Бородин Саша: другие произведения.

Черный Яр

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  
  
  
  
  ЧЁРНЫЙ ЯР
  
  
  
  
  
  
  
  
  Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки.
   Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит.
   Идёт ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём и возвращается ветер на круги свои.
   (Екклесиаст. Глава 1)
  
  
  
  А весенний ветер особенно. Как начнёт крутить весенуха в начале мая, так и не захочешь, а обхохочешься, глядя как иной раз Баниха начинает ловить свои сохнущие шаровары. Лилово-белые да потешные, полетели шаровары в пляс диковинный. Танцуют в воздухе, гармонью разливаются. И смешно, и в плач - как пойдёт она вприсядку, стремясь поймать их, по-ведьмачьи шипя и плюясь в соседку свою Кудилиху, желая, чтобы ветер ушёл пировать к ней. А тот, весёлый и забавный, толкается, опрокидывает её, шутит да играется, а иной раз саданёт из-за угла дубиною, как будто вопрошает: проснись, проснись, человек, оглянись вокруг... Верно ли ты живёшь, человек, хорошо ли тебе на земле?.. То ли ты делаешь, человек?
  Хороша весна северная! Чудно как хороша! Когда птички поют да небо голубое, когда ручьи студёные да ветра шальные... Когда другой раз на промёрзлой земле, ломом не пробиваемой от холода, в одну ночь рождается мать-и-мачеха, и десятки этих маленьких солнц, перемигиваясь друг с дружкой, тянутся наверх, толкаемые Матерью Вод навстречу Благодати Отца своего Небесного. А она, благодать эта, пробиваясь сквозь тяжёлые колодцы северных туч, даёт им ту часть безмерного покоя, которая раздаётся всем поровну, любя и не стыдясь.
  Меняется весной всё. Стряхивается восточным ветром да смывается водой. Силы земли да неба, решая немного ось свою подправить, меняют порой даже направление.
  Верх и низ меняются от этих игрищ. Распылится соль земли, разметается. Разъядрится у ней сила то из-под самого ее нутра, как на воздух ерш поднятый расшиперится и такой сок пустит , что все размножаться начинают. Поют, пляшут, веселятся да чирикают целыми болотами, изо всех сил своих воробьиных к свету тянутся.
  Именно поэтому весной самое время для гуся.
  Для перелётного гуся - охотничьего, серого да дикого - можно даже сказать, боевого. На добычу его аккурат самое время.
   Задумывался ли ты, читатель, на кой ляд перелётный гусь летает туда-сюда по направлению север - юг ? Жил бы он себе на юге да и не летал бы никуда? Никто его с юга не гонит, врагов у него особых, исключая человека, там нет, еды у гуся там полно. Кто ж его на север обратно по весне гонит? Каждый год... Упорно... Косяком туда-обратно, на тысячи километров от насиженных мест летают стаи гусиные, заполняя прозрачную синеву криком своим да притягивая запутавшуюся душу человеческую вверх наконец-то глянуть...
   Планирует гусь, между прочим, целые операции, называемые на языке людском не иначе как разведкой и стратегией. Разрабатывает гусь пути отхода, жертвует своими собратьями ради спасения стаи в экстремальных ситуациях - всё это ради чего? Чувства родины у гуся, согласно современной науке, не существует, красоты птица божья понять не может, экстремальных инстинктов в природе нет, а вот другие есть. Инстинкт размножения гусем движет. Сохранения стаи своей инстинкт. Родом. В верном, надо сказать, природе направлении...
  Ах, красиво гусь идёт по весне! Косяк за косяком, гогоча радостно. Как боевой самолет, на посадку заходит - в болотце ли, лужок; если приманить умеючи да повадки все птичьи знать лучше любого орнитолога, да ещё много чего надобно знать охотнику, притаившемуся порой в болоте, шалаше, на дереве или даже в канаве... А он, чёрт такой с ружьём, если захочет, в страсти своей первобытной такого навыдумывает, что ты мимо него в шаге пройдёшь и не заметишь. Шагнёшь ты в канаву, осмотришь ли дерево, а иной раз и мимо шалаша промахнёшься - а не увидишь его, притаившегося в страсти своей, во что бы то ни стало стремящегося удовлетворить свой первобытный инстинкт.
  Вот так и гусь. Надо так сделать, чтобы гусь, летевший с юга на север, видел сверху только чучельные профиля в привычном ему, гусю, пейзаже и думал о предстоящей славной кормёжке на болоте да услаждающих его гусиную душу играх. Но никак не должен гусь заметить, что в болоте затаился Фёдор Лукич Раскольников - мужичок лет сорока бывший рабочий железной дороги, токарь, слесарь, философ и самый добычливый охотник здешних мест.
  Жил и живёт Федька в Бабонегове всю свою жизнь. Во всём и всегда хочет дойти до сути самой и завоевать в этой самой сути самый что ни на есть мировой рекорд. И завоевал бы! Но ставит рекорды только в запоях. И если бы по этому виду спорта проводились серьёзные соревнования, то сидеть бы Федьке в жюри - это факт! Жили когда-то здесь, в Бабонегове, и предки его, насколько бабка ему рассказывала, а вот сам Федька из этих самых предков помнит хорошо только деда Константина, которого молва народная сохранила как искусного кузнеца, страшного пьяницу и известного шалуна по бабьей части.
   Самой главной сути - сути благодати - Федя так и не познал, хотя последние месяцы искал её каждый день, стремясь понять причину конфликтных своих отношений между собственным сознанием и неосознаваемыми психическими процессами, проще говоря - куда его тянет больше: к Люське или в лес. Результат этого конфликта перед вами - вернёмся же в канаву...
  Наполовину распущенные бродни да камуфляжная охотничья одежда несомненно указывали на то, что Фёдор Лукич притаился в ней не случайно. Однако, может, война на дворе, и выслеживает в канаве Федька какого-никакого, а врага? Может, Отечество в опасности? Ратуйте, християне! Вот только настораживает наблюдателя звук подозрительный, а самого Фёдора выдают неестественная для охотника поза - лицом вниз и раскинувшись, - неряшливо торчащая из-под камуфляжа тельняшка, сытый громовой храп да отсутствие в пределах видимости какого-либо вида оружья, палки, гранаты или, не дай бог, ещё какого-либо грозного предмета.
  Указывает всё на то, что до места предполагаемой охотничьей засидки не дошёл Федюня метров этак сто, безнадёжно упав с усталости аккурат по направлению к шалашу. Голова страдальца была свёрнута круто вбок, угодивши при падении в высокую мягкую кочку, а уровень болотной водицы при этом опасно отстоял ото рта пальца этак на три, давая при храпе мелкую рябь. Терпеливый ангел-хранитель в очередной раз сохранил в теле бессмертную Федькину душу. А оно - тело, - с закинутыми назад руками, чуть кривым корпусом и почему-то идеально выпрямленными ногами напоминало стрелу, упавшую в болоте, так и не долетев до цели, но, в общем-то, в правильно заданном направлении.
  Это самое направление в Федькиной семье было потомственным, а само это слово в лексиконе Федькиной бабки - ключевым. По нему она определяла степень вины деда Константина, когда тот, не дойдя вечером из кузни до дому, падал без чувств - как он сам говорил бабке, "от тяжёлого кузнечного перегару". При этом если дед лежал головой по направлению к дому, наказание было минимальным. Но если ход мыслей кузнеца был направлен в сторону дома Аньки-хрюкалки, или, не дай бог, Наташки-Ухо, то репрессии, которым он затем подвергался, напоминали смутные времена Сражающихся Царств.
  
  Неустойчивая погода на севере, капризная. Вроде и солнце припекает - загорать можно, и за ветром очень даже жарко, но тянет с земли холодом пронизывающим, тянет всей солью земли, тянет духом...
  Тянет ветром - освобождающим, порывами, рвущим к черту всё, вместе с ручьями стремящимся смахнуть, стряхнуть всю муть с земли, с себя стряхнуть. Всё! Все условности жизни человеческой, закона условности... И краски сочные да яркие могут на одну минуту эту весну снова в осень или зиму превратить, когда затянет небо не одним слоем облаков и начнёт дождик капать. А бывает, что и снег, снег метелицею сыпанёт в лицо, да много его так, как в феврале погожим днём. Пышный, мягкий снег, удобный с глазу, как Люськина ж... Как желанная перина, в общем, приснившаяся в то раннее утро Фёдору Лукичу... Вода весной в Бабонегове везде, поэтому неудивительно, что она была первой, что Федька в то утро увидал.
  Холодная и тёмная, крайне жёстко уступала она перине, проигрывала в ощущениях и цветовой гамме, пугающе трезвила и страшно сказать - довела наконец, зараза, до такого состояния, что взрывающийся Федькин мозг включил жуткий видеоряд, где Федька мылся в бане накануне, пил водку, мечтал, ходил к Никодиму на самоварчик, опять пил один, опять мечтал, бегал вкруг дома голый, неубедительно зазывая Люську к себе на барсука с картошкой, а та, махая с перины рукой, уж во сне иль наяву предлагала ему взварного горячего чаю со сливками и называла его ласково Федюнюшка...
  Всё ещё оставаясь в положении сломанной стрелы и чувствуя, что собачий холод и противная мерзкая мокрость спереди превышают все остальные чувства, мыча, как бычок-трёхлеток, Федюнюшка откинулся назад. Тотчас мокрость гадко образовалась сзади, а сверху брызнуло в глаза золотом на синеве. Сев на кочке, охотник огляделся. Спереди чудесным образом открывалась перед ним деревня Бабонегово. Десяток домов сереньких да с крышами, сарайчики и стожок. Его собственный - Фёдора Лукича, - соседа Никодима да Люськи-скотницы и там далее - дом покойницы Устиньи, ворота Селивана, Банихин-Кудилихин бруствер, и далее по списку - Агриппина ягодница, Фёкла косая, дом хлебницы Феодосии и прочих, прочих разных славных жителей, что живут по рекам да лесам великой земли нашей, по горам, морям и лугам, и другим порой неведомым окрестностям.
  Меж тем вот, справа от Федьки - Афонькина Гора, слева - вырубленный лес, а сзади - она, Федькина засидка, шалаш, то есть, охотничий. Всё и царство-то, прости Господи! Посередь его, вымокший с ног до головы, без шапки и на кочке, трясясь от холода и жесточайшего похмелья, восседает сам император царства сия Фёдор Лукич Первый...
   Включили звук, подул ветер, послышался гусиный гогот - задышала жизнь да забурлила, запрыгала, заиграла красками немыслимыми. Чуть правее медитирующего Фёдора заходил на посадку гусиный косяк.
  - Лапки видны, - машинально подумал тот, вставая раком... - Ла-ап-ки-и...Кра-а-а-асненькие!
  Стая, не в силах побороть оптический обман приманки, пошла на второй круг, распадаясь на пары на болоте, садясь, осматриваясь и наблюдая, как, борясь с собой да плескаясь в луже, тщетно тянется Федя по сторонам, упорно ища ружьё...
  Летал в небе журавль, пересвистывалась разная пичуга, каждая клетка радовалась солнечной благодати; водный жучишка, припадая на повреждённую где-то ножку, показывал свою произвольную программу, да ещё булькал ручей тёмный, когда, ругая болото, Люську, самогонку, гусей и даже зачем-то баню, брёл Федька бездумно к шалашу. Мысли путались, роились, мерзко выпрыгивали из головы железными гвоздями, а кроме этих жутких гвоздей бил кто-то молотом в самое-самое темя - так что холод если и заставлял двигаться быстрее, то останавливала каждый шаг чудовищная головная боль. Противная сырость в штанах и сапогах упорно заставляла непечатно поминать конечное направление, в особенности наследную его часть и вообще все возможные и невозможные великорусские беды и несчастья.
  - Тебе зачем в шалаш-то, дурило? - вдруг раздался в голове глас небесный, и Федька остановился. Тут бы надобно отметить, что внутренний голос в Федькиной голове всегда был бабкиным. Что бы где ни случалось, каких бы коленец в жизни он ни выкидывал - нет-нет, а и появлялась в его сознании бабка с пальцем, скрюченным, как епископский посох. Этим пальцем бабка пользовалась, надо сказать, весьма искусно премерзко и больно стучала им по голове и другим неожиданным местам.
  - Зачем в шалаш то, голубь? - повторила бабка ласково и противно захихикала.
  - За ружьём..
  - Ты ж не дошёл до шалаша-то вчера, придурок! Нет его там...
  - Ну, может быть, и дошёл...
  - Мели, Емеля, - твоя неделя, - лениво сказал голос и, казалось, замолк.
  ...Чавк-чавк... Нет, наверное, хуже поверхности, по которой ноги человеческие ходят, чем болото по весне! Маятно да тяжко - не ходьба, а морока одна. Всё на свете проклинаешь, в воду по колено проваливаясь, и дай бы бог, что ещё по колено! Оттого и ягодку болотную морошкой прозвали. Вкусная, ароматная ягодка северная, собираемая по кочкам, в июле и на комарах. Вся подлость сбора морошки в том, что в кузове она начинает обминаться и катастрофически оседать или, как говаривает Агриппина, "ссять начинает".
   Федька шёл, тяжело дыша. Ноги проваливались в болотную жижу,
  - Не дошёл, не дошёл, не дошёл... - опять премерзко запричитала откуда-то сверху бабка и плесканула матом такое ругательство, что печатать его просто нет никакой возможности. И пока Федя, открыв рот, сам тщетно пытался переварить в голове эту неведомо сложную вербальную конструкцию, - гадко закончила: - Нюркина дыра! В Нюркиной дыре смотри!
   Через мгновение в голове раздался мерзкий скрип, шум, и, вякнув ещё что-то не очень лестное, бабка испарилась в ясных небесах.
  "Где ружьё? Ружьё где?" - просто и ненатужно выскочила воробьём мысль. Как болото ни знобило, как ни вбивал в голову при каждом шаге железные гвозди чёрт, а от мысли о ружье в пот бросило Фёдора Лукича.
  Иж 54-12 калибра - великолепное ружьё, доставшееся Фёдору от деда, служившее ему верой и правдой и выручавшее самого Федьку из различных охотничьих и не только передряг, безнадёжно сгинуло где-то в чавкающей болотной жиже. Всякий знает: нет хуже для человека, чем потерять своё оружие. Ни оправдания, ни пощады тому нет! Это Федька знал точно, и поэтому никаких оправданий себе не искал... Корил себя Лукич самыми последними словами, когда, ползая на коленях, пытался найти верного своего друга и помощника. Корил, исходя злобой на беспутство своё и шалопайство. Слезу даже пустил искреннюю. И вот было отчаявшись уже в самый край и сидючи в шалаше ёлочном с мокрой жопой да болью головной, поклялся Федя страшной клятвой, что не возьмёт в рот больше ни капли!. Крепко сказал. Из шалаша выскочил, оземь шапку бросил и ногой топнул. И если б в небесной канцелярии был калькулятор, или ещё какой счетный предмет, то показал бы предмет сей, что клятва эта дана (с киданием шапки и без) шестьдесят два раза, с топаньем ногой - сто пятьдесят девять, с иными действиями подобными - сто тридцать шесть, а общее число клятв составляет триста пятьдесят семь.
  
  В Эпоху Сражающихся Царств, когда государственное направление было с севера на юг, Бабонегово представляло собой обычную деревню по обе стороны дороги, соединяющей, согласно этому направлению, север с югом. Пока Царства сражались, в Нюркиной лавке было два сорта водки и тушёнка без этикетки. По единственному в деревне телевизору показывали раз в неделю художественный фильм, а Никодим, тогда ещё не болеющий запоями, а бывший в самом соку мужчиною, ходил по деревне гоголем, "ездил в город" и смотрел на баб, как молодой волк на барана.
  В эпоху Великих Перемен, когда меняли направление, разрушили заодно и дорогу - всяческое движение прекратилось, и в течение пятнадцати последующих лет Никодим видел только два раза Люськин зад, да и то, когда усёк ее в бане. Поскольку была разрушена дорога, то исчезла и Нюркина лавка. Сама же Нюрка продала свою избёнку, поплакала и вышла замуж за молдаванина. Исчезла и водка - и все дружно перешли на самогон. Федька за неделю смастерил всем сельчанам по аппарату на избу, и начались смелые эксперименты общества в области виноделия и самогоноварения. Идея же завести один аппарат на деревню, встреченная поначалу с восторгом, провалилась на первом же дележе конечного продукта.
  В годы, когда переводили стрелки, еду в деревню доставляли вертолётами, сбрасывая на головы восхищенных селян гуманитарную тушёнку и телевизоры. Телевизоры при падении бились, а непортящиеся хлеб и сало приводили в благоговейный трепет Никодима, любившего разглядывать замысловатые этикетки с иностранными буквами.
   И вот в самом начале Эпохи Стабильной Неудовлетворённости, когда началось и стало с каждым днём увеличиваться заметное движение с востока на запад, вернулась Нюрка с двумя детьми и без молдаванина, увеличив количество сортов водки в лавке до пятидесяти. Тушёнку перестали кидать с вертолётов и стали завозить машинами какие-то личности с ясными и честными глазами. На этикетке консервов теперь был изображён Берия без пенсне; лик его венчал лавровый венец, а по краю банки патриотически кричала надпись: "За Родину!"
  В первые годы Всеобщей Трассотизации, когда достижения научно-технического прогресса стали заменять все естественные человеческие надобности, объясняя это заботой о населении, телевизоры-телефоны-интернет поставили в каждый дом почти насильно, и Никодим попал в рай.
  Шло время, мир лихорадило, Европу нещадно трясли экономические кризисы, Франция приняла магометантство, Америка породнилась с Китаем, Россия же, получив новую религию и национальную идею, ощетинилась, отсобачила себе Аляску, острова Куку-Руку - и вот, приблизительно в восемнадцатый год от Строительства Трассы начались на селе такие перемены, которые и описывает это правдивое повествование. В Бабонегове же в то время в дождливом январе, по меткому выражению тётки Авдотьи, вдруг "ни с хера" вскрылась Северная Двина, стоявшая во льду почитай уж три месяца, в Миннесоте грянули пятидесятиградусные морозы, а Египетские пирамиды замела страшная метель
   Как раз тем годом, поутру да по весне, по лужам, по горе, чуть не раком пятясь или какой ещё другой зверью неведомой полз Лукич к дому своему... Так или иначе, но то ли безнадёжно потерянное ружьё, то ли красные гусиные лапки, так и стоявшие заманчиво в глазах и призывавшие охотника к выстрелу, то ли благодать какая небесная, на мгновенье сошедшая в грешное его темя, иль ещё какой неведомый предмет, но в тот весенний день со стороны Афонькиной горы в Бабонегово крался уже совершенно иной Федька. Что-то такое повернулось в голове его, раздираемой мятежными противоречиями, и полз он в сторону дома своего, перепачканный болотной тиной, обновлённый и чистый. "Дома оно, ружьё-то... - неуверенно улыбаясь думал он. - Дома..."
   Федькин дом с Никодимом общих заборов не имели, и тому причин было несколько. Забор на севере - вообще вещь, надобно сказать, особая: по фасаду интересная, по форме затейная, по высоте очень даже низкая, и вообще со всяких разных неведомых предметов может этот забор сооружаться (природного происхождения и нет), выполняя функции не охранные, а большей частью эстетические, а всё потому, что людям, здесь живущим, нечего друг от друга охранять и посему заборы им и вовсе не нужны. Как говаривала покойница Устинья, "в наших краях и так-то ты, парнёк, еле жив, не до воровства тебе тут будет". Поэтому не запирают в деревне дверей, а просто приставляют к дверям метлу, когда часом уходят в лавку, к Никодиму на самоварчик или на заутреню к Ерофею. Ну или ещё за какой-никакой неведомой надобностью... Мало ли куда человеку приспичит, если у него добрые соседи, Родина за душой, а карман жжёт честно заработанный червонец.
  Так вот, забор. Забор в Бабонегове был средством не разделения границ, а средством самовыражения. К примеру, Баниха и Кудилиха разделены меж собой вовсе даже не забором, а земляной насыпью или даже, прямо скажем, валом. Вал этот известные на всю деревню сплетницы и интриганки нарыли как-то в осень, когда рассорились меж собой просто вусмерть в результате очередных разногласий с внутренней государственной политикой, а также ещё и потому, что Кудилиха, будучи как-то слегка навеселе от брусничной настойки, обвинила Баниху в краже мешка со свежей морковью и прилюдно плюнула той в глаз.
  Коварная ведьма как бы неосторожно прошвырнулась в лавке о каком-то узбеке, невесть откуда взявшемся в деревне. Узбек этот три дня копал Банихе огород и мылся после этого у неё же в бане, где его и подстерегла Кудилиха, подло спрятавшаяся меж тем за банным углом. Появившаяся из дому Баниха с накрашенными губами и направлявшаяся меж тем прямиком опять же в баню, превратила стерву-соседку в истинную ведьму на метле. Летая на той самой метле из дома в дом по всему Бабонегову, Кудилиха в течение недели взахлёб рассказывала о том, что вытворяет её соседка с представителями союза непризнанных государств. Три дня потом соседки рыли земляной вал - каждая со своей стороны, - обливаясь пóтом, понося друг дружку бранными словами и махая лопатами, как при строительстве противотанковых укреплений.
   Со стороны Банихи вал засажен одуванчиками, со стороны Кудилихи - репейником и крапивой. Кудилихинская коза, забывшись или по животному своему недопониманию топчет Банихинские посадки, партизански обходя насыпь в самом доступном для козы месте. Меж тем Баниха каждую весну увеличивает свой огород за счёт Кудилихинского куска земли, вековым клином вторгшегося на её территорию со времён монархии, беззастенчиво его подкапывая. Это в Бабонегове знают все с рождения, как и то, что по этим причинам между соседками вспыхивают войны по весне, на просмотр которых всё село ходит, как в театр.
  Скользкий на язык Никодим называет вал меж соседками "бруствер" - так его называет и вся деревня.
  Странная вещь - забор. Дядька Селиван, к примеру, в прошлом годе проломил башку старшему сыну. Тот, вернувшись из мест заключения, удумал отгородить себе участок земли колючей проволокой и забором величиной в два аршина и творить там всякие безобразия, но творил он их не больше дня, потому что Селиван, вернувшись с реки и не вовремя остограммившись, спустил на сына собак. Верка и Катька, насмотревшись Интернету, насадили всяких дивных заморских трав вдоль своих границ и играют меж них на гуслях. У Тимофея Бешеного забор сделан из бутылок. Фасад - венцом стеклянным из пивных да водочных - ещё батя Бешеного делал, края и тыл - однотонные, тёмно-зелёные и из стекла. Сам Тимофей их полжизни выкладывал. Бордюр же из пивных банок сейчас сыновья и внуки кладут, методично обрабатывая строительный материал с самого утра. А Никифорову канаву показывали даже по телевизору...
  Случилось так, что Никифор Ильин - в прошлом тракторист-механизатор - вбил себе в голову, что может выкопать вкруг своего дома ров шириной в аршин и глубиной в четыре - "чтоб в ём лебеди плавали". Что только потом ни было, что бы люди ни говорили... И пальцем у виска крутили, и врача психического с городу привозили, и даже вязать пытались... Ан нет - не перестаёт копать Ильин, и всё тут! Втемяшилась блажь в мужика крепко - настолько, что приехавший из городу доктор даже исхитрился написать диссертацию, где и указал новое, неведомое науке клиническое наблюдение. Трудился Никифор фанатично, прерываясь только на сон и еду, постепенно теряя к собственной персоне всяческий интерес. Он изрядно похудел, осунулся, а в глазах его вместо прежде плясавших жуткую тарантеллу чертей стала появляться какая-то добрая печаль. Потихоньку к нему теряли интерес и остальные, поскольку Никифор напрочь перестал появляться в обществе и даже перестал отмечаться на заутрене у Ерофея.
  "Зато пить бросил", - ворчала Кудилиха, глядя, как Никифор зарывает в землю остатки мятущегося ума. Прорехи в образовании, отсутствие необходимых знаний в области каналостроения и существенный недостаток жизненного опыта в данном вопросе только раздували в душе механизатора пламя созидания. Внутренний бес играл с Ильиным в шашки и по всем статьям, казалось, выигрывал, напрочь выключив у него в голове понимание того факта, что дом хоть и стоял в низине и был крайним к Двине, но законы гидромелиорации никак не позволяли прийти в канаву двинской воде - просто ни по каким обстоятельствам. Интрига же состояла в том, что Никифор был уверен, что вода к нему ПРИДЁТ, уродуясь на своей каторге, голодая и копая ров с пугающей быстротой.
  Прошло три года - и то ли вдруг поняв всю бесперспективность проекта, то ли ещё по какой неведомой надобности, но закрылся Никифор как-то поутру в своей избе и таинственно затих.
  Соседствующая же с ним Баниха, увидав краем глаза, как тракторист с прочной верёвкой вошёл в дом, побежала уже делиться новостью с подругой. Кудилиха, вмиг оседлавшая метлу, полетела к деревенскому колодцу на водопой, стремясь первой растрещать сорокою эту новость на всю деревню. Но тут то ли Господь излил благодать свою на землю, то ли на Плесецком космодроме ракету в небеса запустили, или же враги отечества нашего начали какое волновое оружие испытывать, но грянул гром небесный и полил над Бабонеговом тропический ливень стеной. Потоки воды, бушевавшие в деревне несколько часов, согласно законам физики, слились в три крупных ручья, которые, в свою очередь, за ночь аккуратно заполнили Никифоровский ров...
  Через неделю, когда в ров прилетели первые дикие лесные утки, Никифор стал Просветленным...
  
  Два дома перед нами. Слева - Фёдора, справа - Никодима. Это если с севера на юг глядеть. А на северо-восток встать да пятьдесят шагов сделать - так прямо и увидите Никодимский самопад. Самопад как самопад - ничего особенного. Только без двери, притвору или ещё какой маскировки неведомой. То есть нет там абсолютно никакой ни калитки, ни прикрывающей срам какой-никакой доски. Открывается самопад видом дивным на лесок, болотце да гору Афонькину. В нём, удобно расположившись и наслаждаясь утренним покоем, с неизменной "Примой", заправленной в изящный длинный дамский мундштук, сидит сам Никодим. Встроил плотник в ограниченное пространство столик, книжную полочку и стульчак, подобный тому, который был у Людовика XIV, на котором тот король французский принимал свой совет министров. Попытался было Никодим приладить на самопад ещё почтовый ящик, но Клавка-почтальонша объявила полное несогласие с подобными инновациями и послала Кодю к ебеням. Изучает обычно Никодим на троне Канта и Шиллера, с которыми громко спорит в вопросах взаимоотношений животной природы человека с его духовной сущностью.
  - Здорово, Фёдор Лукич! - донёсся с северо-востока глас человеческий.
  - И тебе не хворать... Ты б хоть дверь, что ли, сюда какую пристроил...
  - А на хрена? Чё тут, Федя, брать-то, кроме писем об эстетике?
  Весь следующий день соседи искали ружьё. Федя перерыл весь дом, участок и с десяток раз сбегал по тропе до шалаша. Он шаг за шагом на карачках с граблями и без облазил свою горку и даже с отчаяния заглянул Никодиму в самопад.
  Тот же, на обязанностях друга, участливо перерыл у себя весь дом и тоже пытался восстановить в памяти вчерашний свой день и ночь, когда он пил, мечтал, ходил в гости к Федьке пить водку, а потом стрелял из рогатки по Агриппининскому дому, стремясь высадить окно.
  - Так вот, потом ты, как голый-то побегал, в дом бросился и там сидел. А через час где-то, как осёдланный - вот, ей-богу, из дома вылетел и на болото побёг, а вот с ружьём ты был или без, я точно не видал.
   Накопившийся за месяц хмель выходил туго, с сердцем и через пот, а мысль о том, что ружьё безвозвратно потеряно, внушалась бабкой всё чаще. Появляясь, скверная старушенция обзывалась с небес немилосердно, корила, мучила, пугала адским пламенем, позорно издевалась над беспутной Федькиной кредитной историей и всей "егонной его жизнью". Бабка знала всё...
   Наконец, выставив вперёд палец-посох, старуха жамкнула им Федьку под дых и запричитала: "Нюркина дыра, Нюркина дыра, Нюркина дыра по тебе, голубь, плачет!" Лукич, матюгнувшись, выпил медный ковш воды через силу и выскочил на крыльцо, обхватив голову руками.
  Любо-дорого глядеть да слушать, как у нас по весне рябчики резвятся... "Тиу-тью... Тиу-тью..." - самочка кричит. Притаится на кочке или на берёзке и жалобно подзывает к себе хахаля: "При-д-ди-и... при-д-ди-и..." А тот, забыв про всё, сломя голову бросается на этот вечный зов, стремясь создать влюблённую парочку и сотворить то, ради чего всё на этом свете и делается. Поэтому нельзя весной рябчика подманивать и свистеть, вводя его в заблуждение, потому как птичка эта моногамная - в любовь верящая, иначе говоря...
  Нюркина дыра была местом особенным. Представляла собой она небольшой островок на том самом болотце, ведущем прямиком к Афонькиной горе. Островок был всего-то ничего - "шаг да на полтора" про такие говорят, и ничем особенным он бы и приметен не был, кабы не лежал на островке том мёртво камень гранит, не смываемый ни ручьями, ни годами. В середине гранита этого была дырка природная, шириной в ушат. Дырка постоянно была заполнена водой, не промерзающей ни в какую зиму. Глубину этой дырки не мерил только ленивый. Федька любил вспоминать тот случай, когда двое заезжих по пьянке и на спор оставили в Нюркиной дыре новенький рыболовный шнур с грузиком. После того как свинец беспрепятственно и со свистом ушёл вниз, полностью раскатав катушку, один из заезжих взял её, посмотрел на красную надпись "375 м" и сказал компаньону: "Знаете что, Сергей Игнатьевич? Пойдёмте-ка мы отсюда. Глубока Россия... Идёмте к чертям! Водки лучше выпьем..."
  Место это считалось священным, и сюда особо не торопились. Отчего и почему оно называлась Нюркина дыра, не знал даже Дед Ерофей. С продавщицей Нюркой, державшей лавку в деревне, это тоже никак не сладилось, а когда Моня Светлый попытался по этому поводу пошутить, то неделю потом ходил с побоями на лице. Попытки Никодима, позволившего себе мудро сравнить дыру с закромами Родины, тоже особым успехом не увенчались, хотя тема эта постоянно возникает в разговорах за традиционным чаепитием, когда Никодим, будучи человеком весьма осведомлённым в вопросах закромов, спорит с Фёдором, который сам, в свою очередь, чрезвычайно просвещён в вопросах Родины.
  
  - Эй. хозяин! Нам бы водичкой разжиться? Не поможешь?
  Вышел Федька на порог.
  Снаружи оказались двое шоферюг, а на дороге рядом с домом стоял красный трассовоз с ярко кричащей белой надписью: "На запад!".
   - Заходи, колодец там, ведро тоже, - ответствовал хозяин. Лукич был рад, потому что тяжёлое его состояние никак не располагало к одиночеству и пугало разными греховными мыслями. Пока тот, кто помоложе, суетился с водой, другой с Федькой курил на крыльце.
  - Скоро? - спросил Фёдор, кивая на Трассу. Его знобило похмелье, и он всячески старался скрыть эту позорную мелкую рябь, проходившую по рукам, когда он пытался аккуратно стряхнуть пепел.
  - Месяцев через восемь-девять, - сказал тот, вертя в руках умирающую сигарету и думая, куда б её похоронить... участок сдаём вот... будет тут у вас сейчас трассопункт под номером 154-Б, через год ангар поставим, потом тоннель, потом каркасная бригада приедет и дизайнеры... ну а там - глядишь, и "Всеобщая" грянет...
  Двое стояли на пороге. Неба больше не было. Ночь была временем Трассы, и она неотвратимо наступала, проявляясь в жутких фантастических конструкциях из неокарбона, перекрывающих собой привычную линию горизонта градусов на 45. Там, где раньше было небо, жуткой змеиной шкурой светодиодов висела и сверкала она - Трасса. Сменив за последнее десятилетие привычные облачка и тучи на инопланетные, словно ввинченные в небо шурупы и сверкающую сталь, Трасса торжествующе глядела в мир сосёнок и берез, безразлично всасывая в своё железное компьютерное естество мантры кочующего оленевода Хатанзейского, распевавшего их ежевечерне почитай уже как с год.
  "А гробы-ы , как грибы-ы ... в дождь растут желе-езный. В мире-е сталь , мира-а жаль , мы стоим над бездной..." - раздавалось над тайгой когда табор оленевода появлялся в окрестностях деревни.
  - Где край-то уже? - под Вологдой? Сам-то когда? По нашивкам твоим вижу, ты в капралах?
  - Под Петрозаводском. В Няндоме уже каркас поставлен. Вот вас последних в этом месяце оттрассачим, затем чукчей, медведей белых, а там и кончится всё. Ну, или начнётся, сам же понимаешь... "Всеобщая" непредсказуема. Хотя я предпочитаю термин "продолжится", - с какой-то надеждой в голосе закончил шофёр и скрутил окурок в какой-то цивильный комочек.
  - Кидай сюда, - поднёс Федька трясущимися руками водителю пустую банку из-под тушёнки... Чукчи не дают себя трассачить - говорят, грех. И оленей своих не дают; ихние шаманы знаешь что вытворяют?
  - Не дают; цыгане тоже избегают - мы в разъездах видим кое-что, а я вот всем семейством иду... - капрал гордо вытянулся. - Успеваю по возрасту попасть в "статус А"; пришлось, правда, ещё юристом стать. Заочно закончил. Так что без вариантов, - улыбнулся шофёр. - А ты не попадаешь, вижу... Рукодел? Дай угадаю: токарь?
  - Не только. Ну да, оно, конечно, без этого никуда. Если только с белочками да зайчиками здесь остаться, - завёл мучившую его последние года тему Федька и вылил в душу шофёра исповедь отчаяния, пролив при этом слезу. - Слесарничаю ещё и размышлять люблю я... - закончил он с собачьей преданностью, глядя, как шофёр достает из кармана куртки маленькую коньяка.
  - С белочками да зайчиками не получится. И потом зачем? Люди сказывают, что дело стоящее. Да и верить обычно легче всемя. Сам же видишь: перестройка грандиозная, последствия непредсказуемы. Никто ведь, брат, не знает, насколько останешься собой там, и мало того - захочешь ли ты им быть вообще... Вот какие меня тревожат нынче вопросы. При таких-то возможностях, да как не вкусить славы мне самому! - закончил свою проповедь водитель известной фразой героя фильма боевика "Битва с живыми".
  Фёдора заколотило в явь.
  - Бухаешь? - участливо спросил водитель.
  - Есть немного...
  - Да уж, немного... - хмыкнул шоферюга, улыбаясь грустно. - Уж поверь... Я-то про это дело знаю всё....
  Через полчаса, когда молодой доскребал уху из налима, а Федька допивал маленькую коньячную, с коварной любезностью подаренную старшим, который баловался чайком, непрерывно курил прямо в избе и говорил:
  - А вне Трассы первобытным станешь через год. Мы тут всё спорим с коллегами. Появились ведь течения экстремалов. Ну, тех, которые совсем под систему не хотят. Хотят здесь остаться - так вот, мнения разные: от месяца до нескольких десятилетий. Мне вот кажется, что за год вполне можно превратиться в Маугли.
  - Раньше, - мотнул головой Фёдор. Человек - он звереет довольно быстро.
  - Ну а ты ?
  - Что я?! - пьяно и тупо вякнул Фёдор, отваливши челюсть и икнув.
  - Рыло подбери, - усмехнулся шофёр. - Дурак ты и есть дурак... Чмо ты недоделанное! Ты какого к лешему рожна хочешь сам себе или другим доказать?.. Не тот спорт ты, Федюня, выбрал, не тот!.. У тебя во дворе находиться страшно, а ведь видно, что мужик ты с руками... Ты брось бухать-то, двор вот вычисти, прибери всё кругом...
  - А толку?.. Всё одно: "Всеобщая" всем скоро... Да и ты мне нолил, - заныл Фёдор. - Зачем мне нолил? Я ить тебя об этом не просил! - Федька заревел.
  - Но ведь ты человек. Пусть и решено тебе жить в новой эре, жить заново и по-хорошему, пусть ты этого даже и не хочешь, всё равно ты должен им и оставаться. Хотя бы на время и здесь. Хоть на чуть и понарошку, если думаешь, что жизнь твоя в результате "Всеобщей" под угор пойдёт.
  - У вас же на сто километров кругом даже пожрать негде! - встрял молодой. - Двадцать второй век! Болото, одним словом...
  Старшой заговорил о какой-то чебуречной на подьездах к Шенкурску, а молодой с жаром начал рассказывать про модную ныне визуализацию...
  - Устройство небольшое, подключается к трассеру, - с горящими глазами картавил парень. - Ну, или если его нет в трассопункте, можно подключиться. Руку с чипом подносишь - информация считывается, и нирва-аана-аа... В ЗD-очках можешь лететь куда угодно - хоть в Америку, хоть в в Европу. Реальность не просто похожая, а превышает настоящую. Всё! Всё настоящее! - возбуждённо кричал шофёр. - Еда, тёлки, оружие... Природа, вода - всё гораздо круче, чем в живом мире.
  Федька сидел с открытым ртом, очень смеша этим старшего, который не вынимал сигарету изо рта и всё хмыкал -о тревожно сквозь свой нервный смех, слушая молодые откровения.
   А молодой рассказывал и рассказывал, что в прошлом году ездил он посредством визуализатора в Объединённые Арабские Эмираты. Жил там с женой две недели и ходил у этих арабов в ресторан - и подавали в этом ресторане блюда невиданные, вкуса необыкновенного, что пахло в ресторане том, как в раю, что обслуживал их чисто граф и что заплатил он за этот отдых всего то Ендов сорок, о чём нисколько не жалеет.
  - Это сколько в наших-то? - задумчиво спросил Фёдор.
  - Не в деньгах это, - хмыкнул шофер
  - А в чём же?
  - Во времени...
  - Это особая еденица измерения, - встрял парнишка, - в пересчете получается как бы один енд равен одному дню жизни. Трассотизация! Мы не работаем на времени, мы его останавливаем! - Парня вытянуло, он щёлкнул каблуками и выкрикнул модный лозунг, вскинув вверх руку в каком-то масонском приветствии.
  - Как на топливе это, - пояснил парнишка. - Вам так ведь понятней будет? Время берут из каждой индивидуальной жизни. На практике это получается, что ты приходишь на ближайший к тебе трассопункт и дальше, в зависимости от образования, социального положения.. .в классе А ты или Б.
  - Вот здесь мы с ним спорить начинаем. Он мне доказывает, что в этой самой трассе намазан мёдом даже унитаз, а я ему говорю, что такого не бывает, - хмыкнул старший. - Где и кто там в Трассе физику процесса организует? - продолжил он.
  - Нет там физики... для тебя всё само образуется, - кипятился парень. - А так... Открытие "Буддийского синдрома" уже давно всё доказало.
  - А говно? Самоупраздняется?
  - Ты что же - две недели в очках перед телевизором сидел и больше месяца жизни отдал? - с ужасом перебил спорящих Фёдор.
  - Я не перед телевизором сидел, а к трасс-коду подключался! - гордо сказал молодой, - и жил там полной жизнью, гораздо полнее, нежели живёте вы, а то, что я время жизни своей отдал, - так я же в долг отдал, - уверенно сказал молодой. - Отработаю! Правда, мне придётся ещё и по ночам приседать и два месяца только телевизор смотреть придётся...
  - Не пойму я что-то: ты за баранкой, что ли, эти енды зарабатываешь?
  - Нет. За баранкой я ещё деньгами получаю, но когда Трассотизация окончательно наступит, я туда совсем уйду, - с жаром сказал парнишка. - Вы просто не понимаете всего происходящего. Видимо, в силу вашего возраста - извините меня, конечно. Это новый мир, новое человечество, новая эра. Вам надо послушать Зов! Уверяю, что как только вы его услышите, вы перемените всё отношение к этому насквозь прогнившему миру... Кто услышал Зов, тот кидает этот мир! Он уже ему становится ненужным!
  - Как там, вообще, в центре-то? - спросил Федька, заливая кипящий ум очередной стопкой и решая сменить тему.
  - Процесс идёт, - молвил старший, - план выполняют... Царь юродствует, при дворе воруют, а гопьё лезгинку пляшет.
  - А народ?
  - Да как всегда... Безмолвствует народ... Дураком его представляют, дурак он и есть.
  Работяги уехали, а Федька уснул.
  Гонялись в снах за ним какие-то смешные белые кролики и засасывала страшно-чёрная, липкая и жгучая воронка. Метался он по кровати, потел и кричал что-то во сне, а проснувшись, долго и тупо смотрел в потолок, думая, жив ли он ещё или стал уже полноправным и лишённым всего оттрассированным индивидуумом класса Б под номером...
  Утро Трезвой Эры началось для Фёдора на удивление легко. То ли разговоры ночные, то ли безвозвратная потеря ружья, а может, еще какая причина неведомая, отдававшаяся к тому же противной тяжестью в правом боку и тошнотой, но понял Лукич, что пить он больше не будет. Не давал в то утро Федя Всевышнему больше никаких клятв, не топал ногой, не кидал оземь шапку, а когда просто и бесцельно пришёл к Нюркиной лавке, то увидел он всё, всю эту картину как-то просто и сразу. Увидел своё знаменитое на весь белый свет "заведение", как он сам любил его потом называть, красную черепичную крышу и чёрную смоль бревна и даже почувствовал мягкое, особо греющее его - "милое местечко - спасибо, принцесса Уэльская", начертанное собственноручно аглицкой царевной прямо на салфетке и засунутое затем в его, Фёдоров карман.
  Нюркина лавка располагалась в строении, возведённом еще в Эпоху Сражающихся Царств, и была способна вынести авиаудар средней мощности.. Дом был достаточно большой, и в разное время в нём располагались продмаг, столовая, слесарные мастерские, общежитие таджиков и даже крольчатник.
  Сейчас же покинутый в очередной раз беспутной Нюркой дом стоял в очередном запустении, вспоминая развратные и кошмарные годы и надеясь, что в каменных стенах его возродится или обнаружится нечто такое, к чему стоит стремиться этой стране, терзаемой внешними и внутренними противоречиями. Войдя внутрь и бродя по его пустым залам, Фёдор с каким-то неведомым ранее, охватившим его азартом представлял себе задуманное.
  - Здеся вот будут дальнобойщики обедать... здеся девки-мальчики коктейли пить... здеся устроим уголок тет-на-тет... Здеся кухня, здесь клозет...
  Взбунтовавшееся воображение, лишённое привычного допинга, вытворяло в Фёдоровой голове разные мудрёные фантазии. Смотрел Лукич в пустое пространство дома - и видел приятный и простой интерьер, слышал уже хвалебные отзывы и читал восторженные статьи в глянцевых журналах. Всеми рецепторами чуял Федя ароматы Уемских кроликов, припущенных в сливочном бешамеле с репой и морковью, хрустел на зубах его солёный Пинежский груздь в прослойке из тёртого лука с щучьей икрой, и не виделось в голове его в этот момент никаких к этому препятствий. Выбила новая блажь из мужицкой головы все прежние глупые мысли, вымыла ручьём вешним мозг, начисто убрав из него всякое желание пить дальше запоем. Выскочил Федька из лавки возбуждённый и новый и, вдыхая утренний воздух, смотрел, как над тёмным оврагом, густо заросшим елью, летают пёстрые галки да чёрные вороны.
   "Чёрный Яр..." - вспомнилось ему.
  Когда-то, ещё совсем мелким пацаном приходил он на это место с дедом. Овраг был ещё не заросшим, казался большим и красиво выделялся на фоне красного октябрьского осинника своим жёлтым песчаным боком. Дед, улыбаясь оттопыренной в кармане "маленькой", какими-то правдами и неправдами выбитой им из бабки и приобретённой после в сельском продмаге, глядел на летающих птиц и всё повторял и повторял в звенящем чистотой прохладном воздухе:
  - Чёрный Яр это, паря... Чёрный Яр...
  
  - Агриппину надо позвать, - задумчиво произнёс Никодим. - Она как-то хитро свёклу садит.
  Капал воск со свечей; в избе было достаточно жарко. То ли в связи с Трассотизацией, то ли просто в связи с разгильдяйством и воровством, но периодические отключения электричества в Бабонегове были не такой уж и редкостью. Сейчас же, сказать по правде, свет в избе был, но вечерами за традиционным чаепитием Никодим его включал крайне редко. Не любил плотник электрического света. А любил, правду скажем, когда под тяжёлым копчёным образом, озаряемым свечами, стоял накрытый вечерне стол с превосходным тульским самоваром и мелькали по дому таинственные тени да шуршала под полом мышь, играя в прятки с домашним котом. Самовар у Никодима родовой, с медалями и ёмкостью в ведро. Соразмерно со всеми канонами ваби-саби самовар не чищен и покрыт солидным слоем времени. Сушки и сухарики, "Дунькина радость" да колотый сахарок выдают отчаянного сладкоежку, а на ласково накрытом столе глаз вошедшего видит всё, что необходимо для доброго чаепития: блюдечки и вазочки с медком, а также видавшую виды матерчатую куклу для заварочного чайника. Самого же чайника на столе не обнаруживается за полной его ненадобностью, как и ситечка по той же причине. А всё оттого, что Никодим совсем не любит чая, а сам самовар его всегда полон портвейна, который хозяин ласково называет "морилка". Иногда портвейн может быть заменён мадерою. Морилку мастер покупает у Нинки в лавке, а когда та в разъездах - сам ездит за нею в центр. Из чего её делают отечественные виноделы, остаётся, видимо, загадкой даже для них. Вкус напитка плодово-ягодный и сложный, действие её на гепатоциты частенько сравнимо мастером с пропиткой древесины. Расходы на морилку достаточно гуманны, чего нельзя сказать по отношению к самим гепатоцитам. С учётом расходов на кота и электричество получается четыре с лишним ящика в месяц. "Крепче будет", - любит похлопывать себя в области печени Никодим Лаврович Кузенков, наполняя раз в неделю самовар.
  Страшную тайну о том, что в самоваре всегда находится с десяток екатерининских серебряных рублей, на случай сумы иль ещё какого бедствия, знает всё Бабонегово. Видимо, чтобы не смотреть на возможную, и - не дай бог - предначертанную свою участь, Никодим никогда не заглядывает на дно самовара, предпочитая всегда держать его полным.
   Чаепитие с Никодимом - времяпровождение интересное и тяжкое одновременно. Принимая благодать, родился Никодим с золотыми руками и природным чувством красоты, а благодаря батьке - местному гробовщику - приобрёл навыки плотницкие, став прекрасным краснодеревщиком. Так что упаси вас бог даже заикнуться о полировке дуба или пропитке древесины если вы окажетесь у Никодима в гостях! Через три часа лекции, когда вы примете в свою жизнь ремесло краснодеревщика и смиренно попросите взять себя в ученики, всё закончится для вас самоварчиком... Вторая слабость Никодима - это бабы. Во времена Всероссийской Диспансеризации, когда под обследование попали все, чтобы выяснить, кто же всё-таки на Руси еще остался, выявился у Никодима в морилке... пардон, в крови запредельный набор мужеских гормонов или ещё чего-то там неведомое. Профессор четыре раза анализы перепроверял, отсылал в Москву и Массачусетс, восхищался всё: "Да вы ж, батенька, уникум!.. Нет, ну вы посмотрите, какие цифры! Какой набор! Вы ведь небось, будь у вас меньше интеллекта, прямо на улице б небось насиловали? И даже мужчин?! Ай, молодец! Ай, умница! Анатолий Арнольдович, душка! Бросьте свой коньяк, бросьте! Идите же сюда! Я вам такой наборчик продемонстрирую - ахнете!"
  Никодим тогда малость недопонял, что хотел от него профессор, однако уяснил с крестьянской прямотой, что со здоровьем у него всё хорошо и даже в некоторых местах слишком, возымев тем самым впредь некую теоретическую базу для своего безнузданного распутства.
  - На-ко вот, твой, личный, с подстаканничком. Кабы не "Всеобщая", то больших денег этот стакан стоить бы мог. Стоял бы у кого-нибудь в буфете, и глядишь - ещё пара поколений из него могла б спиться.
   Личный гранёный стакан Фёдора располагался на простенькой полке, сколоченной из горбыля. Так, во всяком случае, видел глаз вошедшего. Но чем ближе гость подходил к горбылю, тем больше изумлялся. А бывало так, что не сразу до вошедшего и доходило, что в горбыле, отполированном в зеркало, видит он, как в телевизоре, всё Бабонегово - с домами, стожком, овражком, домом покойницы Устиньи, Селивановской крепостью и даже Люськиной козой, которая непостижимым образом корчила наблюдателю морды из-под смоляного соснового сучка.
  На полке плотника стояли стаканы и стаканчики, чашки и чашечки всех живших на селе жителей, пиала самого Никодима, медный ковш Селивана, Феодосьевская рюмочка, Чаша святой Агриппы и какая-то новая белая кружка с надписью "Вконтакте". Третьего дня она-то и была замечена пронырливой Банихой, результатом чему было то, что Фёкла целый день гонялась за своей четырнадцатилетней Веркой, грозясь нарезать из её жопы ремней, а самому Никодиму спалить дом. Опасливо задвигая кружку в угол, Никодим наливает в пиалу и стакан морилки и в предвкушении работы ума изрекает своё неизменное:
  - Ну! С добрым вечером!
  - Я не буду... ты пей, а я вот чаю, пожалуй, заварю. С собой принёс вот. Иль воды просто дай. Или вообще ничего... - Фёдор скрипнул зубами и перекрестился на потемневший от времени образ, чего не делал никогда в жизни.
  - Не шуткуй, Фёдор, тяжко мне... И так крепился пять часов, друга дожидаючи...
  - Не буду. И не уговаривай! Хоть бей меня, хоть режь - всё... Не буду! А можешь вообще выгнать. Обличье своё я меняю, Кодя, - превращаюсь из человека в дрожащую тварь. И если сейчас обратно не поверну, всё - превращусь! А зверьком мне бегать несподобно. Не имею я на это никакого человечьего права.
  - Да ты третьего дня ещё голый бегал! Человек!..
  - Да бегал, бегал, а вот сейчас больше не буду. И тебя заставлю. А то скоро заколотят тебя, Кодя, в горбыль, а нет у меня никакого желания видеть, как здесь по этому поводу всё Бабонегово соберется, да и чашечки разберёт. Каждый свою.
  Следующий час прошёл бурно. Было всё - крики, буйство, насилие и шантаж, обвинения друг друга в мыслимых и немыслимых грехах, и, как водится, закончилось всё выяснением чистоты крови и родового происхождения с целью определить, кто же из присутствующих помор пархатый, а кто махровый. Доказательства Никодима были, казалось, безупречны. Защищая великое единство народа и самовара, умело оперируя при этом фактами, плотник кричал о духовности и ментальности, об исключительной исторической миссии и пути, о карме и судьбе, а в особенности о "полной ихней общности". В конце концов плюнув и чуть было не разбив драгоценную пиалу об стол, Никодим привёл последний веский аргумент:
  - Портвейн крымский!.. Ты! Ты не будешь пить крымский портвейн?! Да какой же ты русский после этого? Да ты хуже твари всякой! Вон пошёл! Фашист!..
  Часа через полтора два чайных препирательств краснодеревщик наконец уяснил, что от него требуется два десятка столов цельного дерева, притёртых в пол, и стулья венские с буфетом. Частности - на усмотрение мастера. Икнув и потянувшись к самовару, мастер затребовал дерева на матерьял, трёх мальчишек-подмастерьев и авансу. Дерево в традициях коллективизации было решено затребовать у Сидора Косого, про которого вся деревня знала, что хранит он у себя на чердаке морёный дуб, краденный еще в гражданскую. Взяв на всякий случай вилы, сходили за Косым. Тот пытался было отшутиться в традициях той же коллективизации, но когда узнал задумку, выпил половину самовара, тотчас разрядил свой обрез и, стукнув кулаком по столу, объявил деревянный клад прадеда "всё одно никчёмным и пропащим", согласившись следом и двоеперстно перекрестясь.
   В подмастерья заговорщики решили определить Селивановых сыновей - Фрола, Гришку и Кузьму, - которых боялось всё Бабонегово. Получив же в качестве аванса кукиш, Никодим надулся, как мышь на крупу, выпил одну за одной две чашки морилки, спешно налил третью и сказал:
  - Четыре месяца!
  Стукнули по рукам.
  А трасса приближалась, и хоть её и совсем не было слышно, угрожающе скрежетала, лязгала, рычала, проводила напильником по зубам. Днём ли, в солнце, в снег ли, в дождь, ночью - при свете фар неудержимо надвигался на Бабонегово этот всепоглощающий железный дракон. Мешали челюсти этого дракона в небесах этих, и снег посреди августа, и дождь под Новый год. И не было от него ни спасения, ни места, куда бежать, Ни сил, ни желания не было, ни какой-либо другой суеверной надобности, ну, или скажем так: предмета неведомого. И не только желания, но и даже мысли об этом не было ни у кого, потому что готовы были уже целые поколения к Великому Переходу, ждали поколения эти новых свершений и счастья великого, потому что так устроен человек и вся натура его, грешная и слабая.
  Идея Трассотизации, как следствие научно-технического прогресса, как ни странно, зародилась именно в России. Зародилась неожиданно и протекала бурно. Разбуженная от вечного сна резвым пинком, страна не только поднялась с колен, но и по инерции кувырнулась, казалось, в правильно заданном направлении. Трассотизация показалась идеальным выходом из унижающего бездействия и стабильной бесперспективности, и буквально через каких-то десять-пятнадцать лет в неё было вовлечено всё народонаселение, включая детей... Трасса стала культом, символом и смыслом жизни. Идея возможного всеобщего бессмертия подхватилась средствами массовой информации и расхваливалась на все лады с трибун, газет и информационных сайтов государственных организаций. Мир перевернулся, кончился и одичал.
  Самым популярным тостом стал "Все там будем!" - его стали произносить на свадьбах и перестали на похоронах. Здравницы и дифирамбы в честь скорейшего наступления "Всеобщей" пелись гимнами священными на каждом предприятии и учреждении. Банковские клерки и менеджеры по продажам развернули модное течение под лозунгом "Мы уже не люди, ура! Да здравствует Всеобщая!" В детских садах на утренниках малыши строили из кубиков ангары и распевали:
  Мама, я годину лублю!
  Мама, я за годину умлу!
  Тласса мыла, тласса кы-ыла,
  Тласса жизнь мою плодлила.
  Мама я годину лублю!
  Интеллигенция, по обыкновению решавшая судьбы Родины на кухнях и диванах, по вековому своему обыкновению сомневалась, строила доводы и лица, а поднапившись под селёдочку, пьяненько распевала:
  Мы не сеем и не пашем,
  Мы валяем дурака.
  Мы на Трассе хуем машем -
  Разгоняем облака.
   Как и всё сущее, Трасса представляла собой прежде всего систему. И не столько систему ангаров, дорог, коммуникаций, тоннелей, мостов и трассопунктов, сколько систему новых ценностей, нового же мышления, удивительным образом поменяв суть этих понятий на свои противоположности. Как новая религия, Трасса родилась из увеселительных домов, постепенно переводя все ночные удовольствия молодёжи в электронную форму существования. Огромное значение в ней имела так называемая идея Особой Стандартизации общества, или сокращенно "ОСь". Ось являлась следствием всеобщей толерантности, имевшей место в стране последние три десятка лет, и представляла сложную систему новых человеческих взаимоотношений, опирающихся на идею Нового Сознания, в которой отсутствовали такие пережитки, как чувство стыда и неудовлетворённости собой, муки совести и творчества и вообще всяческое желание творить и сеять.
   Как философская категория, Трасса представляла собой коммунизм, помноженный на рай. Индивидуума окружали любые материально-технические блага и удовольствия, для него светило то же солнце, но уже в виде водорода и гелия, пёкся хлеб, но уже в виде пищевых волокон и углеводов, иным словом - сохранялись все виды физиологических ощущений, ибо мир оставался в трассе привычным и родным... Материальные блага и желания индивидуум определял сам, будь то невинный гамбургер, поход в публичный дом или же путешествие на яхте вокруг Антарктиды. Индивидуум свободно создавал яхту и гамбургер посредством щелчка в собственной голове, никоим больше образом не заботясь о ненужной справедливости и чувстве долга самому себе. Пожирать этот гамбургер, стоя на палубе, он мог сколь угодно долго. Для того, чтобы облегчить переход в иное существование, работала целая система трассопунктов. Там за определённую плату, измеряемую ендами, человек переходил в Трассу на то время, которое выбирал сам, имел возможность пожить новой для него жизнью на срок до трёх месяцев...
   И настал ад! Через год в Трассу окончательно ушла треть населения страны, а вторая треть не выходила из неё сутками и неделями. Все индивидуумы клеймились электронно, проходили курс подготовки и исчезали раз и навсегда. При этом человек исчезал физически или просто переходил в электронный свой двойник, оставаясь при этом собой сразу в двух ипостасях. Система полностью гарантировала, что жизнь в экране ничем не уступает прежней; это, собственно, доказывали и многочисленные случаи хакеров-невозвращенцев, которые, обманывая систему, проникали в Трассу насовсем, принимая перед последним обрядом смертельную дозу снотворного. Первый день неофита начинался с клеймения и был обрядовым. После этого индивидуум получал статус, гарантирующий ему любые блага и в любом количестве, в виде своих привычных ощущений после "окончательной и бесповоротной". В Трассе отсутствовали боль и смерть, а время было условной единицей. Зародившись как маленькая компания по производству ангаров удовольствия, она достигла невиданных высот благодаря неожиданно открытой способности этих ангаров к самопроизводству. Тем самым идея быстро стала развиваться и через некоторое время перестала быть уделом избранных. Очень скоро оказалось, что система, развивающаяся сама в себе, затребовала ресурсов на внутреннее жизнеобеспечение. Система откатов уже не работала, и возникла потребность в новой социальной структуре, которая состояла из двух классов индивидуумов. Индивидуумы А, имевшие от двух высших образований и больше, имели право на полную визуализацию и занимались ею уже в полной мере, давая в свободное время консультации, как юридически унизить другого индивидуума в той или иной сфере деятельности человека. Индивидуумы категории Б пользовались ограниченным набором материальных ощущений и должны были в этом исполнять два простых физических действия на выбор, а именно - приседать и наклоняться.
   Окончательный переход в ощущения теоретиками Трассы планировался лет через пятьдесят, когда, по их замыслу, индивидуумы класса Б окончательно "сдвинут ось", а заодно и сократят свою численность до запланированных величин путём "естественного отсева", тем самым обеспечив индивидуумам класса А вечное счастье. Научно технический прогресс в результате открытия "Буддийского синдрома" привёл к революционным проникновениям в области слияния искусственного интеллекта с естественным, и Трассотизация мгновенно завладела умами, приобрела характер государственной религии и курса внутренней политики. Молодёжь, взращённая в Интернете и не привыкшая производить хлеб, вино и колбасу, приняла идею вечной жизни с восторгом.
  Институт метеорологии разработал концепцию, согласно которой жизнь вне Трассы быстрее приобретёт естественный характер без присутствия в ней человека, а некоторые умы уже говорили о скором появлении в нём человекообразных обезьян. "Зелёные" наперебой кричали о будущем естественно-природном увеличении леса, воды и невиданном размножении тигров, про возрождение включённых в Красную Книгу Мёртвых реликтовых леопардов. Академик Воздвиженский, не разделявший общего психоза и настоятельно советовавший коллегам опомниться, был с почётом препровождён в сумасшедший дом. Там же, пребывая в одноместной палате с кипятильником, академик написал труд, главной идеей которого было то, что в результате "Всеобщей" неминуема глобальная климатическая катастрофа, результатом которой, предрекал академик, будут новые ледниковые катаклизмы. Бедолагу никто не хотел слушать, над его идеями издевались, а в его палате часто появлялись телевизионщики и снимались онлайн-шоу
  
  - Вы, Фёдор Лукич, опять безобразить начнёте, - томно и с угрозой шепнула Люська, открывая дверь и пропуская Федьку внутрь, - а нам, честным девушкам это вовсе даже ни к чему! - Люська чуть попятилась назад, потому что вслед за вошедшим и прежде любимым ею мужчиною рванул игривый весенний ветерок и чуть не опрокинул смешную плетёную вазочку со вставленной в неё засохшей веткой черёмухи. Но на вошедшем не увидела она ни былой пьяной сальности, ни злорадной улыбки победителя, ни ещё какой унижающей ее бабскую сущность каверзы. Присмотрелась - и бросило Люську в пот. То ль гром на небе грянул, то ли Бог ей что шепнул, а может, и бес поддал пяткой под ребро, но увидела она в лице вошедшего механизатора такую холодную решимость, что начисто отвернуло её от всякого желания шутить.
  - Что ты, Фёдор... Лица ж нет на тебе... Помер, что ли, кто? Феодосия? Не молчи... не прикасайся ко мне...
  - Окстись, Люся... что ты, право... Жива она, Клаву её по дороге к тебе видел. На бок только тётка жалуется. Я за нас всё думаю. За нас с тобой. И ты думай... сколько?.. сколько нам осталось... восемь?.. десять?.. Ведь подыхаем мы, Люся, как скот падём... как есть ведь сгинем скоро всем совхозом.
  Люська грустно отвела глаза, понимая, что, как всегда, обозналась в чувствах и придётся ей сейчас выпроваживать Фёдора за дверь, и буркнула:
  - До двенадцати вроде... по телевизору говорят... да что ты?! Трясёт же тебя всего... Сколько тебя помню - не видала таким.
  - Давай хоть их... Люсь... а?.. по-человечески? - Фёдора действительно трясло. От холода ли, хмеля или того, что Люськина перина, будучи желанной и такой манящей, мелькнула вскользь в прорубленном им когда-то окне веранды.
  - Что по-человечески? Пойдём, пойдём по-человечески, коли хошь. Консервов разогрею тебе, лучок у меня есть, огурчики... Сонька моя молочка дала чуть, я сыру навертела... - Люська уже хихикала, пропуская вперед мужика, которого тайно всегда хотела видеть в своем доме хозяином.
  Избу скотницы развалившегося совхоза "На юг" последние двадцать лет довольно круто вело влево. Разменявшая восьмой десяток и пребывавшая без хозяина изба завалилась так, что одним окном уже совсем касалась земли. Приехавшие как-то из центра начальники поводили умно руками и объяснили Люське, что согласно плану Всеобщей Трассотизации, стабильность должна быть идеальной, толерантность - незыблемой а выплаты - своевременными, посему избу чинить не стали, а поставили на крышу спутниковую тарелку и Интернет.
   Под стать избе была хозяйка. В широком теле Люськи безумствовал не менее широкий дух. Бездетная и безмужняя баба беспризорно срывалась с цепи и выкидывала по деревне такие завихрастые коленца, что даже видавшая виды Кудилиха, обсуждая Люськины похождения, в смятении и стыде прикрывала рот, когда у общего колодца бабонеговские бабы собирались на водопой.
  В настоящее время отношения между ней и Фёдором были вполне определённы, а именно - соседи. И только! , поскольку Люська при всей своей мягкой бабской сущности была жёнкой с тяжёлой рукой и не менее тяжёлым характером, а когда характер этот, бывало, и проверялся Фёдором с тоски, то подвергалась прочность не его, а прежде всего кудрявой Федькиной головы или, упаси господь, даже бывало - и паха....
   Но бывает так, что и в июле заморозок встанет, и кроме рук тяжёлых и характера дикого была в скотнице одна-единственная благодать.
   Обладала Люська даром кулинарным. Да таким, которому не научиться, - тем даром, который Господь, как зерно, вручную вкладывает в душу младенческую, задавая той направление, и который рано или поздно проявится всё равно в жизни. А пока не проявится, делает человек много разных глупостей и подлостей, пока не найдёт свое истинное предначертание. Пьёт человек и безобразит, иногда даже ворует и убивает, вытворяет с собою и с другими такое человек, что потом ему не то что стыдно, а так гадко и паскудно на душе становится, что лезет человек в петлю, режет вены себе или стреляется, если часом не поведёт его благодатный дар по тропке неведомой, не закрутит путь его небесный на новых жизненных поворотах, Может быть, поэтому не пользуется он потом этим даром своим, обретённым в своих корыстных целях, - нет у него на это не то что бы сил, а желания такого даже нет. Не может он плоды дара небесного менять на земные радости и довольства, не имеет на это никакого человечьего права.
  Наверно, поэтому и Люська никогда не готовила для себя, обходясь в светлый период жизни своей молоком и хлебом и, соответственно, в запойный, когда водка вымещала собой и молоко, и хлеб.
  Но, как сказано уже однажды, ветер идёт к югу и к северу же возвращается, на ходу своём вертится, и возвращается ветер на круги свои.
   И менялось всё, когда Люську звали готовить на свадьбы или похороны. Те, кто по случаю видел её у плиты, вообще порой её даже не узнавали. Да и как было признать, что в образе вокзальной пьяни колдует над плитой, как над алтарём, богиня... Удивлялись люди такой перемене, страшились, потому что в этот момент у Люськи менялось всё: и лицо, и речь, и повадки... Удивлялись ее степени меры, божественной красоте и простоте действий, а также звериному нюху на определение свежести продукта, и всегда один из тостов был за её невообразимый талант и руки. В эти минуты даже известные сплетницы Баниха и Кудилиха, называющие повсеместно скотницу не иначе как Люська-блядь, становились ручными и, глядя в глаза, как кошки, ныли: "ты мне, милочка, пирожков-то с изюмчиком дай! Как ты такие пирожки печёшь?.. Я же видела, что ты там сыплешь... И какое тесто месишь... и изюм у меня лучше, а не Нюркин - из лавки, из городу у меня изюм... Калифорнийский. А всё равно у меня пирожки как пирожки, а у тебя, тварь этакая, не пирожки, а шербет какой". Интриганки Баниха и Кудилиха знали на деревне всё и про всех и уж непременно рассказали всякому заезжему господину или мадаме какой, что бабка и прабабка и даже прапрапрабабка были у Люськи потомственными ведьмами, и ей же, соответственно, та же горькая участь была уготовлена. Мать у Люськи бросилась под поезд как-то по весне, а бабка жила с ней, пока мхом не покрылась, и когда помирала, кричала и проклинала Люську трое суток так, что у Анисьи издохли козёл и две куры, а на общественном колодце лопнуло звено цепи, кованное ещё при царе Петре. Сама же Люська в это время гуляла с парнями на озере Круглом и совсем не заботилась о выборе жизненного направления. Похоронив бабку, жила она в Бабонегове одиноко и буйно, работала и скотницей, и даже медсестрой, а через год примерно после бабкиной смерти проснулся в ней дар поварской - как родимчик, как-то сам вот проснулся, как само собой разумеющееся...
  Проезжал тогда через деревню большой начальник. Нашли местные академики в Мезени следы пребывания Ленинской полюбовницы Инессы Арманд. И созрела наверху, как плод в раю, в высших самых слоях тема срочной партийной надобности. Полетели депеши в края северные, и снарядила судьба- путь-дорогушка Сергея Петровича Лукавого из Москвы аккурат прямо в сторону Мезени. Снег в ту пору зимой ещё выпадал согласно календарю, и морозы доходили до минус тридцати пяти. Река зимою от оттепели не вскрывалась, потому как про Трассу ещё в тех краях и не слыхивали, январь январём был, а март мартом.
   Случилось так, что Ванька Гвоздь, тракторист Бабонеговского совхоза "На юг", третий день женил единственного сына. Утро было ранним, зимним, ясным да морозным, и на тот час у Люськи, которая исполняла на свадьбе роль повара, была приготовлена похмéлина, состоящая из стерляжьего заливного и рыбной солянки. Волею судеб флюиды Сергея Петровича Лукавого, мчавшегося мимо Бабонегова в Мезень по срочной партийной надобности, и Ваньки Гвоздя совпали. Оба жутко хотели пить, есть, и у обоих раскалывалась голова. Так что ничего удивительного, что вскоре оба сидели поутру в сельском клубе и дерзко хрюкали плодами Люськиной гуманности. Свыкшийся с гуманностью Гвоздь придирчиво хамски ковырялся в солянке и считал оставшуюся невыпитую водку в уме; Сергей же Петрович после заливного впал в некий ступор, а после солянки - даже в транс, не прекращавшийся прямо до Мезени, где его быстро привели в чувство рассказом о том, каким же образом Инессе удалось-таки обмануть группу царских жандармов.
  На обратном пути Сергей Петрович тотчас заслал к Люське жену - Маргариту Львовну, - сопровождавшую чин его с пятидесятых годов везде и неустанно. Пока та, проходя мастер-класс о том, что бульон не только кипеть не должен вовсе, но и даже булькать, что в селёдку под шубой кроме слоя хрена и слоя горчицы кладётся ещё два слоя селёдки и давленый чеснок, сам Сергей Петрович зашёл в местную власть, выпил с нею немного чаю и, несмотря на предложение Никодима посмотреть только что доставшийся в наследство самовар, удалился с супругой в страну Московию, взяв, однако Люську на карандаш... Та же, к тому времени уже шибко пьющая, крепко сбитая деваха, гулеванила по деревне с парнями и опять же совсем не думала ни о цели, ни о направлении, ни о какой другой ненужной жизненной глупости.
  У нас на Севере летом ночи нет. Светло, как днём - не уснёшь. Солнце уткнётся пузом в горизонт и застынет, как сливки в киселе, растечётся желтком по линии, нипочём дальше не двигается. Непривычному организму это диким и смешным кажется, и не понимает организм, почему белыми ночами какая-то неведомая сила как пружиной его толкает и спать не даёт. Мысли разные в голове его томятся, бодрость подозрительная наступает, и иной раз вместо того, чтоб спать ложиться, бежит организм вприпрыжку на волю, навстречу другому организму - полу противоположного, то есть как бы в правильно заданном направлении... Бежит, горя не зная, повинуясь инстинкту колдовских этих ночей.
  Вот так же и гусь. Он ведь, гусь-то, не дурак он совсем и за просто так не будет крыльями махать. За благодатью он туда-сюда летает. За ночами белыми да за пружиной этой взрывающей. Потомство гусь в белые ночи производит. Природой ему так предназначено. Произведёт потомство, поставит его на крыло - и на юг, к теплу да червячкам. Нечего ему здесь больше делать.
   Но Господь равновесие любит, и поэтому, согласно выдуманным им законам наполнения, темно у нас зимой. Темно как... Очень темно, в общем. То есть абсолютно. Редко-редко солнце нос свой показывает. Высунет, блеснёт лучиком, как бы говоря: здесь я, не теряйте меня, я пока другим свечу, - и обратно в толстый слой облаков. А облака в нашем краю в десяток слоёв, как Люськин торт "Наполеон". Не зря наш край облачным кличут. Вкупе с теменью беспросветной, ветрами студёными и неведомо даже чёрту почему неустойчивым таким климатом, не жизнь тут у нас, а чистый мёд поутру! Приезжайте, нахлебаетесь! Но бывают, бывают ещё ночи северные - прозрачные, как душа детская, ясные, как ум праведника, в которые видны на небе каждая звёздочка, спутник иль объект какой вражеский, не говоря уже об инопланетных иль ещё каких неведомо опознанных. И воспрянет всё нутро твое, заколышется суть человеческая, как в такую ночь вскинешь голову вверх и воскликнешь: "Господи! Если не ты, то кто ж придумал пустоту эту? Есть ли у нее край? По каким законам наполняешь Ты пустоту эту такой ясной дивью, и на чём же вся красота эта вселенская держится? Так держится, что жить, любить хочется да кричать в пустоту эту: слава тебе, Господи!.. Слава, что сотворил мир этот, где снежок хрустит, да парок изо рта, да тени от полной луны фантасмагорические, от столбов электрических и кустарника, что застыли на снегу вкруг дома покойницы Устиньи..."
  На повети стоял заляпанный воском и сажей стол с добрым десятком разнокалиберных подсвечников. Пяток зеркал, висевших да стоявших в ряд, расположены были так, что получался жутковатый зеркальный коридор, отражавший желтоватый свечной огонь, три висящие подковы на стенке с одной стороны и две смешные перемазанные сажей детские рожицы - с другой.
  - Ты не так делаешь! Тётка Марфа говорила, что воск надо обязательно от себя лить! Отдай ковшик! Не мешай! Смотри, как я делать буду, да кота вон прогони!
  - Ухти мне! Ты-то много ль понимаешь, чупа оттрассаченная!
  - Не хами. Понимаю я, положим, побольше тебя. Я старше тебя на месяц, и потом я женщина. А будешь обзываться - я мамке скажу, что это ты весь зефир из подарочного набора съел и в коробку ваты напихал, как так оно и было.
  Против такого веского аргумента Ваньке не было что сказать, и он, смахнув с носа прозрачную каплю, сердито отдал Анютке медный ковш с расплавленным воском. Та же, поправив на голове сбившийся набок платок, умно нахмурившись и шепча какие-то неведомые заклинания, начала лить воск в воду.
  Дом покойницы Устиньи стоял пустым почитай ещё с тех самых пор, когда иконы президента, пожалуй, что ещё и не начали мироточить. Каждый, кто пытался в нём поселиться, уезжал в ужасе через месяц-два, сходил с ума или вешался. Одним из последних был некий Джохар - кавказский выходец в бороде и с автоматом, решивший поселиться в Бабонегове по одному ему известным причинам. Купив участок, кавказец нагнал техники с целью снести к шайтану ветхое сие строение и поставить на его месте особняк. Шайтан подвёл, и в первую же ночь всё Бабонегово было разбужено дикими криками и воем, доносившимися со стройки, а поутру поседевший за ночь бригадир отдал Джохару весь аванс и уехал с бригадой и техникой в неизвестном направлении. Джохар был упрямым мужчиною, и поэтому уже на следующее утро новая техника и бригада вновь пыталась снести Устин дом. Всё закончилось через час, когда новый бригадир, поскользнувшись, сломал ногу в двух местах, а у одного из рабочих рука застряла в деревянной плашке так, что вытащить её затем не представлялось никакой известной возможности. Руку выпиливали бензопилой полдня, причём делал это сам не боявшийся крови Джохар. Но даже и ему стало не по себе, когда увидел джигит, как кровь струится совсем не из руки несчастного пролетария, а из зажавшего её бревна. Того всё ж таки потом освободили от колодки путём каких-то нанотехнологий, а вдоволь нахлебавшийся мёду кавказец уехал в Москву, проклиная бесперспективность северной деревни.
  С тех пор Дом стоял забытый, покинутый и нетронутый, если не считать редких посещений его всякого сорта уфологов, экстрасенсов и прочих неведомых гипнотизёров. Потихоньку и они сошли на нет, так и не изведав причины сего странного явления. А причина эта была проста и известна всему Бабонегову благодаря опять же проныре Банихе, которая утверждала, что Устинья, будучи женщиной весьма предусмотрительной, умудрилась перед своей преждевременной кончиною как-то хитро и с прибауткой вбить в стенку дома три старых кованых гвоздя. Прибаутку для входа в дом она передала, как мантру, всем жителям деревни через Сутониху, которая беззастенчиво пользовалась этим, изображая из себя верховную жрицу
   Так или иначе, но последние годы дом стоял пустой и в него бегали гадать только девки на Крещение, да еще пару раз как-то в мае видели Кудилиху, которая упорно старалась скрыть от посторонних глаз какую-то древнюю и вонючую метлу.
  - Смотри... Смотри!.. Ой, мамочка!
  Рваный ухом кот, живший в доме на мышах, дёрнул телом и затих, отразившись в зеркале, которое мигом помутнело и стухло, покрывшись молочной испариной. Непонятно откуда раздался сильный треск - такой, что Анютка взвизгнула поросёнком, а Ванятка открыл рот в изумлении и вытаращил глазёнки, как баранчик на новые ворота.
  В мутном туманном зеркале гадателей начал тихо падать снег. Печальный и спокойный, он был хорошо различим, и казалось, был осязаем настолько, что осмелевшая Анютка попыталась даже подставить под него ладошку. Ткнувши ручонкой в зеркало, она ойкнула, как от холода, а в череде соседних зеркал запорошил иней, будто с ёлки сдёрнутый... Детвора застыла. Снег падал и падал, образовывая какую-то молочную и холодную тоску, навевая смертную грусть, печаль и ту национальную огромную безнадёжную терпимость, которая так увлекала всех наших завоевателей, пытавшихся сломить, завоевать эти бескрайние, дикие, неприспособленные к цивилизованной жизни территории, в которых они же и путались, как рыба в сетях. Открыв рот, Анька и Ванька смотрели, как посреди этого зеркального снежного безмолвия далеко-далеко за горизонтом показался столб густого чёрного дыма. Центральное зеркало пошло трещинами и слезами, и в нём уже совсем не отображался Ванька, мигом схвативши Анютку, бывшую, казалось, уже без чувств, под руки и, пригасив свечи, ретировался из проклятого дома...
  
  - Это к тебе, что ли, в услужение идти? Будешь, что ль, меня эксплатировать? - Люська задвинула печную задвижку и спешно, стыдясь, скинула с глаз долой какие-то бабьи тряпочки. - Да и, Федя, не смогу я... ни к чему это ни мне, ни другим. Да и тебе-то это на что? - Люська подошла к покосившемуся, дышавшему на ладан серванту и приоткрыла скрипучую тёмную дверцу. Сервант этот Федя помнил, как жизнь свою, потому что с ним было связано то гадкое и постыдное событие, про которое он и вспоминать-то не хотел, но в результате которого влетел он в сервант этот белым лебедем. Головой влетел и со звоном разбитых стёкол, оставив двух залётных цыган с пьяной вдрызг Люськой и забывшись меж тем до утра. Погано было Фёдору потом - настолько погано, что случай этот он стирал из памяти безрезультатно и постоянно, коря себя и чувствуя, что не может после этого оставаться и чувствовать себя человеком.
  С полки серванта хозяйка достала две грязные рюмки и початую бутылку водки "Президентская". Фёдор покачал головой и опрокинул рюмку кверху дном... Люська было вскинула свои простоватенькие белые бровки, но, привыкшая ко всему, мигом наполнила свою и опрокинувши оную, заслезилась.
  - Ну а почему б и нет, ты ж на свадьбы-похороны подряжаешься - вона на похоронах деда Афанасия ты такую кутью наварила, что Феодосья забыла, где находится, и всё причитала: "Ох, Люсь! Ох, угодила... Кажный день бы такую есть!"
  Люська захохотала пьяно...
  - То свадьбы, а то к тебе... А мне, может, на тебя и работать-то не хочется? Спросил меня, а? Мил ты мне? Может, я тебя и видеть-то не хочу? Может, мне в падлу?! Люська, пребывавшая в вечном запое, опьянела от очередной рюмки. Глаза бабы блестели - от слёз ли, водки, или злости к бывшему своему возлюбленному, и поспешно суетясь, она плеснула себе вторую. - Платить будешь ли?
  - Не ко мне, Люся, к нам. К нам тебя зову. Общее пусть будет у нас дело, как когда-то в колхозе. Денег я касаться не буду. Совсем. И никому не дам - мне до сих пор эта гражданская война снится, когда самогон варили да делили его потом. Никифора Просветленного вон к этому делу привлеку. Ему деньги ни к чему. Пусть он делит.
  Тихий прохладный вечер мягко упал с небес на Бабонегово. Загорелась в небе Полярная звезда, вышел из-за облака Сатурн да народился новый месяц, а Фёдор всё объяснял и объяснял Люське грандиозную задумку свою об открытии в Бабонегове ресторана высшей квалификационной категории. Скрипела на чердаке неприкрытая перекошенная дверь, мягко крался на охоте здоровенный серый кот, собирая по домам свою мышиную дань, да боясь шевельнуться, застыла в позе античной статуи Баниха, приложившая ухо к Люськиному окну, когда Фёдор, горячась, всё рассказывал о необходимости развития экологически чистого производства продуктов питания, о культуре обслуживания и коренной самобытности, об ориентации бизнеса на все слои населения и о многом ещё полезном для развития нашего несчастного общества, чтобы наконец оно стало сытым и процветающим.
  
  Город, в который Федька приехал для того, чтобы государство позволило ему дальше жить, как ему приспичило, поразил его в самое сердце. Разросшийся неимоверно вширь и ввысь, город стал другим - весёлым, злым и дерзким - и очень изменился внешне с момента последнего посещения, когда Лукича Отважного под сиреной везли в психиатрию. Восемнадцать лет назад город представлял собой серенькие квартальчики со стандартными скучными жилыми домами, плохими дорогами и редкими увеселительными заведениями. Сейчас же, заляпанный разноцветными вывесками, обещающими рай земной, диваны и гвозди, город дышал свободой и весельем и казалось, только и делал, что поглощал пиццу, загорал в солярии и занимался евроремонтом. Небо было красным от воздушных шаров и дирижаблей, красный цвет же был символом Трассы, и её тотальное влияние чувствовалось в шелесте растяжек с лозунгом: "Все там будем!", красными куртками с надписями "Времени суть" и огромными красными дирижаблями, один из которых своим боком обещал Всеобщую Кока-колу, а другим - какое-то малопонятное Ендо.
  Помыкавшись с полдня между чебуречными и общежитием дальнобойщиков, Федька пошёл наконец в Дом, Где Сидит Государство. В Доме этом ему сказали, что ресторан открыть можно, и дали бумаги заполнять. На Главной Государственной Доске Объявлений висела строгая надпись: "Выдача разрешений с 3-х до 4-х... и только по четвергам. Был понедельник; ехать домой не хотелось, и чтоб не терять времени даром, наивный Лукич решил заглянуть к Чину Податей, располагавшимся неподалёку. Подать принимали с 2-х до 3-х по вторникам, и расстроенный Федька попытался было заговорить с приятной дамочкой, изображавшей активную деятельность в деле познавания податей и обтянутую триколорным шёлком в самых соблазнительных местах. Нарвавшись на старорежимное "Не мешай работать, козёл!" и украв по пути методичку для предпринимателей, Федя почерпнул из неё, что в самом лучшем случае только на сбор всех необходимых документов у него уйдёт несколько месяцев. Методичка включала тридцать восемь пунктов, каждый из которых необходимо было выполнить, прежде чем перейти к главному, тридцать девятому - сдаче документов на рассмотрение. Сколько времени будет занимать само рассмотрение, в методичке не сообщалось, зато с особой тщательностью были прописаны такие денежные суммы, необходимые для перечисления в государство, что какой-то шутник пририсовал пункт с цифрой сорок и маленького весёлого висельника.
  Прошёл месяц. Как и где жил он этот месяц, Федька вспоминать не любил, только вздрагивал отчего-то тревожно, да почему-то всё рассказывал, как в один день был вынужден писать 666 раз своё имя, отчество и фамилию "полностью, пожалуйста".
  Мелькали перед ним одинаковые и правильные лица Чина Оброка и Податей, честное Чина Дорог, озабоченное Чина Случайного Возгорания, непреклонное Чина Стандарта, страстное Чина Дезинфекции, любезное Чина Согласования и уверенное Чина Правильного Потребления. Завершалась очередная неделя Федькиных мытарств. Стояла суббота, Федька упорно боролся с непреодолимым желанием не просто выпить, а нажраться, и для того, чтобы побороть это самое непреодолимое, пошёл к Чину Чистоты Помыслов. В церкви Лукича действительно отпустило, особенно после того, как он пообщался с батюшкой, которому когда-то по молодости строил дом. Покурив и исповедовавшись, вышел он на Троицкий проспект - Фёдор Лукич Раскольников, обновлённый и живой.
  Заглянув в небольшой павильончик "Горячая выпечка", он с удивлением и радостью увидел там Феодосию с дочкой Клавкой. Та приехала забирать мать из больницы, где Феодосии вырезали "каменюки" из желчного пузыря. Не привыкшая лечиться у докторов Феодосия довела свои каменюки до такого состояния, что они "слиплись и комом встали". Со слезами радости Клавка рассказывала, как мать под сиреной ночью привезли в приёмный покой, а когда медсестра взяла электронную карточку медицинского страхования, оказалось, что несчастная Феодосия забыла пин-код. Полчаса бедную бабку били по щекам, чтоб та не теряла сознания и вспомнила наконец магические цифры, без которых операция была бы совершенно невозможна. Феодосия изводилась, как на Страшном Суде, билась головой об угол каталки, стонала, но никак не могла вспомнить проклятое число. Клавка уже сама готова была от отчаяния потерять сознание и в панике начала было уже икать, когда мать, наконец подняв с каталки трясущуюся руку вверх и глядя строго, как перед Создателем, прохрипела: "Шестьдесят пять, семьдесят четыре".. С этими словами Феодосия уронила пожелтевшую руку и отключилась...
  Сейчас же, счастливо спасённая и похудевшая, она стояла у прилавка с пирожками и непонимающим взглядом вникала в малопонятную ей рукописную надпись "Курник с рыбой".
  - Вы будете что-нибудь брать или нет? - раздался раздражённый голос продавщицы
  - Молодая... - пропела Феодосия мягким сопрано, - это что-о у тебя такое-то-о? - Она провела пальцем по прилавку.
  - Как что! Выпечка! Пирожки! Вот с мясом, вот с капустой, вот кулебяка, а вот он... курник.
  Феодосия молчала и ласково, недоверчиво улыбалась.
  - Берите, если хотите - разогрею... Понаприезжали из регионов - хлеба, что ли, не видали никогда?!
  - Разогре-ею? - Феодосия заморгала глазками и пустила скуденькую старушечью слезу
  - Мама, поедемте домой! - нудно стонала Клавка, - дотерпим уж до дому.
  А та уже переключилась с курника на подозрительное хлебобулочное изделие с ценником-бабочкой, на котором крупными буквами было написано "РАСТЯГАЙ".
  - А это что-о? - пропела в очередной раз упрямая Феодосия.
  - Это, мать, команда, - произнёс десантник из скопившейся уже очереди, и в павильоне раздался дружный хохот. - Два пива, пожалуйста. Тебя как, красавица, зовут? - спросил он Клавку.
  
  Северо-восток - на печку скок! Одна из поговорок в этот торжественный для Бабонегова день была нарушена, да и не удивить никого здесь северо-восточным холодным ветром, пригнавшим дождливые тёмные тучи, мигом затянувшие всё вокруг. Клуб, не видавший столь большого скопления народа со времен Сражающихся Царств, шевелился муравейником. Фёдор, самолично с вечера вынесший из здания весь скопившийся за это время мусор и с помощью Люськи вымывший окна и пол, повесил все флаги, которые пылились в углу клуба унылой горкой. Северо-восточный ветер жёсткими порывами трепал Российский триколор, красное знамя "Победителям соцсоревнования", флаг Украинской Советской Социалистической Республики, Зеленое Знамя Пророка, в спешке позабытое Джохаром и считавшееся трофеем, а также невесть откуда взявшееся черно-бело-желтое, подаренное какими-то заезжими рыцарями, бившимися под Бабонеговом прошлой зимой. Флаги были развешаны по разным сторонам добротного когда-то дома, по центру которого, надувшись, как люгерный парус, кричал транспарант: "ВСЕ НА РЕФЕРЕНДУМ!"
  В центральной зале клуба собрались все жители деревни, кроме Никифора Просветлённого, которого после ливня старались не трогать.
  - Это что же у нас такое будет теперя? Как совхоз, что ли? Все на одно работать будем, точнее - все на одного?! - каркнула Сутониха и бесстыдно повела оголившимся плечом.
  Зал загудел. Работать на ближнего своего в Бабонегове не хотелось, а последние веяния Эпохи Стабильной Неудовлетворённости заставляли не хотеть работать даже на себя. В ответ на Сутонихин выхлоп общество мгновенно разделилось на двойки и тройки и принялось уничтожать пиво "Ягуар", обильные запасы которого были принесены собравшимися с собой. В группах живо стал обсуждаться вопрос: правда ли, что после Великого перехода можно будет каждый день придумывать себе новую бабу и пить только коньяк, и что сегодня за день конституции такой, если со всех сторон в клуб флагов понавтыкали?
  - А где буфет? - простонал страдающий похмельем Тимофей. Мне буфет обещали! На кой ляд я сюда шёл, если буфету нету? Дайте буфет!
  - Погоди, тут не буфет. Тут ресторан открывают, говорят, - хмыкнула Анна, лузгая семечки.
  - Что за бред? Какой ресторан? Кто к нам поедет? В городе этого добра завались! Скоро всем Трассец придёт, что за херню на мельнице мелет!
  Молодёжь начала расходиться
  - Граждане! - заорал Фёдор, собиравшийся с духом в президиуме, - товарищи! У меня в кинобудке три ящика плодово-ягодного, ящик рябиновой и бочка "Ягуара".
  Стало тихо. Слышно было только, как жалобно всхлипывал Тимофей Бешеный.
  - И эти ящики я вам лично выдам, если только вы меня выслушаете.
  Бешеного двинули в бок локтем, и тишина воцарилась гробовая. Федька вышел на сцену, как тенор, помолчал и рухнул на колени...
  Через полчаса, удовлетворённый тем, что бóльшая часть молодёжи во время исповеди вернулась в зал, Лукич с Тимофеем вытаскивали из будки обещанное плодово-ягодное. Общим голосованием решено было "попробовать". Моня Светлый вызвался быть завхозом и куда-то тут же убежал. Решение без обмывки считалось незаконным, и прямо в клубе закон вступил в полную силу.
  Вскрывались на Северной Двине забереги, под которыми чесалась щука, освобождаясь от икры, припекало уж совсем по-весеннему капризное северное солнце, а мощные порывы северо-восточного ветра несли по волнам новой жизни бабонеговский клуб, в котором кипели и бурлили, как в недельной браге, смелые веяния нового капитализма.
   Похорошевший Бешеный мигом сбегал за гармонью, раскрасневшаяся баба Шура с Феодосией затянули похабные частушки; через час перешли на кадриль, запели гимны, потом выли и дрались, а потом началось грехопадение великое, в разгар которого дед Андрей нассал в фикус, а когда его жена Матрёна принялась было его стыдить, назвал ее блядью необразованной. Сам дед Андрей с незаконченным профтехучилищем являл собой верх образованности и такта, будто закончил Пажеский корпус. Словом, шабаш продолжался, орали и кричали долго - почитай до самой ночи, пока красный закат, принёсший железное чавканье, и скрежет зубовный, доносящийся с Трассы, не привели всех в чувство, а точнее - не ввели население в состояние уже привычной тоски и жуткой оглушающей безнадёжности.
  - Вона давай Ерофея ещё ткни в печёнку, что он ещё скажет! - прохрипел блюющий рябиною Моня Светлый и устало сполз куда-то вбок
  Ерофей был старцем неопределённого возраста. Пребывая в совершенно бессознательном состоянии, он редко доставался из дому селянами, но посещаем был ими постоянно. В случаях, подобных этому, а именно когда благородное общество собиралось на праздники или собрания, старца привозили в кресле-каталке, оказывая ему всяческий почёт и уважение. Старец на миру мог пить, есть и думать. Пил и ел он немного, а думал хоть и редко, но зато так, что направление в Бабонегове менялось в корне и оставалось затем неизменным в течение следующих двадцати пяти лет. Заутреня от Ерофея - или ежедневная опохмелка со старцем - была не сколько средством возвращения к жизни самого себя, сколько с целью удостовериться, жив ли ещё сам Ерофей.
  Единственная постоянная сиделка при нём - совершеннейшая стерва, глаза б ей кто выцарапал- Сутониха, неплохо ставила брагу, имела пышную бабскую комплекцию, чулки и бусы. Кроме того, распутная баба обладала волшебным даром общения как с женским населением, так и с мужским, и то ли этот факт, то ли сам старец Ерофей, который являлся бабонеговским умом, то ли всё ж таки брага и чулки иль ещё какая неведомо тайная Сутонихинская сущность, но толпилась с утра и до полудня у хибары старца половина мужского населения Бабонегова, а к вечеру - ещё и женского. Ерофей раз в месяц откровенничал, предсказывал, порою даже колдовал. Как-то на очередной заутрене он громко и отчётливо в лицо произнёс: "Сдохни, тварь!" приятной молодой учителке, которая гостила у бабки Акулины на клубнике прошлым летом. Та, расплакавшись, побежала бабке жаловаться, не понимая такого жестокого с ней обращения, а прибежав, увидела на крыльце дома издохшую гадюку. После этого случая Ерофея несколько раз показывали по телевизору, а малость тронутую математичку тем же летом отдали в монастырь, расположенный неподалёку на речке Ершовке.
   Совершенно истину говоря, в тот самый момент, когда Алёшка и Устин, шатаясь, вызвались преставить старца к постоянному места жительства, тот вдруг открыл глаза, чего не бывало с ним и вовсе, плюнул в сторону благородного собрания и хрипло гаркнул:
  - Хватит водку жрать!...
  Пьянка мигом прекратилась. Даже Бешеный поставил обратно зависшую в воздухе рюмку, что считалось в деревне преступлением, несовместимым с жизнью.
   А старец, в судороге погрозя общему собранию кулаком, даже попытался встать со своей инвалидки, но не смог - сник, вновь потускнел умом и обеспамятел. Собрание замерло и, казалось, перестало даже дышать. Слышно было только, как со скрипом перекрестилась Степанида и запричитала: "Аминь, аминь, рассыпься..." а Северьян, пользовавшийся определённым авторитетом в области трактования Ерофеевских откровений, мигом погрустнел, вздохнул и сказал тихо:
  - Всё, граждане! Баста! С завтрашнего дня занимаемся делом.
  Как известно, русского человека во всём мире уважают за намерения. А после намерений направление в любом деле - всему голова. Обмозгует голова идею, и начнёт она вширь да вверх расти. Как снежный ком. Как росток пробивается из зерна, как ручей набирает силу из талого снега, как дитё малое первый шаг делает. Вертится, движется по кругу Божья благодать, начиная дела невиданные, образуя предметы диковинные, умножая и скорбь, и радость, мудрость и печаль.
  Были многие споры, распри и поношения друг друга в грехах разных. Были слёзы и смех, зависть и горечь, крики отчаяния и радости... и был вечер, и было утро... и снова вечер был и снова утро ...и была составлена бумага, на которой было написано, что ответственными за рыбную ловлю назначаются Селиван с сыновьями. Обещал Селиван по сезону живую рыбу каждый день. За ягоды заботу на себя взяли Верка и Наташка, за грибы - Андрон да Ивашка, за мелкую птицу - Кузьма, за крупную - Фрол, за зверя мелкого - Алексей и Костя-пьяница, за зверя крупного - Федор.
   Впереди забрезжило идеальным обществом... И тут восстали бабы. Назревала революция, первопричиной которой стал головной вопрос: "Кто будет печь хлеб?" Гражданскую войну удалось подавить в зародыше, и в результате хлеб чёрный да белый стала печь Сутониха. Страшную тайну, видать, знала баба при замесе теста или заговор какой, но батон у неё держался свежим целую неделю. А ватрушки да рыбники, шаньги и колобки единогласно доверили Феодосии, у которой от увиденного в городе расстегая с курником уверенно развивалась тяжёлая депрессия. Всё было в той бумаге прописано: кто лес рубит, кто посуду моет, кто по кухне дежурит, а кто ещё чего делает, чего нам неведомо. Моня Светлый, сам себя назначивший завхозом, вызвался было доходы считать, решив тем самым перейти ещё и в бухгалтерию, но получил увесистого тумака от Селиванова старшего сына, расстроился и тёмно исчез, прихватив с собой последнюю бутылку рябиновой.
  И вот когда уж совсем стали расходиться в думах новых и чистых, явились в клуб Баниха и Кудилиха, неизвестно где шатавшиеся всё это время. Замечу неоспоримо и скажу как на духу, оттого, что видел это сам, как Баниха, зарёванная как по покойнику, стыдливо прикрывает пылающую воспалённую щёку, а Кудилиха выхаживает по клубу с каменным лицом, имея при себе какой-то узел, стáтью своей напоминая Эсфирь после свершенного ею подвига.
  - Вот... В колхоз отдаём, - протянула она сверток. - Что воешь, дура!.. Свой давай! - грубо дёрнула она Баниху и так зыркнула по сторонам, что маленький Степашка описался и заревел. Баниха же, шмыгая носом и потирая пощёчину, достала из-за пазухи маленький свёрток, в котором оказался фарфоровый столовый наборчик на одну персону.
  - Вот, остальное в избе... На тридцать персон... Ца-а-а-а-арской! - скривила Баниха рот и затряслась в рыданиях. - Бейте, суки! - всхлипнула она, и бедную тётку прорвало навзрыд. Не в силах пережить потерю, Баниха ушла в угол плакать. Там, в углу, она содрогается в скорби своей так, что, ей-богу, сердце стынет и заходится дыхание, глядя на эти страдания души человеческой.
  Кудилиха развернула свой... В нём оказалось столовое серебро такой давности, что Никодим, единственный понимавший в этом толк, судорожно сглотнул.
  - Это что же... с царя Александра ещё? - спросил он и потянулся к кофейной ложечке.
  - Пакши свои убери, ирод! Энто сейчас общественное... На артель! - Кудилиха бросила свёрток на стол и удалилась, как в театре, уводя за собой плачущую подругу.
  Доводилось ли тебе, читатель, проезжая северо-западом России, слышать о "Чёрном Яре"? Непременно зайдите пообедать. Обязательно! Куда б вы ни следовали - в Мезень ли на рыбалку, за грибами ли на Пинегу или просто вам стало тошно от промозглого и скучного города, в который вас занесла злодейка судьба, приезжайте сюда!.. Вы не пожалеете, право слово, когда почувствуете запах свежей грибовницы из сыроежек на козьих сливках, когда отведаете чудесную рыбную жарёху, а уж если закажете припущенную сухим белым вином стерлядку или поморский рыбник, то поверьте: я тут же самолично напрошусь к вам в собутыльники! Потому что рыбное меню в "Чёрном Яре" непогрешимо, оно идеально и соответствует мировым стандартам, и если усталый путник, пусть даже и по случаю заглянет сюда, то его всегда ждут свежеиспечённая бабонеговская тройная кулебяка с окунем и сёмгой на студне из щучьей головы, миска доброй сметаны с зелёным луком, редискою и сельдереем, крепкий бульон из ершей со жгучим перцем и немалая чарка водки, настоянная на берёзовых почках... Смоль весенняя, из почек ключом бьющая, заставит путника почувствовать любовь ко всему сущему, водка доставит эту любовь по назначению, бульон усилит её, а кулебяка, заваренная Феодосией, ласково ляжет ему в нутро, оставляя во рту долгий и ласковый вкус сёмужьей спинки и подкопчённого окунёвого бока...
  Насладишься ты, читатель, убранством зала, чистотой необычайной и каким-то забыто-душевным обхожденьем. От одного запаха чистой и природной еды закружится у тебя голова, и каких только фантазий не возникнет в ней, когда мимо тебя пронесут на серебряном блюде куропатку в синей двинской глине или бабонеговский жардиньер! Восхитишься ты, читатель, видом Никодимовой мебели, где вырезанная на дубовой столешнице Люськина коза, как живая, непостижимым образом путешествует из стола в стол, и нет никакой возможности уловить взглядом волшебные её перемещения, поскольку если какая залётная сюда парочка и узреет козу, бегущую по их столу меж салатом и аперитивом, то другая пара тут же видит её на своём... Днём эта коза, путешествуя, забавляет детей, а вечером на неё делают ставки.
  Потому что всё - всё, что вас в данный момент окружает, является вершиной ласки и заботы, чистоты и качества, доброты и хлебосольства, и вкуса - вкуса необыкновенного, не отпускающего, можно даже сказать, какого-то колдовского...
  
  
  То, что вытворяет Аполлинарий в зале, когда работает официантом, - передать невозможно. Не знаю, кто уж и был у этого шельмы в предках и откуда взялась у бывшего пропойцы эта бойкая услужливая прыть, но когда Аполлинарий в первый раз "для смеху" надел фартук и шапочку, то тело его само собой подпрыгнуло, изогнулось в манере несусветной, но такой уверенно отточенной, что великое собрание, распределявшее роли и обязанности, обомлело. Обомлеете и вы, когда станете заложником этого зрелища, откроете вы в совершеннейшем изумлении рот и не сможете вы больше ровным счётом ничего, как только смотреть и смотреть на это чудо мастерства человеческого.
  - Чего изволите-с... - выводит вас из забытья голос. В рабочем зале в Аполлинария вселялся бес, заставлявший его двигаться, подобно ужу, и придававший всему его внешнему облику какую-то приятно-ностальгическую старорежимность.
  - А что вы посоветуете?
  - По сезону-с... Сейчас вот заяц дивен. Он, знаете ли, у нас в розмариновом масле и можжевеловых ягодах томится. Впитывает, подлец, всю соль земли нашей, в печке-с, лёжа на блинах. И, надо сказать, весьма достойно впитывает. Апчхи-с... Прощенья просим! Даёт, знаете ли, на исходе исконно русскую отрыжку, хотя и гарнирован клюквенным вареньем а ля Норг с картофелем, жаренным на французский манер-с. Вполне приличное блюдо, уверяю машер... Это для вас, для молодых... и сытно, и со вкусом-с... и недорого-с. От счёта не обомлеете, останется ещё и на магазин, а как пища до назначения дойдёт- сами зайчиком станете, уверяю вас... прыг-прыг!.. Оттарабаните свою зазнобушку в лучшем виде! Как на пне...
  Зазнобушка, явно привыкшая к подобному обхождению, млея от Аполлинарьевского хамства, обращается к кавалеру:
  - Милый, я слышала, что картофель мсье Спиридона очень характерен... (шепотом). Видишь, я же говорила тебе, что он душка.
  - Скажите, Аполлон: Вы ведь принципиально не используете химические стимуляторы биосинтеза? Моя тётушка пользуется AGASFER-4, учтите это, - из-под ресниц и грозно продолжает девица.
  - Увольте-с, милая! Что вы, что вы! Безусловно-с... Только! Только на говне-с!.. Вам ли не знатьс-с... - кривлялся Аполлинарий, намекая девице на что-то явно препохабное.
  Спиридоновский картофель славился на всю округу необыкновенной свежестью и колдовским невообразимым вкусом, поскольку главный секрет овощевода был не в качестве или сорте, не в земле и совсем не в удобрениях. Мсье Спиридон в силу природной своей бережливости, голодного детства и необыкновенной, подчас пугающей доброты придавал особое значение именно самой сохранности продукта, обращаясь с каждым клубнем, как с маленьким ребёнком. Чины Дезинфекции и Правильного Потребления, как-то попытавшиеся с помощью проверок закрыть Федькину лавочку, попали при очередной попытке уличить Спиридона в несоответствии с принятым госстандартом в полный просак. В погребе мсье Спиридона, несмотря на циркуляры и приказы, оказалась абсолютная стерильность, и уехавшие несолоно хлебавши чины долго потом рассуждали о каких-то неведомых им секретах, не понимая Спиридоновых фокусов, одним из которых было то, что картошку бабонеговский алхимик копал без лопаты, вырывая ее руками из земли, как крот... Руки огородника при том были в бязевых перчатках, которые Спиридон несколько часов перед этим самостоятельно кипятил в осиновой коре. Молясь, отбивая поклоны и ползая на коленях по полю, землерой обеспечивал клубню такие условия существования, при которых тот даже и не чувствовал своего отрыва от матери-земли и перемене пространства до тех пор, пока с него уже не начинали снимать кожуру...
  - Для вас же, мадам, безусловно рябчик... - Перед вами, читатель, снова Аполлинарий, делающий в сторону Ванятки какой-то шулерский жест... Тушённый в курином бульоне с имбирём-с. Модно. Чудно. Благородно. И фигуру не нарушите, и всё в дело пойдёт. Ночью посвистывать будете, как самка на берёзе... Что-с? Да, как птичка по весне... Фьють-фьють... Нет, ничего против вас не имею, а имею как раз не против... - Аполлинарий тонко чувствовал предел и играл на грани фола, доводя порой кавалеров до гневного поту, а барышень - до румяной свекольной краски. - Пардон, мадам... это я так... философствую... шучу-с !.. Ха-ха... От души своей желаю вам у нас всяческого приятствия... Покушайте, право! Не рябчик-с, а птичье молоко-с! Войдёт - не заметите!... А уж как выйдет!.. молчу, молчу... Из напитков юноше вашему возьмите пиво (вы же за него платите, за юношу то?..) хоть не "Гинесс" пиво, зато своё - водичку на это пиво сами с озера таскаем, свет белый проклиная, а хмель у нас тетка Кудилиха садит и пришёптывает над ним тоже, знаете ли, сама-с, глупая старуха - ха-ха-ха... так что для вас, для вас, мадам, под рябчика у нас устоявшаяся медовуха на черёмухе имеется... Традиционно и для стула хорошо... Исчезаю! Купаюсь в вашем обаянии! Восхищаюсь! Восхищаюсь!
  И немедленно исчезал, уступая место комплиментам.
  Хамство Аполлинария считалось культовым, и не прошло и года с открытия "Чёрного Яра", как он стал звездой, на которого ходили...
  Ванятка и Анютка, прожив свои одиннадцать лет, не знали, что такое комплимент, да и в ресторанах прежде не бывали. Зарабатывая свой первый хлеб, ребятня твёрдо уяснила главную свою задачу - принести комплимент гостю, сменить приборы и исчезнуть незамеченными настолько, насколько это позволяла ситуация, и поэтому частенько гость никак не мог взять в толк, почему вместо только что опустошённой им тарелки с гуляшом из барсучатины стоит очаровательная чашечка старинного фарфора с серебряной ложечкой, затейливо торчащей из голубичного киселька.
  Ванятка и Анютка работали в паре. Одним из фокусов банды было простое и незатейливое, когда Анютка, в нужный момент дразнясь и корча рожицы, показывала посетителю язык и исчезала. Этих секунд Ванятке было вполне достаточно, чтобы стащить тарелку из-под носа гостя, изящно заменив ее "финтифлюшечкой" - так Ванятка называл комплименты. Смотреть на это было иной раз больно, потому что Ванятка обращался с драгоценным банихинским сервизом настолько смело и дерзко, что когда та, увидев в первый раз, с какой бесцеремонностью шалопай играется с её драгоценной посудой, то плюхнулась на пол в полубессознательном виде, шепча молитвы. Мало-помалу Баниха свыклась, убедившись, что вся посуда её остаётся опять же целой, и поэтому не так уже резво реагирует, когда Ванятка издевается над ней, вертя перед носом на пальце фарфоровое блюдце, как фокусник, больше для виду грозя тому кулаком и шипя беззлобно:
  - Шизик ты, френик...
  - Меня Селивановские научили! - гордо хвастался Ванятка. - Гляди, бабка, как я могу! - И Ванятка начинает жонглировать двумя чашечками старинного фарфора.
   Шли годы, менялись вёсны и крутила весенуха свои весёлые пляски. Текли ручьи и падал снег, светило солнце, и месяц, родимчиком вынырнувший над Афонькиной горой, отблесками своими завораживал и тянул в свою тёмную волшебную даль. Тянул, словно плакал по уходящей в неизвестность привычной жизни, звенел во тьме золотом, манил - словом, звал...
   Ловля рыбы по-селивановски передавалась в семье из поколения в поколение тяжким крестом, была исключительно проста по сути, технике и по-своему даже и невинна. Имея в руках своих лишь заточенную острогу, Селиван, повинуясь лишь внутреннему инстинкту, замахивался ею и кидал острогу в Двину, как копьё, страшно крича при этом: "ЕБ!". Техника лова не менялась в семье столетиями, мантра - тоже, а тренировки в роду начинались практически с рождения, так что готовый селивановский рыбак к тридцати годам своей жизни за утреннее "кидалово" обеспечивал рыбой на день всю семью. Идущий со времён ушкуйников и древлян Селиванов род издревле отличали плодовитость на мужиков, ершистая задиристость и густой басок. Девок себе селивановские выбирали раз и навсегда, уводя их в семью, как в полон. Те, однако, ничуть этому не противились, а напротив, периодически паслись напротив селивановской казармы, смело занимаясь на отмели постирушками. Солнце вздрагивало от дикого визга, который жарко раздавался над ночной июньской Двиной, когда очередную как бы зазевавшуюся прачку тащили в лодку ретивые селивановские молодчики...
   Наловив рыбы на день, Селиван тащил её в дом и шёл креститься на ворота. Тут нелишне будет и сказать, что дом рыбака Селивана был величиной с хорошую деревню. Одних домов было пять, а по числу домов и бань, амбаров, ходов тайных и прочих предметов - и просто не счесть. Занимая приличную по размерам территорию, это государство в государстве не имело ни заборов, ни границ, а имела врата на три стороны, исключая Двину. Если врата были открыты, то вход в империю был дозволен всем, закрыты - возбранялся.
  День Селивана был расписан на три равные части. Первую часть дня с рассвета и до полудня Селиван ловил рыбу. Вторую - молился на врата. В течение нескольких часов он, изнывая от болей в коленях, молил силу неведомую дать всем людям, входящим и выходящим чрез врата, здоровья, богатства и долголетия. Молитва делилась на три равные части - по числу врат. Оставшуюся часть дня Селиван пил, мечтал, ходил к Никодиму на самоварчик, снова пил, и рассказывал в сотенный раз своей детворе и девкам правдивую историю, как однажды утром он снял со своей остроги динозаврика. После же терзал себя и мылся в бане, в ней же обычно и засыпал. Утро следующего дня начиналось с "ЕБ"...
  Рядом с домом покойницы Устиньи поставили плакат с триколором: "ЕНДО - В КАЖДЫЙ ДОМ!" И картинками-иконами изображены то ли деньги, то ли те самые ендо. Телевизор, компьютер, телефон, Интернет - обещал плакат - приравнивались к ендодням, и сии услуги прилагались соответственно классификации. Единая Дотация, прозванная в народе Ендо, была призвана обеспечить подготовку основной части населения в Трассу
   Прислали лектора. Лектор в малиновой футболке и жёлтых кроссовках очень понравился Агриппине, которая не сводила с футболки глаз., Говорил лектор, кивая гребнем на голове, немного, больше показал, как будут выглядеть карточки и как ими пользоваться, меняя ендодни на жизнь, а затем уверив всех, что года через два-три деньги полностью отменят и повсеместно ендить станут всё, попросил взварного чаю и плюшек.
  - Я прознал, что он у вас какой-то замечательный...
  Весть про пластиковые деньги крутанула Агриппину на восток, как компас, и обрушила на колени. Истово крестясь и шепча "Дожила, матушка, дожила", Агриппина ползала по клубу, отбивая поклоны и рвя на себе волосы . Родовая легенда гласила, что когда сама ещё Агриппина бегала совершенно без штанов по ейной молодости лет, плюнула вслед ей Люськина бабка и заказала жить до судного дня, когда деньги отменят совсем.
   В деревню привезли девушек... В бело-синем, бело-красном и бело-зелёном они обошли все избы, сфотографировали всех и внесли в базу данных. У Агриппины девушки выдумали даже фотосессию, пообещали лично показать ей новый мир, спробовали бражки и ущебетали. Затем пожаловали юноши такого же цвета, раздали всем карточки-трассеры и подключили провода. Юноши тоже были не вечны, а двое из них даже получили хорошего леща от Анисима, когда тщетно пытались всунуть свой вай-фай в один из сараев, где Аниська в то время уговаривал Ольгу и Наташку поехать с ним на озеро Круглое рыбки половить. Словом, новая жизнь наступала по всем фронтам и наконец добралась до каждого в отдельности...
   В грозном уведомлении, пришедшем со стороны государства, говорилось, что в связи с официальным наступлением Всеобщей Трассотизации существование предприятия "Чёрный Яр" не представляется возможным далее, засим оно снимается со всех кребетов, упраздняется из формуляров, исключается из перечня единых трассаций, сиречь должно быть упразднено незамедлительно. Конверт был красиво украшен казенным триколором. Фёдор поглядел в верхнюю строку и вздрогнул. В верхнем правом углу документа нарочито затейливо детским шрифтом было напечатано обращение: "Индивидууму Б Љ 16789-87. Сроку индивидууму для исполнения - один год. Президент Мира сия Путин Шестой. Число. Подпись. Печать". К уведомлению прилагался список действий из 40 пунктов, которые следовало свершить Фёдору, прежде чем начать дальнейшее своё пребывание под номером 16789-87, и пожелание Всеобщего и Единого Счастья.
  В Доме Где Сидело Государство Лукичу объяснили, что ресторан может существовать ещё год и дали бумаги заполнять. Дальнейшее Федька в памяти не хранил, только вздрагивал отчего-то да всё вспоминал, как в один день был вынужден писать 666 раз своё имя-отчество-фамилию.
  Понедельник с тех пор у Лукича плотно ассоциировался с Чином Податей, вторник - с Чином Дорог, в среду же с Чином Случайного Возгорания Федька ел еле не развязался коньяком, в четверг Чина Прав Потребления Лукич потчевал куропаткой в смородине и всё удивлялся, как такой умный человек такими подлостями занимается, а Чин правдиво страдал и печалился, что в Трассе такой куропатки он бы не выдумал при всей своей богатой фантазии; в пятницу его посетила Чин Чистоты (сама Анатолия Первая), а в субботу - молодой и дерзкий посыльный от некого Общества Потребления Прав. С последним Федька рассорился в смерть, отказался платить, ссылаясь на никчёмность устройства общества, впал в гнев и буйство, угрожая посыльного задушить, так что в воскресенье к Чину Чистоты Помыслов Федька не просто пошёл, а побежал.
  Идеальный дзен-забор - это полное отсутствие забора. Эту истину изрёк как-то Никифор - Просветлённый-Ильин, наблюдая, как друзья играют у него в быстрые шашки. Федька, Никодим и Никишка были тремя неразлучными закадыками. Когда Никифора унесла сансара, его старались лишний раз не тревожить, но Федька с Никодимом на правах братьев заходили к нему раз в неделю на быстрые шашки. Процедура была недолгой и носила скорее ритуальный характер. Вместо шашек использовались маленькие рюмочки с водкой. Рюмочки наполнялись сами собой - это уже не удивляло , а Просветленный , как только рюмочки зависали в воздухе усилием воли нейтрализовывал в них алкоголь . Старались не наглеть. Блиц старались играть минуты за две, партий же в турнире было пять. Всё это время Просветленный сидел напротив рва и, глядя в незыблемую гладь, задумчиво улыбаясь, потирал ладони. Когда партия заканчивалась, Никифор разжимал кулак, дул на него, отчего на ладони сам собой визуализировался маленький утёнок. Сдув утёнка в воду, он принимался за следующего, смотря и радуясь, подобно ребёнку, как утята барахтаются в воде. Завершалась третья решающая партия, когда Антошка прибежал, запыхавшийся, и объявил, что к ресторану подъехала чёрная машина и какие-то мужики предлагают крышу крыть. Решив, что это приехали кровельщики, которых давно ждали, Фёдор, и Никодим поспешили в "Яр" . встретив по дороге Селивана . Увидев чёрный автомобиль, напоминающий селивановский баркас, и четырёх одетых в чёрное мужчин, Федька послал Никодима к Моне за документами, сам же пошёл навстречу гостям. Селиван же исчез, как призрак, будто и не было его.
  - Ты на чьей земле находишься, валенок холмогорский? - прошипел хлыщ, вертя перед Фёдором цепочку с гайкой.
  - На земле Российской Федерации! - с достоинством сказал тот, - а валенки мне бабка Таисия сама сваляла - вовсе они не холмогорские. Да и тебе-то что с того?
  Хлыщ осклабился, оборачиваясь и показывая своим, что надо смеяться, пустился в долгие объяснения на малопонятном Фёдору наречии, из которого тот с трудом, но понял, что сам он, Федька - лох, что он по жизни должен Хлыщу с сотоварищами, что всё его заведение - фуфло отстойное, что дом его почитай уже горит, а сам Федька на кой-то ляд сейчас поедет с ними в Кривую балку рыть себе могилу, и многое-многое другое шипел Хлыщ, вертя перед Лукичом гайкой, пока сам Федька, к тому времени уже изрядно потрёпанный в Доме Государства, вникал, что же всё-таки Хлыщу надобно. Наконец, когда терпение обеих сторон уже подходило к концу, один из чёрных фраков со следами тяжёлых утренних раздумий на лице спросил:
  - Карп! Может, он под барыгами ходит?
  Федя хотел было уже ответить, что не только под Барыгами, но и по всей Северной Двине вплоть до самой Сухоны карп ходить ну никак не может, так как рыба это не северная, а большей частью из средней полосы, но не ответил - не успел.
  Коротко и страшно рокотнул эхом в бабонеговском небе 12-й калибр, взвились в яру с выстрела галки да вороны, а значок от "Мерседеса", сверкающий, как орден Победы над Германией, с капота будто хуем сдуло - по рассказу Банихи, притаившейся по обыкновению за углом.
  - Всем лежать! Мордой вниз! Убьём... - послышался густой селивановский бас, и все послушно легли наземь. Фёдор обернулся. Вкруг стояли Селиван с острогой в положении "ЕБ" и дети его - Фрол, Ерофей, Григорий, Кузьма и маленький Антипка. В руках у первых четверых были охотничьи ружья, карабин и трёхлинейка, меньшой же толкал впереди себя здоровенный дробовик-утятницу, закреплённый на тележке, как на лафете. Утятница по внешнему виду была снята с ялика пугачёвских времен и давно уже не стреляла, используясь в селивановском роду как детская забава. Хотя вес забавы превышал пуд, и Антипка в силу малолетства еле с ней управлялся, однако имея в крови своей родовое селивановское усердие, упирался, пищал и толкал орудие во все свои детские силы. Калибр антиквариата был неизвестен, но явно превосходил все вокруг имеющиеся. Гробовая тишина, вмиг повисшая в воздухе, была нарушена, когда Антипка закончил наконец свои приготовления со своей артиллерией, топнул ножкой и пробасил по направлению к Хлыщу, который в силу статус кво не стал ложиться на лицо, как остальные, а просто присел на корточки, подняв руки вверх:
  - Заюшко! Богом тебя прошу: зови лучшей старшóго....
  
  И стали противны мне дела мои, которые я делал под солнцем, возненавидел я труд мой, потому что должен был оставить его человеку, который пришел бы после меня. А был бы он глупый или мудрый - мне вперёд было неведомо.
  Эту тему пытался развить Лукич, когда сидел через месяц в парной, и пили они с этим старшим чай после бани да вели беседы государственного характера.
  Старшой, поджарый и подтянутый, лоснящийся, как блин на масленицу, развалясь на полкáх, уверенно внушал Фёдору,что затея его, особенно соразмеряясь с нынешними временами, очень даже глупая и "реально утопичная". Поминал старшой власть и руководство такими словами, одновременно проявляя недюжинную осведомлённость во всех государственных делах, что от этой безысходности тошно так стало Фёдору, что малодушно мыслил он о петле. А старшой всё рассказывал и рассказывал, спокойно и уверенно, что был он на последней коронации, где Царя вновь прокороновали по закону, и показали ему Красную карту России, где Бабонегово отсутствовало как географическая единица, и никому это не то чтобы показалось преступным, а и даже подозрительным не показалось вовсе.
  - Сольётся скоро твоё Бабонегово с Трассой - и всё, будет кругом одно сплошное электричество, никуда вы не денетесь, - расписывал старшой перспективу, когда Фёдор начал о ней расспрашивать.
  - Как же так: ведь личина моя представляет собой единение социально-типическое, и индивидуальное представляет тоже? - Фёдор после чая был словоохотлив и свеж, выражая всем своим естеством это самое единение.
  - Это ты на трассопункте объяснишь. Забываешь ты, родной, что ты не только субъект, но еще и объект, так что будешь ты как миленький на своём участке к Трассе готовиться. Будут тебе на карту Енды начислять, а потом снимать их за то, что телевизор смотришь и интернетом балуешься. А по телевизору будешь ты, Федя, смотреть голых девок, да ещё как другие готовят свой участок для продвижения Трассы. Страшно завидовать ты, Федя, будешь, что на других участках Трассы энтих ЕнДов кому-то платят больше, чем тебе, но душа твоя будет успокаиваться видом голой женской жопы и рекламой непортящегося сала. Ты, Лукич, должен Бога молить за то, что так вышло. Не было б Трассы на Руси - куда б ты делся? Нефти, Федя, в твоей деревне нет, алмазов тоже, стратегически вас скоро в асфальт закатали бы. Рябчиков бы тебе бить запретили, стерлядь ловить тоже. Стал бы ты в своём "Чёрном Яре" жарить мороженых австралийских перепёлок и пюре из израильской картошки вертеть, да и то если б тебе повезло под какого-нибудь барыгу лечь. И продлилась бы, Федя, эта ерунда ещё десяток лет, не более, потому что включён ты, Лукич, в общий план, в котором нет для тебя места на этой земле. А "Всеобщая" - она и есть всеобщая. Радуйся, Федя! Веселись! Весь мир ведь мы под себя теперь подминаем. Под основанье, а затем...
  - Ну а вот с этим как быть? - спросил Фёдор, подцепив феодосьевский колобок. Выпечка тётки Феодосии славилась по обе стороны Бабонегова до такой степени, что тайно поставлялась к австрийскому двору.
  - Никак. Не должон ты, Федя, согласно установленному этому плану, здесь на колобках сидеть. Не имеешь ты на это никакого - ни морального, ни даже исторического права, а для убедительности полистай школьные учебники - там вовсю уже новую правду пишут. Ты, Федя, вместе с остальными должен был тихо-тихо на пятидесяти сортах водки в своем Бабонегове загнуться и оставить опосля себя памятник - красивый и каменный а ты, вот вишь, не захотел. Колобки стал печь, да ещё и в Европу их барыжить втихаря.
  - Это Феодосия, по личной инициативе. Не через "Яр". К ней с австрийской контрразведки засланцев посылали - через год тётка не выдержала, сдалась... - заопрадывался Фёдор, но старшой, не став слушать, махнул рукой...
  
   Людмила Поликарповна страдала. И если б дело было в любви, ревности или ещё каких других бабьих глупостях, то ладно. Ладно, потому что глупости бабьи - что рябь на воде: шелохнётся поверхность - и опять штиль да благодать, пока снова бес не дунет. Не давал покоя Люське конфуз один, случившийся уже в первую же неделю существования заведения. Скучала как-то днём в зале дама, бойфренда дожидаючись; час был неходовой, так что дамочка скучала в ресторане в полном одиночестве. В официантках была Варька, и так-то боявшаяся всех и вся, поэтому когда дама потребовала суши, Варюша скоренько принесла барыне взварной чай в сливках и легендарных феодосьевских сушек.
  Барыня была капризная и своенравная, поэтому когда всмерть перепуганная Варька вновь принимала заказ, она уяснила только то, что барыня хочет рыбью кашу с рисом по-калифорнийски. Подумав и решив, что калифорнийская рыбья каша должна походить на обычный средиземноморский плов, Люська, не мудрствуя лукаво, его и слепила, заправила рыбами разными да крабами, в Двине поселившимися. Сбрызнув на скорую руку всё это брусничным соком и сельдерейным маслом, подколеровала в печи с фирменной бабонеговской брынзой и отдала Варюхе заказ. Та, возвернувшись обратно с тарелкою и в слезах, сообщила, что барыня хочет, чтоб Люська из рисовой каши и сырой рыбы ей куличиков налепила. Бледная как смерть Варька тыкала пальцем в сырое филе и показывала, какого именно размера барыне нужны куличики. При этом бедну девку вытошнило.
  Краснела потом Люська, как двинской краб, когда дама отчитывала её за незнание мировой моды, Упорно, как баран, не понимала, каким образом можно сырую несолёную рыбу есть, а дама, проникнувшись такой пресвятой Люськиной девственностью, всё рассказывала и рассказывала о чистоте и вкусной свежести продукта, об особой эстетике еды, о ритуалах восточных, о влиянии системы у-син на вкус и цвет, о белках, жирах и углеводах, об энергии космической, об сущности кармической, о том, что мужик её козёл, ну и ещё про какой-то нам неведомый предмет.
  И вот сейчас, по прошествии уж немалого времени, а всё не идёт из головы Люськиной эта самая суши. Всё Люся постигла, жарит и парит любое блюдо, которое кулинарный чёрт выдумал. Делает и буйабес из трески, и галантин из зайца, и, по правде-то сказать, и не требовал никто у неё раньше этих самых суши!
  Наступил бабе на горло демон недопонимания - и никак не может она в толк взять, почему сырую сёмгу можно в рис заворачивать, а кусками подавать нет. И не только это демон требует, а желает, чёрт такой треклятый, того, чтоб познала повариха какую-то сущность дивную да помножила её на свежесть чудную...
  Вот почему в этот вечер сидит Люська у Никодима за самоваром, постигая дзэн ваби-саби. Принесла с собой Люська с собой суши-набор, который по заказу привезла ей с городу Варька, и колдует над ним.
  - Ты перестрой сознание-то, тёлка ты необразованная, - мудро и спокойно говорит Никодим; глазки его сузились, поза поменялась, и вообще, после того как он умерил чаепития, доведя их до отточенного мастерства, он стал напоминать мастера цигун. - Японец же как чувствует? Корень на тарелке должен быть именно корнем, листва - листвой, рыба - рыбой, плод - плодом, а цветок - цветком. Вот что ты никак понять не можешь. Вся твоя бабья сущность здесь проявляется! - Никодим взял в руки венчик для чайной церемонии и селивановский медный ковш, который грелся у него на малом огне. - Поймите, Люси! Высшая Истина неќвыразима, - продолжил он, делая глубокий глоток портвейна из ковша. Духовное совершенствование невозможно, - глоток второй. - В конечном счёте ничего не достигается, - ковш застыл в глотке. - В буд-дийском учении нет ничего особенного, - ещё глоток... - Чудесное дао заключено везде, даже в ремесле водоноса или лесоруба, - допивая ковш в пять шагов, закончил мастер.
  А Люська уже заканчивала разделение роллов на составляющие. На тарелке перед поварихой остались лежать куцые кучки риса, моркови, рыбы и, казалось, огурца.
  - Это, что ли, твоё ваби-саби? - протянула Люська... - Да у меня кот и то лучше ест... а вот это вот что за грязненька бумажка? - спросила она, очень осторожно очищая рис.
  - Водоросль ихняя... нури называется.
  - Понятно... чтоб рук не пачкать, - сказала Люська, вытирая руки. - Каки-маки.
   - Ты хоть суть-то уяснила, или мне повторить?
   - Разберусь как-нибудь - не совсем дурой родилась. Как ты там говоришь-то? Высшая истина невыразима?..
  
  Как там оно дальше было, никому неведомо, но много позже, когда Чёрный Яр уже получил Мишленовскую звезду, появилось в а ля карт Нуво ресторана блюдо под названием "Двинской плавник". Подача представляла собой чистую вырезку со спины самца сёмги и была окружена какими-то сакральными таинствами, напоминающими колдовской обряд. Новинка быстро приобрела известность и стала необыкновенно популярной в среде европейских ценителей высокой кухни, впрочем...
  Вот как описывает её приготовление французский ресторанный критик в профессиональном журнале Le Guide Rouge:
  "Мы так и не поняли, каким образом русы делают это. На моей тарелке лежал шевелящийся сёмужий плавник в огромном куске свежайшей вырезки. Дикая мысль о том, что всё это несколько секунд назад ещё принадлежало живой рыбе, не отпускала ни меня, ни Гаспарда на протяжении всей процедуры трапезы или, скажем прямо, некоего обряда, обволакивающего мистическим налётом веков весь процесс употребления этой действительно интересной еды. Безусловно, русы вкладывают в это блюдо то, что японцы обычно обозначают термином "у-нян-сань" а именно сознание, лишённое мыслей. В русском языке трудно подобрать этому перевод или аналог, но явление это распространено на Руси повсеместно.
  Плавник приносит юноша с суровым лицом самурая и после шага, называемого "любование росой", в процессе которого плавник шевелится, исполняя своё последнее танго, разделывает его острейшим ножом весьма искусно. Эта часть обряда, или, как они говорят, "веха", имеет название "взмах крыла бабочки". Во время третьей вехи ( а всего их пять) "да исчезнет всё!", пока мы ели, всё население деревни ходом обходило ресторан слева направо с поклонами и песнями. К плавнику прилагается соус с горелкой, что вместе с определённой техникой потребления делает блюдо несколько схожим с разделкой омара, помноженного на фондю. Соус отменно солён, в нём угадывается странное на первый взгляд сочетание аромата белых грибов, сливочной сладости и кисло-солёного вкуса квашеной капусты. Соус невозможно есть изолированно; мало того - самостоятельно он просто несъедобен, могильный его аромат и жуткий запах перегноя отобьют вам аппетит, а поедание сырой рыбы вряд ли будет входить в ваши планы. Но в этом-то и состоит новая интрига мадам Люси. Божественной мадам Люси! Третий вкус, создаваемый сочетанием первых двух, олицетворяет рождение вкуса как самого по себе такового, из ничего! Хаос! Восторг! И описать его можно только одним словом - "божественно"!
  После того как плавник съеден. хор поет мантру "ой зашумели-загудели провода, да мы такого не видали никогда". и подается чай из трав - неизвестных. но очень приятных на вкус. Чаепитие завершает трапезу, и эта веха называется "скатертью дорога"... Во время её весь персонал ресторана громко желает вам хорошего здоровья и долгих лет. Но самое поразительное и неожиданно приятное во всём этом - это пятая веха - "благодать", а именно скрытые силы природы, разбуженные древним обрядом, которые начинают действовать уже на следующий день и проявляются в том, что мужчину начинает тянуть к противоположному полу настолько сильно, что Гаспард даже устроил мне по этому поводу сцену. Мы со всякой ответственностью можем рекомендовать двинской плавник как концептуальное блюдо категории люкс.
  P.S.
  Комплименты были поданы со стерляжьей икрой в куриных яйцах с жидким и горячим желтком на подложке неизвестного мне продукта. Гаспард уверяет меня, что это хрен.
  
  В отличие от Сергея Петровича Лукавого, проезжавшего той же дорогой много лет назад, Мишлен Мишленович был свеж, чист, не голоден и в мыслях бодрящих и предвкушающих знатный отдых и отличную рыбалку. Поэтому капиталист никак не отреагировал на остановку в Бабонегове, где принимавшая его сторона решила остановиться на небольшой привал.
  Затянуло Мишлена в даль далёкую совсем не желание насладиться ветром северным, не полюбоваться ночами белыми и не какой-либо другой неведомый предмет, а тот факт, что когда с далёкого Русского Севера поступил заказ на мишленовские шины, в сотни раз превышающий заказ из всей Латинской Америки в прошлом годе, Мишлен решил приехать сам. Шины успешно продали, а в качестве культурной программы бизнесмена повезли в Мезень, где предполагалась спиннинговая рыбалка, в которой Мишлен - один из наследных принцев компании, - по слухам, был большой дока.
  Остановка в Бабонегове предполагалась недолгой. Отказавшись от предложения позавтракать взварным чаем с феодосьевской сдобой, Мишлен игрался в рыбацком ящике и уже давно был мыслями под корягой в Пинежском омуте, плотоядно представляя, как щучина заглатывает его новую блесну. Вывел миллионера из мыслей запах... Несравнимый ни с чем запах родительского дома. Осторожно, чтобы не спугнуть наваждение, Мишлен вышел из машины и ощутил, что наваждение не исчезло и он действительно чувствует запах запечённых креветок и лукового супа, который совершенно не собирается исчезать, а наоборот, всеми молекулами аппетитно и нагло лезет в нос. Мишлену даже пригрезились распадающийся сам собой на части спелый мандарин и бабушкины круассаны. Рванувшись на запах, как спаниель, и заставив поспешить за собой двух телохранителей, Мишлен обошёл здание с тыла и зашёл внутрь кухонного помещения.
  На дверях кухни висела грозная табличка из трёх очень простых красных русских иероглифов, известных всему миру и расположенных сверху вниз. Мишлен согласно кивнул, открыл шкафчик неподалёку, привычно выбрал фартук а не халат, и снял обувь, сделавшись босым, оставив тем самым свою челядь в лёгком недоумении.
  Люська, только что поставившая в печь пшённую кашу на морошечном уваре, болтала козьи сливки, была усталой и напряжённой, поэтому, когда Мишлен зашёл на кухню, уже было двинулась к нему с целью вышвырнуть непрошеного гостя вон, но увидев в фартуке босого и тихого Мишлена, остановилась и улыбнулась ему, как улыбается мать, а тот, улыбнувшись смиренно в ответ и взяв пустую глиняную миску, подошёл к ней, опустив голову... Люська, взяв из его рук миску и наполнив её наполовину щами, подала ему с поклоном, усадила и смотрела, как ест он...
  Похлебав щей, Мишлен с интересом окинул босую притихшую Люську взглядом, вытащил из кармана маркер и, осмотревшись, нарисовал на дверном косяке три весёлые звездочки.
  - Все формальности уладим в течение нескольких месяцев, мадам, примите мои поздравления! А теперь, если можно, я хотел бы осмотреть зал и познакомиться с кондитером.
  
  Весть о том, что "Чёрный Яр" получил мишленовскую звезду, всколыхнула Родину на неделю. Непривыкшая и не любившая внимания Люська нехотя объясняла журналистам, что никаким таким особенным талантом она не обладает, что пища её - "просто продукт хороший и чисто всё", что самое сложное в поварском искусстве - это картошку поджарить, что в борщ она картошку эту не кладёт и другим не советует, что пюре картофельное надо в печи колеровать , а перед этим еще и хорошенько взбить, что нигде этому не училась и много-много что ещё, включая вопрос от "Моти Лайт": не случалось ли меж Люси и Мишленом "чего такого"? Люська было не поняла вопроса, а поняв, запустила в журналиста сковородой, попав при этом аккурано в лоб.
   У нас лето лету рознь, и бывает нередко, что покрыто небо здесь несколькими слоями тяжёлых свинцовых туч. Потому что север, потому что край здесь облачный. И поэтому радуется каждая животинка, насекомое или тростиночка малая, когда блеснёт лучик солнечный хоть на миг, согревая теплом своим жизнь земную.
  В Доме Где Сидело Государство Лукичу объяснили, что пришла наконец пора окончательной ликвидации его заведения, и дали бумаги заполнять. Федька по привычке вздрогнул... Чины его теперь не тревожили, потому что была у него на руках единственная бумага с грозной рекомендацией: "На консультацию!". С ней в назначенный день и час Лукич стоял перед массивной дверью с бронзой, золотом и триколорной табличкой.
  Окопавшийся за дверью Чин ласково сообщил Фёдору, что в условиях Всеобщей Трассотизации стабильность общества является общегосударственной политикой и в данный момент совсем не представляется возможным продолжать деятельность Федькиного предприятия...
  Говорил Чин долго и правильно, улыбаясь Фёдору довольно искренне, тщательно взвешивая слова, и вызывал эмоции, равные по силе просмотру программы новостей. Того Чина Федька помнил, когда был ещё мальчишкой. В бабонеговском клубе, куда они прибежали первые с Никодимом, перед фильмом была лекция. Флюгер Флюгерович Вертлюжкин (впоследствии сменивший свою фамилию на Вертлюгов), уверенно выбрасывая вперед руку, убедительно кричал: "На юг, товарищи!" и срывал долгие продолжительные аплодисменты. Сейчас же Флюгер Флюгерович, развалясь и катаясь в кресле по кабинету, высоко закидывал ногу на ногу, демонстрируя носки по колено и с не меньшей убедительностью крича "На Зап-п-ад, господа, на Зап-п-ад... тарам парам парам... тарам парам..." Разговор с Федькой затягивался и начинал уже угнетать обоих. Флюгер подумывал о предстоящем чаепитии с новой секретаршей, а перепуганный Лукич не читая подписывал всё то, что давал ему Чин, и старался найти повод побыстрее смыться.
  Сидючи затем в воскресенье в своей парной и отпаривая городскую грязь, размышлял он о сторонах света, о "зап-п-аде" и востоке, о юге и севере, пил квас и думал. Вертелась перед глазами его Флюгерова лысина, и стоял в ушах голос, убеждающий как можно быстрее пройти процедуру Трассотизации.
  - Поймите, уважаемый!.. Ведь это же очень удобно в конце концов. Вам не нужно будет даже паспорта, у вас исчезнут имя и такой глупейший предрассудок, как национальность. Вам вставят ма-аленькую трассочку, на манер штрих-кода... и всё! Вот вы и счастливы. Вам доступно всё - буквально всё, чего добился научно-технический прогресс... И за эту безделицу вам надо будет десять часов в день приходить в ближайший Трасс-отдел и... у вас сколько имеется образований?
  - Ну-у-у... токарь я высшего разряда... слесарь... и...
  - Голубчик! Нам не нужны люди, работающие руками, вы же не в Сомали в конце концов! Может быть, вы хотя бы юрист?
  Фёдор покачал головой
  - То-окарь... - задумчиво протянул Флюгер. - Если токарь, то тогда наклоны... Десять часов наклонов в день, полчаса на обед и пятнадцать минут на перекур. Зато потом... Это ведь гораздо выгодней, нежели расплачиваться деньгами... по старинке. В конце концов это уже даже неприлично: неужели вы, милейший мой токарь, этого даже не понимаете? Вы наклоняетесь всего-то десять часов за смену, затем приходите домой, включаете визуализатор, подносите руку с трассочкой и... давайте-ка посмотрим... вот.. глядите!.. Две бутылки водки в день, пять банок тушёнки и, между прочим, пять часов визуализации, а это, знаете ли, не шутка! Я уж даже и не говорю о бесплатном Интернете и телевидении... - Вертлюгов вертелся ужом и бойко пел, как профессиональная плакальщица на похоронах, и только глаза, глаза его были безразличны, стеклянны и пусты.
  
  - Это что ж! При лучине, что ли, жить будем? - верещала Феодосья.
  - Мама-ааня-яя! - криком крича и рвя на себе волосы, заходилась Ольга, - отключат Интернет - утоплюсь я! Ищите меня в Двине потом...
  - Не бывать этому! Лукич, умом ты тронулся? Как чукчи, что ли, будем?
  Селиван, доселе думавший, что собрание посвящено новой "Мазде 6" (а именно так ему внушил меньшой Антипка), сидел с открытым ртом.
  Референдум, спешно созванный Лукичом, гудел рассерженным ульем, а Федька сидел один в президиуме и в сотый раз обдумывал страшный свой шаг.
  Сущность предложенного Фёдором на собрании была следующей. Поскольку они отделяются от государства, исключаются из дотаций, упраздняются из ведомств и перестают быть отдельно взятым учреждением с правом подписи и печати, то и плата за ресторанное обслуживание населения отменяется в денежном эквиваленте и учреждение переходит на натуральный обмен. Вернувшись к первобытным истокам, Лукич преследовал только одну цель: во что бы то ни стало сохранить деятельность заведения, не дав тем самым ни себе, ни другим повода скатиться в ту порочную яму бездеятельности и пьянства, из которой они так долго и мучительно выбирались всем селом. Понятия не имел Федька, чем же обернётся и каким боком выйдет этот самый "натуральный обмен", о котором он сам имел весьма и весьма приблизительное представление. Только злость и отчаяние загнанного в угол человека да вот эти вот оловянные глаза Вертлюгова заставляли его сейчас собрать в себе все силы и кидать с президиума в народ всё своё нахлынувшее и наболевшее.
  - Ну и пойду! Завтра же обслужу первого посетителя по новым правилам!
  Пойди, пойди! - послышались подначивающие крики... - пусть идёт... а мы все посмотрим...
  
  Утром всё село было на месте. Несмотря на ранний час, автострада жужжала, как улей, и первый посетитель не заставил себя долго ждать. Им оказался светлый молодой парень в конопушках, плееере и норвежской шапочке. Заказав на завтрак свежевыжатый черничный, горячую картофельную шаньгу с сёмгой под козьим сыром, яйца-вертушки и взварной чай и употребив сие достаточно быстро, парень полез за картой. Тотчас к нему подскочил Фёдор, наряженный ради такого случая в аполлинарьевский фартук и шапочку. Входя в образ и кривляясь, он подошёл к парнишке и ласково произнёс:
  - С вас грабли.
  - Что?
  - Грабли-с. Что тут непонятного?.. - Аполлинарьевский фартук работал. Тёмно-марганцовачный, почти чёрный, фартук этот с утра был гневно брошен Аполлинарием Фёдору в лицо. Тем же утром Федька впал в отчаяние, валялся у Аполлинария в ногах, ибо возлагал на него большие надежды, однако тот и слышать ничего не хотел, плевался, кричал, называл Фёдора идиотом бездушным и наконец в сердцах убежал в свой новый трёхэтажный особняк рыдать. Жизнь без чаевых была для Аполлинария совершенно невозможной...
  - Таисии Никифоровне грабли нужны, у неё сломались... Лучше бы с углеводородным стопором и небольшой рукоятью... термин, а то она в женщина в годах..
  - Западногерманские! - вставила женщина в годах, пристально следившая за разговором из за угла. И на чай можно шурупчиков золочёных.
  - Это что - флэшмоб? - Парень поднялся. - Мне некогда... уверяю... Вам, барышня, спасибо огромное. У вас действительно потрясающая кухня, но давайте расплатимся. Какой у вас код?
  - Грабли-с, милейший, грабли!
  - Код скажете свой? - привычно спросил парень.
  - Извините, милостивый государь, но у нас теперь новые правила-с. Мы денег не берём-с... ни картой, ни налом, ни переводом, ни каким-либо ещё способом.
  Дело шло к драке. Разрешила дела Варька, которая вынесла фирменный бумажный пакетик, на котором карандашом были мило начириканы грабли и очень откровенный смайлик . Из пакетика вкусно пахло, а от Варюхи так несло медом с молоком , что покрасневший паренёк не сразу понял, что происходящее с ним совсем не розыгрыш, посмеялся, а затем удивлённо обернулся и подмигнул Федьку:
  - Ну, а если б я уехал вот сейчас и не заплатил - что тогда?
  - Тогда осталась бы Таисия без граблей, - тихо сказал тот.
   ***
  Новая экономическая политика хотя и не давала барышей и частенько подводила, но всё же позволила заведению вполне сносно держаться в общем дрейфе .
  
  Шло время, неуклонно приближая Великий Переход, вертелся и толкался неугомонный северный ветер, ломая ветки с деревьев и поднимая на Двине белые барашки. День сменялся ночью, а ночь сменяла день, заволакивая дождливой темнотой воздух, скрывая в небе своём любой источник света, будь то месяц или звёздочка, и скрипела ночь, и стучала неприкрытой дверью Агриппининого курятника. Протяжно и долго, до забавного страшно хлопала калитка та, волнуя во сне рыжего толстого Никодимова кота , а самого Никодима иной раз переворачивала на другой бок.
  Именно такой ночью зашёл как-то в "Чёрный Яр" необычный посетитель. Федьку, уже выносившего на улицу жёлтый фонарь, означающий, что заведение на ночном режиме, удивил чёрный грязный плащ вошедшего. Верка, увидевши его, вмиг сомлела и потекла мёдом, как соты на жаре, а Кудилиха, дежурившая в свою смену по залу, почему-то со злобой перекрестилась на косяк. Вошедший действительно был хорош. Широкая грудная клетка его вкупе с могучими мышцами плеч и шеи совсем не напоминала фигуру спортсмена-культуриста или борца-депутата. Как-то сразу было понятно, что вошедший вообще никогда не появлялся ни в каком спортивном зале, а мощь звериную получил от природы за какие-то кармические превращения.
  Федька к тому времени уже изрядно насмотрелся на излияния современной моды и старался быть к ним толерантным по мере сил, однако красная косоворотка, подпоясанная кручёной пенькой, домотканые порты с вышитой символикой, напоминающей свастику, стильные синие круглые очки и струганый деревянный кол в руках удивили даже его. На ногах у фигуры были грязные казаки дорогой выделки. Вообще всем внешним видом парень напоминал уверовавшего дикаря, причём уверовавшего в нечто такое, что не подвластно никакой мировой религии. Стукнув колом об пол и отвесив глубокий поклон, парень вымолвил:
  - Дому этому мир! Так это у тебя, говорят, мил-человек, бесплатно едят?
  - Не бесплатно, а за обмен. По совести.
  - Эко! - зычно хряпнула фигура. - По совести, говоришь?.. - Фигура потянулась сладко да всем телом хрустнула. - По совести, дядька, - это хорошо, это я правильно к тебе зашёл, значит. На-ко вот, милая, пристрой-ка мой посошок, - парень взял кол и протянул Верке. Та, покраснев как клюква, приняла кол, как самурайский меч, и исчезла с поклоном. . "Не могу того терпеть , чтобы жопой не вертеть" - хрипло донеслось из кудилихинского угла .
  - Ты почто с палкой-то? Вроде не хром? - Отметил Фёдор.
  - Нравится? - ответила фигура вопросом на вопрос.
  - Палка как палка...
  - Это брат не палка. Это посох. Слышал, наверное, такое слово, как дубина? Так вот, эта вот она и есть - дубина народного гнева. Сам вырезал. Вот этой вот рукой! С родового дуба! И этой дубиной всю нечисть государственную мы вскоре приласкаем! - с какой-то задумчивой неопределённостью ответствовал вошедший и огляделся. - Ах, и запахи тут у тебя! Жизнью пахнет! - и парень покосился на Кудилиху, которая, что-то зло пришёптывая, быстро накрывала стол. А покорми-ка ты меня, дядька, - продолжил детина. - Веришь ли, третьи сутки не ем, всё в пути да делах наших праведных времени суть коротаю. Воды - и то не пил!
  - Благое дело! - кивнул Федька. - Что есть будешь? Ночь уж на дворе , время завтрака ещё не пришло. Вечернее простыло, но соорудить что-нибудь сможем. Со вчерашнего еще глухарь а ля Рюс с пареной репой и щучья голова с глазами. Рекомендую сразу глухаря... И блюдо по сезону вполне подходящее, и время дожидания комплиментами наполним... Из напитков, на мой взгляд, лучше мёд из голубики. Просто нет под глухаря лучше напитка! Чай, конечно же, взварной... Сбитень свеж. Или водки тебе? С дорожки дальней?
  - Водки- нет. Я с дубиною. С дубиною не употребляю. Хотя и люблю её, родимую - грешен. А вот бражку твою голубичную попробую -, по всей округе бражка твоя славится. Не бражка, говорят, а амброзия греческая. Валяй... тащи своего глухаря! - закончил детина и с удовольствием растянулся на ближайшей скамье.
  Гость, пусть даже и один, в "Чёрном Яру" считался божьим помыслом, и поэтому вся смена, несмотря на усталость, по-хозяйски захлопотала.
  Затрещал открытый огонь. Камин, который в зале зажигали как символ гостеприимства, весело заиграл жёлтыми бликами в интимном полумраке, отражаясь в резном буфете и барной стойке, за которой Аполлинарий обычно хамил очередной приятной во всех отношениях гостье.
  Парень с интересом разглядывал столешницу, где Никодимова коза била копытцем, высекая что-то наподобие хрусталя, когда соткавшаяся из пустоты, мигом похорошевшая Верка подала первый комплимент - морошечный взвар на меду и коктейль. Федька самолично назвал этот коктейль "Медвежья кровь", ностальгируя по известному красному болгарскому, которого он в бытность свою молодым да ранним выпил, наверное, целую цистерну.
  - Эк ты его назвал-то... - задумчиво протянула фигура... - "Чиновья кровь" - вот это название по мне! - и парень с интересом стал рассматривать слоёный красный аперитив, стилизованный под глухариный гребень и умело скомбинированный из брусничного и клюквенного сока с прослойками из засахаренного белка.
  - Я гляжу, ты их не больно-то жалуешь!
  - А что мне с ними - детей ведь не крестить! - фигура зашевелилась, почувствовав любимую тему для бесед. Хлеба не сеют, одежды не шьют, больных не лечат...
  Лукич слушал кивая согласно...
  - Тебя вот что - со всем этим хозяйством своим не допекают разве? - разгорячился уже детина. - Много они крови твоей выпили? Сколько ты им взяток приносил, унижался, пороги вон бородой мыл небось! Ты и сейчас им платишь в общак под видом разных податей и оброков. Только с общака, Федя, тебе хрена лысого. Потому что ты мужик. А мужикам с общака кормиться не по понятиям. А сколько раз они тебя... - парень подавился коктейлем и опять покосился на Кудилиху, подозрительно вертевшуюся в углу и явно наблюдавшую за беседой. - Неужели ни разу не случалось тебе представить, как петлю на эту шею набрасываешь? Не хотелось разве удавить тебе эту гниду?
  - Хотелось, конечно. И крови выпили, и взятки были, и унижение, и всё, чем только можно... Но ведь власть они! Куда ж я супротив них сунусь? В крови моей, как в этом стакане, чинопочитанье и надежда на совесть человеческую течёт. Да и, может, есть в этой власти тот, кто знает и умеет поболе моего. Он вот пробился во власть - значит, самим божьим промыслом ему это было уготовлено, не мне - ему... На то ведь и власть они - заслуживают, значит, да и потом, если нет во мне милосердия, чего стою я?
  Парень прыснул со смеху.
  - Они ж нас скоро съедят - не находишь? - и он со вкусом подцепил ложечкой морошечного взвару, обмакнув его в имбирный медок. - Вот так вот - ам! - подмигнул он Лукичу и отправил ложечку в рот. С наслаждением прочувствовав всю необходимую гамму, детина отхлебнул "кровушки" и уставился на Фёдора изучающе.
  - Не раньше Трассы, - улыбнулся Федька. Я гляжу, ты во вкусе толк понимаешь.
  - У тебя он какой-то особенный. Не понял ещё... А ты думаешь, они там тебя есть не будут? Тварь - она ведь везде тварь, хоть живая, хоть электронная. С людьми-то что будешь делать? Надежду-то ты им дал на своем референдуме, многие жизнь вкусили, а дальше? Не жалко их под электронную гильотину-то, ась?! Да и сам ты... станешь скоро ты, Федя, электроном. Винтиком-шпунтиком без роду, без племени. Был Раскольников, да вышел весь! Только номерок и останется... как в театре. Куда ж ты теперича со всем своим хозяйством?
  - Никуда. Наклоняться или приседать. Делать всё одно нечего. От нас не зависит ничего. Что я могу? Что мы все можем? Без нас давно уже всё решили. Плетью обуха не перешибёшь.
  - Да, выходит, не всё, если ты вот из болота морду свою вынул, да и других, похоже, заставил. Что делать, что делать... Сейчас уж точно ничего не поделаешь. Сейчас, Федя, надо всё заново начинать. Приспосабливаться к новым условиям, да новой полосе отселения, а вот быть ей или нет - сам ты и решишь. Род свой, Федя, тебе надобно сохранять. Как гусю. Чтоб не вымер он, род-то, чтоб в Красную книгу не попал. А обух перешибать не надобно. С него надо топорище снять. Обух, Федя, без топорища - голый хер... - И детина с видимым наслаждением отхлебнул голубичной бражки, невесть откуда взявшейся на столе.
  - Складно сказываешь, - задумчиво сказал Фёдор. - Кого только собирать будешь в отселение своё? Народ-то кончился поди, оттрассаченые к тебе не пойдут, а других мало осталось.
  - А вот ты и пойдём со мной. Дубину срежем тебе и пойдём. Или слабо? Рад бы в рай, да кредит не пускает! - и фигура затряслась мелким смехом, не вяжущимся со своим грозным обликом.
  - Да нет... не кредит, - молвил Фёдор.
  - А что же тогда?
  - Феодосье амбар чинить и у Агриппины курятник обновить надобно.
  Хмыкнула фигура и замолчала, уставившись в стол, где коза уже перестала метать хрусталь и стала строить какие-то страшные козьи морды.
  Подали глухаря. Тушки убитых по осени птиц выдерживались в смеси тёртого лука, чеснока и мёда, где могли сохраняться месяцами. Рецепт сохранности продукта, разумеется, изобрёл мсье Спиридон. Путём годичного эксперимента алхимик разработал стройную систему знаний в области бальзамирования животного белка до такой степени, что вполне мог бы работать при Мавзолее.
  Отмытые от маринада травяными настойками тушки томились в остывающей печи, пропитываясь сливками вместе с репой и морковью. В качестве подложки использовались блины на гречихе да тёртый с имбирём сельдерей, и благодаря всем этим пыткам глухарь становился культовым блюдом и свободно соперничал с пекинской уткой. Дичь обычно подавалась половинками, с фирменным соусом, секрет которого не раскрывался. Блюдо часто использовалось на помолвках. Мужик после такого глухаря становился ручным, вялым и был согласен на любые дальнейшие действия.
  Фигура, отдавая честь глухарю, вкушала его неторопливо, приправляя каждый кусок блинком и изящно обрабатывая каждую косточку.
  - Ты, дорогой, где такую бражку берёшь? - удивлённо спросил парень, прихлёбывая с наслаждением голубичный мёд.
  - Сами делаем. С петровских времен рецепт взят. Спиридон доработал, соразмерно микробной среде, а винные дрожжи Мишлен Мишленович поставляет из Франции. Голубика - ягода пьяная, ходит хорошо. Мало только, растить бы...
  - Да во Францию Мишлену отправлять! - хохотнула фигура, расправляясь с глухарём.
  - Куда уж там во Францию! Кончилась, видать, наша голубика...
  - Кончилась она или нет - это ещё никому не ведомо! - почему-то зло и громко каркнула фигура, вскочила и неожиданно засобиралась, будто вспомнив о чём-то важном. Чашечка фарфора покачнулась и, тщетно пытаясь сохранить уже утраченное равновесие, упала на пол, обиженно взвизгнув на прощанье. Из угла, где в это время затаилась Кудилиха, донеслись злобное шипение, похожее на "не к рукам пизда, так хуже лаптя!", и тяжкий всхлип.
  Оглядев пылающую Верку, парень подмигнул ей и спросил:
  - Собери ка мне, лапушка, на посошок сухариков каких. Дорога мне дальняя предстоит.А что до голубички, дяденька, - так после договорим. Не успеешь ты даже курятник Агриппине починить... ох, и скрип от её дверей идёт у вас - по всему Бабонегову скрип!
  Фёдор молчал, не удовлетворённый разговором. Внутренние бесы его подмывали задать фигуре массу мучивших его вопросов. Та же, смерившая его в очередной раз слегка насмешливым взглядом, сыто зевнула, откровенно и неприлично, и с сожалением заглянула в пустой кувшинчик из-под бражки.
  - А вы есть вконтакте? - Вспыхнув, как свеча, прошелестела Верка, подавая фигуре его кол и аккуратненький пакетик, из которого пахло какой-то аппетитной сдобой.
  - Есть , есть... Вася Совесть я... добавляйся в друзья, милая... Я никому не отказываю, - ласково улыбнулась Совесть и поспешно вышла из ресторана, так и не заплатив.
  
  
  
  
  Снег шёл хлопьями. Огромными, мягкими и, казалось, совсем не холодными. Пугающее безветрие и тишь кругом могли довести до сумасшествия.
  Большой снег застал Фёдора в лесу. Стоял обычный март - месяц зимний, и, стремясь к далекому глухариному току, Лукич заранее выехал на снегоходе. Бросив технику, Лукич пошёл пешком. Предстояло три дня пешего пути...
  Заимка была поставлена со вкусом. Охотничье хозяйство, доставшееся в наследство от деда-кузнеца, уже не раз обновлялось, разрасталось и к моменту повествования представляло собой добротную жаркую охотничью избу с предбанником, огород с картошкой и луком да баньку по-чёрному. Напиленные вдоволь дрова под навесом и прекрасная лодка позволяли жить здесь припеваючи, потому что вся эта благодать располагалась на берегу рыбного озера, по другую сторону которого было болотце с глухарями. Не было здесь никогда и никого, не мазурничала шпана, не мусорили заезжие городские стрелки, не летали вертолётом начальники, а всего в паре километров от избы жил медведь, с которым Фёдор уже давно поделил территорию, и дело даже шло к крепкой мужской дружбе...
  Хозяйство находилось в самой крайней от людей отдалённости, и потому всякая дичь - пернатая да бегающая - здесь водилась в избытке. Натешившись всласть с удочками, решил Лукич устроить себе банный день. Следующая неделя предстояла тяжёлой. Федька собирался на ток, чтобы набить птицы и вывезти ее к назначенному месту, где команда Спиридона подготовила бы её к бальзамации. Было ясно, на небе не было даже облачка, и сильно удивил охотника этот снег, что повалил вдруг мягкими хлопьями как раз, когда Фёдор пошёл в баню... Повалил из ниоткуда, тихо и медленно, мягко и печально глухариным пухом прямо из глубокой синевы...
  Ах, банька по-чёрному!.. Какой же первобытной силой от тебя веет, веет за версту дымом да смолью так, что вместе с диким густым паром вбирает в себя истерзанный организм всю эту первобытность, всю эту силу неведомую, так что становится чистым, как безгрешное дитя. Да веник пряный да колючий, а всё потому, что веник не с берёзы вязаный, а самого что ни на есть можжевельника, и тот, кто хоть раз такой веник испробовал, никогда больше на березу не перейдёт. Это, господа, факт безоговорочный, обсужденью не подлежит. Как заваришь его крутым кипятком, как хрястнет по бане дух хмельной и закружится от духа сего голова так, что пойдёт душа твоя в пляс. По бокам себя, по бокам! По спине, да заднице всю дурь да хворь этот веник выбьет-выколотит и вольёт, вобьёт в нутро всю силу можжевеловую. Разомлеешь ты, как кот на поленнице, в жаркий день и простишь себе все грехи, простишь, Господом себя возомнивши, - так простишь, что сам в это поверишь, станешь ты, человек, как безгрешное чистое дитя, да и грешную свою задницу заодно отпаришь. Оно и для целлюлита хорошо - как любит приговаривать Аполлинарий, когда парит иной раз в своей знаменитой бане городских барышень...
  Пропарившись, он вышел на воздух охладиться и обомлел. Всего и времени-то чуть прошло - такая чуть, чтоб поддать пару раз кипятком на бешеный жар камень, похвостать себя веником при свете огарочка в древнем медном подсвечнике да вдохнуть напоследок жару ещё молодильного, вдохнуть и на воздух весенний выскочить, где снег - снег который уже превратил солнечно улыбающуюся весну в настоящую зиму, продолжал и продолжал падать...
  Так называемые отморозки - весной на севере вещь обычная. Налетает вдруг северо-восточный ветер и глянь - январь на дворе! А проходит день-другой - и как не было этого января, потечёт вновь вешняя вода, солнце отражая, запоёт ручеёк, зачирикает пичуга разная, благодати солнечной радуясь. Был снег - и нет его...
  Этот снег был другим. Падая из беззвучно застывшей синевы, не тая под весенним тёплым солнцем, которое стало тусклым и еле прослеживалось, он падал и падал, пугая своим необычным спокойствием, безветрием и какой-то жуткой неотвратимостью... Адским холодом веяло от него, тянуло погостом и безысходностью...
  Смеркалось... Напившись чаю, Федька загасил керосинку и уснул сном праведника. Спал он без снов, глубоко и спокойно, и только под утро разбудила его бабка ласковым: "Проснись голубь! Проснись, мой золотой... Ждёт тебя жизнь неведомая да чудь светлая". Потянувшись со сна, отгоняя сновидение, повернулся Фёдор к свету, жаждя чуди обещанной, и обомлел. Окно избы синего стекла с самодельной рамой было полностью заметено снегом и уже заиндевело. Одевшись и с трудом понимая происходящее, Федька толкнул дверь избы. Мягкая снежная стена, подпиравшая дверь избы, не поддалась с первого раза, и только ценой отчаянных усилий осыпалась наконец-то холодом, обдав Лукича снежной сыпью.
  Выскочивший на улицу охотник застыл. Обычного пейзажа с бережком да кусочком озера, с поваленной бобром осиною и смешной кривой берёзкой не было. Снега намело почти по крышу. Федька глянул вверх. Вверху уже не было видно ни синевы, ни солнца, ни даже серого неба со слоем облаков, а на горизонте не было видно даже Трассы. Всюду, куда б ни падал взгляд, был белый снег, образуя вокруг белый немыслимый космос. Тишина стояла гробовая. Так стоял он, человек, посреди этого конца земного, стоял и не знал, что делать ему. Раздался треск ломающихся веток, и Фёдор вздрогнул. Совсем рядом и не обращая на него ни малейшего внимания, прошёл лось, увлекая за собой своё маленькое стадо. Потрясённый охотник, понимая, что происходит что-то страшное и невероятное, забежал в ужасе обратно в избу и с размаху влил в себя кружку крепкой остывшей заварки. Закурив, Федька задумался. Пускаться в обратный путь не давали ему охотничье чутьё и природная смекалка. Федькин нос всегда очень тонко чувствовал погоду, а в этот раз ещё и предупреждал, что это не просто долгая непогода, а непредсказуемая катастрофа, выбраться из которой у него к тому же нет никаких возможностей. Фёдор вспомнил молодые годы, как они с Никодимом пошли как-то по весне и налегке в лес, пьяные, плохо подготовленные и весёлые. Намереваясь погулять да поохотиться не больше дня, они пришли домой через две недели, заблудившись и не рассчитав времени и расстояния. В Бабонегове их тогда ждали отец Никодима, угрюмо тесавший уже пару свежих гробов, да Федькина бабка, сразу же обрушившая на охотничков такие маты, что даже видавший виды гробовщик выронил из рук свой рубанок и ошарашенный далеко не сразу побежал за вожжами.
  Взобравшись на крышу с целью прочистить забившуюся снегом трубу и провозившись с ней не меньше часа, он разжёг печь, плотно позавтракал щучиной и чаем и стал думать. Оставаться в избе было нельзя. Он понял это, пока чистил трубу. Скорость падающего снега была таковой, что даже при ежедневной его расчистке было ясно, что изба превратится в снежную могилу уже через несколько дней. Надо было уходить, и Федька начал методично собирать всё, что необходимо для выживания. С торца избы стояли лёгкие и удобные сани-волокуши. Откопав и осмотрев их, он остался доволен. Сани, вязанные ещё при царе Горохе, оказались целыми и на ходу. Следующие несколько часов он укладывал в них еду и снаряжение, одежду и патроны, непромокаемый запас спичек и две оленьи шкуры, подаренные Хатанзейским, проезжавшим прошлой зимой Федькину заимку. Как великую драгоценность, сложил банку арабского кофе и целый килограмм превосходного голландского табаку. Лукич, сменивший одни привычки на другие, мало того что стал баловать себя, а последнее время стал ещё и запасливым, как старый барсук. Снова и снова он проверял и перекладывал каждую вещь, каждую мелочь, заново и заново закрепляя на санях топоры и верёвки, одеяла и консервы, снова всё тщательно перепроверяя, взвешивая и выкидывая ненужное.
  Сани были уже давно готовы, а он всё никак не мог решиться тронуться в путь, боясь заставить себя взглянуть на компас. Опыт охотника-промысловика подсказывал ему, что в ситуации, в которую он попал, компасу места нет. Так уже было когда-то, когда на Гурьевской пади, где он собирал морошку, стрелка компаса вертелась, как вошь на гребешке, смеша и пугая своей скоростью. Федька тогда знал на той пади, куда идти, а на компас смотрел для смеху, зная о его проделках и понимая, что внизу болотной трясины лежат какие-то ископаемые, обуславливающие эту аномалию. Но тогда были солнце, горизонт и кривая двойная сосна, служившая прекрасным ориентиром. Сейчас же не было ни солнца, ни неба, ни сторон света, ни какого другого ориентира неведомого, а стрелка компаса безжизненно повисла, мёртво указывая в никуда... Встав на свои камусные лыжи, он впрягся в сани, печально оглядел свой дом, наполовину погребённый снегом, и сделал первый шаг туда, где, по его мнению, должен был быть юг...
  Прошёл месяц. Снежная равнина, озаряемая ярким солнцем, бликовала так, что в полдень лучше было и носа не показывать, чтоб не ослепнуть от этих ярких вспышек, исходящих от отражающих благодать ледяных торосов. Там, где раньше на сотни километров простиралась тайга, сейчас была пустыня с торчащими из-под снега верхушками елей и сосен, коварными, несущими смерть расщелинами, провалами, из которых Федька доставал с риском для жизни драгоценную бересту и сухостой.
  Снег, падавший в безветрии три недели кряду хлопьями, сменился многодневной метелью, и Лукич несколько раз был между жизнью и смертью, устраивая себе жилище на манер эскимосских иглу. Затем прошла и метель . Последние несколько дней Фёдор жил в чуме, выстроенном им из лосиных шкур, куска брезентухи, елового лапника и кое-каких оставшихся подручных материалов.
  Здесь же, натолкнувшись на изобилие заячьих следов, он решил на некоторое время остаться. Зайцев он наловил в первую же ночь даже больше, чем надо, так что последнюю неделю Федька жировал. Съев первого, он отвалился и проспал, наверное, целые сутки, судя по остывшему костру и холоду, разбудившему его. С дровами теперь проблем не было: он научился выкапывать из-под снега сухостой и срубал верхушки ёлок, с ужасом вспоминая дни, когда грелся от керосинки и свечей.
  Дикая жизнь приучила его к неторопливости, он стал мудр и печален и уже переставал реагировать и на слепящий снег, и на ветер, трепавший его палатку, изредка возвращаясь к рукописи . Он начал её писать с самого начала своего похода, чиркая карандашом по старой пожелтевшей газете и записывая по нескольку предложений за вечер.
   Жили в то время люди необыкновенные - чистые телом, душой и помыслами чисты. Обладали они талантами великими, знаниями были подобны богам. Понимали язык зверей и птиц. не было среди них ни умысла злого, ни слова дурного, ни ещё какого коварства неведанного. Жили они в добре, мире и согласии, помогали друг другу, кто чем мог...
  И построили себе большой дом, и насадили себе там виноградника и яблонь. И играли в доме том музыканты и прекрасные девы ходили. И радовался я делам своим и чужим, и счастливы были люди в роду сем, общим делом наслаждаясь...
  Были многие месяцы радости и многие печали. Были распри великие, когда вставал брат на брата из-за вола, или дома, или жены его... и было
   так что когда вдруг очень ясным днём полог его палатки распахнулся, он совсем не удивился, увидев в проёме Васю Совесть.
  - Это от тебя, мил человек, за версту жареной зайчатиной несёт? - сказал тот. - Можно будет?
  - Заходи, чего уж там, да полог прикрывай! - просто ответил Федька, удивляясь своей же невозмутимости.
  Совесть выглядела по-другому. На смену косоворотке и казакам пришли белая когда-то как снег, а ныне грязная хламида до земли и широкие охотничьи снегоступы. Собачья шапка-размахай и добротные меховые рукавицы вкупе с неизменной дубиной и огромным полотняным мешком, в котором болталось что-то тяжёлое, похожее на кочаны, придавали образу довольно живописный вид. Бросив мешок у входа, Совесть скинула хламиду, оставшись в меховой парке, вывернутой мехом внутрь и надетой на голое тело, и каких-то странного покроя штанах, сшитых, видимо, из очень лёгкого и тёплого высокотехнологичного материала. На ногах оказались обычные валенки. Вошедший огляделся, по-хозяйски осмотрел добротный чум, оценил полог и дымоход и с наслаждением потянулся к открытому огню.
  - Я гляжу, срезал ты себе всё же костылёк то, - сказал он, кивая на длинный, больше человеческого роста шест, которым Федька щупал снег, - да и постарел, гляжу. Осунулся-то как! Силы-то есть ещё, дяденька? Готовишься к ощущениям неизведанным? К Великому Переходу?
  - А ты что ж... помочь мне в этом хочешь? Или так, на зайчатинку зашёл, времени суть скоротать?
  - Моя помощь в Великом Переходе тебе не потребуется. Для этого надо было метку на руку ставить и имя своё на порядковый номер сменить, а ты, гляжу, не меченый...
  - А я вот гляжу, ты всё такой же, - в тон Совести зло сказал Федька голосом человека, которому больше нечего терять. - Только рубаха вон, гляжу, не красная, да дубина грязная и не сверкает полиролью, как в прошлый раз. В чём это она у тебя? А? Твоя родовая-то ?
  - В кровище! - захохотала Совесть и покосилась на мешок с кочанами, - а что до рубахи, так красное на снегу заметно хорошо... Демаскирует. А ты хорошо кочуешь, гляжу... Ох, и запахи у тебя! За версту несёт... не поверишь, дяденька, но голоден я. Почитай неделю не жравши. А у тебя, гляжу, запас. Поделись с путником усталым? Жаден ты никогда не был. Сообща и кусок слаще - ась, Фёдор Лукич?
  - А ты, похоже, сытым-то и не бываешь. Второй раз являешься, второй раз как с голодного острова или побирушка какой, на вон...
  Фёдор кивнул на котелок, где в крепком бульоне плавал заяц, и преломил лепёшку, которые пёк сам из запаса остававшейся ещё муки. Фигура ела, как всегда, с аппетитом, урча и постанывая от удовольствия.
  - Злой ты, Фёдор Лукич, - приговаривала она, обсасывая пальцы. - Злой! Другой бы радовался приходу моему. А ты вот просто как собаку меня встретил. Глазом косил, видел я! Зайчика вот, опять же, выпрашивать пришлось. Побирушкой обозвал, а не таков я вовсе, не таков! Бываю я сытым, неправду ты говоришь... А-а-а-а... все вы одним миром мазаны! На него в очередной раз напала немотивированная агрессия . - К вам всем в гости ходить - только портить! И никто! Никто из вас меня сам никогда не позвал! Так и хожу по свету... незваная, неприкаянная... - и Совесть заныла, заскулила, смачно и с хрустом кусая заячью лапку.
  Федька же, пока та насыщалась, пил чай из чаги и, погружённый в думы свои, смотрел, как в дымоход уходят струйки белого дыма. Так продолжалось довольно долго... Потрескивал костерок, ветер хлопал брезентовым пологом, да сыто поуркивала Совесть. В другое бы время Лукич запросто уснул... Допивши чай, он поставил кружку и, глядя гостю прямо в глаза, спросил:
  - Греха-то много на тебе?
  - А сколько есть - весь твой! - хохотнула фигура, облизывая пальцы. - Не вовремя ты о грехах поминаешь... Ой не вовремя, Лукич! Как вот давеча в метель, в снежном своем вигваме аль гробу снег рыл, не зная куда - вверх ли, вниз роешь, о грехах не вспоминал небось... А? Что тогда думал, вспомни-ка? Грех ведь, Федюня, - штука хитрая! Так! Что у нас на десерт? - закончила она и по обыкновению потянулась, слегка икнув. На десерт оказалась прошлогодняя клюква, выкопанная Лукичом из-под снега ещё у избы и трепетно сохраняемая им на случай цинги.
  - Что там? - спросил Федька и кивнул, указывая на север.
  - Мёрзло. А так - сам видишь, как заровняло... - детина кинул себе в рот здоровенную пригоршню клюквы.
  - Стыдно? - просто и прямо спросил Лукич.
  Совести стало кисло.
  - Тебе из какой жизни? Детство? Отрочество? Юность? Цыган вот вспомнить могу , что морду воротишь! Выводок утиный убиенный тобой вместе с мамкой ... Иль как бабку деревня хоронила, а ты в запое тёпленький лежал, встать не мог... Кошёлек с пенсией у Агриппины - это другой запой... Мордобой в психиатрической... хотя, впрочем, это не грех...
  - Видел кого?
  - Хатанзейский со своим табором мимо ехал. Говорил, что северней Бабонегова земля совсем кривая стала и солнце ушло. Я его таким испуганным ни разу не видал. Всё про Рыбу-Мать что-то плел. Быстро, однако ехал, на восток. Мантру все свою пел - "В небе-е сталь , мира-а жаль , миру мало надо. Только что б ты пришо-ол , спас его от яда"... про сына что то еще пел , не помню. Как то - "ты успел взрослым стать , а сын твой не успее-ет
  - мне то куда теперь , скажешь?
  - На юг, Федя, на юг... согласно правильно выбранному направлению. Нет дороги тебе назад. На кривой земле скатишься ты кубарем. Никакой "Чёрный Яр" тебе уж не поможет. Не тянет назад тебя, а, Лукич?
  Фёдор скрипнул зубами. Про то, что стало с его родной деревней, он старался не думать, гнал от себя он, душил в зародыше всякую мысль о тех, кто был близок ему и дóрог, а за последние годы стал и вовсе родным.
  - Ай, славный ресторанчик был, ай славный! Ванятка с Анюткой уж больно мне по душе пришлись, хоть и заметно их не было совсем. Хорошие ребятишечки... ладненькие... в Устином доме они... ангелочки...
  - Сволочь ты, - тихо сказал Фёдор.
  - Я то! Ещё какая! А ты хочешь, чтоб я мягким да сладким был, как Люськина перина?
  - Все, что ль?
  - На раз! Моня Светлый только успел. Он себе метку давно сделал, тихарился только. За неделю до того, как... Перекинулся Моня в Трассу и сияет там сейчас светом благостным. И Никифор исчез. Испарился вместе с утками. Куда вот, только ему и известно... Дай-ка попить чего... - по физиономии Васьки разлилось сытое блаженство. Прихлёбывая теплую чагу, он громко хлюпал и цыкал, стараясь вытащить застрявшую меж зубов заячью жилу.
  Фёдор смотрел на него и в первый раз в жизни по-настоящему захотел разрядить . По-настоящему, а не шуткуя и работая "на публику", когда в прошлый раз демонстрировал он это похабное действо Люське во время очередных выяснений с ней отношений. Ружьё, ещё тогда не потерянное, было разряжено, сам Федька был вдрызг пьяный и театрально совал себе ствол в рот, с наслаждением спуская вхолостую курки и хитро наслаждаясь Люськиным визгом. Федор встал, оправился и сделал шаг к шкуре, где лежал прекрасный многозарядный винчестер.
  В это время где-то со стороны Совести послышался детский всхлип. Фёдор обернулся.
  По заросшим и плотным щекам спутника его катились крупные детские слёзы. Удивлённый Федька положил ружьё на место и сел, вытаращась.
  - Должок за мной... хнык... За глухаря и бражку. Отдать бы надобно. Утром завтра и пойдём. Не туда ты путь держишь, Лукич. Ты круто на юго-восток взял, а там провалы и лёд. На юго-запад тебе надобно. Равнина там, снега меньше и главное - люд там вольный собирается. Идти до туда неделю, так что привал свой сделал ты очень даже кстати. У тебя платочка нет ли? А?... ну дай что ли тряпочку какую?... Сам-то давно здесь... на зайчиках?..
  Фёдор ничего не ответил и застыл, уставившись, как ветер трепещет полог его палатки, и слушая, как Совесть продолжает верещать. Так продолжалось довольно долго. Уж и вечер накатил фиолетовой своею краской, когда очнувшийся от дум Лукич подал голос:
  - Что у тебя там в мешке-то, как капуста?
  - Почти... Кочаны...
  - Загубил, что ль, кого? - начал догадываться Фёдор.
  - До чего ты нудный, право слово! - фыркнула Совесть.
  - Не хрен какая и загадка... Вон и дубина-то твоя... чай не в грязи.
  Гость потянулся к мешку, заглянул в него, как ребёнок заглядывает в мешок Деда Мороза, и начал препротивно в нём копаться.
  -Так рази не жалко тебе их? - запричитал Фёдор в страхе, догадываясь, чтó сейчас тот достанет из мешка. - Почитай, всё ж люди. Всё ж Богом созданные. Для добра и того же созидания... Ведь Господь наш, когда душу бессмертную в них вкладывал... - и чуть не упал в обморок, глядя, как Совесть достаёт из мешка человеческую голову. А тот, достав кочанок с рыжими волосами и родинкой на правом виске, аккуратно поставил его в снег и начал заботливо отчищать кровавые пятна, ласково разглаживая морщинки на лбу. В Федькиных ушах зазвенел знакомый голос: "На Зап-п-ад, господа, на Зап-п-ад..."
  Совесть ловким движением поддела Флюгера на ладонь и задумалась, переводя взгляд с одной головы на другую, глядя на Фёдора изучающе, словно размышляя, быть тому дальше или нет. Тому же от этого взгляда стало холодно, и Лукич трусливо засуетился у костра.
  - Господь, говоришь? Для добра? И этот человек только что хотел снести себе башку! Что за мир стал! Трассанутые!
  - Ну вот, сам посуди! Чем две этих головы друг от друга отличаются? Эта голова только есть могла. Она, Федя, производила только законы, а по сути - бумагу, потому что никаких особых законов она производить и не могла. А те, что производила, не отображали истину, а использовались головой этой только для шулерства и афёр. Не давал ему твой Господь прав таких, да и ближний свой такого права не давал. Господь, Федя, когда её создавал, тоже небось, как и ты, думал, что будет эта голова хлеб сеять и рыбу ловить. Он, когда в душу эту росток вкладывал, не подозревал, что росток тот засохнет, всходов так и не дав. А засох этот самый росток от лени. Именно она самым страшным грехом на земле и является. Потому как работа руками иль умом подобна воде, благо дающей. Засыхает росток этот без воды. Сохнет душа без труда-то. А в таком случае, голова с ушами, остаётся тебе либо пить да в болоте валяться, либо взять свою душу да повесить её, как воблу, на гвоздь сохнуть. А как ты её на гвоздь повесишь, так появится у тебя много тысяч всяческих забав, главная из которых - обман. От этого обмана вы все ума и лишаетесь. А дальше тут кому как повезёт. Ума-то, вишь, в твоей голове побольше оказалось, чем в этой. Не могла она понять, что все основные законы в самой человечьей сути забиты, а других ему, человеку-то, и не надобно...
  Совесть заботливо препроводила Флюгера в мешок и наклонилась, чтоб раздуть остывающий костёр. Лукич молчал, стараясь обдумать сказанное. А та, поколдовав над огнём, отчего тот вспыхнул весело да игриво, повернула наконец к нему заляпанную кровью и сажей рожу, прищурилась хитро и хрюкнула:
  - Так что, отвечая на твой вопрос, спрошу я сам: зачем тебе, Федя, столько бумаги?
  Костёр трещал...
  - А остальные?
  - Ростовщики. По той же причине.
  - А несёшь куда? Товар-то по нынешним временам совсем неходовой. Кой ляд тебе эта тяжесть? Не частокол ведь тебе с них делать?
  Совесть никак не отреагировала на это, продолжая не мигая смотреть, как разгорается благодать, дающая жизнь и тепло, а в мерцающих чёрных очах её Федьке почудилась Никодимова коза, высекающая искры.
  Наступил вечер. С индейской невозмутимостью оба молчали. Федька пыхтел самодельной трубкой, которую набивал табаком пополам со мхом, жалея ставший уже скудным табачный запас.
  - Ты там смотри, не сгори... - только и сказал он на ночь спутнику, когда они укладывались спать.
  - Мне гореть, Федя, несподручно; сажей вот могу вымазаться. Кровью. Грязью какой, мазутом... а сгореть вот мне никак не суждено... Мне как с гуся вода, да и хоть в глаза нассы, всё одно роса божья... - причитала Совесть всё тише и тише, угасая, пока наконец не повернулась набок, уверенно при этом захрапев...
  Трасса стала гораздо ближе и страшнее. Стали чётко видны подпиравшие её конструкции, вся её система, а сам ангар жуткой анакондой обвил бóльшую часть территории. Повсюду, местами даже перекрывая шум ветра, слышен был её мягкий, обманывающий, успокаивающий зов. Этот зов вызывал уверенность, притягивал, расслаблял, и чем больше Фёдор подходил к нему, тем меньше был уверен в своих собственных силах. Снег под лыжами превращался в наст, измазанный тут и там яркими оранжевыми пятнами, и Лукич остановился, чтобы снять лыжи. Тёсанные из ёлки и подбитые оленьим камусом ходкие охотничьи лыжи, прослужившие ему уж лет пятнадцать, превратились в ненужный хлам. Мех был не только срезан беспощадным настом - он зиял теперь проплешинами и был изъеден какой-то кислотой, так что местами даже слегка дымился. Поразмыслив чуть, он отбросил ненужные уже бесполезные лыжи и осмотрелся. Зов, к которому он привык за последнюю неделю, изменился не только внутренне. Да, он стал громче и отчётливей, он даже стал ласков, он входил в уши, глаза, мозг и всё человеческое Федькино существо настойчиво и уверенно призывая смириться, пасть духом, стать частью системы, трансформируясь в сознании в одни и те же умудрённо повторяющиеся правильные честные слова - Уверенность и Стабильность... Уверенность и Стабильность... Уверенность и Стабильность... Безнадёжно Федька орал в пустоту проклятия и маты, стараясь перекричать его. Зов был в себе уверен и стабилен.
  - Где ты, Совесть?! - орал Лукич в пустоту. - Совесть! Ты слышишь меня? Вернись!
  Они разошлись три дня назад среди наголо обглоданных верхушек осин и берёз, когда на горизонте показался чёрный дым и Совесть молча указала Лукичу на него.
  - Тебе туда... Услышишь зов - кричи.
  - Что кричать?
  - Что хочешь, главное - отвлекайся. Слышать его совсем ты не перестанешь, он сам перестанет руководить твоими действиями. Станет просто телепередачей. Слушай его, как радио, и меня ругай. Матери последними словами, я привыкший...
  - Я помню: божья роса...
  - Вот-вот, - улыбнулась Совесть. - До встречи, удачи тебе!
  Кругом, сколько хватало взору, лежал чистый снег, и ничто, ничто не говорило и не указывало на то, что в глубине на несколько десятков метров ещё недавно лежала зелёная тайга. Изнуряющее безмолвие, доводящее до сумасшествия, заставляло глядеть только на кончики своих лыж, а припекающее сверху солнце слепило безумно и превращало в лёд бороду и рукавицы. Махнув на прощанье рукой, Вася круто свернул вправо и резво и будто не уставший, зашагал на своих снегоступах, избрав ориентиром высокую сосновую верхушку.
  Уверенность и Стабильность... Уверенность и Стабильность... Уверенность и Стабильность... Как медведь, в которого попала пуля, в каких-то предсмертных судорогах тряс Федька головой, кричал, валялся на этих мёрзлых оранжевых пятнах, ползал на коленях и выл. Выл зверем, выл от безысходности и тоски, которую внушал ему зов...
  Он кричал, топал ногами, сорвал с себя ружьё и выпустил в воздух весь оставшийся боезапас. Наконец, выматерившись последними словами, которые только смог выдумать, он сбросил с себя всё, кроме бесполезного уже ружья, и налегке пошёл к Трассе. Он даже не думал, что сразу станет так легко, так приятно и спокойно. Сытно и тепло. С каждым новым шагом ощущения становились отчётливей и благостней... В ушах стояли шелест листвы и чавканье болотца под сапогом, урчание Никодимова кота и скрип так и не починенной им дверцы Люськиного серванта, смех Ваньки и Анютки и грозное селивановское "ЕБ". Чувствовал Лукич, как падает в его нутро крольчатина, льётся по пищеводу "Медвежья кровь", видел он, как заходит на посадку гусиный косяк, а из мёрзлой земли навстречу благодати пробивается жёлтая мать-и-мачеха. Он шагал всё быстрее и быстрее, радостно торопясь к этому своему солнцу, ветру, рябинному пересвисту, и чувствовал впитывал уже всей кожей своей мягкую и желанную перину, с которой махала рукой та, которая называла его ласково Федюнюшка...
  
  - Стоять! Стоять, мать твою! Сотник! Эй! Тут ещё один!
  Он открыл глаза. Над ним склонился молодой парнишка, почти пацан. Перемазанный сажей и воняющий противной резиновой копотью, в строительной каске и медицинской маске, пацан в одной руке держал бейсбольную биту, а другой усиленно махал куда-то вдаль, призывая ещё кого-то. Вскоре подбежали трое. Выглядели они одинаково - в касках, масках и наколенниках, грязные и оборванные, только у того, кто был постарше и к кому обращались "сотник", каска была солдатская, а на плече висело охотничье ружьё "Иж" 54 калибра 12-70. Погрузив Федьку на носилки, они довольно быстро пошли туда, где на юге в солнечных проблесках поднимались столбы густого чёрного дыма.
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Куст "Поварёшка"(Боевик) К.Корр "Секретарь дьявола"(Любовное фэнтези) В.Кретов "Легенда 2, Инферно"(ЛитРПГ) А.Емельянов "Тайный паладин"(Уся (Wuxia)) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) А.Гончаров "Лучший из миров"(Антиутопия) В.Свободина "Демонический отбор"(Любовное фэнтези) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) А.Каменский "Воин: Тени прошлого"(Боевик) А.Минаева "Академия Высшего света-2. Наследие драконьей крови"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"