Аннотация: Семейная трагедия, гравированая на меди средневекового бытия...
Про то какая чума в наших местах лютовала, слушать будете господа любезные?
Ну, ежели будете, слушайте.
Вскоре после заключения с еретиками Аугсбургского мира, в наши места из Саксонии переселился молодой человек, с женой и грудной дочерью. У нас отец его жил, Ганс Готтен, рудных дел мастер. Недолго жил, лет десять всего. Ещё до войны за веру переселился. Но так как был он почти наш, из Вогезов, приняли тут его хорошо, женили, детей нарожал, колодцы копал, - руд-то у нас, почитай, нет...
А тут после войны сынок его старший нагрянул, с семьей на руках. Отец-то старик ясное дело обрадовался, уж верно и не думал о старшом как о живом. А вот вторая его жена да детки её не слишком рады были новым родственничкам.
-Эти оборванцы чтоль? - Приветствовала прибывших жена мастера. - Цыгане никак? Ну, заходите что ли, у порога с малым дитем то не оставим. Однако чтоб с младенцем в такой путь пустится, надо беситься с очень большого жиру. И чтоб знали, - в наших местах прилично взрослым детям отдельно от родителей жить. Тебя то малый как звать?
Звали молодого человека Фельт. Почему он хозяйство на прежнем месте бросил, никто особо расспрашивать не стал, - понятно, что добрый католик с лютеранами не уживётся. Князь с ним побеседовал, велел старосте выделить ему марку подъёмных, а отец к делу приставил, - колодцы рыть.
Поселились они в доме у матушки Шпарнау, что жила на Хорьковом холме.
Надо сказать, слухи о них нехорошие сразу же пошли, уж больно старший сын второй жене горного мастера не ко двору пришёлся. Ну, так люди разумные таких вещей не обсуждали, а кумушкам, не всё ли равно о чём языки почесать.
А трепали о них всякое. И что не католик Фельт вовсе, а даже августинец или кальвинист. Что прижил дочку вне брака и что дочка то не его. И жену он умыкнул ночью, по разбойному обычаю, а родители её и не ведают, жива ли она. Что сам Фельт разбойник и с разбойниками знается, а мать его ведьма...
Надо сказать, Фельт был человек и в правду не наш. Говорил он как-то чудно. Ложился за полночь, на работу вставал злой и не выспавшийся. И не сказать, что бездельничал, но к той работе, что досталась, душа его явно не лежала. Вот нравилось Фельту из вырытой глины зверьков всяких дочке лепить, это да.
По обмолвкам в пивной понятно стало, что в родных местах он не то чтобы повоевал, - войны у них было, - но повидал-таки всякого. И подрались там, и постреляли, и на работу католиков не берут. Ну, да особо его вспоминать о том никто и не неволил.
А жену его пристроили помогать мелочёвой торговлей вразнос.
Дочку они оставляли одну дома. Ну, или уговаривались с подружками жены, когда они появились. Жена у Фельта была весёлая, общительная, дети к ней так и тянулись. Да разве только дети...
Через год-то, осенью всё и началось.
Матушка Шпарнау, застала как-то днем в доме неведомую старуху в чёрном. Та сулила дочке Фельта сахарного петушка да приговаривала:
- Кушай внученька. Мамка-то злая, сладкого не даст.
Увидав матушку Шпарнау, черная сгинула, как и не было. А петушок, которого малая замусолила, остался.
Петушок как петушок. Сахарный такой.
А сказывала матушка Шпарнау, что постояльцам её с тех пор жизни не было. То вши их одолевают, то тараканы, то молоко скиснет, то просто поругаются, без повода.
Макс Штраубе, что из безземельных рыцарей, расплатился в пивной невиданной монетой, медной, по краям обрубленной, - вся в патине была от старости. Сказывал, продал давеча заброшенный каменный коровник на пустоши. И выгодно продал, за фунт таких монет. В княжеском реестре все записано.
- Кому продали ваша милость? - спросили его.
- То вам знать не обязательно.
Прознали, конечно. Писец нотариуса проболтался. Прибыла с Рудных гор дама, не малых лет, вроде как бежавшая от преследований лютеран. Платит древней деньгой и, бывало, так на тебя глянет, что аж сердце от недоброго чувства заходится. Коровник собирается перестроить в жильё для себя.
Народ только головами покачал.
А на завтра, жена рудного мастера Ганса, встретила на рынке ту чёрную старуху, - вот воплей то было... И глаз у старухи не добрый, и на тень то ей старуха наступить норовит, и зубы у неё по-волчьи заточены. А после жена мастера Ганса сомлела. Водой пока отливали, старуха-то, след свой замела. И не помнит никто, была ли или привиделась.
По такому делу народ собрался в пивной, так там выяснилось, что мастер Ганс ходил к коровнику и сын его Фельт ходил, - порознь. Чем кончились там их разговоры со старухой, никто не знал. Но кем им та старуха приходится, догадались. Не дурней других.
Жена мастера Готтена, после такого дела, как с цепи сорвалась. Попрекала супружеством с горной ведьмой. Двоеженцем обозвала, на что старый Ганс, уж чего за ним не водилось, ответил ей ударом в бок. Редкостная свара состоялась.
В двоеженстве его обвинять никто не стал, так как наш патер всё подробно объяснил, и про их жизнь во грехе, и про его искупление. - Мастер Готтен, как только в наших местах объявился, во всем патеру покаялся и искупил уже давно. Но Фельта молодежь начала задирать по закоулкам, называя ублюдком, от чего в большой драке пострадали и сам Фельт и несколько парней помоложе...
А кумушки тем временем баяли о чёрной ведьме, пугавшей матушку Шпарнау. Мол, появится под окнами и давай малую звать:
- Выйди внученька, бабуля гостинец принесла.
Еле матушка Шпарнау ребёнка в доме удержала, - знаем мы ваши гостинцы...
А ведьма в окно кричит:
- Почто внучку не пускаешь? Не твоя она. Не твоя. Отпусти, а то худо будет.
Матушка Шпарнау дрожит, а дитё не пускает.
И так - пока кто-то из родителей не явится.
А парни, что с Фельтом подрались, все как один заболели. И много кто заболел - да и сам Фельт, в конце концов. Болезнь гадостная: нарастали твёрдые бубоны под кожей у кого где - на руках, ногах или спине. Сначала незаметно, а потом всё больше и твёрже. Болеть начинало страсть. Ни спать, ни ходить. Давно чумы у нас не было. И хоть княжеский доктор сказал, что не чума это, никто ему не поверил. А когда через полгода один из парней преставился, доктор руку ему располосовал и сказывал князю, что бубона та проросла корнями по всему телу. И как дотянулись корни до места стечения чёрной желчи, так малому и конец пришел.
А бубона та была прям на том месте, где его Фельт кулаком ударил. И конец бы Фельту, да только сам он тем же был болен, спать уже от смертного страха не мог. Бубон рос на его правой ноге, над коленом.
Народ потянулся с поклоном кто к ведьме на пустошь, кто к доктору в замок, а кто и туда и туда.
Места наши тогда, как после битвы, наполнились людьми с культяпками рук и ног. Доктор повадился вырезать бубоны с корнем. Иногда помогало.
А ведьму, - после того как прознали, что она всех просителей, которые приходят, записывает в большую толстую книгу, - народ стороной обходить начал.
Раз, когда шла ведьма к рынку по-над церковью, патер выбежал ей навстречь с крестом.
- Изыди, грех!
А ведьма глянь на него, ветер взреви - с церкви черепица сорвалась, прям под ноги отцу. В дребезги. Патер сбёг в церковь, в исповедальне заперся, да так до вечера и просидел.
Тогда же жена мастера Готтена настояла, чтоб муж её со старшим сыном больше не знался.
Фельт, выяснилось, ходил после этого к гадалке Хиттер, что в соседнем округе живёт.
Спросил у нее:
- Что будет, если дальше так жить?
Та выложила из кошеля три резаные из дуба руны, одна другой не веселее: первой - Хагаллас, второй перевернутая Тейвас и последней - Наутис.
Гадалка поглядела на руны и недобро головой качает:
- Бежать тебе надо. Сделать ты ничего не сможешь, по рукам и ногам связан. И крест над тобой подымается.
После этого Фельт в уныние впал.
- Да как же бросить опять, только нажили чего-то...
- Ну, цепляйся за нажитое, цепляйся. - Хитер сложила руны обратно в кошель. - Сам знаешь, ежели загнившую ногу не отрезать, весь помрешь.
В оцепенении побрел Фельт домой.
А у дома на пороге, матушка Шпарнау с женой дожидаются. Жена плачет.
- Не могу, - говорит матушка Шпарнау, - я вам больше приют давать. Страшно мочи нет. И подожгут, боюсь, и ведьмы боюсь. Подите без греха, денег мне ваших не надо...
Хорошо - на дворе лето было.
На другой день Фельт подрядился для пивной вывеску расписать. И так хорошо у него это вышло, что хозяин пустил всё семейство на сеновал жить, до зимы. А вывеску из замка ещё приезжали смотреть. Князю понравилось, и приставили Фельта к работе в замке.
Там Фельт с отцом столкнулся. Мастер, господский колодец углублял, да камнем обкладывал. Тогда отец сыну и рассказал, как он от проклятия ведьмы избавлен был.
- Мать твоя прокляла меня за то, что жить я с нею не хотел. Сказала, кожа с меня до конца жизни осыпаться будет. Только открыл я как-то без надежды её книгу, да оказалось на нужной странице. "Серебро тройного брака настоять в воде с дикой розой и ту воду пить", - было писано. Я сразу смекнул, что это три серебряных кольца, которые я во внецерковном браке с твоей матерью сносил, - на работе тяжёлой в шахте на пальце одно за другим сломал. А розу дикую мать твоя давеча с изгороди сняла. Кольца я перелил в одно, на розу надел и в воду поставил. А как воду выпил, так стала твоя мать надо мной не властна. А почитай вся жизнь почти с нею прошла.
С тем ушёл старый мастер, а сын его в недоумении остался.
За работой по росписи покоев, прошел месяц. Бубон на ноге у Фельта начало так крутить, что понял он - пора к матери идти с повинной.
Что делать, - пошёл...
Уж опять осень листья скидывать начала. Пустошь тёмная. В доме из коровника перестроенного - ни огонька.
Постучал он в двери. Ведьма ему открывает, в дом зовёт.
В дому сыро и холодно. Масло в лампе кончилось, дров нарубить некому.
- Вспомнил мать на старости лет, - говорит ему старуха, - или с чем другим пожаловал?
- Вылечи меня мать, - говорит ей Фельт. - Сними проклятие.
- Уж как лечила я тебя, когда ты малым болел. А как рожала. Три дня рожала, едва жива осталась. А ты меня на чужбине бросил.
- Жена моя за дочку боится.
- А не за дочку ей боятся надо было, за мужа. Вертихвостка она и бездельница. И воровка. Бусы мои украла.
- Те бусы кот рассыпал.
- Тем бусам счет особый. И пока не вернёт, не будет ей покоя. А ты за глупость свою наказан будешь, - когда совсем сляжешь. Посмотришь тогда, кто о тебе больше заботится будет.
- Зачем ты на людей потраву навела? Нас так сожгут раньше.
- Я любовничков от жены твоей отвадила, - оскалила ведьма волчьи зубы. - Ухлестывают тут всякие, пока ты спину гнёшь.
- Врешь то зачем? Слышал я это уже, не верю я тебе. Зачем ты приехала, что там плохо было? Здесь жизни ещё никому не портила? Куда теперь от тебя бежать?
- Куда не побежишь, милый, всюду на привязи теперь будешь. Чувствуешь, как корни в рост идут? Скоро, скоро дойдут до сердца...
- Правду говорили, что ты ведьма горная.
- Так отец твой знал, с кем сходился. Кому жизнью обязан.
- То-то он от такой жизни сбежал.
- Слабоват оказался. А ты нашей кости горной. Много можешь выдержать. Вот другой бы, в земле уж давно бы валялся, или от боли шагу бы не ступил, а ты всё сам по земле ходишь. Крепенький мальчонка.
- Чего ты хочешь?
- Внучку мне отдай.
- Зачем она тебе.
- Грустно мне, одиноко, на старости лет. Воды некому подать. Огонь развести. Мёртвая монета тепла не дает.
- Мать её с ума сойдёт, - сказал Фельт.
- Мне то что, до ее матери.
- Нет у тебя сердца. Правда.
- А нечто у тебя есть? Кто мать родную позабыл, того дети вспомнят ли?
- Кто мать, что своих детей прокляла, вспоминать будет? - Фельт пошёл к двери. - Пойду к доктору, путь он мне ногу отрежет. А умру, так тому и быть.
- Дурень. Есть средство от твоей болезни. Но только ты уж сам с нею договаривайся, упрямец. Просто спроси, чего чумному демону надо и как он от тебя уйдёт.
Фельт и спросил:
- Что тебе нужно, бубон болезный?
А бубон ему и отвечает.
- Переселиться в дочку твою.
- Далась вам моя дочка. Не отдам
- Я тоже пожить хочу. Бабка старая, глупая, вызвала, а назад как изгнать, не знает. И не нужно мне не колец серебряных, ни роз диких. Нужно мне мясо человечье, младенческое. А то убью я тебя.
- Нога моя, вот всё мясо, какое ты получишь.
- Ах, какой не сговорчивый. Ну, так жену убей. Давай я сам руку направлю.
- Я в странствия лучше уйду, не достанется она тебе.
- Ладно, ладно... Отец твой мне не нужен. Нет, не договоримся мы по добру.
- Биться будем?
- Давай, бейся. Злость твоя меня питает. В злобе твоей я корни пускаю.
- Я в монахи уйду.
- Давай, иди. Чуда возжелал? Церковь построишь? "Отче наш" сто тысяч раз прочтёшь? Много она тебе помогла та церковь? Иди, стригись...
- Так не уйдёшь?
- Будешь меня тешить, проживёшь подоле.
- Каких утех тебе надо?
- Таких, что тебе не по нраву придутся.
- Никого я растлевать не буду.
- Вот упрямый. Хуже тролля.
- Я тебя святым серебром выжгу.
- Может и выжжешь, да корни мои останутся. Давай я тогда в старуху переселюсь. Она до смерти со мной проходит. И душа её мне достанется.
Тут Фельт задумался. А от того, о чем задумался, стало ему вконец стыдно. Бежал он из дома матери, бродил в темноте до утра, а бубон нашептывал:
- Что, нашлась слабина?
Фельт до третьих петухов вернулся домой и, чувствуя, как больно прорастают корни в мясе, лёг спать. Утра ждать было невмочь.
Приснилась ему вода в низком бокале старинного венецианского стекла, с дикой колючей розой в мерцающей воде, с серебряным кольцом на вьющемся стебле.
С восходом разбудила его дочь, весёлая, как солнышко, и понял тогда Фельт, что ему надо делать.
Ну, тут уж разное говорят. Говорят, что Фельт добыл-таки три сломанных брачных кольца, пережив трёх жен: баронессу, графиню и принцессу. А испил воды с розой в любви, с прачкой. Говорят ещё, что убил он трёх купцов из-за трёх серебряных колец и одну девицу с дикой розой на платье, испил их крови и тем от чумы спасся. Ну, как бы то ни было, чума в наших местах скоро иссякла, а я так знаю что вывеска на трактире, с кольцом и розой в бокале, Фельтом Готтеном писана.
Фельт с отцом замирились и построили вместе дом каменный. Внуки его в том доме и по сей день живут.
А как под южными Вогезами открыли жилу рудную, так ведьма пропала, говорят, - туда ближе переселилась.
А откуда знаю? Да люди на рынке болтают всякое. Пока вывеску с одной рукой намазюкаешь такого, бывает, наслушаешься...