Аннотация: Последнее слово наместника Господа на земле, - последний довод в борьбе с еретиками. Атипичный клокпанк.
За перекрестком, насколько было видно глазу, на деревьях вдоль раскисшей дороги были развешены на пеньковых веревках мечники префекта Фондица, разгромленного чашниками совсем недавно. Дождь стекал по резным дубовым листьям и струился с костлявых пяток повешенных. Чашники, перед тем как оприходовать пленных, ободрали с них добрую казенную обувку.
Изможденные голодовкой и отступлением конвойные швейцарцы особого папского обоза, стоя по колено в грязи, угрюмо смотрели на мертвецов.
Это был конец. Спасти их было больше некому...
Чашники были повсюду. А последний католический отряд, на помощь которого оставалась надежда, развешан на крепких ветках столетних дубов
Матильда, выбившись из сил, сидела в грязи, привалившись к огромному колесу телеги на которой везли 'товар'. Точнее волокли. Волов распрягли и зарезали два дня назад. И сожрали. Теперь в телегу поочередно впрягались швейцарцы или ломбардцы Брингоццо. В краю заморенном бесконечной войной не осталось зверья крупнее крысы. Матильду тоже заставляли толкать. Веревка, за которую Эрго Шульц привязал ее к лафету, стерла шею до крови, но это никого не волновало.
Около телеги было хотя бы тепло. 'Товар' массивный длинный, как срубленное дерево, укрытый дерюгой и перевязанный канатами, излучал постоянный жар, от которого над телегой колебался воздух.
-Ну, вот и все судари мои, - проговорил Эрго Шульц, стряхнув воду с седых усов. - В конце этой аллейки и нас развесят. Дубков тут достаточно.
Он стоял, сгорбившись, тяжко опираясь на древко гвизармы с порыжевшими от вечного дождя лезвиями. Рано поседевший, но еще крепкий и черт знает чего только не повидавший. Капли катились по остаткам ротной раскраски на шлеме.
- А я надеюсь, что утомятся развешивать, - молодой, промокший до нитки кондотьер Ваночче 'Графин' Брингоццо скривился, глотнул из кожаной фляги согревающего портвейна. Изысканная к югу от Апеннин одежда морщилась на нем, как мокрые перья на петухе. - Я еще молодой и у меня обилие более радужных планов. Давайте бросим эту телегу к сатанам и назад в Вышковиц.
Иманнуил Эсташ, преподобный папский порученец, инквизитор, здоровенная орясина, жидкие сальные волосы до пояса, в кожаной рясе почерневшей от носки, копоти и жира, постучал костлявым пальцем по каске Брингоццо проговорив:
-Я тебе брошу, сударь, чадо, дитятко. Это тебе не девкина игрушка. Это Его святейшества игрушка. Папу обижать не смей, он у нас святой и Римский. Прокляну.
Брингоццо отшатнулся, скрипнув зубами, промолчал. Молчать следует - проклянет ведь...
-Что это там, на горе? - преподобный Эсташ указал в затянутую дождем хмарь.
-Монте-Фарго, - прищурившись, ответил Эрго Шульц. - Венецианская фактория, ее еще в начале войны сожгли дотла, только стены каменные от часовни остались. Я там был как-то.
-Ясно, - пробормотал преподобный.
-До Констанцы мы не дойдем, - добавил швейцарец. - Ляш Ерковец нас уже завтра на колы подымет.
- Dulce et decorum est pro patria mori, - пробормотал преподобный.
-Чего? - угрюмо переспросил Щульц.
-Это Гораций, - ответил Брингоццо, - только я не припомню, чтобы он сам поступал так, как говорил. Ту лекцию я проспал.
-Отрадно и почетно умереть за отечество, - повторил преподобный. - Мне нужно укрепленное место и припасы. И еретиков, да побольше. Констанца подходит как нельзя лучше.
-Констанца либо в осаде, либо уже пала, - Брингоццо скривился. - Или мы вернемся, или люди побегут сами.
-Решение приму только я, - ответил преподобный, перебирая тяжеленные четки из свинцовых пуль. - А недовольных я определю в ад, геенну или чистилище.
-А все уже за нас решено, - бросил Щульц, кидаясь под телегу. - Стрелы слева! Господи, твоя воля....
Упавшие с дождем стрелы выбили медлительных и уставших. Брингоццо шагнул за спину преподобного, а тот, прищурившись, поднял лицо навстречу дождю. Стрелы, щелкнув по краям рясы, не задели его - со стуком утыкали телегу. Матильда дернулась, когда стрела воткнулась в дерево рядом с ней.
-Девка! - рявкнул Щульц, затаскивая ее под телегу. - Сдохнешь, мать твою, шлюху!
А сам выбрался из-под телеги и, разогнувшись, заорал во всю мочь:
-Стройся! Сейчас сами пожалуют, собаки! Тетивы отсырели. И порох промок.
Брингоццо снял с плеча кулачный щит-баклер, обнажив меч, встал рядом с преподобным. Перед ними спешно строились в двойную линию вооруженные гвизармами швейцарцы.
-Если не меня, то кого? А вы знаете, за чью спину нужно встать, сударь, чадо, кондотьерри?
-Вашими молитвами, - пробормотал Брингоццо. - Много их...
Сквозь деревья к дороге, задевая листья копьями, двигалась нестройная колонна с белой хоругвью впереди и красной чашей на ней.
-Скомандуйте вашим людям разворачивать телегу, Ваночче, - проговорил преподобный. - Швейцарцы нас прикроют. Тащите телегу туда.
-Куда?
-На Монте-Фарго.
-Зачем!?
-Там Господь ответит на мои молитвы. Давайте-давайте! Впрягайтесь сами, если требуется!
Кондотьеры развернули телегу, своротив поставленный на перекрестке древний каменный крест зеленый от мха. Матильда, упираясь в грязное колесо, выдергивала голые ноги из холодной грязи. Позади орал команды своим швейцарцам Эрго Щульц. Кондотьеры, сдавленно ругаясь, толкали телегу прочь от перекрестка. Потом, когда дорога пошла в гору, неожиданно началась брусчатка и телега пошла немного легче.
Швейцарцы отступали с перекрестка вслед за ними.
Чашники выбрались из леса и заполнили перекресток, изредка стреляя или кидая камни пращами. Серая крестьянская толпа, вооруженная насаженными прямо косами, усердно, не разрывая строя, старалась нагнать швейцарцев.
Боятся. И правильно. Матильда помнила, как швейцарцы Шульца в Вышковице на главной улице положили груду таких вояк. Груду выше себя ростом. Швейцарцев им в лоб запросто не взять. Но много их, очень много. Мелкие шайки пробирались по лесу, вдоль дороги, стараясь зайти обозу с боку, но не успевали скопиться для серьезного удара, как телега уползала дальше в гору. На фоне серого неба показалась черная стена часовни выложенной булыжником. Часовни без креста и крыши, в черной копоти старого пожара.
Преподобный Эсташ шагал рядом, не обращая, как всегда, на Матильду никакого внимания. Обернувшись, он пробормотал:
-Дайте мне только взобраться на гору...
Позади закричали. Передовые чашники добежали до отступавших швейцарцев.
Подбегали они сгоряча по двое-трое. По двое-трое их и рубили, удерживая гвизармами на расстоянии. Горячие хваты быстро кончились.
Жидкая линия швейцарцев отступала, перегораживая дорогу.
Позади, заставив всех вздрогнуть, завыл дикий сигнальный рог и кто-то, надрываясь, закричал:
-Эй! Преподобный Эсташ! Чего бежишь?! Стой! Поговорим, как мужик с мужиком!
Преподобный обернулся, усмехнувшись:
-Наглец, а?
Они уже забрались на гору и вкатывали телегу в ворота часовни Монте-Фарго. Матильда, цепляясь за телегу, вошла по размытой золе в квадрат голых глухих стен. Над головой, как на фреске, бурлили кучевые облака, только без Божьего лика. Эсташ отдал указания, где поставить телегу. Брингоццо по такому случаю выглотал флягу до дна и бросился расставлять людей. Приказал собирать обгоревшие обломки с пожарища вокруг - строить заграждение в проеме ворот.
Бежать отсюда было больше некуда.
И дождь кончился.
Эсташ вышел к линии швейцарцев, остановившейся перед воротами в часовню, встал за спиной Эрго Щульца и крикнул:
-Эй! Ты, там! Мужик с мужиком! Я преподобный Эсташ! Чего тебе надобно, быдло?!
Чашники скопились полукругом перед линией швейцарцев, тяжело дышали, белую хоругвь над ними качало ветром. Вперед вышел матерый детина в рваной поржавевшей кольчуге со стальным налобником на кожаной шапке, с древним ятаганом на широком плече:
-Здорово буде, папист.
-И тебе легко подохнуть, еретик.
-Вот и поручкались. Ляш Ероквиц меня кличут. Ну так как? Сдаваться будем?
-Мы пленных не берем.
-Ха-ха! Молодца. Уважаю! Ну а мы берем. Сдавайся
-Украшения для деревьев кончились?
-Не без того, не без того...Половину, так и быть, повесим, но половину-то помилуем! Покуда такое дело...
-Молись еретик. Господь милостив - умрешь легко.
-Ох, обижаешь меня, преподобный. Сейчас расстроюсь, - Ерковиц плюнул на камни. - Я тебя сам на зеленый сук подтяну, сволота кожаная! Нетопырь римский! Идолопоклонник, погань, язычник! Братие! Свиньи это - не люди! Режь! Пли!
Зашипел, дымя порох в запальниках пищалей, но выстрелов не последовало - весь порох промок.
Чашники, взмахнув косами, кинулись вперед.
-Вы все осуждены и приговорены, - преподобный Эсташ обвел рукой набегающую толпу. - Я и Римская католическая церковь приговариваю вас к смерти за ересь, измену и многоженство. Да будет воля...
Чашники с треском врезались в строй швейцарцев.
-Коли! - заорал Эрго Шульц. Перерубленное косой древко надломилась в его руках. Выдернув из ножен широкий меч-ритершверт, он насадил на лезвие переднего чашника.
-Сатана! - Брингоццо пригнулся, когда камень из пращи угодил в лицо солдата рядом.
Преподобный Эсташ взобрался на телегу и топором рубил канаты.
Матильда отползла дальше под телегу, сколько позволяла веревка. На пол с завала скатился швейцарец с развороченным боком.
Чашники с ревом лезли на заграждение, стаскивая крюками вниз швейцарцев и ломбардцев, где затаптывали и добивали древками.
Иммануил Эсташ стащил дерюгу с огромной длинной клетки, прикрученной к телеге тяжелыми цепями, склепанной дюймовыми заклепками из полос железа толщиной в палец. Навалилась сухость, запахло нагретым камнем. Эсташ бросил топор и снял с крюков на решетке цельнокованый крюк стрекала.
Эрго Щульц, отступая, спиной вперед взобрался на ограждение и съехал вниз. На телегу прыгнул первый чашник. Брингоццо ударом ноги скинул его вниз.
Эсташ поднял стрекало:
-Господи! Дай мне сил. И я покараю еретиков. Сожгу грешников.
Тварь, прибитая медными костылями прямо сквозь культи ампутированных конечностей к цепям, прикованным к клетке, заворочалась под ногами, заныла:
-Мата! Мата, где-где?!
-Блюй, гадина! - прорычал Эсташ вгоняя крюк стрекала под чешую на хребтине дракона.
Дракон заверещал, выгнул длинную шею, разинул усеянную осколками зубов пасть и его вырвало на мир сквозь частые прутья на конце клетки.
Пламя было алым. Пламя было жарким.
Матильда лопатой собирала обгорелые ребра и кости и скидывала в кормушку перед мордой Дикси.
За спиной тлели, обугливаясь в липком драконьем пламени, негорючие столетние дубы.
Вообще-то у дракона не было имени. Эсташ звал дракона: 'эй ты', 'гадина' и 'тринадцатый'. Вдоль хребтины дракона, прямо от затылочного гребня начиная, было выжжено готическими буквами тавро: 'Ultima ratio-XIII'. И нацарапано дальше как раскаленным гвоздем 'Dixi'. Матильда помнила, что 'ультима рацио' вроде бы означает 'последнее слово', а что такое 'дикси' она не знала или не помнила. Наверное, имя ведь? С тех пор, как Матильду одолел дьявол и ее перестали пускать в монастырскую школу, уже очень много времени прошло, год, а может два...
Дракон, иссохший после четырех залпов подряд, дергался в глубинной икоте и не мог есть. Цепи звякали, когда дракон дергался.
-Скоро пройдет, детка, не надо плакать, все будет хорошо.
Дракон лязгал цепями и стонал.
-Все. Отмучился, - произнес Щульц, закрывая глаза последнему раненному.
-В рай, - кратко ответил преподобный Эсташ, закончив отходную. - Как уговорено, не сомневайся.
-Уговор есть уговор.
Часовня теперь была чернее черного. Запах паленого перехватывал дыхание. Терпели. Забрызганный почерневшей от жара кровью Брингоццо бродил по часовне вокруг телеги с драконом, вдоль короткого ряда тел убитых и умерших - все сплошь обгоревшие и обожженные. Глаза у Брингоццо были сухие и красные.
-Надо на разведку сходить, - пробормотал он. - А послать некого.
-Там они, - ответил Щульц, шлемом под мышкой встав сбоку от ворот. - Никогда не бывает так, чтобы сбегали все. Кто-то да остается. Ждут, пока пожар утихнет. Или дождь пойдет. Чтобы попробовать нас пером под ребрышко. И никого из наших поблизости, дерьмовщина такая...
Преподобный Эсташ встал рядом и, окинув взором закопченную площадку перед часовней, по которой, насколько позволяла веревка, бродила Матильда с лопатой и удовлетворенно произнес:
-Те, кто не сожжен, бегут как зайцы, сея ужас в сердцах прочих. Последнее слово всегда произносит Господь. Победа, сиры, судари, чада мои. Победа!
Щульц мрачно посмотрел на него:
-Осталось нас всего трое. Ну, четверо. Маловато победу праздновать... Да, я помню, что Гораций говорил. Как мы отсюда эту тварюку поволочем?
Тут преподобный задумался. Щульц невесело осклабился.
Брингоццо по широкой дуге обходя дракона, приблизился и произнес:
-Вина не найдется? Или, Бог с ним, воды? У меня кончилось.
Все трое переглянулись.
- Мой бочонок с кагором для причастия нес послушник,- медленно произнес преподобный. - Кажется мне, его на перекрестке убили.
-У нас что? Даже воды нет? - неприятно ошарашенный Брингоццо огляделся. - Послушайте, я ломбардский дворянин, я воду вообще не пью, в нее змеи мочатся. Пью только, если совсем припрет из горных источников или талую. Я не могу без вина.
Щульц мрачно посмотрел на него и произнес:
-Ну, порыскай там, по мертвецам. Может, у кого и осталась фляжка, дворянин...
-Да. Я быстро.
-Сам все не выпей в одно горло. Слышишь? - Щульц помотал головой. - Дал Бог соратничка... А что, преподобный? Может, у вас в рукаве еще какая тварюка припасена, нам в помощь?
-А этой тебе мало будет? - преподобный хлопнул костлявой ладонью по лафету драконьей клетки.
-Даже слишком....- Щульц помотал седой головой в мелких косицах, устало привалился плечом к стене и, прищурившись, крикнул через ворота:
-Эй! Девка!
Матильда, не ждавшая внимания к себе, вздрогнула.
-А ну, сходи туда опять, погляди по сторонам. Да внимательно. Вот добрая девочка... Видишь, что?
-Я сейчас, дяденька! Я только покушать для Дикси соберу!
-Для кого?
-Дракончику! Он же, деточка, плачет, когда кушать хочет.
-Да-а-а, - протянул Шульц. - Тебя не один бес попутал, а целый батальон.
-Ничего нет! - Закричал Брингоццо, переворачивая вверх дном снятую с умершего пустую флягу. - Санта падре Доминико! Почему?! - Он швырнул флягу в угол. Сжал кулаки, и со стороны было заметно усилие, с которым он взял себя в руки:
-Так, Ваночче. Держать строй,- он встал и пошел почти ровно. - Преподобный, прошу простить.
-Хвалю, - произнес преподобный Эсташ. - Будь крепок и воздастся.
Брингоццо голодно оскалился
Снаружи взвизгнула Матильда:
-Ай! Дяденька! Тут кто-то живой!
Брингоццо выдернул меч из ножен и выскочил наружу.
Щульц скривился, тяжело надевая шлем:
-Совсем сдурел...
Эсташ поймал вбежавшую в ворота Матильду и утащил к телеге.
Дракон заворочался:
-Мата, Мата!
-Я здесь, миленький, - прошептала Матильда. - Я тут маленький.
-Прости, Господи, - с отвращением проговорил Эсташ. - Доберемся до Констанцы, найду тебе дельного экзорциста. Моих сил тут явно не хватит.
Щульц, косясь на драконью клетку, осторожно шагнул сквозь ворота. Дубы чадно тлели, но пламя почти погасло. Пепельные кучи с торчащими из них костями на камнях дороги - все, что осталось от людей.
Брингоццо кого-то бил. Пинал с оттяжкой, самозабвенно, вымещая. Экий бодрый итальянец. Смерда пинает. Серый чашник. Ну, пусть, выместит, что накипело. Щульц с оглядкой дошел до одного края часовни и заглянул за угол. Потом до другого угла. Стены часовни возвели на горе, склон которой чуть ниже, сразу за задней стеной обрывался скалой. Так, хорошо, отсюда не придут.
-Ваночче, хватит.
-Ну нет! Я только начал!
-Пошли. Бери его и там продолжишь, если навалилась такая немочь. Неладное чую.
-Неладное он чувствует, а? - Брингоццо тяжело дышал. - Святые угодники. Он чувствует неладное! А запах говна, в котором мы по шею сидим, ты не чувствуешь?
Серый скорчился у них под ногами и тяжело прерывисто дышал, пряча под локтями голову.
-Сейчас сверху засвистит. Бери его под локти и понесли.
Брингоццо, плюнув, сунул меч в ножны и нагнулся
И тут же засвистело. Из копченого леса по дуге полетели стрелы.
-Ну вот! Вот они тетивы и высушили.
Они, пригибаясь, потащили серого к часовне.
Уже в воротах последняя стрела воткнулась Брингоццо в спину.
За стенами часовни в темнеющем лесу перекликались чашники. Прав оказался Щульц. Прав. Заперли. Держатся вдалеке за пределами плеши запеченной огнем дракона.
-Почему ты сейчас не со своими детьми?
-Так это... Ежи Лец пришел, позвал. Ну, мы и пошли поспособствовать за веру.
-За веру... Во что ты веруешь, чадо?
-В господа нашего Иисуса Христа, батюшка...
-И сражаешься против его наместника на земле.
-Так ведь Ежи позвал, не мог я отказать куму-то, прости Господи. А Ляш Ерковец мешок отруби посулил каждому, в-ведь детишки не ели скока...Младшой помирае совсем... У нас же на подворье куры не найдешь, всех вражины поели, зерно не сеяно. Нет зерна. Зимой с деревьев кору сглодали... А десятину плоти. Как младшенький помре, кто отпоет? А пан Ерковец глаголе, что Чаша отпоет и денег за то не мае.
Эсташ вздохнул:
-Ты понимаешь, что нарушаешь закон Господень? А? Вот я тебе сейчас все с начала расскажу. - Преподобный сел на корточки перед чашником:
-Господь дал нам Заветы. Ветхий и Новый. Ну, книги такие. Ты же видел у вас в церкви Библию? Во-о-от. Это они и есть. В том числе. И через Петра-Апостола дал право обладать ими и следить за их исполнением, и распространением. Проповедовать Заветы язычникам. А также карать еретиков, желающих заветы исказить или присвоить. На то и десятина, чадо. Средства спасать язычников, переписывать и умножать Библию, чтобы была везде и всяк мог ее чтение услышать. Богу - Богово. А Чаша твоя - бандиты и воры. Пираты, присвоившие чужое. Что они сделали? Украли книгу и читают вам, как свою. А Духа Святаго на них нет. Обманывают они вас. Порушили обряд и строй. 'Бесплатная церковь', ха. А дошло до того, что нет вообще никакой. Этого ты хотел?
-Так младшой помирае. А Чаша отпоет забесплатно...
Эсташ мгновенно вышел из себя. Хлестанул еретика по голове свинцовыми четками, полетела кровь. Встал и ушел к стене, где подле бледного от раны Брингоццо, на каменном полу привалился к стене Щульц.
Жарко.
Небо отчистилось и на небесном своде, что был теперь вместо церковного, высыпали звезды.
-Мы должны молится, - проговорил Иманнуил Эсташ, глядя в звездное небо. Вставайте все. Мы будем молиться. Эй, одержимая! Иди сюда. Щульц, подыми Ваночче. Эй ты, Войцек. Тоже давай, я тебя сейчас отвяжу. На колени. Ну. Anno Domini...
Лес слушал их, молча.
Матильда молилась, чтобы с дитятком все сталось хорошо. Если он будет вести себя хорошо, батюшка Эсташ отпустит его. Побегать по дорожке. А Матильда будет плакать. Уже плачет.
-Мата! Мата! - Прохрипел дракон. - Где? Где?
-Тут я, миленький, - Матильда всхлипнула. - Помолчи, родненький. Когда все молятся, надо помогать. Давай с нами. Дево Богородица, радуйся...
Брингоццо со стоном лег на пол:
-Я больше не могу... Без меня.
Стрела попала ему в правую лопатку, торчала из кирасы, засев в кости. Щульц зубами выдернул наконечник из спины ломбардца, снял кирасу, разрезав ремни, и замотал рану обрывками его же сорочки. Сейчас перевязка опять налилась свежей кровью.
Чашечник покачивался, стоя на коленях, роняя кровь на пол с рассеченной четками головы.
Дракон подвывал.
Молитва расстроилась
Преподобный вышел из себя:
-Заткнись, гадина! - Схватив лопату, он начал бить дракона сквозь прутья по морде, по зубам. - Заткнись животное! Не оскорбляй! Не оскорбляй!
Дракон дергался, укорачивался, но укрыться было негде.
-Плохой! Плохой! А! А! Все, все плохие! - Плакал дракон.
-Я, - прошептала Матильда. - Я хорошая.
Эсташ, обессилев, бросил лопату:
-Заткнись, тринадцатый, Богом прошу. Доведешь.
Дракон задушено хныкал.
Щульц, с трудом усевшись у стены, проговорил:
-Строго вы с ним, преподобный.
-С ними иначе чревато. Есть печальный опыт.
-И давно вы с ними возитесь?
-С самого начала. Семь лет уже.
Каменные вытянутые яйца, сложенные вкруг неведомо когда - до потопа, судя по найденным рядом отпечаткам невиданных рыб, часто находили в угольных шахтах Южных Вогезов. Дети шахтеров, надрываясь, вытягивали яйца из штреков по одному на поверхность. Каждое по сотне фунтов весом. Там их принимал агент папского оружейного ведомства, взвешивал, проверял на цельность, платил шахтерам серебром. Уложенные в соломенную оплетку, как винные бутылки, яйца вывозили в Папскую область. В цитадель Папы - замок Святого Ангела. Там их хранили в тихих казематах, пока не доходила очередь отправиться на Этну, вечнобурлящий вулкан, форточку геенны. Там их с огромным риском укладывали на пути потока лавы. Потом, когда расплавленный камень застывал, их извлекали. Некоторые яйца плавились, терялись. Некоторые оставались серыми булыжниками.
Некоторые оживали.
Горячее, светящееся яйцо грели в горне, круглосуточно качали мехи. По истечении месяца яйцо разбивалось и личинка дракона освобождалась.
В течение года огненная ящерица проходила пять трансформаций и, наконец, остывала в шестой форме.
Оружейники-компрачикосы ампутировали юному дракону крылья и лапы, монтировали в направляющую клетку на воловьей тяге, оснащенную всем, что только могло понадобиться дракониру-бестиарию. С этого момента дракон попадал в руки Иманнуила Эсташа и начиналось его настоящее обучение.
Чертова дюжина драконов прошла через его руки. Курс обучения прошел до конца только один. И вот с этим последним его спешно отправили в Чехию, оторванную чашниками от христианского мира, исправлять положение. Наводить ужас. Жечь, править и наставлять.
Не справился папский порученец. Следует признать.
-А почему он разговаривает? - поинтересовался Шульц. - Молился вон. 'Не бо-бо, Мата не бо-бо'.
-Попугаи тоже разговаривают. И молиться умеют. Я слышал такого, что читал молитвенник. Читал с любого места и в любом порядке, так, что к мессе приспособить его не удалось. Безмозглая птица.
Матильда успокаивала дракона:
-Не плачь, маленький, не плачь мой сладкий. Я расскажу тебе сказку на ночь.
-Сказак, сказак, - загромыхал цепями дракон.
-Тихо вы там! - рявкнул Эсташ.
-Тихо, милый. Сейчас будет сказка. Так вот. Жила-была девочка. Родители ее умерли, но она не горевала, потому что дружила с маленьким народцем с холмов. Она жила, не тужила - летом грелась на солнце и кушала каштаны, а зимой грелась в овинах и облизывала ледяные сосульки...
-Да, - пробормотал Щульц. - Сосульку и я бы сейчас...
-...А потом добрый Боженька забрал девочку к себе в невесты. Невест у него было много, жили они в большом монастыре, где их кормили, они гуляли по садику и молились. Ночью Боженька приходил к невестам и у них потом бывали детки. И у девочки родился такой маленький и милый, совсем, как ты, дракончик.
-А потом пришли злые дяди с косами и всех убили, кроме девочки. А потом пришел сильный крепкий дракон и спас девочку, когда вырос. Вот и все, сказочке конец, а кто слушал - молодец. Баю-бай, засыпай...
Ночь с пороховым запахом нагретого пепла.
- Эй, Ваночче. Графин.
-Чего тебе, Щульц?
-О, живой. Что? Не спится?
-Вот ты, змей...
-Да так. Проверял, не помер ли? Хреново тебе?
-Что-то подсказывает, что калабрийских вин мне больше не пивать, - Брингоццо сглотнул.- Щульц...
-Да?
-Ты зачем в это дело ввязался?
- Не особо меня спрашивали...Я у Папы в гвардии двенадцать лет уже. Это вы народ вольный.
-Пообещали землю, рыцарство, - пробормотал Брингоццо. - В Сиене.
-Ты-ж дворянин, вроде?
-Да какой я там, дворянин? Ремесленный я. Студент. Недоученный бакалавр права. Болонский университет. Пил много. А для кондотьера оказалось это не недостаток. Слушай, Шульц... Мы же подвиг совершили, а? Деяние. Сколько мы этих положили?
-Да. Вжарили мы им знатно.
-Ну? Не уж-то не стоит рыцарства?
-А как же!? Стоит всенепременно.
-Жаль, не получу я его. Еще думал, что, если обманут, зарежу и тебя, и преподобного, спалю 'товар' к черту и уйду с парнями на Сицилию - к туркам. Хоть так. В Ломбардии без земли ты ничтожество...
Щульц не ответил.
-Эрго...
-Чего? - невнятно отозвался швейцарец.
-Слушай, а ты что думаешь? Выберемся мы отсюда?
-Нет, - швейцарец пошевелился в темноте. - Чашники дракона отсюда не выпустят.
-Если бы он летать мог... -вслух подумал Брингоццо.
-Эсташ вспоминал тут, - ответил Щульц. - Пока ты без памяти валялся, как полетал один. Еле за извержение Этны выдали, а народу сколько пожечь пришлось, пока всех болтунов заткнули. Страсть! Непредсказуемые твари.
-Пить хочу...
-Нечего пить, Ваночче. Нечего.
Брингоццо лежал неподвижно. Если чуть шевельнешься, скрутит утихшая боль от раны. Пробормотал:
-Я в таком дерьме еще не бывал никогда. Обходилось.