человеческая сущность, которая глубинно заложена в каждом, берет верх. Правда, при начальстве охрана держится подчеркнуто официально. Но без офицеров - расслабляется. Одни бросаются колотить арестантов. Другие, подобные Нечипоренко, ведут себя с нами запросто.
  Нечипоренко вновь предлагает на время прекратить работу, и я немедленно соглашаюсь, торопясь предупредить наших о незапланированном перерыве.
  По дороге не перестаю удивляться солдатской мудрости хохла. В Институте аналогичное отношение к принудительным работам: уборке территории; перетягиванию всяких грузов и покраске белых бордюрчиков, которые скатываются на нас чуть ли не ежедневно.
  В такие моменты или волынишь (если начальства рядом нет) до самой последней минуты, оттягивая счастливый миг соприкосновения с трудом, или же, когда работы совсем мало, стараешься растянуть ее как резиновую, чтобы не оказаться на другом "объекте" (любимое словечко начальника курса).
  Единственное спасение в уменьшении рабочего времени - перекуры. Горе нашим некурящим, когда на "объект" с проверкой приходит майор и в очередной раз натыкается на перекур.
  Плечи "работяг" опущены. Затягиваемся мы устало. И общее впечатление, что вкалывали ребятушки, не разгибаясь, полдня подряд и только-только присели перевести дыхание.
  Майор все прекрасно понимает, но доказать ничего не может. А разрушить такую трепетную картинку "отдыха после боя" - тем более. И тогда он обращает свой грозный взор на некурящих. Те жмутся, выламывают пальцы, и что-то жалобно блеют. Но потом, окончательно попав под гипнотическое воздействие начальника курса, вздыхают и плетутся ишачить, награждая нас такими взглядами, что нам самим впору задымиться.
  Наивные парни!
  Они, видимо, ожидают, что мы немедленно скопом рванем вдогонку. Мы остаемся к такой самодеятельной пантомиме нашего меньшинства абсолютно равнодушны.
  "Фигушки вам, - совесть не грызет нас совершенно. - Мы и так здоровье никотином подрываем. Не хватало еще работой его окончательно угробить".
  - Перекур пять минут, - приказывает оставшимся майор.
  Все молча соглашаются, и он исчезает. Погодя несколько минут, окончательно убедившись, что начальник курса и в самом деле ушел гонять других "тружеников", а не спрятался за углом, подглядывая, крадучись пробираются обратно "изгои".
  Так мы и работаем, параллельно играя в "кошки-мышки" с нашим майором.
  Но сейчас опасаться, вроде бы, некого. Мы, раскинув руки, лежим на мягкой, густой траве. Вокруг - плотной, надежной стеной кустарник. Над нами голубое небо в росчерках зеленых ветвей деревьев. Посвистывают птицы. Солнце поджаривает наши голые, впалые животы. В зубах - сигареты. Это заслуга Чебурашки - того самого парня, которого вместе со мной определяли на губу. Масляная краска, видимо, свое дело сделала.
  Вчера Чебурашка на товарной базе разгружал вагоны. Там он и разжился сигаретами. Да еще какими!? Настоящей "Явой" в мягкой пачке.
  Мы курим и слушаем Чебурашку. Он говорит дикие вещи. Нам здесь совсем непонятные.
  - Нет, братва, апельсины жрать я не буду еще, наверное, год. Целый день - одни апельсины. Сначала, когда с мужиками их увидали, прямо с коркой рубали. А потом - дырку в кожуре прокусим и только сок в рот жмем.
  - Что людей дразнишь? - вспыхивает Борька - водила. Наши его зовут "руль", прибавляя к слову букву "с", - Чтобы тебя пронесло этими апельсинами.
  - Было, - хихикает Чебурашка. - Потом все работать не могли. По техническим, так сказать, причинам.
  Мы смеемся, а Чебурашка не успокаивается.
  - Вот позавчера, говорят, на базе настоящий сервелат был. Финский!
  - Да замолчишь ты или нет? - хором кричим мы.
  Не знаю как у других, но у меня при слове "колбаса" - слюна потоком. Куда там собачкам Павлова с его звоночками и огоньками.
  Кусты с треском раздвигаются, и на лужайке появляется Равшан. Ступая боком, он приближается к нам, становится на колени, разжимает руки и на траву из-за гимнастерки сыпятся белые куски хлеба. Нет, это не армейский хлеб кирпичом. Это - остатки батонов, которые продаются в булочных. Целая гора!
  Наши глаза ползут на лоб. Затем, после секундного замешательства, хлеб исчезает так же быстро, как и появляется. Мы вновь валимся навзничь.
  - Там еще есть, - тихо говорит узбек.
  - Так что же ты!?
  Мы мигом вскакиваем и бежим за Равшаном.
  На свинарнике сквозь хрюканье и визг мы спешим к дальнему углу. Там - несколько алюминиевых баков, которые доверху наполнены кусками хлеба.
  Каждый из нас облюбовывает бак, опускается на корточки и принимается за сортировку. Надкусанные, переломанные, раздавленные и подмоченные куски интереса не представляют. Мы выбираем, что помягче и в большей сохранности.
  Очень скоро карманы напоминают упругие гандбольные мячи.
  Мы возвращаемся на полянку и устраиваем настоящее пиршество.
  Искандер ломает ветки и разводит костер, отталкивая добровольцев-помощников. Над огнем, нанизав на палочки сразу несколько ломтиков, мы поджариваем хлеб, прикусывая от старания кончики языков.
  - Будешь?
  Нечипоренко отказывается.
  Горячий хлеб, пахнущий дымком, весело хрустит на зубах. Мы нанизываем на прутья все новые ломтики и следим, чтобы они не обуглились.
  - Хороший хлебушек, цивильный, - причмокивает губами от удовольствия Чебурашка, - К нему бы мяска!
  - Откуда такой? - удивляется Искандер.
  Нечипоренко пожимает плечами.
  - Из академии, - предполагаю я, - вероятно, из их столовых.
  - Нет, - возражает Борька-руль. - Там мужики молодые - все метут. Это, наверное, Генштаб. Я по своему "деду" знаю. Он-то и хлеб жевать не может. Так, супчику реденького похлебает, да кашки-размазни.
  - Служат же такие в армии!?
  - В Генштабе только такие и служат, - авторитетно заявляет Борька. - Не соображают ничего, а все командуют.
  - Поэтому и маразма в армии через край, - злюсь я.
  - Наверное, - соглашается Борька. - У нас одни полудурочные. Моложе шестидесяти - никого. Но с ними легче. Они, ведь, и не помнят, что пять минут назад приказали. А "дед" - вообще классный. Я минут на двадцать опоздаю - он в крик, а я сразу в лобешник ему, не задумываясь: "Николай Борисович, так вы сами сказали!" Он на меня выставится, задумается, губами так пожует, а потом - словно и не было ничего. С таким жить можно.
  - Что ж ты здесь, если он клевый такой, - ехидничает Чебурашка.
  - Из-за жены его - дуры. Да и сам виноват, если честно. В субботу я Колю на дачу отвожу, а в понедельник утром забираю. Все свободное время я или по Москве шарюсь, или домой - в Калинин езжу. В этот раз рванул и совсем забыл, во сколько его забирать. Поэтому из дома и позвонил. Шеф только трубку положил - жена подлетает:
  - С кем разговаривал?
  - С Борей.
  - Не ври, - визжит. - С любовницами. Я знаю. Звонок-то длинный, междугородний.
  - Так меня и вычислили, - вздыхает Борька.
  - Дела! - уши у Чебурашки как помпы - вверх-вниз. - Теперь с машины слетишь?
  - Вот еще! - фыркает водила. - Где он такого, как я найдет? Все явки, пароли, адреса знаю. И ни разу Колина карга нас не вычислила. Она и так, и этак: и накормит, и по головке погладит. И все время про "деда" выспрашивает. Я, конечно, пожру, но в остальном - могила и все прикидываюсь дураком: ничего не знаю, и не видел. После звонка она шефа совсем изгрызла: "Посади, да посади!"
  - А что, у него есть кто-то? - интересуется Чебурашка.
  - Есть. Старая уже - лет сорок. Но так - ничего. В военторге работает. У них почти у всех кто-то есть. "Гены", чем старее, тем прытче становятся.
  Чебурашка присвистывает.
  - А чем они занимаются?
  - Тем и занимаются.
  - Гэрой, - говорит Искандер.
  - Ага, Советского Союза, - дребезжит натянутый смешок Чебурашки. - А это точно?
  Борька обижается.
  - Запомните, водитель знает все, - назидательно говорит он, - Главное - молчать. Поэтому Коля меня и ценит. Знаете, как он извинялся, когда сюда отправлял? Но что поделаешь? Он только на службе генерал, а дома - хуже молодого. Зато старая его - как маршал. Коля в семье - мышонок, а в форме - орел. Как рявкнет - полковники в обморок падают. Борисыч с самим Жуковым когда-то служил.
  - Так чего ты у свиней, а не на продовольственной базе, - не унимается Чебурашка.
  - Да козла, который меня на губу оформлял, послал куда подальше. Вот он и постарался, - морщится Борька.
  - Что-о-о-о!?! - приподнимаюсь я.
  - Послал щегла, который занимается приемкой новичков на губе, а он меня за это - в свинарник.
  - Ты уверен?
  - Конечно. Он так и сказал: "Иди, борзый, я тебе устрою веселую жизнь!"
  Мне становится все ясно.
  Я тоже повздорил, когда меня привели. И, наверное, с тем же солдатом. Он оказался злопамятным, а расплата за причиненную ему обиду - быстрой и, главное, ощутимой.
  "Приемная" рядом с медпунктом. В ней - стойка, делящая комнату на две неравные половины. По одну сторону я, по другую - сытый солдат с наглым взглядом. Этакий хозяйчик местной жизни, нэпман от военной службы.
  Естественно, все началось с крика и приказа стоять смирно. Я и так был смирен, но этого оказалось недостаточно, и децибелы нарастали, словно именно из этой комнаты собирался взлететь сверхзвуковой истребитель. Я усиленно делал вид, что все эти грозные ужимки из-за барьера ко мне совершенно не относятся.
  "Барчонок" окончательно осатанел. В стену, трепеща страницами, полетела какая-то пухлая тетрадь, а на барьер шлепнулся мой военный билет.
  - Не буду принимать! Где полотенце? Где щетка зубная? Когда все будет, тогда и приходите!!
  Из полутемной, прохладной и неуютной комнаты мы выходим в солнечный день.
  Подобный ход событий мне очень даже на руку: полдня прогулял и на занятиях не был. А завтра можно и по новой. От сердца начинает отлегать.
  Я еще не понимал тогда всей мудрости выражения "раньше сядешь, раньше выйдешь", которое в моей ситуации тесно переплеталось с поговоркой: "не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня".
  Поход на гауптвахту сродни приему у зубного врача, когда зуб ноет, но еще не болит. И какая радость, когда на дверях кабинета листок: "На больничном". Но затем приходится вновь настраиваться и идти. А это - гораздо тяжелее. И тогда - клянешь врачиху на все лады, что когда-то она очень не кстати заболела.
  Сейчас я об этом не думаю. Настроение повышается, как ртутный столбик термометра, воткнутого в центре пустыни Сахара.
  Однако Андрей в унынии. Ему придется тащиться обратно вместе со мной. А там, конечно же, долгие упреки майора.
  Служба в армии для старшины даром не прошла. В этом сомнений нет. Он тут же вылавливает какого-то арестанта, шепчется с ним, передает несколько сигарет и тот вскорости тащит чернющее армейское полотенце и кусок грубого, тоже цвета глубокой осени, солдатского мыла. Все это завернуто в старую рваную газету. Вот уж действительно, как их в армии называют, "мыльно-рыльные принадлежности".
  - Андрей, этим же только сапоги чистить? - цепенею я.
  - Главное, чтобы приняли, - утверждает оптимист-старшина.
  Подобная забота пронимает до глубины души.
  "Вот гад, - думаю я. - Посадить торопится, чтобы своими личными делишками побыстрее заняться".
  - А чем, в самом деле, вытираться?
  Андрей кинул на меня откровенно жалостливый взгляд и бросился к "принимающему" - улаживать "конфликтную ситуацию". И... утряс, "потеряв" при этом пачку сигарет.
  Так что продали меня совсем задешево. Даже не за краску.
  Обида на старшину, который всучил мне грязную тряпку вместо полотенца, была непереносимой и стойкой.
  Но уже на следующий день, когда потихонечку начал "обживаться" на новом месте, дошло до меня, что ко всем этим умываниям на губе серьезно относиться нельзя.
  К ним следует подходить, как указывает караул: утром и вечером на все, про все для двадцати-тридцати человек - одна - две минуты. Успел протолкнуться и "оправить естественные надобности", а затем под краном при жутком столпотворении едва сполоснуть руки и мазнуть ими по лицу, утершись краем грязной куртки - молодец, чистоплотный парень. Не успел - твои проблемы. Ходи зачуханный.
  На деле получается, что все эти зубные щетки, мыло, полотенца так и лежат запертые на замок в комнатушке с решетчатой дверью, что справа от туалета.
  Если у кого-то за время ареста полезла реденькая, блеклая щетинка - швырнут полуржавую, много раз неизвестно кем пользованную безопасную бритву: "Время - минута. Время пошло!!"
  Уничтожать поросль на щеках и подбородке необходимо полностью. Не беда, что нет помазка, крема и зеркала. Зато холодной воды - вдосталь. А если не успел - обижайся только на себя.
  В таком случае неряху и в самом деле ожидает встреча с настоящим полотенцем.
  Недотепу усаживают на табурет. Охранник оказывается за спиной, держа в руках крепкое, новенькое армейское полотенце в рубчик. Солдат охватывает им лицо жертвы и начинает быстро его растирать. Не знаю - выкатываются ли полностью от этого остатки щетины, но то, что лицо становится багровым - бесспорно.
  Но сейчас мне обидно до слез: повздорил из-за несчастного, никому не нужного полотенца, из-за этой условности местного бытия и теперь мне точно светит один лишь свинарник.
  Больше не надо по утрам с надеждой ждать номера команды. Не надо загадывать: выпадет база или НИИ. Все предопределено. Каким бы ни был номер рабочей "дружины", место мое известно - поросяткино общежитие.
  Я приговорен. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Изменить ничего нельзя. От этого становится невообразимо тоскливо.
  
  Глава 12. Курево и жорево - очень даже здорово
  
  Мы молча сидим и смотрим на черные угольки, которые, точно инеем, постепенно покрываются белым налетом. Костер угасает.
  Вокруг нас - тишина: замерли птицы, не доносятся голоса из-за забора. Жарко. Обеденный перерыв.
  Странное дело - мысли о еде пропали. Но мы еще раз отправляемся на свинарник и набираем хлеба. Про запас.
  Сытые, мы лежим кружком головами друг к другу и разговариваем.
  Если в больнице каждый стремится рассказать о болезни, не уставая повторять свою историю изо дня в день, то здесь мы исповедуемся друг другу в том, кто и как "залетел" на губу.
  Случаи разные - от курьезных, как у Борьки, до обыденных: напился - подрался; в самоволку ушел; в казарму водку пытался пронести.
  С Борькой - все ясно. Правда, он еще долго расписывал свою прекрасную жизнь у "Коли": слежки никакой, гаишники не останавливают - не положено; военная автоинспекция, едва заприметив, честь отдает; а ротный вообще с боку припека.
  - Почему? - интересуемся мы, далекие от вереницы черных лакированных генеральских машин.
  - Ага, станет какой-то капитанишко генерал-лейтенанту звонить, - злорадствует Борька, - чтобы узнать, где машина! Когда надо - уезжаю, когда хочу, возвращаюсь. Заливаюсь бензином - по горло. Проблем никаких.
  Слушать Борьку интересно. Веришь сразу. Водитель говорит спокойно, размеренно, обстоятельно, без постоянных прибавлений, типа: "Я правду говорю, мужики!" или же: "Клянусь, не вру!".
  Соглашаешься с Борькой охотно - у него и впрямь безоблачная жизнь. Полтора года в Москве даром не прошли. Связи везде есть: по вечерам проституток из ресторана в ресторан возит; с компаниями интересными дружбу водит; если пьет, так пьет; гуляет, так гуляет. Одним словом, как в песне об этом поется.
  Борька плетет кружево рассказа образно, пестро, пытается даже передать словами тонкий аромат духов.
  Мы впитываем все, как красочный индийский фильм, который вытряхивает зрителя из повседневной серости буден в мир чудных превращений.
  Словоохотливый Чебурашка спешит на смену Борьке. Однако его рассказ о "посадке" очень смахивает на обыденные предыдущие истории и не вызывает интереса. Подобные случаи моментально опускают человека из поднебесья на землю.
  Чебурашка у нас - узник совести. Его бросили в темницу за выступление на комсомольском собрании. Приехал из политического отдела какой-то вожак с большими звездами, а Чебурашка выскочил на трибуну и начал лепить правду-матку про свой строительный отряд: и жратва - помои; и работают круглые сутки; и дачи строят начальству; и могилы копают; и воровать их прапорщики заставляют.
  - Можно подумать, над прапорами никого нет, - хмыкает Миша.
  - Знаю, - соглашается Чебурашка, - Ротный с замполитом прямо зелеными стали от злости, пока я речугу толкал. А "комсомолец" этот все в блокнотик свой: чирк да чирк.
  - А потом?
  - Суп с котом. Комсомолец уехал, а меня на десять суток. Ротный орал: "Правду захотел найти? Ты у меня до дембеля с губы не выйдешь!!"
  - Правильно, - соглашается Миша, - Капитан крайний что ли? Над ним тоже начальство кормится. Они же все повязаны. Не понимаешь, что ли, дундук?!
  - Понимаю, но злости накопилось - через край. Надоело. На политзанятиях одно, а в жизни совершенно другое. Хоть не врали бы!
  Чебурашка вяло машет рукой.
  - Да ладно, успокойся, - говорит Миша, - все-равно ничего не изменишь.
  Все, вздыхая, соглашаются.
  Раскинув руки, я лежу на спине и смотрю в небо. По широкому синему простору (вот бы мне туда!) лениво ползут белые, пузатые облака.
  Ребята вокруг спят. Нечипоренко ушел обедать.
  В горячих солнечных струях все представляется оплавленным и застывшим: листва на деревьях, густое сплетение кустарника, уставшие лица новых товарищей.
  Сладковатый запах трав дурманит и кружит голову. Благодать! Почему-то приходят на ум слова Чебурашки: "Курево и жорево - очень даже здорово!". В самом деле, что еще надо человеку в армии для счастья - нажраться, покурить, да выспаться. Но мне почему-то спать не хочется. И заставляю себя, а не могу. Отчего - не знаю. Может, потому, что боюсь - придет кто-нибудь и всех нас - разомлевших на солнце, разом накроет.
  Что наша жизнь здесь, думаю я. Полное забвение. Никто о ней на воле не знает, никто нас из-за решеток не слышит. Да и сам человек устроен так, что не любит он рассказывать о своих унижениях.
  Во-первых, это неприятно.
  Во-вторых, заново переживаешь свою ничтожность.
  Ну, а в-третьих, вроде вновь оказываешься там, на губе. И сердобольная память такие дни затушевывает.
  
  Глава 13. День последний
  
  В том, что он настанет, я уже стал сомневаться. Стены, решетки, охрана - все кажется вечным, незыблемым, неизменным, как сама Советская власть.
  Десятки раз пересчитывал в уме дни, которые мне следовало провести на губе. Всегда выходило, что освобождаться мне то ли в четверг, то ли в пятницу. И я отчаивался. Считать ли день вступления на Алешки сутками проведенного наказания? А последний день - это тоже сутки? Или же их, по полдня, суммируют и мой арест, автоматически, растянется еще на двадцать четыре часа?
  О дополнительных восемнадцати сутках, которыми меня щедро одарили разные начальники за эти четыре дня, страшно подумать. Невозможно представить, что я смогу здесь задержаться еще почти на три недели.
  Это равносильно тому, что к тебе приходят и спокойно сообщают: завтра ты умрешь. Причем в достоверности такого заявления сомнений нет. Умом, рассудком, быть может, ты и понимаешь, что так оно и случится, никуда не денешься - дуба дашь, но вот сердцем - нет. Все это кажется диким, и к тебе, которому еще жить и жить, никакого отношения не имеющем.
  Втайне я надеюсь, что дополнительные сутки снимут. За это три житейских обстоятельства: прапорщик Билык - отец курсанта; чрезвычайно большой "намотанный" срок и то, что вскоре у нас начинаются экзамены. К ним-то вытащат наверняка.
  Правда, я приблизительно догадываюсь, какие оценки получу по всем общественно-политическим дисциплинам. Сплошные трояки.
  Экзамены наши военные преподаватели - особенно "марксисты - ленинисты" проводят следующим образом: на столе, который обязательно накрыт зеленым сукном, с одной стороны лежат курсантские зачетные ведомости, с другой - тоненькой стопочкой - карточки поощрений и взысканий, разумеется, наши, где начертаны все твои грехи: выговоры, взыскания, внеочередные наряды, а также редкие благодарности.
  Пока ты готовишься к ответу, и зачетки, и карточки внимательно просматриваются экзаменаторами. (Наши гражданские преподаватели даже не подозревают о существовании подобных карточек. А те немногие, кто знает о них, желания заглянуть в них не испытывают).
  Зато у педагогов в форме все по-другому. Свеженький арест, да еще "за грубость и дерзость" напрочь исключает в моей зачетке хорошие отметки. И будь я умнее Маркса - Энгельса - Ленина - Черненко вместе взятых, получу я сплошные трояки и следующий семестр, вплоть до зимней сессии, буду проходить на всех курсовых и факультетских общественных и комсомольских собраниях, как "наш позор".
  Но я согласен быть черным пятном на белоснежной совести курса, лишь бы вырваться отсюда и не существовать здесь еще восемнадцать таких долгих дней и ночей.
  Предыдущую ночь спал я плохо (впрочем, как и все предшествующие) - все гадал: отпустят ли меня сегодня. Выходило, что освободить должны.
  На утреннем разводе я попал в небольшую заветную группу освобождающихся. Мы обязаны работать на гауптвахте до тех пор, пока всех не разберут гонцы, посланные из частей.
  На разводе прощаюсь с Мишей, Искандером, Борькой - водилой, Серегой, Равшаном, говорю им свой адрес и прошу, чтобы при возможности заходили. Ребята обещают.
  Но и я, и они понимаем, что встреч не будет. После освобождения жизнь совершенно по-другому распорядится и нами, и нашими планами. Тем более что в армии их строить совершенно смешно.
  Однако когда мы крепко пожимаем руки, то и сами на время начинаем верить, что обязательно встретимся. Это делает наше расставание ровным, почти спокойным, без судорожных ударов по спине.
  Рабочие команды цепочками бегут к большим темно-зеленым грузовикам. Я взмахиваю напоследок рукой и веду свою группку к тыльной стороне здания, как раз под зарешеченные окна камеры.
  Вместе со мной восемь счастливчиков и только один из нас сегодня не освобождается: Карен - хрупкий армянин, похожий на изящную, фарфоровую куклу. У него огромные, как сливы, глаза под широкими, что опахала, ресницами и... выбитая челюсть.
  На разводе после привычной фразы: "Жалобы и больные есть?", которая воспринимается всеми, как простая формальность и не вызывает никакой реакции, Роберт неожиданно выполз из строя.
  С большим трудом он объяснил, что у него "что-то с ротом, он не может двигать зубами, кушать и поэтому хочет в лазарет".
  В строю нарастает хохот.
  - В карьер тебя определю, - грозится Билык, - там вылечишься!
  Смех становится громче.
  Армянин сжимается и видно, что уже и сам не рад тому, что высунулся.
  Но тут же выясняется, что Билык пошутил и Роберт примыкает к нам, не заходя, разумеется, даже в медицинскую комнату.
  Мы сомневается, что Роберт "упал и ударил рот". Но он раз за разом повторял, размахивая руками и мыча: "Упал, упал, упал!".
  Работа у нас - плевая. Мы перебираем поленья и доски. Хорошие откладываем в сторону. Гнилые и расколотые перепиливаем, и рубим на кусочки. Управляемся быстро. Начальства и охраны нет, и мы рассаживаемся за только что сооруженным дровяным штабелем.
  Мы незнакомы друг с другом. Тем для разговора - никаких. Мы слишком устали за эти дни. Хочется просто посидеть и помолчать. Напряжение, в котором мы находились все это время, потихонечку спадает, и ребята моментально засыпают на земле, среди серых холмиков влажных опилок и щепок.
  Я смотрю на темно-бурый монолит с вживленными в него решетками и на стену из такого же кирпича слева от нас, поверх которой тянется колючая проволока.
  Глубокое уныние опутывает меня. Солнце скрыто за долгой чередой темных, прокопченных облаков. Ни единый звук не выдает человеческого присутствия где-либо поблизости и мне начинает казаться, что все мы попали в кошмарную сказку, откуда нет никакого выхода.
  Я вдруг начинаю думать, что за мной никто не придет, что обо мне все позабыли, что я здесь и останусь навеки, в этом ледяном царстве Снежной Королевы.
  Поднимается ветер. Наверное, будет дождь. Ребята спят, а я думаю о тех, кто сидит в настоящих тюрьмах и колониях. Как им удается выдержать там несколько лет? Страшнее всего, наверное, оторванность от жизни, отлучение от нее полностью.
  К чему говорить о Сибири или Колыме, если здесь, в Москве, считай даже и не на окраине столицы, чувствуем мы себя выплеснутыми из жизни, выключенными из нее, как перегоревшая лампочка в пустой комнате, углы которой затканы паутиной.
  Неужели люди, живущие в каких-то сотнях метров от нас, даже не подозревают о всем том, что здесь происходит?
  Порывы ветра метут по двору пыль и опилки, засыпая ребят. Те, не открывая глаз, елозят по земле и защищают лица полами гимнастерок. Подрагивает и гудит проволока на заборе. Шумит рощица деревьев за ним. Мы здесь одни, в этом заколдованном мире, где время споткнулось и остановилось на месте. Кому мы нужны: семь замызганных солдат и такой же курсант? И вдруг вспоминается детство.
  Однажды, будучи в классе втором, я заболел. Ночью несколько раз просыпался и, как лунатик, шагал на кухню - пить воду. А утром мама, подошедшая будить меня, прикоснулась ко мне ледяной рукой и ойкнула. Я весь горел.
  Ртутный столбик градусника высоко подпрыгнул над красной чертой. Родители растеряно захлопотали вокруг: укутали в одеяла, дали таблеток и напоили горячим чаем с медом. Мама побежала отпрашиваться с работы, отец бросился за врачом.
  Я остался в квартире один - одинешенек. Холодное зимнее солнце ярким мертвым светом заливало комнату. Глаза болели, и пришлось их закрыть. Хотелось спать, но уснуть я не мог: слишком гудела голова.
  В комнате было так тихо и одиноко, что, казалось, в мире кроме меня никого нет, что все люди исчезли из него разом. И мне вдруг стало так страшно! В одно мгновение показалось, что о моем существовании все забыли, что я так и буду лежать в кровати, пока не умру. А в том, что моя смерть где-то близко - я ни капельки не сомневался. И оградить от нее было некому.
  Тогда я отбросил одеяла, вскочил и, дрожа, побежал босиком к запотевшему окну - высматривать на пустынной замерзшей улице родителей.
  Теперь я большой. Нет рядом ни папы, ни мамы. А чувство одиночества такое же, как тогда, в детстве. Сейчас оно, пожалуй, даже сильнее. Я быстро смахиваю слезы, закрываю лицо руками и вскоре засыпаю.
  В отличие от Ванятки Жукова, которому виделись и Константин Макарович, и барыня, и кухарки, и даже сторожевые псы, мне ничего не снится. Как говорят в армии: "Мигом вырубаюсь и сплю без кина".
  Просыпаюсь так же внезапно. Вокруг ошалело мечется вся моя братия, а здоровенный солдат по прозвищу Омеля награждает ее пинками и тумаками.
  Я вскакиваю.
  Омеля, удовлетворенный наведением порядка, приказывает "обуревшим гадам" вымести дворик, переложить поленницу из одного угла в другой, а затем оборачивается ко мне: "Пошли!"
  От Омели я ничего доброго не жду. Он нас не охраняет. Он на губе служит, что неизмеримо опаснее. Впрочем, о вольготной жизни местной элиты много говорить не надо. У Омели двойной подбородок и живот, как у министра обороны!
  По Алешкам "худышка" бродит с машинкой для стрижки и "равняет обуревших гадов". Порой он делает это по приказанию Билыка, а еще чаще - сам.
  Волосы "парикмахер" не выстригает, а выдирает клоками, широко и вроде бы радушно улыбаясь. Клиент дергается, мычит и сучит ногами. Омеля, подобно опытному укорителю, здоровенной, как сковорода, ладонью усмиряет "прыгалку".
  Но если наш "парикмахер" с оловянными глазами похож на бурого ленивого и неповоротливого мишку, то "Бес" - его дружок, напоминает голодного белого медведя. Такой же сильный, гибкий, подвижный и злой.
  Любимое развлечение Беса - это надеть вечером черную кожаную перчатку на правую руку (Я подозреваю, что парной у него просто-напросто нет) и метеором пронестись по нашим клеткам, валя хорошо поставленными ударами в голову зэков на пол.
  Обычно Бес залетает в камеру, приплясывает вдоль вытянувшегося строя, а затем лупит кого-нибудь в челюсть. Если человек падает на пол, то его подельники должны быть счастливы. У Беса радостно вспыхивают глаза, и он перемещается в соседнюю камеру, считая свою воспитательную миссию в этой выполненной.
  Если же удар оказывается смазанным, тогда туго приходится уже всей камере. "Белый медведь" никого не обходит вниманием, круша всех подряд.
  Поэтому те, кто уже достаточно наслышан о подобной "Бесовской" страсти, падают на пол при любом ударе, пусть даже и при не удавшемся. Будь он даже совершенно смазанным и неловким. Кому охота получать в морду по новой?
  Омеля заводит меня в свою берлогу. Она оказывается совсем рядом, и представляет собой маленькую, грязную комнатенку без окон и с тусклой лампочкой на длинном шнуре.
  Я стою на пороге. Ступеньки ведут вниз. Страх волнами расплывается по телу.
  - Садись, - довольно-таки дружелюбно предлагает Омеля.
  Я осторожненько опускаюсь на краешек табурета.
  Круглое, рыхлое лицо солдата добродушно расплывается. Он снимает ремень и грузно опускается на табурет. Тот жалобно потрескивает.
  Я в привычном для меня здесь напряжении. Омеля достает сигареты и протягивает их мне.
  "Провокация!" - уверенно решаю я.
  - Кури, кури, - настаивает Омеля и спрашивает, - Хочешь, я тебе форму дембельскую покажу?
  Его так и подмывает продемонстрировать "парадку", и я согласно киваю головой.
  Омеля уходит в какой-то закуток, завешенный плащ-палаткой, и возвращается с огромным свертком в руках. На столе появляются: роскошная каракулевая шапка, голубоватая шинель, прекрасного сукна китель, темно-зеленая с кругловатыми пуговичками "полковничья" рубаха, галстук.
  Любовно поглаживая такое богатство, Омеля повествует, на какие ухищрения ему приходилось идти, чтобы достать форму, в которой стоят солдаты у Мавзолея. И сколько сил он угробил, пока форму эту под себя подогнал.
  Омеля рассказывает, что на парадку, шинель, сапоги, шапки идет самый лучший материал. И форму не выдают на складе, как обычно, а шьют в специальной мастерской, по размерам.
  Потом, разойдясь, Омеля разворачивает длинную байковую тряпицу, к которой оказываются привинченными всевозможные воинские знаки отличия.
  Затем он демонстрирует мне аксельбант и сетует, что сапог у него пока еще нет.
  Я предполагаю, что их он непременно добудет.
  - Конечно, - соглашается Омеля, - земляки везде есть.
  Так мы переходим на дела домашние.
  Солдат показывает фотографию девушки и рассказывает, как она его верно ждет. Затем читает ее последнее письмо.
  - Кури, кури, не стесняйся, - говорит Омеля и вновь погружается в воспоминания.
  Мы беседуем о его деревне, родителях, бесчисленных братанах и сестрах. Потом парикмахер вновь перескакивает на девушку, которую зовут Галя.
  - Как ты думаешь, она... меня... ну... эта... любит что ли? - страшно смущаясь, поворачиваясь бочком и смотря на свои огромные ладони, вдруг огорошивает меня столь неожиданным вопросом Омеля.
  - Конечно! - не секунды не медлю я, возмущаясь такой несуразной мыслью. - Тут и думать нечего. Что ты голову себе всякой дурью забиваешь?
  Я свято уверен в своей правоте, а поэтому так убежденно успокаиваю собеседника. Ну, как можно слать такое нежное послание и не любить? Это же глупость получается?! Сплошное лицемерие и одна ложь!!
  - Брательник написал, что она с другим ходит, - Омеля с болью смотрит на меня.
  - Глупости, - я по-прежнему стою на своем. - Она что в безвоздушном пространстве живет? Люди рядом есть? То-то же! Не может она, самом деле, все время в одиночку ходить или в переулки от всех прятаться!? Вдруг это одноклассник бывший!? Брось, не бери в голову! Что ты выдумываешь?!
  Я смотрю на понурого Омелю и вижу, что он сейчас совсем не похож на грозу Алешек.
  Парикмахер постепенно приободряется. И только я собираюсь прочесть гимн любви, в которую, безусловно, верю, как в дверь кто-то стучится.
  Омеля кривится и нервно бьет рукой по столу.
  - Ну!?
  - Товарищ солдат, разрешите обратиться к товарищу курсанту?! - раздается жалобный голос.
  - Что случилось? - интересуюсь я.
  - Билык всех на плац вызывает.
  Я немедленно вскакиваю с табурета. Омеля чуть ли не силой усаживает меня и недовольно гудит:
  - Передай, что здесь еще пахать и пахать. Я контролирую.
  - Маркин там!!
  Солдат вздыхает и выпускает мой рукав.
  - Иди. Потом, будет возможность, сюда забегай. Только ты там - все по уставу. Маркин в этом отношении - зверь.
  Я согласно киваю и выскакиваю на улицу.
  О полковнике Маркине я наслышан. Он - заместитель коменданта столицы генерала Седых. Но если начальник дальше периметра своего кабинета нигде не бывает, за исключением всякого рода совещаний и любимого свинарника, то Маркин - вездесущ.
  Еще несколько лет назад был полковник правофланговым старлеем в роте почетного караула.
  Однажды, во время протокольного церемониала в Шереметьево- II, когда какой-то высокий иноземный гость и бывший политрук восемнадцатой армии обходили строй солдат, одетых, соответственно, в формы трех родов войск, Леонид Ильич Брежнев остановился напротив Маркина, ткнул в него дрожащим пальцем и сказал спутнику: "Этта шамый лушший офицер нашей шлавной армии".
  В прозорливости Верховного Главнокомандующего никто никогда не сомневался и придворные лизоблюды тут же соврали маршалу, что так оно и есть, так как старшему лейтенанту еще вчера приказом Министра Обороны досрочно было присвоено воинское звание "капитан".
  Если для Гагарина стартовой площадкой к славе и успеху был Байконур, то для Маркина ею явилась бетонная полоса аэропорта, устеленная ковровой дорожкой.
  Взлет старлея был подобен покорению космоса ракетой "Восток". Капитан, майор, подполковник, полковник - все звания были получены досрочно.
  С золотой медалью Маркин закончил академию Фрунзе и вновь вернулся в родной и очень боевитый комендантский полчок. Славы "лучшего офицера Советской Армии" у него никто не отбирал и Маркин, по-прежнему, почивал на лаврах, уверовав, наверное, что так оно и есть на самом деле.
  Не знаю, какое умение приобрел в академии Маркин, но все утверждают, что по части уставов Гарнизонной и караульной службы нет полковнику равных не только в Москве, но, наверное, и во всем Советском Союзе. Он мог отбарабанить любую статью и назвать страницу, на которой она запечатлена.
  Маркин внезапно возникал на губе или же, чуть ли не с измененной внешностью, на маршрутах движения патрулей. Такая инспекция всегда заканчивалась арестами, которые одинаково касались и солдат, и офицеров.
  Перед появлением на плацу я внимательно осматриваю ребят, выстраиваю их по росту, и лишь после этого мы торжественно и парадно выходим из-за угла.
  Вообще-то, за два года учебы мои представления о взаимоотношениях "начальник-подчиненный" в армии резко изменились.
  Если в первые месяцы я думал, что любого большезвездного начальника можно не только не избегать, а смело проходить рядом, выполняя все воинские ритуалы, соответствующие данному моменту, то впоследствии я стал непримиримым противником подобных встреч, да и мои товарищи тоже.
  От таких столкновений оставались одна тягость и сознание полной своей ущербности. Хорошего я ничего при встречах не слышал. В ход шли одни упреки и выговоры.
  Сначала я подозревал, что все кроется лишь во мне. Потом начал думать, что все начальники скопом - дураки и "доставалы".
  И только через некоторое время опытный сержант Фролов, путь которого к Институту был крайне извилист и тернист: суворовское училище, один курс артиллерийского, затем флотская учебка в Крыму, после чего бригада пограничных катеров на Амуре - все нам, сомневающимся и желторотым, популярно объяснил.
  Оказывается, любой начальник хочет, чтобы его боялись. Для того чтобы боязнь эта у нас не проходила, чтобы исполнительность была на самом высоком уровне, они и подвергают выволочкам всех встречных - поперечных.
  "Не думайте, что при встрече вам медаль дадут, - щедро делился с нами своим богатым жизненным опытом Фрол, - Увидели "шишку" - тут же разбегайтесь и прячьтесь. Чем реже с ними сталкиваетесь, тем лучше. Все равно в дураках останетесь. Не надейтесь - ваше старание замечено не будет".
  Жизнь постоянно подтверждала правоту сержанта.
  Ранней весной мы поехали в Подмосковье, в учебный центр, чтобы навести там порядок; собрать и сжечь прелую лежалую листву, подмести асфальтированные дорожки и убрать изнутри учебные корпуса.
  Из нас кого оставили на воздухе, а кого-то загнали в здания. Среди голых ветвей, через которые вся округа окрест видна, особо не посачкуешь и мы вкалывали, не разгибаясь, до самого обеда. А один из моих приятелей в это время мирно посапывал в учебном классе.
  Когда по коридору забухали тяжелые шаги начальника центра, курсант вскочил с парты, однако ноги до того затекли, что приятель грохнулся на пол и как ни старался подняться - не смог.
  Он так и замер на широких половицах, делая вид, что очищает ножку стула от грязи (почему-то ногтем).
  Дверь распахнулась. Заглянул полковник. Некоторое время он следил за кропотливым, в изощренном азиатском стиле, трудом курсанта, который настолько был поглощен работой, что даже забыл подняться для приветствия.
  В душе курсант молил Бога, чтобы полковник не приказал встать, ибо выполнить подобную команду мой приятель физически не мог - ноги по-прежнему не повиновались хозяину.
  Господь снизошел к обезноженному парню. Полковник лишь спросил фамилию и удалился. Приятель счел, что дело его - швах, плюнул на все и вновь завалился спать - до общего финального построения.
  Велико было наше удивление (да и его тоже), когда начальник центра громко выкрикнул знакомую всем фамилию, подождал, пока приятель приблизится, крепко пожал руку, объявил благодарность за честную службу: "На колени не погнушался стать! О форме своей думал меньше всего, о деле заботился!!" - и прибавил, что на таких тружениках наша страна только и держится.
  Как мы плевались в тот момент! Все мы на стылом ветру посинели, а у друга еще "шрамы" от ладошки, которую он под голову подкладывал, не сошли.
  Потом было еще множество случаев, подобных этому. И я понял, что главное в нашем военном деле - это не сама работа, а то - насколько хорошо ты умеешь ее имитировать.
  Очень важно, чтобы тебя при безделии врасплох не застали. Выцелил начальника курса, шлепнулся на четыре кости, мокрой тряпкой размахиваешь, пыхтишь, голову от пола не отрываешь, якобы никого и ничего не замечая вокруг - молодец, примерный работник. А шеф уйдет, можно хоть целый день в потолок плевать.
  Поэтому Фрол прав - лучше укрываться и вперед не высовываться.
  Однако приказание есть приказание, и я веду свою группку по плацу прямо в пасть ненасытному полковнику Маркину.
  Судьба на сей раз милостива. Маркина - высокого, подтянутого, холеного - я наблюдаю издалека. Перед нами Билык. Он, картинно приложив раскрытую ладонь к околышу, приказывает мне переместиться с одного объекта на другой.
  "Есть!" - бодро соглашаюсь я, и мы маршируем так, что, кажется, плац вот-вот пойдет трещинами и станет похожей на окаменевшую землю в самую знойную засуху.
  Сейчас вокруг безжизненное пространство. Весь караул как сквозь землю провалился. А солдат на вышке настолько углублен в суровое изучение мирных окрестностей, что мог бы стать наглядной иллюстрацией к песне, которая начинается словами: "Над границей тучи ходят хмуро..."
  Новое приложение наших сил - то же здание губы. Вернее, вторая его половина, которая лежит бесхозная и заброшенная за железными воротами. Здесь уже напряженно трудятся какие-то зэки. Мы примыкаем к ним.
  По узким доскам, которые кое-где укрывают выломанный пол, мы выносим обломки кирпича и трухлявое дерево перекрытий на улицу. Строительного мусора в здании - горы.
  Мы, как муравьи, снуем по качающимся упругим настилам, таская носилки. (За время здесь я настолько сроднился с ними, что, чувствую, в Институте мне их будет очень недоставать). В воздухе густая пыль. В темноте она незаметна. Но если по пути, справа или слева, попадается раскуроченный, без рам, оконный проем, кажется, что завешен он тонюсенькой колеблющейся тканью.
  Пот струйками лежит по лицу, груди, спине. Охранник время от времени проходит по всем закуткам и прикладом подгоняет нерадивых.
  Кучки мусора вдоль дороги постепенно превращаются в пирамиды Хеопса.
  Мы опрокидываем носилки, проворно отскакивая в стороны, а затем поворачиваем обратно. Внезапно я замечаю своего институтского командира группы.
  Младший сержант медленно ступает по дороге и старательно отдает честь встречному прапорщику.
  Я бросаюсь навстречу Коле и радостно хватаюсь за его руку. Я, наверное, сейчас похож на Му-Му, увидевшую Герасима.
  - Пришел, пришел! - вскрикиваю я как полудурочный, и с силой трясу Колину руку.
  Сержант улыбается и пытается незаметно отстраниться от меня. Я мигом все понимаю. По сравнению с Колей, форма которого отутюжена, ботинки начищены до блеска, и от которого пахнет одеколоном, я выгляжу даже не гадким утенком, а современным алкашом, которого после ночи под забором машина времени перенесла на первый бал Наташи Ростовой.
  Сапоги у меня темно-рыжего цвета, брюки на коленях чернющие, куртка в многочисленных пятнах, руки потрескались, и в них прочно въелась грязь. Она же плотно забилась под отросшие ногти.
  Мне становится неловко, и я прячу руки за спину.
  Вдвоем мы направляемся в "приемную", где Коля расписывается в толстенных книжках, и ему вручают "записку об арестовании" и продовольственный аттестат, а мне - военный билет и ремень. Причем, последний - не мой. Он подменен и я подозреваю, что именно тем человеком, который выдает мне его сейчас. Мой ремень был кожаный, а этот из какого-то прессованного картона, деревянный, как мы говорим.
  Но спорить и ругаться у меня нет никакого желания. Мысль одна - побыстрее отсюда.
  Мы проходим плац и минуем железную калитку, встроенную в ворота. Справа ребята по-прежнему таскают мусор. Некоторые из них замечают нас. Кто-то машет рукой, а кто-то матерится.
  - Что это будет? - спрашивает Коля, делая вид, что не слышит ругательств.
  - Не знаю. Одни говорят - гауптвахту расширять станут, другие, что музей сделают.
  - Музей!?
  - Именно, музей, - подтверждаю я, и тут же добавляю. - Только врут, наверное. Какой здесь музей? С чего? На губе места постоянно не хватает. Камеры все забиты. Губа будет. Вот увидишь!
  - Нет, не хочу, - бурчит флегматичный Коля и трижды сплевывает через левое плечо.
  Я смеюсь и, не оглядываясь, прибавляю шаг.
Оценка: 6.03*10  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Д.Дэвлин "Аркан душ" (Любовное фэнтези) | | Н.Волгина "Провинциалка для сноба. Меж двух огней (книга 2)" (Женский роман) | | Д.Коуст "Золушка в поисках доминанта. Остаться собой" (Романтическая проза) | | А.Респов "Эскул. Небытие" (ЛитРПГ) | | Е.Истомина "Ман Магическая Академия Наоборот " (Любовная фантастика) | | Б.Толорайя "Найти королеву" (ЛитРПГ) | | К.Кострова "Соседи поневоле" (Юмор) | | К.Демина "Леди и некромант. Часть 2. Тени прошлого" (Приключенческое фэнтези) | | A.Maore "Жрица бога наслаждений" (Любовное фэнтези) | | В.Свободина "Вынужденная помощница для тирана" (Женский роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"