В капитанской каюте было по-прежнему чисто. Наверное, гости еще до конца не освоились. Судя по остаткам в бутылке, выпито было достаточно. Не теряют времени защитники Родины! А ведь только-только проскочили Североморск: горизонт заслонила долгая тень "короля рейда" - авианесущего крейсера "Киев". Все были на взводе, хотя до: "Ты меня уважаешь?" дело еще не дошло.
Сергей Павлович выглядел каким-то неестественно возбужденным. Крупные капли пота горошинами катились по лбу. Он глянул на меня расширенными зрачками, и я понял, что этот поезд уже несется без тормозов.
- Вот и морконя! - сказал он с глуповатым восторгом, тыча в мою сторону кружкой, как учитель указкой. - А мы его уже заждались! Проходи, Антоха, присаживайся. Опоздавшим положено догонять уходящих вперед. Так что не обижайся, а принимай на грудь штрафные сто пятьдесят!
Опоили, что ли, нашего Палыча? Совсем позабыл, о чем мы с ним только что договаривались. Нашел, блин, скорохода! Знает же, что сегодня мне уезжать. А отступать поздно. Я принял из рук капитана стандартную флотскую кружку и нацелился на закуску.
- Ну, давай, мужики, за знакомство! - с готовностью приподнял свою тару и давешний капитан третьего ранга. Тот самый, у которого шрам у виска. - Зовите меня Стас.
- Игорь.
- Никита.
Я тоже назвал себя. Рукопожатия, оценивающие взгляды - все как в обычной компании. Повышенного интереса к своей персоне я не заметил. Вот и славно!
Проще всего расколоть человека во время совместной попойки. Это важнейшая составляющая агентурной работы. Тут главное что? - Больше слушать, а свой рот держать на замке. Не надо заканчивать разведшколу, чтобы дойти до этой простой истины. "Пьян да умен - два угодья в нем" - гласит народная мудрость. Американец Карнега - и тот сообразил, что самые выгодные контракты заключаются за столом. Хочешь иметь выгодный бизнес? - Пей со своими деловыми партнерами. Вот почему пьянство как мафия: бессмертно и не имеет границ. Это, конечно, не отпечатки пальцев, но даже по тому, как человек держит стакан, можно сказать очень многое о его характере и образе жизни.
Водки я пью много. И не пьянею без всякой химии. Флотские тоже держались монолитами. Сказывались, видимо, годы упорных тренировок. Я исподволь наблюдал за подводниками, пытаясь понять для себя: стоит их опасаться, или не стоит?
Стас за столом балагурил. Тонкие, злые губы под волевым подбородком источали веселье. Но было оно каким-то фальшивым. Люди с его типом лица не умеют рассказывать анекдоты. Было оно слишком аморфным, небогатым на мимику. Да и нос у капитана третьего ранга вырос настолько прямым, что малейшая гримаса делала его лицо горбоносым. Спирт он не разводил и пил его маленькими глотками - как будто забивал гвозди. Что касается глаз, то я их опять не смог рассмотреть. Стас даже в каюте не снимал дымчатые очки. Предвосхищая возможный вопрос, он успел пояснить, что глаза, мол, подпалил в Арктике. Причем, пояснил очень ловко, не заостряя на этом внимания.
Игорь пил, не морщась и не глотая. Он вливал в себя спирт как презренный квас по мере наполнения кружек. Эта манера никак не вязалась с благородной сединой на висках. Был он в чине капитан-лейтенанта, возрастом под тридцатник. Тяжелая нижняя челюсть слегка выдавалась вперед. Он закусывал вяленой камбалой и жевал, как бык переросток - слева направо. А так - внешность как внешность. За исключением челюсти, ничего выдающегося.
Больше всего опасений вызывал у меня Никита. Несмотря на покатые плечи, этот старлей статью своей походил на молотобойца. Кружка в его ручищах смотрелась миниатюрно, как рюмочка для дегустации коньяка. Пил он, брезгливо морщась, как будто давил тараканов на кухне. Я долго не мог понять, что же меня заставило отнестись к нему столь настороженно? А потом понял: глаза: бесцветные, хищные, беспощадные. Как у Эрика Пичмана - американского резидента в Алжире. Посмотрит в такие неподготовленный человек - и сразу же вспомнит все. И как стрелял из рогатки, и сколько раз жене изменял, и когда в самый последний раз целовал маму.
По большому счету, пили мужики знатно. Даже во мне проснулся азарт. Что касаемо нашего капитана, то сегодня он был явно не в форме. Пару раз пропустил вес и даже вздремнул за столом.
Выпивая, я все больше добрел. Последние подозрения испарились, как закуска за дуэльным столом. Ну, еще бы! Я был неправ, так как смотрел на подводников в поисках изначального негатива. А они ничего себе, компанейские мужики!
Стас завелся:
- Без закуски слабо?!
- Ха! - сказал я и поднял кружку...
...И тут они "засветились". Это было так неожиданно, что я поперхнулся. Спирт хлынул сквозь ноздри обжигающими соплями. В ушах зазвенело. Барабанные перепонки стало закладывать, как при подъеме на высоту. Это была защитная реакция организма на попытку несанкционированного психологического воздействия. Если сказать проще, кто-то мягко и ненавязчиво пробовал "пошарить" в моей голове.
Я упал мордой на стол и закашлялся. Получилось весьма натурально. Нет, как все-таки здорово, что мне сегодня приснился такой замечательный сон!
Подводники, стеная и ахая, засуетились вокруг меня. Больше всех сокрушался Стас. И тоже очень правдоподобно.
- Да что ж это ты? Да я, если б знал...
- Совсем охренели! - сказал Сергей Павлович. - Без закуски в таком количестве?! Сейчас позвоню повару...
Стасу стало не до меня. Пока он оправдывался, я замедлил свое время. Если глянуть со стороны, жесты мои стали долгими, неуверенными, а речь - медленной и тягучей. Ну, совсем как у нашего капитана, которого окончательно развезло.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом, - гласит Библия. Цитируя эту истину, мы не задумывается о ее космической сути. Явленный мир однороден. Он состоит из одних и тех же веществ и живет по единым законам на всем своем протяжении. Только время стоит выше всех прочих сил материальной природы. Ибо оно первопричина творения, Это самая могущественная, самая тонкая и самая своенравная из действующих на нас сил. Все, начиная с Солнца и кончая мельчайшей частичкой атома, находятся под воздействием колеса вечного времени, имеет фиксированный период обращения и свою временную орбиту, которая изначально - суть величина переменная. Вспомните босоногое детство. Каждый час полноценных суток был безразмерным, скучный школьный урок сравним с бесконечностью. И так - лет, наверное, до двадцати. А потом - понеслось! Развернулась тугая пружина: влюбился, женился, развелся - тебе уже за тридцатник. Закурил, выпил, опохмелился - сорок лет, а как будто не жил. И лишь после полтинника начинается созерцание мира, осознание в нем себя. Время снова сворачивается в клубок. Изменить его - значит, настроить свой организм на то состояние, которое было в ином течении времени. Это азы. Знания подобного уровня были когда-то доступны каждому рысичу.
Лишь только Стас повторил попытку, я начал прокручивать в голове стандартный набор чаяний и надежд среднестатистического рыбака-колхозника, большого любителя "этого дела", который даже свою зарплату пересчитывает на литры. Гонял свои мысли по кругу, отчаянно завидуя героям-подводникам:
Вот это я понимаю, мужики перестроились! Пробили-таки брешь в талонной системе, затарились спиртом. Теперь полноценный отпуск им обеспечен. Будет что поставить на стол. Хорошо в этом плане воякам, не то, что у нас. Так и будем вместе со всей страной прозябать в вино водочных очередях.
Напоследок я обозначил тайную мысль: урвать у своих собутыльников пол литра чистого спирта для своего друга Вовки Орлова.
Стас все больше скучнел. Его интерес к моему интеллекту падал с каждой минутой. В конце концов, он оставил меня в покое. Его биолокатор зашарил по непричесанным мыслям нашего капитана. Что-то там в голове у мастера стронулось и он, к моему удивлению, почти протрезвел.
- Ну, хрен моржовый! - зарычал Сергей Павлович, хватаясь за телефон. - За смертью его посылать! Да что б ты всю жизнь "что-то не то ел"!
И тут, словно по волшебству, в каюте раскрылась дверь, и на пороге нарисовалась продувная рожа Вальки Моржа. В руках у него была огромная сковородка с жареным мясом, подмышкой - полбулки хлеба.
Море любит сильных, а сильные любят пожрать. В друзьях у хорошего повара ходит обычно весь экипаж. У нашего - половина конторы. Валька - личность и этим все сказано. Он шикарно готовит. Все у него получается весело, ловко, играючи. А еще он слывет непререкаемым авторитетом по части слабого пола. В кромешной тьме, по мелькнувшей у поворота женской корме он может выдать полную сексуальную характеристику ее очаровательной обладательницы. Рассказы о Валькиных похождениях на амурном фронте расходятся наряду с анекдотами. А все потому, что сам он - незаурядный рассказчик. Знаменитый одесский прононс, искрометное чувство юмора, умение посмеяться, прежде всего, над собой плюс исполнительское мастерство. В общем, кто не слышал в натуре повара Ковшикова - тот не валялся в покат. А что касается клички - так Валька не исключение. Моржами у нас называют всех одесситов. Это производное от "морда жидовская".
Появление сковородки произвело фурор. Ее водрузили в центр стола, на почетное место и только потом заметили, что я преспокойно сплю.
Повару за труды налили сто грамм, дали с собой бутылку разведенного спирта, который за нашим столом не пользовался популярностью, и Валька откланялся. Разговор набирал обороты. Игорь с Никитой уже перебивали друг друга. Стас недоумевал. Кажется, он забрался в тупик и основательно там запутался.
- У вас что, все пароходы с одним радистом работают? - спросил он, на всякий случай.
- Дармоедов не держим, - самодовольно сказал капитан.
- На подлодке их полный набор, целых четыре штуки. Развели, понимаешь...
Я внутренне усмехнулся: пусть человек думает, что он вооружен лучше меня.
- И повар у нас один управляется, без всяких помощников, - развил свою мысль Сергей Павлович и вдруг засмеялся. - Особенно с бабами на берегу.
- Это мы все мастаки! - отпарировал Стас.
- Ан, нет! - возразил капитан.
Он дирижировал вилкой с нанизанным на нее аппетитным кусочком мяса, да так, что горячие капельки жира обрызгали мою руку. Я заворчал, откинулся на спинку широкого капитанского кресла и захрапел. Получилось очень удачно. Теперь можно было не только прослушивать мысли своих собутыльников, но и посматривать из-под ресниц за всем, что творится в каюте.
Наконец-то нашлась благодатная тема. Проняло даже доселе молчавшего Игоря:
- Ну, если ваш повар какой-нибудь монстр, что вешает на чудильник чайник с водой, и пять километров туда-сюда - тут я, конечно, пас. Во всех остальных случаях, любой нормальный мужик мог бы поспорить.
Гости заржали. Нехорошо, как-то, заржали. Я внутренне встрепенулся. И вовремя. Пока Сергей Павлович что-то там распитюкивал, Стас потянулся за сигаретой, потом подмигнул Никите, чуть заметно наморщил нос и указал глазами сначала на меня, потом на мою недопитую кружку. Давая ему прикурить, старлей уронил в нее пару микроскопических таблеток из потайного отделения зажигалки. С легким шипением они растворились в пойле...
Сергей Павлович, естественно, этого не заметил.
- Что это вы раньше времени смеяться-то начали? - спросил он с укоризной. - Или вам уже рассказали? Когда только успели?
- Что рассказали? - почти в унисон отозвались подводники.
Надо же? Интересуются! А что им? - Объект нейтрализован, находится под плотным контролем. Самое время для светских бесед.
Пользуясь случаем, я "проверил на вшивость" Игоря и Никиту. Затемненных очков они не носили, мыслей читать не умели, а были, скорее всего, на подхвате у Стаса.
Ошибочка вышла, - думал капитан-лейтенант, - что-то они там, в конторе с катушек съехали. "Опасен, непредсказуем" - перестраховщики! Да это говно и пить-то, как следует, не умеет. Вот смеху то будет, когда группа захвата работать начнет. Возьмет еще, да наложит в штаны!
А говорили! А говорили!!! - в свою очередь, ухмылялся Никита. - Впрочем, оно и к лучшему. Нам же будет спокойнее. Снотворное скоро начнет действовать, уколем для верности, дадим галоперидольчику - и пусть эта рыба чахнет до места. А в Мурманске сдадим по инстанции, пусть разбираются...
- Это будет почище любых анекдотов! - Капитан выдержал паузу.
Стас для приличия поерзал на месте: мол, не тяни!
Обретя благодарных слушателей, Сергей Павлович устроился поудобнее и стал предавать гласности грустную историю нашего повара, над которой когда-то ухохатывался весь экипаж. Рассказывал он довольно таки суховато. Любая копия - только лишь копия, и она не идет ни в какое сравнение с оригиналом. А тем более - с Валькиным перлом. Но сюжет вывозил, и его оказалось достаточно для того, чтобы гости развесили уши.
... Дело было в один из питейных дней. Судно стояло в беспросветном ремонте. Давно и решительно выветрился запах застарелого перегара. И вдруг! с неба упали деньги - доплата за прошлогодний креветочный рейс, со всеми из этого вытекающими...
С утра поправлялись головы, подводились итоги. Повар гремел кастрюлями, "матюкался". Все у него валилось из рук. Валька всегда пребывал в состоянии "бодрого бодуна", был чужд пораженческих настроений. У народа, естественно, возникли вопросы: что, да как?
- Кощ-щмар, мужики! - честно признался Морж. - Я сам себя перестал уважать.
- ???
- Ходил на охоту в "Рваные Паруса", - хмуро продолжил Валька и пояснил, - там контингент побогаче. Все, вроде бы, правильно сделал: пил только шампанское, налегал на закуску, а получилась лажа.
Принесли, поднесли еще. Постепенно стенания повара вылились в плавную речь.
- К шапочному разбору, - рассказывал он, - мужики, как всегда, набрались. Разборки пошли, мордобой. Я, стало быть, король. Дамочку прицепил какую хотел, в глазах у нее желание и решимость. Едем в такси, и тут я почувствовал: что-то не то съел. В животе - перестройка. Режет его, пучит, газы наружу рвутся. Х-х-осподи, - думаю, - пропаду! Только виду не подаю, стишки, анекдоты рассказываю, а сам чуть ни плачу...
- Заехали черт те куда. Дамочка встрепенулась, на пятиэтажку показывает:
- Вот здесь, - говорит, - сестренка моя живет. Если свет на кухне горит, значит, дома она. Встретимся в другой раз. Если нет - зайдем на минутку, кофе попьем...
- Теперь это, стало быть, называется "кофе попить", - мрачно заметил кто-то из моряков.
На него тот час же зашикали, замахали руками.
- А я себе думаю, - Валька поднял страдающие глаза, - Х-х-хосподи, да хоть бы там что-нибудь с электричеством! Поднимаемся мы с ней на четвертый этаж, открывает она дверь своим ключиком...
- Ты, - говорит, - в комнату проходи, а я пока чайник поставлю.
Вот он, думаю, шанс! Залетаю я, братцы, в комнату, дверь коленкой прижал, и - др-р-р!!! Дух перевел и опять - др-р-р!!! Запах, чувствую, не чижелый, а вдруг?! Снимаю я, братцы, пиджак, и в воздухе им машу...
А тут и дамочка с кухни:
- Ты что, - говорит, - сидишь в темноте?
И выключателем - щелк! - а там! Братцы мои, а там... еёная сестра лежит с мужиком в кровати. Приподнялись оба на локотках, и оттакенными глазами на меня смотрят!
...Когда изложение докатилось до кульминации, Стаса согнуло так, что он чуть не свалился со стула. Игорь стучал по столу правой ладонью и хохотал. Только Никита остался серьезен глазами, лишь делая вид, что смеется. Недаром я его опасался больше всего.
Пора было подавать признаки жизни. Старлей должен был убедиться, что он ловкий мужик, и труды его не пропали даром. Никто не заметил, что я кружку с отравой я поставил под стол, загнал ее ногой под диван и подменил на ту, из которой пил Сергей Павлович, а ему подсунул пустую, из которой наливали Моржу. Гости все еще хохотали.
Не дожидаясь призывов "выпить за это дело", я поднял голову, нетвердой рукой ухватился за кружку, чуть не опрокинув ее. Смех прекратился. Ловцы человеческих душ чуть было не ахнули. То-то же, гады! Раскачиваясь, я выцедил содержимое, закашлялся и сдавленно прохрипел, обращаясь к Сереге:
- Поплохело мне. Пойду, проветрюсь. А это, - я взял со стола нетронутую бутылку, - Орелику отнесу. Пусть тоже порадуется.
- Шел бы ты лучше спать, - сказал капитан. - Чуть что, я тебя разбужу.
Ну, как же! Нашел дурака.
Супротив моего ухода гости, естественно, не возражали. Никита, с молчаливого согласия Стаса, вызвался меня провожать.
Уколоть его, что ли, для верности? - вовсю сомневался он, лелея в кармане заряженный шприц.
Здоровенный старлей сделал попытку увлечь меня за собой, в сторону моей одноместной каюты. Я молча вцепился в поручень. Он попробовал поднажать, но на мостике хлопнула дверь, раздались голоса. Вниз спускался кто-то из вахтенных. И Никита смирился. Я заскользил вниз, соплей растекаясь по трапу, а он семенил рядом, скромненько так, поддерживая меня под локоток.
У "пяти углов" курила толпа. Мое возникновение произвело фурор.
- Не забудь про аккумулятор! - сказал я Орелику и упал.
Меня затащили в каюту электромеханика, принялись водружать на верхнюю койку, а я сделал все, чтобы никто из матросов не сачковал.
Глава 12 Так не бывает
Наконец-то я остался один. Внезапно разбогатевший электромеханик умчался делиться своей нечаянной радостью и даже, на что я в тайне рассчитывал, запер дверь каюты на ключ. Он раньше ходил в "Тралфлоте", а там так заведено: "если хочешь жить в уюте, пей всегда в чужой каюте".
Нет, это я здорово сделал, что сюда заявился. У курилки много народу и проникнуть сюда незамеченным не рискнет даже Стас. Понял это и мой провожатый. Он неловко потоптался на месте, сделал пару безуспешных попыток "встрять в разговор" и ушел восвояси, шлепая тяжелой рукой по поручню трапа.
Итак, сомнений не остается. Игорь, Стас и Никита пришли за мной. Пришли очень сложным путем - транзитом через подводную лодку - узнаваемый почерк конторы и лично Мушкетова. Вот и накрылась моя тихая гавань. А всего-то хотелось быть как все, не высовываться, детишек растить, ходить на работу, рассказывать пошлые анекдоты, рассуждать о политике... Родина, милая моя Родина! Не трогай меня, не изводи! Дай дышать, просто дышать!
- Ай-я-яй, я-яй! - выплыл из памяти хрипловатый голос отца. И мне сразу же стало стыдно. - Обижают Антошу? Обижают бедного мальчика?! Ах, они какие! - причитал он в таких случаях, с едким сарказмом в голосе. - Водку жрать да сирот по стране плодить - это мы, значит, всегда с дорогой душой. А чуть не заладилось - сопельки распустил: Родина виновата! Ну-ка скажи мне как на духу: где ты чаще бываешь, в ресторане или спортзале? Молчишь? То-то же! Из тебя на сегодняшний день Морской черт - как из дерьма разрывная пуля. Не я ли тебе говорил: ешь, спишь, гуляешь по улице - помни: на тебя никогда не прекратится охота. Это твой крест. Поэтому, хочешь жить - сам становись хладнокровным охотником. Выплевывай разные там антимонии, как пистолет отстрелянные патроны. А если невмоготу, если сопли хочется распустить - милости просим ко мне на кухню. Внимательно выслушаю, налью даже рюмочку коньяку...
Когда отец заводился, то начинал суетливо сновать по замкнутому пространству: от холодильника - к плотно зашторенному окну. Смешно припадая на раненую ногу, он как бы стремился догнать ускользающую мысль. И лишь настигнув ее где-то на полпути, круто разворачивался на носках, весь подавался в мою сторону и начинал разрубать воздух ребром раздвоенной, как копыто, ладони.
- Пора стать машиной, - ревел он голосом артиста Высоцкого, - железной, расчетливой, холодной машиной. В жизни как в уличной драке: можно бесчисленное количество раз уходить от удара, отступать, ставить блок. Ты не устанешь, если делаешь эту работу механически, с отсутствующим взглядом, если ты повинуешься неосознаваемым импульсам свыше. Обстановка, ее изменения, маневры противника - все это вторично. Разум далеко в стороне, вместо него опыт и выучка. Но стоит только подумать: Боже мой, их же четверо! - и все, кранты! В активе одна надежда: на реанимацию...
Где ты сейчас, отец? Жив ли?
...Этот проклятый звон опять налетел ниоткуда - незаметно возник из легкой вибрации корпуса. Легкие снова заклинило, но пропахший соляркой воздух продолжал проходить сквозь тело в заданном ритме дыхания, освежая сердце и мозг, трепетавший на грани обморока. Из далекой пространственной точки с каждым биением сердца нарастал, надвигался огромный огненный шар насыщенного красного цвета. В голове потемнело, как будто я глянул на солнце сквозь приоткрытые веки. Впрочем, видел все это я уже не глазами, а всем своим существом, распыленным на мыслящие субстанции. Каждая из пылинок была переполнена ужасом, болью, непониманием. И все это море эмоций эхом отдавалось во мне - центре сосредоточения, существующем отстраненно.
Стремясь сохранить остатки рассудка, я куда-то рванулся, упал и... увидел себя со спины, застывшего в центре каюты в позе баскетболиста, атакующего кольцо. Пространство вокруг меня было окутано плотным розоватым туманом. В нем, то вспыхивали, то угасали зеленые огоньки.
Да, это был, несомненно, я - у кого еще есть футболка с надписью на французском: "Луис Корволан. Солидарность"? Теперь их, получается, две? На удивление, или другие эмоции сил у меня уже не осталось.
Туман постепенно схлынул, и нас в каюте осталось двое: я, по-прежнему оккупировавший верхнюю койку, и... я же, застывший в тесном загоне между столом и самодельным диваном. Часы над столом флегматично тикали, но секундная стрелка оставалась на месте.
- Интересно, есть ли у него тень? - растерянно вымолвил я, почему-то озвучив именно эту фразу из целого вороха самых фантастических мыслей.
- Интересно, есть ли у него тень? - произнес этот тип, старательно передразнивая все мои интонации.
Ох, и сволочи эти подводники! Все-таки изловчились, подсыпали в кружку со спиртом какую-то гадость. Странно как-то она действует - таких ярких галлюцинаций мне еще видеть не доводилось.
Года четыре назад, когда жена подала на развод, я чуть не допился до белой горячки. Судно стояло в ремонте у плавмастерской поселка Териберка. Минус тридцать на градуснике, снег и шквалистый ветер. А у меня перед глазами разная чертовщина. Бегаю по причалу в трусах, криком кричу. Поймали меня местные мужики, отпоили горячим чаем, залили стакан спирта и давай учить уму-разуму:
- Ты, парень, еще слишком молод, чтоб по-дурацки сгинуть в сугробе, - сказал Вовка Грицай - заводской водолаз - мужик серьезный и обстоятельный. - Меня, когда крепко бухал, тоже иногда накрывало. Так я от этой беды хорошее лекарство придумал. Действует безотказно. Смотрю в полудреме на разные ужасы, да им же - и говорю: "Неинтересно, хлопцы. Видели мы уже подобные фокусы. Придумайте что-нибудь новое!" В общем, так, парень: воспринимай обстановку с юмором. Убегать и бояться не надо - от себя не уйдешь. Но если совсем уж невмоготу, нужно заставить себя просто проснуться...
Ладно, попробуем:
- Слышь ты, волосан? Подстригись! - мрачно сказал я своему двойнику, который упорно не исчезал. - Не позорь светлый образ советского начальника радиостанции.
- В зеркало глянь, - отпарировал он, не разжимая губ, - и нижнюю челюсть свободной рукой придержи.
Слова прозвучали в моей голове, моим же, заметьте, голосом.
Нет, это мираж, фантом, безмозглая кукла из воздуха, - лихорадочно думал я. - Вон, даже губы не шевелятся. Да и ответ слишком уж очевиден, из моего лексикона. Скорее всего, он зародился в сознании чисто автоматически.
Тот же голос хихикнул и опять прозвучали слова:
- Насколько я понимаю, получка тебе без надобности - все равно уезжаешь. А я еще не развелся. Так что спасибо тебе от всей нашей дружной семьи!
Нет, такого я точно подумать не мог!
Тем временем, этот наглец по-хозяйски устроился на диване, взял со стола открытую пачку "Ватры", достал сигарету и закурил.
Сказать, что я удивился - значит, ничего не сказать. С минуту я, молча, пожирал его взглядом. Где-то там, на периферии мозга, каждая новая информация тщательно взвешивалась, выстраивались логические цепочки. Опровергались и перечеркивались тупиковые варианты.
Во, попал! - лихорадочно думал я. - Оно говорит, да еще и курит. Да нет, так не бывает! А если это не форма шизофрении? Значит, произошло раздвоение, временная накладка. Интересно, по чьей воле, надолго ли и зачем? Неужели хранитель должен уметь и это? Упаси Господь, Орелик нагрянет - куда прятать этого типа? Впрочем, то не мои проблемы. Пусть сам испарится, вернется в то время, откуда пришел.
Не прерывая процесс осмысления, я задал самый емкий для таких ситуаций вопрос:
- Ты кто такой?
- Проняло, - констатировал мой двойник с ехидной усмешкой. - Крепкий табак, даже волосы шевелятся. А ты ведь, Антон, сам обо всем догадался. Просто держишь в уме: если я продублирую все твои мысли вслух, у тебя к ним будет больше доверия. Так вот, можешь не сомневаться, я - это действительно ты, существующий в другой вероятности. Только это не раздвоение. Нет в языке, на котором мы с тобой говорим, словесных значений тому, что произошло. Но мне почему-то кажется, что я тоже прошел по Пути Прави.
Последняя фраза прозвучала довольно хвастливо.
- Поздравляю! - сказал я со скрытым сарказмом. -
Ну, и как, не трясло?
А про себя подумал: есть собеседник, есть интересная тема. Пусть он трижды галлюцинация, почему бы не пообщаться? Врет, вроде, складно. Вот только насчет Пути Прави имеется встречный вопрос. Дед говорил по-другому: "Добро считает, что день это хорошо, а ночь - плохо. Зло утверждает, что ничего кроме ночи и быть не должно. А правь знает, что за ночью должен приходить день. А если этот круг разрывается, то все в этом мире не так".
- Слово - твердь. Сочетание слов - ступень. Чтобы распахнуть горизонт, нужно сначала встать на нее, -прервал мои думы двойник. - Путь Прави открылся тебе в момент Посвящения. Это ты должен помнить...
Как наяву, я увидел со стороны мрачные своды пещеры, отблески пламени и себя, распростертого на каменном ложе.
- Дети Пеласга! - звучали слова. - Драгоценная чаша Отца и Учителя по-прежнему светит в ночи. Да не прервется нить человеческого разума, не разомкнутся ладони, согревающие ее. Оставим же последнему из Хранителей наше благословение...
- Все было немного не так, - возразил я. - Куда подевались теплые, мягкие шкуры? И вообще... здесь я почти взрослый, а дед говорил совсем по-другому.
- Ничего удивительного, - улыбнулся двойник, - Так было со мной, а я из другой вероятности. Тут важно другое: каждый из тех, чьи факелы горели в пещере, оставил тебе в подарок нечто свое, особенное. То, что знал и умел лучше других. И если с тобой что-то случится, эти знания безвозвратно исчезнут. Вот почему я здесь.
Что ни фраза - то повод задуматься.
- Разве ты не такой же Хранитель, как я? - спросил я с подковыркой и добавил до кучи, чтобы сразу все прояснить. - Какой он, Путь Прави? И много ли на нем вероятностей?
Фантом (или как его там?) сразу поплыл. Бросил окурок в пепельницу и нервно зашагал по каюте.
- Ты задаешь такие вопросы, ответ на которые можно искать всю жизнь.
- Что, слабо? - я сплюнул и сел, свесив ноги с кровати. - Отойди, зашибу!
Он шарахнулся в угол:
- Между прочим, ты первым из нас прошел по Пути Прави. Что, совсем ничего не помнишь?
- Совсем ничего! - я пристроился рядом с ним и тоже закурил сигарету. - Иногда вижу сны, которые сразу же забываются. Просыпаешься утром с ощущением покоя и счастья, но не знаешь, чем эти чувства вызваны.
- Ладно, - сказал двойник - попробую объяснить. Понять - все равно не поймешь, так может, хоть вспомнишь? Представь себе маленькую петлю в бесконечном клубке Мироздания. Там нет ни границ, ни граней. Там нет ни добра, ни зла в человеческом их понимании. Там все существует вне эталонного времени, вне оценок стороннего наблюдателя. Это и есть Путь Прави - акупунктурная точка пересечения двух наших Вселенных, наложенных друг на друга - одна навстречу другой. Отсюда заглянуть в будущее так же просто как вспомнить прошлое. Ведь время - всего лишь скользящая линия перехода из одной такой точки в другую. Петля за петлей: настоящее, прошлое, будущее - такими стежками и вышит Путь Прави. Здесь каждый реальный миг обусловлен жесткими рамками: с одной стороны общим и личным прошлым, перетекающим в память, с другой - интуицией - точно такой же памятью, только о будущем. Но все это в узких пределах одной вероятности, одного эталонного времени, где нельзя ничего изменить. Изменения канут в новую вероятность, а тело времени прирастет новыми клетками. Отсюда библейское "не возжелай зла". Ибо посылом своим, человек создает сгусток черной энергии в новом вероятностном поле. Особенно лихо это получается у тебя.
- Это хорошо или плохо? - я прервал его монолог, потому что запутался, заблудился в мудреных словах.
- Это никуда не годится, - сердито сказал двойник. - Твоя интуиция - это не память о будущем, а черт знает что! Звезды устали тебе помогать. Ты плодишь вероятности как кролик потомство. А все почему? - между нами нарушена межвременная связь, потому что ты все забыл и практически перестал быть Хранителем. Что, скажи мне, мешало тебе вернуться в пещеру и снова пройти обряд посвящения? Не было времени, денег?
По правде сказать, я хотел, но боялся прикоснуться к своему отражению. Все получилось само собой. Я схватил его за руку, чтобы прервать неприятный для меня монолог и опешил. Нет, эта кукла далеко не из воздуха! Рука была настоящей, по-человечески теплой. Но и это еще не все: она была... как будто моей.
Блин, как бы это понятнее объяснить? Одно дело, когда ты сам чешешь в своем затылке, и совершенно другое, если там копошится кто-то другой. Организм не обманешь, он всегда различит чужое прикосновение. А тут... я видел его руку, но почти ничего не чувствовал. Как будто сомкнул собственные ладони.
- Почему ты считаешь, что обратная связь нарушена? - мой голос предательски дрогнул. - Я ведь... тоже читаю твои мысли?
- Ой, ли?! - хмыкнул мой собеседник. - Откуда ж тогда столько ненужных вопросов? В момент раздвоения что-то твое сразу же отразилось во мне. Я, например, никогда не курил, а здесь...
- Особо не зверствуй, это сигареты Орелика, - пояснил я на всякий случай, но он не услышал:
- Обратная связь существует в любом эталонном времени. В любом, кроме твоего. Ты видел меня, видел пещеру, но так и не смог шагнуть на Путь Прави. Дед говорил, что если изменить вероятность...
- Дед?! - изумился я. - Когда ты последний раз видел его?
- Не далее чем вчера.
- Он разве еще жив?
- В моем времени - да. Ведь войны с Германией не было. Так вот, дед говорил, что если изменить вероятность...
- Постой! - я снова схватил его за руку. - Мой дед в твоем времени знает, что я существую?
- Он считает, что ты в одиночку не справишься.
- Это я-то не справлюсь?! - телячий восторг переполнил мое существо. - Я сделаю все, что ты скажешь: брошу пить, помирюсь с женой, найду нашу пещеру и сам проведу обряд Посвящения. Только... только позволь побывать в твоем времени, и хотя бы разок взглянуть на него!
- Хорошо! - согласился он. - Мы обсуждали такую возможность. Только это будет не время, а еще одна вероятность при минимуме действующих лиц. А я здесь пока управлюсь и без тебя...
Глава 13 Путь Прави. Здесь и сейчас.
Тонкий мир не засунешь в систему координат. В нем нет точек отсчета - только духовные уровни. Первый из них - это Чистилище - детский сад для разумных субстанций, созданных по образцу и подобию Рода. Здесь души умерших отрешаются от земного, привыкают к своей космической сути. Ибо... всему свое время, и время всякой вещи под небом.
Что может сдержать освобожденный разум? Сила его божественна, безгранична, но еще не имеет вектора. По сути своей он свободен и далек от земных забот. Чтоб удержать его под контролем, нужен какой-то якорь, привычный ориентир. Вот почему душа, отлетающая от тела, связана с ним оковами страха первые девять дней. Здесь все пропитано страхом. Липкое, противное чувство. Очень трудно подняться над ним и сделать решительный шаг к бездне...
...Падение было недолгим. Почти мгновенным. Как в детстве полеты во сне. Вздрогнул - не успел испугаться - проснулся. Я шел по пустой гравийной дороге. Под ногами ворочался крупный булыжник. Рокада была еще та - колдобины, бугры да заплаты. Она - то петляла, то резко взбиралась на высокий пригорок, то снова срывалась вниз. У входа в крутой поворот над дорогой нависла скала. Позади, за моею спиной, обрывалась крутая, долгая насыпь. Вокруг ни клочка зелени. Лишь изредка - сухие колючие заросли. Осень. И здесь осень. Над головой небо, цвета дорожной пыли. В нем - свинцовые облака - пузатые, беременные дождем.
Свое пребывание здесь я принял как должное. Люди не удивляются снам, даже самым невероятным. Они в них живут и принимают это, как данность. Дед говорил, что каждый из нас, как бы он на работе ни вкалывал, наяву отдыхает. Основная нагрузка на мозг ложится во время сна. А когда говорил? В той или этой жизни? Впрочем, какая разница?
Я огляделся. Местность до боли знакомая. Хожено по этим горам, перехожено! Афганистан. Последний участок трассы перед спуском в долину Пянджа, о котором слагали песни безусые пацаны, у которых потом не слагались взрослые жизни. Поэты сильнее чувствуют фальшь, даже если они не признаны:
Солнце скалит и скалит
Свой единственный зуб.
Перевалы да скалы,
Да дорога внизу.
Будто выстрелы в спину
Рвутся с неба лучи.
А последняя мина
Затаившись, молчит...
Простенький дворовый мотив на четыре аккорда "квадратом". Эту песню пел пьяный безногий минер на перроне Витебского вокзала. Я тогда очень спешил, но к черту послал все дела и дослушал ее до конца. Жизнь, по большому счету, и есть бесконечное ожидание.
Впрочем, уже недолго. Если, конечно, все пойдет так, как когда-то уже было. У поворота меня должна подобрать "БМД" - боевая машина десанта с раненым на броне. У парня контузия, перелом позвоночника, а в нем - очень ценные сведения.
Я усмехнулся, потому что все помнил и мыслил критически:
Должна подобрать, если все пойдет так, как когда-то уже было. А если не так? Ведь это не мое время, а всего лишь это одна из его вероятностей, в которой мне разрешили увидеться с дедом. А там, в настоящем, мое тело заперто в тесной каюте. Кажется, так?
Солнце продралось сквозь плотный кордон туч. Ударило по глазам. В памяти замелькали картинки из каких-то других вероятностей. Информационные смерчи мешали сосредоточиться:
- Нет, - кричало мое подсознание, - это агония. Мина взорвалась у тебя под ногами. Неужели не помнишь?!
Ах, да! - ошалевшая память податливо откликнулась болью и четкой картинкой:
...Ничего не предвещало беды. Я резал ножом веревки на запястьях спасенных заложников и взрыв под ногами не смог просчитать. Просто не было для этого никаких предпосылок. Вспышка, тупой удар по ногам, запах земли, пропитанной кровью и мгновенный рывок на свидание с вечностью. Мое тело валяется в луже крови на пологой горной вершине. Неужели все настолько серьезно?
Я попытался вернуться назад, но не смог. Время как будто сошло с ума...
Видение схлынуло. Сменилось другим. Наконец, в голове прояснилось.
...Жрать хотелось по-прежнему. В карманах штормовки я обнаружил всего лишь один сухарь, - кусочек солдатского, черного хлеба, закаленный в походной духовке.
Нет! - сказал я себе, - так не бывает! Если это действительность, то она не права. Собираясь на караван, я всегда забивал под завязку карманы. Сухарь - второе оружие - незаменимая вещь при восхождениях на вершину. Пока он раскисает во рту, дыхание идет через носоглотку, и не срывается даже при длительных переходах.
...Где-то недалеко сердито заворчал двигатель. Заклубилась дорожная пыль. Наконец-то! Только это была совсем другая машина - бортовой "ЗИС" с решетками на стоячих фарах. Надо же, какой раритет!
- Невозможно дважды войти в одну и ту же реку, - усмехнулся знакомый голос, - даже если это - река времени.
Я не стал поднимать руку. Понял и так, что это за мной. Пришлось молодецки карабкаться в кузов и трясти там пустыми кишками на ухабах и рытвинах - неизбежных последствиях минной войны. Скамеек в кузове не было. Впрочем, мои попутчики до сих пор обходились и так. Три монолитных фигуры в тяжелых плащах из брезента как будто вросли в борт. Их бесстрастные лица скрывались за глубокими капюшонами.
С моим появлением, все настороженно смолкли. А ведь только что говорили! От их напряженных поз исходила ненависть - тяжелая, как походный рюкзак. Я это чуял нутром, потому, что узнал этих людей. Только их занесло в этот осенний день совсем из другого прошлого. Тем временем "ЗИС" опустился в долину. Или куда там его занесло?! Пейзажи за бортом менялись настолько стремительно, что голова шла кругом - не грузовик, а машина времени! Будто бы кто-то нетерпеливый перелистывал слайды, проецируя их на серое афганское небо.
Вот и грустный российский пейзаж: золотое пшеничное поле за околицей деревеньки, невысокий холм у реки да ворота старого кладбища. Один из попутчиков опустил капюшон. Легкий загар, тонкие злые губы, волевой подбородок, еле заметный шрам у виска...
- Выходи, - тихо сказал Стас, - не задерживай, здесь ожидают только тебя.
Я спрыгнул на землю. Не подчинился приказу, нет. Просто понял и осознал: так надо.
Машина ушла. Это было очень некстати. Я не успел попросить прощения у этих ребят. За то, что когда-то хотел их убить, а может быть, даже убил, а может, хотел спасти - да вовремя не успел?
Это было какое-то странное кладбище. Здесь не экономили на земле. Гранитные памятники стояли как часовые в периметрах просторных оградок. Я шел по широкой аллее и удивлялся. На этом погосте православных крестов не было - одни только красные звезды, а под ними таблички со знакомыми именами и фотографиями.
Всех этих людей я когда-то знал, всех успел пережить и всем задолжал: кому жизнь, кому деньги, кому любовь. Кто-то собрал их всех вместе: от деревенских погостов, парадных мемориалов, холодных морских пучин.
- Антошка, ты где? Ау!
Этот голос из детства снова сделал меня мальчуганом. Я вихрем помчался к высокой седовласой фигуре, распахнув руки крестом. Тот же синий пиджак в полоску, штаны с пузырями в коленях, парусиновых сандалии. В уголках пронзительных глаз - сети морщин. Только высокий лоб смотрится непривычно без глубокого шрама над переносицей.
От деда Степана по-прежнему пахло семечками и табаком. Я вдыхал и вдыхал этот забытый запах. На душе стало светло и покойно. Даже совесть, как измаявшаяся от жары цепная собака, с легким ворчанием свернулась в клубок.
- Ну, ну, полно тебе, - дед отстранился и пристально посмотрел на меня. - Все образуется. Хочешь, песню спою? - Ох, и знатная песня!
Пу-па, пу-па, коза моя,
Пу-па, пу-па, буланая,
Пу-па, пу-па, иде была? -
Пу-па, пу-па, на пасеке!
Пу-па, пу-па, чего взяла? -
Пу-па, пу-па, колбасики.
Я хотел засмеяться и крикнуть "еще", но вспомнил, что давно уже взрослый.
- Успокоился? - дед ласково потрепал меня по щеке. - Теперь говори. Только быстро. У нас с тобой мало времени. Нужно еще стереть эту безумную вероятность.
- Почему ты меня при жизни так сильно любил, а после того как наказывал хворостиной, ложился в кровать и плакал? А же знаю, что плакал! - выпалил я, сильней прижимаясь к нему.
В его потеплевших глазах заплескались живые слезы:
- Миром правит любовь. Она существует во всех вероятностях и для всех человеческих ипостасей. Вспоминая кого-то добром, ты влияешь на общее прошлое, и даже - далекое будущее.
- Научи меня, дедушка, снимать душевную боль, - накопившиеся на сердце слова хлынули из меня, как слезы из глаз. - Твой маленький внук очень устал, начинает спиваться, и процесс этот необратим. Я теряю близких людей, а с ними - частичку себя, потому, что еще никогда никому не помог. Дай отдохнуть, разреши мне остаться рядом с тобой!
- Глупости! - дед взъерошил мой седеющий чуб. - Здесь ты уже никому не поможешь. Запомни, Антон: страж неба на нашей земле - совесть людская. Это и есть вечная душевная боль. Ее не унять, пока каждый живущий не скажет себе: придет ли когда-нибудь справедливость для всех? - о том я не ведаю, но здесь и сейчас поступаю по совести. Стожар - это шест, идущий к земле сквозь середину стога. От верной его установки зависит самое главное: устойчивость и равновесие. Помни об этом, глядя на Млечный Путь - осевое созвездие Мироздания...
Дед Степан развернулся на месте и ушел, стуча костылем по плотному гравию...
Я очнулся в своей каюте на втором этаже надстройки. Двойник сидел за столом, и что-то писал. В переполненной пепельнице дымился свежий окурок.
Быстро же пристрастился, напарничек! - Это была самая первая мысль в своем эталонном времени.
- А то! - мгновенно парировал мой дубликат, - я тебя, между прочим, тоже напарничком кличу...
В то же мгновение, все его мысли и действия, все, что происходило на судне за время моей самовольной отлучки, легко и обыденно отпечаталось в моей памяти. Будто бы это я, а не он взял со стола у Орелика ключ "вездеход", отомкнул дверь, покурил у пяти углов и вместе со всеми поплелся в салон, за бланками таможенных деклараций. И сейчас, лежа на койке, я натурально вдыхал дым табака, видел его и своими глазами заполняемую строку и чувствовал в руке авторучку.
- Стоять, - возмутился я, мысленно обращаясь к фигуре, склонившейся над столом, - по-моему, ты пропустил самое интересное: где все это время находилось мое... черт побери!
...Сколько раз я смотрел на свою рожу, выскабливая ее безопасной бритвой, а тут не узнал. Чужими глазами со стороны я выглядел слишком уж... непривычно. Вот щенячий восторг сменился секундной растерянностью, легкий толчок, вспышка... и ничего.
Говорить что-то вслух было больше незачем. Я считывал не только образы и слова - все порывы его души. С каждой секундой общения он становился все более мной, а я - им. Так может, не стоит зря транжирить энергию Космоса? Обо всем можно договориться и существуя в одном теле? Кажется, он (в смысле - мы) это умеет...
- Ты прав, - согласился двойник, - можно. Наверное, интуиция мне говорит то же самое, что и тебе. Это общая память о нашем будущем.
Не сговариваясь, мы делали одно дело. Собирали в пакеты письма, записки, и документы - все, до чего не должны дотянуться чужие враждебные руки, добавляли для тяжести ненужный железный хлам и бросали в иллюминатор.
Когда последний пакет ухнул на дно залива, где-то поблизости затарахтел вертолет. Не по нашу ли душу? Если так, мы управились вовремя.
Потом я достал из под кровати аптечку.
Двойник накладывал жгут, нащупывал вену. Я видел все это глазами, но опять нисколько не чувствовал. Как будто бы это делали пальцы моей руки.
Он выкачал из меня полный стакан крови. В голове закружилось, перед глазами побежали круги. Клубящийся огненный шар снова заполнил все мое существо.
- Льзя ль мне теперь войтить? - пронеслось у меня в голове и одновременно прозвучало над ухом.
Я приподнялся и огляделся. В каюте никого не было.
- Изволь, братец, - сказал я мерцающему пространству, - если, конечно, ты - не опасная разновидность шизофрении.
Рубаха слегка разошлась у меня груди. Под ней я увидел знакомое изображение атакующего в прыжке леопарда. Оно наливалось красками, становилось объемней и четче.
Глава 14 Берег
Чудеса не закончились. Дверь жалобно всхлипнула, распахнулась и задрожала. Наверное, кто-то ногой саданул.
Я вздрогнул, открыл глаза.
Секунду спустя, в коридоре материализовался Вовка Орлов. Руки у него были заняты чем-то большим и тяжелым. Это "что-то" многозначительно перекатывалось в раздувшейся полости стандартного десятикилограммового пакета, который он старательно волочил по чисто вымытой палубе.
- Антоха, кончай ночевать! - гаркнул электромеханик, вырываясь на оперативный простор, - под лежачего бича пиво не течет!
- Сволочь ты, Вовка, такой сон перебил! - проворчал я вполне натурально и сел на кровати.
Орелик двигался кормою вперед и, пока он преодолевал комингс моей каюты, я успел наглухо застегнуть воротник рубашки. Зачем мозолить человеку глаза своею татуировкой, тем самым давая повод для ненужных вопросов? Оно ему надо?
- Все равно поспать не дадут, - "успокоил" электромеханик. - Там уже братья по разуму на катере подгребают, из сил выбиваются. Скоро начнут досматривать. Так что, "кто еще не спрятал - таможня не виновата". С вашего позволения...
Вовка выудил из-за пазухи заначенную для себя баночку пива, с шумом сорвал кольцо и запел:
С чего начинается Родина? -
Со шмона в твоем рундуке-е-е...
- Сколько здесь? - поинтересовался я, окидивая взглядом кучу добра.
- Не пересчитывал. Я к тебе, собственно говоря, шел за ключом, да по дороге капитан стопорнул. Отнеси, грит, Моркоше пивной должок. Все, мол, как договаривались: по две баночки с рыла. Тут, кстати, и моя посильная лепта...
Мысли Орелика читались как школьный букварь. Ему было жаль заграничный товар, оплаченный кровной валютой.
И претензий-то никаких не предъявишь! - думал мой закадычный друган.
Плохого ж ты, Вовка, мнения о моей совести:
- Между прочим, насчет пива я пошутил. Не мог отказать себе в удовольствии плюнуть в душу нашему рыбкину. Так что, можешь забрать половину.
- Не, так не честно, - опешил Орелик, - Да и что мужики скажут?
- Ну, тогда милости просим к нашему шалашу. В любой момент заходи, пользуйся.
Я выглянул в иллюминатор. С высоты своего роста в каюту заглядывал памятник Мурманскому Алеше. Катер с таможней и пограничниками по широкой дуге выходил к нашему правому борту. Коли так, нужно спешить.