Борисов Александр Анатольевич: другие произведения.

Хрен знат-2. Глава 7. Мина для Горбачёва

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 9.31*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Добавлено в общий файл

  Глава 7. Мина для Горбачёва
  
   Если настроиться с вечера можно проснуться, когда захочешь. Автобус подъехал в восемь утра. К этому времени я успел умыться, позавтракать и выслушать инструктаж: что, когда и в каком случае на себя надевать. Школьный костюмчик был отпарен и выглажен, в кармане шелестел троячок. Тот, из которого Серёга окончательно вырос, тоже доведён до ума: перелицован, подогнан под мой размер с достаточным запасом на обшлагах. Он теперь считался парадным, был уложен в чемоданчик балетку вместе с галстуком "бабочкой" на резинке и шёлковой белой рубашкой, что тоже с плеча старшего брата.
   В этом плане я отличался от одноклассников. Заплатки на жопе были у всех, а продвинутая одежда у меня одного. Серёга следил за модой и абы чё не носил. Если где-то не так, мог часами ходить за мамкой, повторяя как мантру: "Заузь, заузь..."
   Провожали меня как положено. Пока автобус разворачивался в нашем проулке, на дорожку присели.
   - Слушайся старших, - сказал дед.
   - Не языкать! - поддакнула мамка.
   - Рубашку не перепутай, - ещё раз напомнила бабушка.
  
   ***
  
   Кроме меня и шофёра, в автобусе было семеро. Это все те, кто заходил проведать меня в больнице, и ещё двое, которых, как мне показалось, я никогда раньше не видел. Поэты сгруппировались в дальнем конце салона и продолжали безудержный спор, начатый ими задолго до моего появления.
   - Доброе утро! - пропищал я, засовывая под кондукторское сиденье авоську с продуктами.
   Приветствие будто бы растворилось в языках табачного дыма.
   - Не будет!
   - Слушай, что тебе говорят!
   - Кажется, всех подобрали? - громогласно спросил водитель. - С богом тогда!
   Я не обиделся. Подумаешь, не ответили! Зато сижу выше всех. Между мной и лобовым стеклом только длинный железный рычаг, что открывает и закрывает пассажирскую дверь. Она в ПАЗ-651 только одна.
   Автобус поехал медленно. Сначала не набрал скорость, потом пересёк по краю, да по обочине глубокую грязную лужу, напротив смолы.
   Там начинался рабочий день. Петр Васильевич жарил яичницу на электрической плитке, а дядя Вася Культя расправлял шланг и разворачивал раздаточную трубу. В нашу сторону никто из них не смотрел.
   - Ну, здравствуй, Саша Денисов! Как, подготовился? Стишок успел сочинить? - Иван Кириллович выдвинулся вперёд, шлёпнул ладонью по спинке моего кресла.
   Я не успел ничего ответить, а он уже обратился к шофёру:
   - Там мужики просят в ларёчек на Офицерскую заглянуть...
   Тот флегматично кивнул, свернул на обочину около Витькиной кладки, в два счёта распахнул дверь и громко сказал в глубину салона:
   - Что сидим? Кого ждём? Тут пешком быстрее дойти. Через мостик - и метров семьдесят по прямой.
   Выходить никто не спешил. Где-то там сзади шелестели рубли, звякала мелочь, концентрируясь в чьей-то ладони и, судя по звукам, трижды ссыпалась в один и тот же карман.
   - Значит, говоришь, сочинил? Пошли, почитаешь.
   Я следом за Иваном Кирилловичем вышел на улицу. Мы были не первыми. По каменистой отмели, сопя, гарцевал шофёр: босой, с закатанными выше колен брюками. Под ногами натужно чвякало. То там, то сям, вздымались синие пузыри. Как я понял, этот дядька хотел утопить в речке свою промасленную фуфайку чтобы она как следует, вымокла, а потом завернуть в неё стеклянную четверть с холодной водой. Заткнутая кукурузною кочерыжкой, она стояла здесь же, на берегу, рядом с чувяками. На уборочной комбайнёры только так и спасаются...
   - Что ж ты молчишь, забыл?
   Ничего не забыл, просто не знал как в такой обстановке читать стихи. Ждал, когда главный редактор обернётся ко мне. Забыл, что работа со словом для него уже стала почти рутиной. Он делал её на бегу, в паузах одного и того же телефонного разговора. Сейчас он склонился над отдельно лежащим бревном, проверяя его ладонью на чистоту.
   Так значит так. Глядя в его затылок, я прочитал скороговоркой, без малейшего выражения:
  
   Слова поставить на весы,
   Что сделать бусы из росы.
   Слова - слова. Они просты,
   Но тяжело сказать "прости".
  
   - Как-как? - Главный редактор вздрогнул, повернулся ко мне всем телом. - Ну-ка медленней повтори!
   Выслушав ещё раз, он присел на бревно, больше не беспокоясь о чистоте брюк, достал из кармана пачку сигарет "Лайка".
   Я удивился. Вот уж не знал, что Иван Кириллович в молодости курил, а тем более, такое говно.
   - Так что ж тебя, Саша, подвигло на эту тему? - спросил он с прищуром во взгляде, разгоняя рукой облачко дыма.
   И я начал рассказывать про горсть вишни, которую без спросу сорвал за двором у соседки, а потом возвратил с повинной.
   Главный редактор слушал с нескрываемым интересом, но в итоге сказал:
   - Нет, что-то со "словами" не так. Уж слишком они какие-то взрослые. Будешь читать то, что письмом в газету прислал. Как его... красный отблеск...
   - Закуски возьми! - крикнули из автобуса.
   Я обернулся. С нижней ступеньки свисала брючина в сандалии, чуть выше виднелась пола пиджака и угол портфеля, укреплённый железными скобками. Судя по голосу, это был Александр Киричек, самый молодой из поэтов. Нога подавалась вперёд и назад, в такт ехидным словам, сказанным в три присеста:
   - Да, сейчас!
   - Килограмм колбасы!
   - Если деньги останутся...
   Иван Кириллович встал, отряхнул брюки, достал из кармана бумажник, не спеша изучил содержимое...
   - Будешь гавкать, вообще никуда не пойду!
   - Там мы куда-нибудь едем, или будем стоять?! - со своей стороны возмутился шофёр.
   - Дядьку, ты хоть, не начинай! - обернувшись, отплюнулся Киричек. - Ладно, ладно, уговорили...
   Гонец, или как у нас говорят, конь, наконец, ступил на тропу. Проходя мимо "дядьки", спросил:
   - Не в курсе, что там сегодня дают?
   Тот обиженно отвернулся, пронося мимо него мокрую фуфайку с водой.
   - "Рубин", - сказал я. - Крепость пятнадцать градусов. По девяносто восемь копеек.
   Сашка застыл на месте. Пользуясь случаем, главный редактор сунул в его карман заранее приготовленный рубль:
   - На! Хоть хлеба купи...
   "Конь", кстати, у нас расшифровывался, как "курьер особого назначения". А мягкий знак на конце, чтоб копыта не цокотели. Так вот, не успели эти копыта доцокотеть до соседней улицы, гляжу, а навстречу Витёк. Как положено, форма раз: майка, трусы, босиком. На морде ничего нового. Ни синяков, ни кровоподтёков. Только рука выше левого локтя перевязана вкруговую, как у капитана футбольной команды. Увидев автобус с надписью "Пресса", меня, незнакомых людей, он наверно подумал, что зря мне вчера не поверил, и что с недавнего времени в спорах со мной ему перестало везти.
   Все вообще-то смотрели на Киричека, но Витьку показалось, что на него. Смутившись, он сел на корточки у переката с другой стороны мостика и принялся мыть руки.
   - Это мой лучший друг, - шепнул я Ивану Кирилловичу. - Живёт здесь недалеко, за углом. Если никто не против, давайте его возьмём с собой в Краснодар?
   - В таком виде? - засомневался тот.
   Уловив знакомую слабину, я поднажал:
   - А что? Я дам ему этот костюм и рубашку, а за сандалиями с носками Витька сейчас сбегает сам.
   - Он наденет, ты с чем останешься? Как будешь читать стихи перед Львом Кассилем?
   - Вот честное слово, у меня есть другой костюм, специально для сцены, - напоследок атаковал я, уже чувствуя, что победил. - Сейчас принесу, покажу. Там рубашка с галстуком-бабочкой...
   - Погоди, - главный редактор перевёл на меня смеющиеся глаза, - что мы с тобой спорим? Этот твой Витька, сам-то захочет поехать в такую даль?
   - А куда он с подводной лодки?
   Иван Кириллович прыснул, а я... не то чтобы закричал, просто повысил голос:
   - Вить!
   - Чё?
   - В Краснодар с нами поедешь?
   - А можно?
   - Ну, дуй тогда за сандалиями, да носки без дырок возьми!
   Сдулся редактор Клочко, как это и было всегда. Вернёшься в его кабинет после месячного запоя, глаза стыдно поднять. А он:
   - К Макароновне за расчётом! (Это Галина Макаровна, наш бухгалтер, кадровик и кассир в едином лице).
   - Иван Кириллович...
   - Что? Я восемьдесят лет работаю Иваном Кирилловичем...
   И начинает рассказывать всё, что он про меня думает.
   Заканчивал всегда так:
   - Вот тебе, Саша, последнее, сто двадцать восьмое, китайское предупреждение. Вчера прилетала депутат Государственной Думы Горячева. Встречали в нашем аэропорту. Надо сделать коротенький репортаж, как будто бы ты там присутствовал, и, если получится, интервью.
   - Когда принести?
   - Вчера! Чтоб к вечеру на этом столе!
   Не смог он меня выгнать. Ведь я был последним, вторым по счёту, любимым учеником Ивана Кирилловича Клочко. А первой - та самая тётка, что села в его бывшее кресло и переименовала газету, которую он редактировал с 1964 года...
  
   ***
  
   Я думал, что местные поэты, как мы в восьмидесятые годы, сейчас пережрутся и вырубятся до самого Краснодара. Не угадал. Пили не больше трети стакана и то не все. Закуска была в достатке: плавленый сырок "Дружба", килька в томатном соусе и салат из белокочанной капусты местного консервного производства. Ну и, естественно, хлеб. Я, кстати, предлагал мужикам хоть что-нибудь из бабушкиной стряпни - отвергли с негодованием.
   А Григорьев не отказался. Сел у окна, хавает пирожки и ждёт, когда я начну приставать с вопросами о вчерашней дуэли. А фигу!
   - Витёк! - окликнул его я, провожая глазами километровый столб.
   - Мум?
   - Ты мог бы сказать, с какой скоростью мы едем?
   - Тебе ближе. Встань, посмотри на спидометр.
   - А без спидометра?
   - Вычислить, что ли?
   - Ну!
   - Так бы и говорил...
   Витька с минуту помороковал и сказал, что нужны часы. По-другому, мол, ничего не получится. И чтобы с хрономером. Умный падла! Я в своё время и с часами не смог.
   - Зачем? - спрашиваю.
   - Буду объяснять - сам запутаюсь.
   Ну-ну, думаю, физику-то мы ещё и не начинали учить. Пошёл в хвост салона и говорю Киричеку:
   - Дядя Саша, нельзя ли попросить на минуточку ваши часы?
   Они у него большие, с откидывающейся крышкой, римскими цифрами, медалями и короной. "Петербургские" называются. Дед ещё, с какого-то беляка снял. Витьке самое то. В конце девяностых я эти часы на свадебный костюм нацеплял, так свидетель и словом не возражал, а тут заартачился:
   - Э, - говорит, - пострелы, а ну как вы им скрутите вязы?!
   - Не, - отвечаю, - не скрутим. Мы только замерим скорость автобуса, и вернём.
   - Смотрите, - строжит, но отстёгивает цепочку, - а то я вам враз ухи пообрываю!
   - Чей это интересно пацан? - вписался в наши торги смуглый черноволосый мужчина (один из тех двух, кого я ещё не узнал).
   - Наш! - гордо сказал мой будущий бывший свидетель. - И не пацан, а такой же поэт, как мы. Молодой, начинающий, но орёл!
   - И сколько ж ему?
   - Не в возрасте дело, Пал Николаевич, а в общей тенденции, - изрёк редактор Клочко и подвёл под свои слова идеологически прочный фундамент. - В лихую годину мальчишки командовали полками, геройские подвиги совершали во имя такого будущего, в котором можно любить и сочинять стихи.
   - Иван Кириллович, - буквально взмолился тот, доставая из кожаной папки карандаш и блокнот, - можно я эти слова в своём материале использую?
   Павел Николаевич... кто бы это мог быть? - думал я, лавируя между спинками кресел. - Судя по специфическим терминам, кто-нибудь из газеты, скорее всего, внештатный корреспондент. Нет, я его точно не знал, а то бы запомнил. Столь броская смуглость лица даже у цыган не встречается. Какой бы костюм человек ни надел, а всё равно кажется, будто бы он в чёрном.
   - Ну? - цыкнул зубом Витёк с холодной неприступностью в голосе.
   - Добыл! - гордо произнёс я. Как ты просил, с хронометром.
   - Бумага ещё нужна и карандаш. Я что, в уме вычислять буду? Тут цифры большие...
   Посмотрел я на него пару минут - пофиг! Жрёт себе пирожок и вся недолга!
   - Ты что, - спрашиваю, - раньше не мог сказать?
   - А откуда ж я знал, что ты часы принесёшь?! Думал, тебе не дадут.
   Пришлось мне ещё раз идти. А пол под ногами подпрыгивает, особенно ближе к задним сидениям. Ну, гадский Витёк!
   Обратился туда, где тонко:
   - Александр Васильевич, можно у вас попросить карандаш и листочек бумаги? Там цифры большие...
   - Не понял, - почему-то возбух Киричек, - может, мне ещё за вас посчитать? Нету с собой ничего! В Краснодаре куплю.
   Я обиделся. Хотел уже уйти восвояси, но смуглолицый дядька подёргал меня за полу пиджака:
   - Сейчас всё найдём. Только ответь мне на пару вопросов.
   Обернувшись, я вычленил взглядом новёхонький ежедневник, раскрытый там, где "1 января". На лощёной бумаге, разлинованной синим пунктиром, уже красовалась цитата Ивана Кирилловича, а с другой стороны обложки, безупречно, с точки зрения каллиграфии, была выведена подпись владельца: "Гуржиан П.Н."
   - Как тебя звать? - прозвучал первый вопрос.
   Было ещё "Сколько тебе лет?"; "Давно ли пишешь стихи, и какие из них будешь читать?"
   Я отвечал на автомате, искренне поражаясь в душе: это же ни фига, каким орлом был когда-то наш Пал Николаевич! Поди в нём сейчас, угадай того лысого старика с вытёртой временем тростью, на которую он опирался всем своим грузным телом! Не было уже ни школы, в которой он когда-то работал, ни страны, за которую воевал. Осталась только привычка писать и приносить материалы в газету. Не важно какую, лишь бы редактором в ней работал Иван Клочко. Я правил его репортажи о производственных юбилеях, оставляя от них только суть и фамилии выступавших. Пал Николаевич не обижался. Судя по почерку, все эти празднования заканчивались банкетами, после которых он сам плохо помнил, что вчера написал.
   Закончив допрос, Пал Николаевич спрятал блокнот в кожаную папку. Она была столь же щегольской, как усики, очерчивающие шрам над верхней губой, как чёрный костюм, который у всех кроме него считается марким.
   - Ах да! - спохватившись, он коротко чиркнул зиппером и вынул из папки чистую ученическую тетрадь и простой карандаш со стёркой. - На вот тебе, Саша Денисов! Надеюсь, что на этих страницах ты запишешь ещё не один собственный стих.
   Не может Гуржиан без нравоучений. Учитель, что с него взять? Если Серёга, как в прошлой жизни, пойдёт в тридцатую школу, он будет у него классным руководителем.
   Тетрадка была в полоску, ценою в одну копейку. Таких я ещё ни разу не видел, а может, видел, да просто забыл. Только памятки напечатанные с другой стороны синей обложки, сегодня читались как откровение. Без высоких призывов. Петитом, но просто:
   "Развивай силу, ловкость и выносливость. Занимайся физическим трудом, физическими упражнениями, спортом".
   "Будь всегда подтянутым, держись прямо и не горбись".
   "Проветривай комнату несколько раз в день, каждый день гуляй и играй на воздухе не меньше двух часов. Чистый воздух укрепляет здоровье".
   Пока Витька с часами в руке отсчитывал десять столбов, я успел прочитать даже самые мелкие надписи, поскучать, а потом и вовсе спрятать тетрадь в сумку. С первого раза ничего у нас не получилось. Не хватило километража. Водитель-то не догадывался, что мы что-то там вычисляем. Он свернул на обочину, остановился, распахнул дверь и у кого-то спросил:
   - Куда?
   - До Усть-Лабы, - пискнуло облако пыли.
   - Проходите!
   В проём всполохом ворвалась шустренькая девчонка с медного цвета кудрями, заплетёнными в тугую косу. Засновала как челночок от дверного проёма к свободному месту на передней площадке. Я и рта раскрыть не успел, как его больше не стало. Сначала у моих ног появилась корзина, потом чемодан, рюкзак и, наконец, пацанёнок, такой же кудрявый и рыжий, как и его сестричка. Был он немного чумаз, но не по возрасту нагл: вцепился глазами в Витька, будто бы это экран телевизора, и созерцал. С задних рядов набежали поэты, чтобы помочь "дитЯм" управиться с багажом.
   - Да как вы всё это упрёте вдвоём?! - недоумевал Киричек, ставя корзину к окну, на свободное кресло.
   - Нас встретят.
   - Кто?
   - Дедушка с бабушкой.
   - А откуда вы едете?
   - От дедушки с бабушкой.
   - У нас их богато! - пояснил пацанёнок, не отрывая глаз от Витька.
   Водитель захлопнул дверь, но не спешил выезжать на трассу, пока все пассажиры не рассядутся по местам. Спокойно докуривал папиросу, пуская сизый дымок в форточку со своей стороны. Что касается моего друга, то он был обескуражен поведением рыжего. Психовать ему не позволяло присутствие незнакомой девчонки. И вообще, как мне кажется, Григорьев потихоньку взрослел.
   - Чё зыришь? - наконец, не выдержал он.
   - Та-а, - ответил наглец, обращаясь не к нему, а почему-то к своей сестре. - Тайка, а почему на автобусе написано "Пресса", а тут сидят пацаны?
   И надо сказать, вовремя обратился. У рыжей, как раз, дошли до него руки.
   - Горе моё! - запричитала она, хватая его за плечи. - Где же ты опять извозюкался?!
   В дело пошёл носовой платок заученным взрослым движением, вынутый из обшлага рукава. То сплёвывая на утирку, то елозя ей по щекам младшего брата, девчонка не прекращала его поучать:
   - Ну, едут ребята. Ты ж у меня тоже сейчас поедешь? Вот и они такие же случайные пассажиры как мы с тобой.
   - А чё они на первых местах сидят?
   - И ты сядь, мальчик подвинется...
   - Нет, я хочу у окна!
   - А ты попроси...
   После слов "мальчик подвинется", Григорьев мало-помалу стал наливаться красною краской. Будто его только что кто-то обозвал Казиёй. Вот кто сейчас скажет, что у него на уме?
   Чтобы не рисковать, я встал со своего козырного места и сказал пацану: "Садись, пока ты шофёра не выбросил из кабины!" и плюхнулся на сидение рядом с Витьком. Тот офигел:
   - Не жалко?
   - Да чё там до того Усть-Лабинска? И десяти километров не будет. Ещё насижусь.
   - Будет, - возразила девчонка, - от Некрасовки до вокзала одиннадцать километров, а до моста девять.
   Подумав, добавила, обращаясь то ли ко мне, то ли ко всем пассажирам автобуса.
   - Спасибо вам. Это несносный ребёнок.
   Чем не повод обернуться и ещё раз на неё посмотреть? Ох, и козырная будет баба! Это только на первый взгляд кажется, что она рыжая. На самом же деле, волосы у неё цвета электротехнической меди, тёмно-красные, с блеском. У "несносного ребёнка" наверное, точно такие же, но они у него выгорели на солнце до такой степени, что стали похожими на свежую ржавчину.
   Эту толику мальчишеского внимания Тайка сочла поводом для беседы. Ей ведь не меньше братика интересно, что за такой хитрый автобус, почему наполовину пустой и кем мы ему приходимся. И потом, у меня справа Витёк - есть с кем перекинуться словом. А у неё слева корзина, да я через неширокий проход. Отвернусь, нужно будет искать какой-то другой повод.
   - А вы далеко едете? - поинтересовалась она.
   - Далеко. До самого Краснодара.
   - В гости, или домой?
   - На семинар, - выстрелил я.
   Чуть не убил! У Тайки округлились глаза.
   - На семинар?! - то ли переспросила, то ли удивилась она. - Я слышала это слово несколько раз и даже умею безошибочно его написать. Но даже не представляю, как это выглядит со стороны. Может, подскажете?
   Девчонке понравилось играться во взрослого человека. Не знаю как Витьку, а меня это начало доставать. А сделаешь ей замечание, точно обидится.
   Скроив важную рожу, я пояснил:
   - Это выглядит просто. В какой-нибудь город, например, Краснодар, съезжаются специалисты, ведущие мастера своего дела, чтоб поделиться опытом с молодыми талантливыми коллегами...
   Тайка ещё не успела проникнуться ранее сказанным, а я без малейшей паузы воткнул свою тонкую, еле заметную шпильку:
   - Если вы разговариваете только со мной, можете обращаться на "ты". А если с кем-то ещё, уделите немного внимания и другой стороне.
   Мой корефан у окна благодарно зашевелился, а рыжая бестия вспыхнула, но тут же взяла себя в руки:
   - Я вообще-то хотела с вами обоими поговорить, но... твой товарищ... это такая бука! - в отместку уколола она.
   - Это у него профессиональное, - отпарировал я. - Виктор часто и подолгу задумывается.
   Бука сначала обиделся, засопел, но после моих слов, холодно отвернулся к окну.
   - А вы, то есть, ты, - не унималась Тайка, - специалист, или едете с папой?
   - Не знаю, что и сказать, - скромно потупился я. - Конечно, не Виктор Григорьев, но тоже, в какой-то мере, специалист. Если Кассиль посчитал, что я тоже могу присутствовать на его семинаре, значит, видит во мне какой-то талант. А отца у меня нет с третьего класса.
   Вот так что, знай наших!
   "Бука" спрятал от постороннего взгляда округлившиеся глаза,
  девчонка зависла. Она была настолько обескуражена, что перешла на "вы":
   - Извините... ой, извини. Я сначала сказала, потом подумала.
   - Ладно, проехали.
   - Кассиль... Кассиль, - пережевала Тайка, - это ты не о том Льве Кассиле?
   - О каком же ещё? Других у нас нет.
   - Ага!!! - победно взревела она. - Значит и вы тоже... нет, не писатель, а юный поэт! Угадала?
   - В принципе, да.
   - А Виктор Григорьев это... ой, я такого не знаю...
   - Как? - возмутился я, - это же, - Витька притих. - Это же внештатный корреспондент "Пионерской правды", дипломант всесоюзного конкурса "Юный журналист года"! Да вот он, рядом со мной, у окошка сидит!
   Если девчонке сейчас не было стыдно за свою серость, значит, мой жизненный опыт не стоит и ломаного гроша. И поделом! Не будет судить о людях навскидку, с первого взгляда, даже если они действительно буки. Витьке тоже этот урок на пользу пойдёт. Вон как расцвёл! Пусть изнутри почувствует вкус земной славы. Вдруг, да захочет стремиться к чему-то большому?
   К чести Тайки, и этот щёлчок по носу она выдержала достойно: поручкалась с моим стеснительным корефаном и даже специально для этого встала. Тот краснел как последний лошара, но этим своим недостатком вызвал у новой знакомой дополнительную симпатию.
   Тетрадка была, карандаш тоже. Мы все обменялись домашними адресами. И тут, перевернув свой листок, Тайка самым простецким образом, попросила:
   - Саша, пожалуйста, запиши мне на память какой-нибудь свой стишок! Если можно, про школу.
   Вот уж о чём никогда не писал!
   Я задумался. Можно сказать, поплыл. Самое паскудное в том, что на ум приходили только чужие строки. Если бы километры не летели так быстро, я бы что-нибудь сам сочинил, а так... пришлось воровать чужую интеллектуальную собственность. Краснея в душе, по памяти написал:
  
   "В школьное окно смотрят облака,
   Бесконечным кажется урок.
   Слышно, как скрипит пёрышко слегка,
   И ложатся строчки на листок".
  
   Всё. С неё хватит. Так и отдал.
   - Здорово! - ахнула Тайка. - Так просто, а читаю и кажется, что за партой в классе сижу. А дальше?
   Раскатала губу!
   - Дальше пока нет ничего, - сухо проинформировал я. - Мы с Виктором как раз обсуждали идею и красную линию дальнейшего содержания. Даже немного поспорили.
   - И в чём не сошлись?
   - Я считаю, что дальше нужно писать о любви к Родине, а он за любовь к однокласснице...
   - Заречный! - крикнул водила. - Э, мастера слова, выходим все до единого! - И на децибел ниже, - девушка из Некрасовки, выведите пожалуйста главного контролёра. А то он меня и слушать не хочет!
   - Можно закурить и опра-а-авиться! - радостно хохотнул Киричек и, потирая ладони, просквозил мимо нас к выходу.
   А справа на ухо:
   - Санёк, ну чё ты сидишь?!
   - Чё,чё! Не видишь? - некуда!
   - Посунься тогда, попробую проскочить...
   Нет, это просто заколдованный мост! В каком только детстве автобус к нему ни подъедет, всегда получалось так, что я создавал пробку и кому-то сильно мешал. Сегодня Витьку. А что прикажете делать, если сзади поэты один за другим семенят к выходу, слева девчонка раком стоит, копошится в своей корзине - ищет газетку, ибо "главного контролёра" в одночасье скрутило посрать. Только что от кресла не оторвёшь, а тут... наверно, с досады. То нагнётся бедная девка, то выпрямится струной. С одной стороны, взрослых пропустить надо, а с другой - несносный ребёнок ногами сучит и чуть ли ни басом: "Та-ай!!!" Тут ещё корреспондент хренов, юный журналист года, топчется по ногам. Хорошо хоть, Тайка не видит. Ну, падла! Выйдем отсюда, я тебе всё скажу!
   Большой деревянный мост в районе Заречного, был построен в середине сороковых. К этому времени он здорово сдал. Движение по нему стало подчинено множеству инструкций и правил. Одно из них я запомнил ногами. Первым на ветхий настил въезжает пустой автобус, а следом за ним идут пассажиры без багажа. Эх, как давно это было, а не забыл!
   Витька догнал меня ближе к середине реки, когда злость на него почти улетучилась:
   - Гля, как красиво!
   Чувствует, падла, что виноват и хочет обезопаситься, перевести разговор в спокойное русло. А по сути, красоты ему всегда были по барабану. И в дыню не дашь: девчонка недалеко позади, тащит за руку своего серуна:
   - Тай, ну подсади, дай мне на перила залезть!
   - Нельзя, дядя шофёр будет ругаться.
   - Он не увидит.
   - Как не увидит, если в автобусе зеркало специальное есть?
   - А я ему скажу, что я это не я!
   - Врать, Димка, нехорошо...
   Не до нас ей. Процесс воспитания - разновидность вечного двигателя. Он не должен заканчиваться никогда.
   - Витёк, - процедил я, рассматривая свой правый кулак, - а ну расскажи, как себя ведут победители всесоюзного конкурса. Они так же как ты топчутся по мозолям соседей, пхают девчат, которым они нравятся, сшибают с ног пацанят, срут на всех остальных, чтоб всегда и во всём быть первым и только первым?
   - А что ещё оставалось, твои штаны обоссать?!
   Вот же упрямый козёл! Никогда не признает, что был неправ, хоть ты его убей!
   - Пош-шёл ты!
   Витька семенит рядом. Он чувствует себя некомфортно. Вдруг, да откажут от пирожков? Растерянно смотрит по сторонам, ищет подсказку. Наконец, забегает спиною вперёд, чтобы задобрить меня комплиментом:
   - Ну, ты, Санёк, с бабами!!! Я так не могу!
   Кубань - равнинная речка, намного спокойнее и шире нашей Лабы. Когда схлынет летнее половодье, она щедро делится руслом с наносными зелёными островками. Оно ведь как? - несло по течению веточку, да зацепило за шальную корягу. Пробовала от неё оторваться, да не смогла, жидкою грязью сначала слепило, потом засыпало. Хоть и хочется на волю, а всё! Надо угомониться пустить корни, отрастить крону и кланяться солнцу. А вы говорите, откуда в реке груши да яблоки?
   Под Заречным мостом (это он так по имени ближайшего хутора называется) таких островков сразу два. Там и там местные пацаны. Тягают на удочки галавчиков, чернопузов, прочую рыбную мелочь типа пескаря с краснопёркой. На их молчаливую суету внимательно смотрит Киричек, брезгливо отстранив руки от закопченных перил.
   Это в прошлом июне бригада "Мосфильма" здесь куролесила. Снимали огневой эпизод из фильма "Железный поток". Как отряды красноармейцев прорвали кольцо окружения и ушли из станицы по этому вот мосту, в самый нужный момент его запалив. Сзади нас те самые тополя, впереди глинистый склон, по которому статисты с винтовками съезжали на задницах. А там, где автобус стоит, бегал артист Николай Трофимов и спрашивал: "Где моя рота?"
   Мой будущий свидетель смотрит будто бы вниз, а наезжает на нас:
   - Что, гандрюшата, вязы хронометру ещё не скрутили?
   - Разве можно? - уважительно шепчет Витёк. - Вот они, за пазухой, тикают, - и локтем меня бок, - а это кто?
   - Как - говорю, - кто? Это поэт Александр Киричек...
   Судя по возрасту, Сашка сейчас активно донашивает первую из семи своих жён, если считать лишь тех, с которыми будет расписан официально. Она у него работает корреспондентом "Ленинского знамени". Поэтому добавляю:
   - Стихи Александра Васильевича часто печатают в нашей газете. А мама его живёт около нашей школы. Второй дом от угла.
   - Читал он, как же, ага! - хмыкает будущий многожёнец и снова глядит вниз.
   Я мог бы его посрамить, да не вижу смысла. А так Сашка поэт штучный. Иногда такое ввернёт, что диву даёшься, где выкопал? А ещё он любит родные места, как больше никто:
  
   "Моя колхозная станица,
   Без коленвала, без тягла,
   Как ты сумела возродиться?
   Как только выдюжить смогла?!"
  
   Последний раз я виделся с ним в доме, где когда-то жила его мать. Иду от врача, слышу во дворе стук. Глянул через забор - сидит. На коленях крыло от бежевой "Ауди", а он его молотком наяривает, типа рихтует.
   Ого, думаю, жив курилка!
   Он по железке: Бух, бух!
   Я ему с улицы:
   - Кто там?
   Сашка в старости стал глуховат. С третьего раза еле услышал.
   Посидели по-стариковски, помолчали вдвоём. Проводил он меня до калитки и говорит:
   - Бать колотить, Санёк, семьдесят девять лет!
   В этом времени нет случайных прохожих. Все кто есть, родом из моего детства. Они как пророческий сон, сбывшийся наяву. Хоть верь, хоть не верь. Жизнь это тоже мост. Идёшь по нему, многих не замечая. А ближе к концу оглянёшься - и холод в груди: где все, к кому ты привык, с которыми сталкивался, не уступая дороги? А их уже нет. Теперь кричи, не кричи "где моя рота?" - не обернётся никто...
   Витька, кстати, тоже заметил следы былого пожара:
   - Гля, - спрашивает, - а что это тут горело?! - вернее, не спрашивает, удивляется вслух.
   Ага, так я тебе и сказал! "Железный поток" посвящён юбилею советского государства. Премьера в кинотеатрах только через пять месяцев. Что тут конкретно происходило, даже местные толком не знают, а ему и подавно знать не положено.
   - Де-ду-шка-а!!!
   Вдоль закопчённых перил с визгом проносится "контролёр", он же, "несносный ребёнок", а если точней - Димка. Оборванная с краю доска гулко шлёпает в такт барабанной дроби сандалий. Ещё мгновение - и затихает вдали:
   - Я-зай-ца ви-и-де-ел!
   Тоже любит своего деда!
   - Витёк, - причалив к пляшущему плечу, резко пускаю в ход остриё правого локтя. - Там Тайка уже догоняет. Смотри, падла, только попробуй забыть, что ты внештатный корреспондент!
   - Замётано! - таким же свистящим шёпотом отзывается он.
   А вот и шаги. Всё ближе и ближе... пора! Будто бы продолжая давно начатый разговор, глубокомысленно изрекаю:
   - Нет, Виктор! Поэзия это не средство массовой информации. Зачем рифмовать то, что понятней и проще изложить в прозе?
   Тьфу, блин! Да это же Киричек!
   Сашка в три шага удаляется от нас метра на два. Бросает через плечо:
   - Сказились... математики хреновы...
   Не успеваю плюнуть с досады, а за спиной:
   - Виктор, Александр, подождите! - На этот раз точно она. - Я вот что хочу сказать: если писать так же правдиво, как первые четыре строки, в любом случае получится хорошо...
   Так же наверно и командарм Кожух атаковал замешавшихся беляков. Тайка обхватила за плечи моего корефана, прикоснулась губами к его тёмно-кирпичной щеке - и, как пристяжная кобыла на крутом развороте тачанки - ни "до свидания", ни "пиши", а копытами по той же доске: шлёп, шлёп, шлёп...
   - Крову ма-а-ть!!!
   Нет, это было не ругательство, а перефраз. Новое толкование классики. Витька произнёс его с таким придыханием, будто бы из него вместе с последним словом вылетела душа. Стоит, падла, как истукан, глаза дурные-дурные и кончиками пальцев за тот поцелуй держится, чтобы не улетел. Уже из автобуса машут: "Вы что там, в штаны наложили?", а он, падла, ни с места.
   Ничё, корефан. Буду жив, научу тебя играть на гитаре. Сядем с тобой на скамеечку у калитки Алки Сазоновой - и восьмёрочкой:
  
   Зачем ходить, бродить вдоль берегов,
   Ночей не спать, сидеть в дыму табачном?
   На то она и первая любовь,
   Чтоб быть ей не особенно удачной...
  
   А на пригорок взбирается кляча, тащит к зениту приземистую телегу. В ней беспрестанное шевеление. То ли Тайка платочком машет, то ли просто солнечный блик. А хороша, падла!
  
   ***
  
   Дороги Кубани перерезают просёлки, но все они встречаются в Краснодаре. Есть по дороге большие столовые и кафе, но все едут перекусить в станицу Воронежскую. Там и домашние пирожки в четыре моих ладони, и плов, и шашлык, и обжигающий хаш. Всё это готовится и съедается круглосуточно. Не случайно съемочная площадка "Мосфильма" расположилась именно здесь. На берегу Кубани разбили шатёр, по ближним холмам разбросали белобокие хатки с мельницей-ветряком, чтоб было как в книге Серафимовича.
  А первыми этот клондайк открыли водители дальнобойщики. Они разнесли добрую славу о местных поварах-кулинарах по дорогам бескрайней страны. Многие теперь специально делают крюк, чтобы в том убедиться, и наш тоже не исключение:
   - Вы, - сказал, - как хотите, а я потерплю до Воронежской.
  Там и удобный подъезд, и автобус есть, где поставить, и кормят как дома.
   Из Витьки сейчас математик как год назад. Отвернулся к окну, вылупил зенки, и улыбка дурацкая до ушей. Забрал у него часы - не шелохнулся. Значит, думаю, так тебе они и нужны. Подхватился, отнёс хозяину. Он, как я и ожидал, не удержался чтоб не съязвить:
   - Что ты там, гандрюшонок, о поэзии говорил?!
   Я тык, да мык, а он схватил меня за рукав:
   - Садись, пионэр, да послушай, что дяденька Саша будет тебе втолковывать. Э, мужики, посуньтесь! Вас это тоже касается...
   А у тех свои разговоры. Ведь поэты молчат только наедине с бумагой. Тем более, "Рубин"! Он ведь по девяносто восемь копеек хороший был. Это потом, уже по рубль две, с белой пластмассовой пробочкой, годился только на то, чтобы красить велосипеды.
   Что у Киричека до старости не отнять, так это умение в шесть секунд овладевать вниманием аудитории:
   - Вот ты, Семён, - Сашка намётанным взглядом вычленил из окружения хранителя большого портфеля. - Ну-ка, Семён, скажи, ты помнишь те времена, когда стихи из тебя выходили вместе с дыханием? Будто их кто-то на ухо нашептал?
   - У-у! - коротко взвыл он. - Когда оно было!
   - А теперь? Говори, говори, не стесняйся. Здесь все свои.
   - Теперь, мужики, если кто-то и шепчет, то сам себе. Или она, - Михайлов известным жестом обозначил щелчок по кадыку, - Но опять же, сколько зальёшь, столько на выходе и получишь.
   Поэты загалдели, зашевелились.
   - Усёк, босота? - Загадочно подмигнув, Киричек хотел было взъерошить мой чуб, но я увернулся. - Иди и пиши, пока пишется! Нечего тебе тут взрослые разговоры подслушивать...
   - Уже написал! - отойдя в сторону, бесшабашно выкрикнул я. Так звонко, что все замолчали.
   - Ну-ка, ну-ка! - подбоченился Сашка. - Тишина в зале! А теперь слушаем, что пионэр школьник для нас сочинил!
   Подавшись вперёд, устремившись взглядом направо, как будто бы умиляясь всему, что мелькает за пыльным окном, с восторгом в словах и в душе, я зачитал:
  
   На Кубани небо озорное
   Рассыпает осени дары
   И Лаба, как Киричек в запое,
   Падает с невидимой горы.
  
   Судя по тому, как хохотал Алексей Данилов, он себя во мне не узнал и первые две стрки им ещё не написаны. А может, узнал, да в молодые годы не был таким обидчивым. Его поэзия что-то с чем-то, а сам он не трибун, не философ, а лирик и пейзажист. Причём, пейзажист, не создавший ни одного крупного полотна. Всё у него этюды, наброски да зарисовки. Читаешь отдельный стих в общей литературной подборке - придраться не к чему. А поставь рядом два-три - и тоска! Везде у него горы, Лаба, лес, пшеничное поле да солнышко в небе. То же самое, только вид сбоку.
   Насчёт сравнений - тут да. Мог Митрофанович поставить в тупик, ошарашить и восхитить. Хотелось порой взять иную строку, в ладонях согреть - и к свету её, к свету! Что за чудушко за такое, из чего так мастерски выплетено?!
  
   "На душе и у меня не май,
   И у жизни этой пляска беса.
   Ты меня, как друга, вспоминай
   Скрипкой облетающего леса".
  
   Я его, помню, за ту скрипку убить хотел:
   - Меняй, - говорю, - на что хочешь! Не могу видеть эту белиберду!
   А он ни в какую. Слюной брызжет:
   - Оставь!!!
   Потом уже, когда Данилова давно уже схоронили, выбрались мы с соседом в Переправную за грибами. Напрыгался я по горам, сел на полянке, курю. И тут... звук такой долгий: "та-ш...". Будто колок на гитаре сел, и басовая струна назад подалась. Даже сухая листва на деревьях зашевелилась.
   Закурил я ещё одну. Вон оно, думаю, чо! Митрофанович писал про акустику, а я прочитал про звук.
   Водка с собой была, там же и помянул... какие нафик грибы, совесть заныла.
   Вот ведь как! Обидел я тогда старого человека - до последней минуты помнил, переживал. А всё почему? Мёртвые сраму не имут и обид не прощают. Они оставляют их нашей памяти. Сейчас вот, пытался задеть Алексея Данилова - и никаких угрызений совести.
  Уж больно он не тянет на мёртвого.
   ***
  
   Дальше ничего запоминающегося. Нет, вру. Один раз память тряхнуло. Едим мы с Григорьевым хаш, а из-за перегородки, где кухня: "Тополя, тополя, в город мой влюблённые" в исполнении ансамбля "Орэра". Дядька водитель встал, крикнул, чтобы сделали тише, в дороге, мол, шум задолбал. Только я всё равно, по изредка долетающим звукам, отслеживал слова и мелодию. Типа того, что пел про себя. Как не запомнить, если наша Железнодорожная улица сплошь тополиная и по ту, и по другую стороны Куксы?
   Ну и так, мелочи. Асфальт около автобуса был расчерчен для игры в классики. Тысячу лет не видел, а если и видел, не замечал, пока песня не разбередила.
   - Умеешь? - спросил у Витька.
   - Чё я, баба? А ты?
   - Спрашиваешь...
   Поэты нескоро ещё вышли. У них там свой стол был. Они без водки хаш не едят. Потынялись мы с корефаном. Посмотрели, как дядька шофёр колёса пинает, льёт бензин через лейку в горлышко бензобака. Нормальный мужик. Только песен не хочет слушать ни хороших и не плохих. Вообще никаких. И что, интересно, он делает когда выпьет? Киричек - тот любит поговорить. Сидит как-то на летней веранде ресторана "Лаба", смотрит: окно настежь открыто в кабинете секретаря горкома. И сам он вроде без дела из угла в угол шатается. Влез да поговорил. Тем же путём ретировался, когда у хозяина кабинета закончились аргументы и стал он наряд милиции вызывать.
Оценка: 9.31*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Ю.Кварц "Пробуждение"(Уся (Wuxia)) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези) О.Гринберга "Отбор без правил"(Любовное фэнтези) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) М.Ртуть "Попала, или Муж под кроватью"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) K.Sveshnikov "Oммо. Начало"(Киберпанк) Т.Рем "Призванная быть любимой – 3. Раскрыть крылья"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"