Боровко Николай Николаевич: другие произведения.

Беседа под бомбами

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
 Ваша оценка:


БЕСЕДА ПОД БОМБАМИ

  
   В июне 1917 года в доме леди Джулиет Дафф на Мейфер в Лондоне встретились два Художника, два Рыцаря -- Герберт Кийт Честертон и Николай Гумилев, первому было сорок три года, второму -- тридцать один...
   Но сначала -- немного о каждом из них по отдельности.
  
   1. "СВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ ВСЕГДА ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА НЕГОДЯЕМ"
   Киган (отец Киган). В каждой грезе заключено пророчество; каждая шутка оборачивается истиной в лоне вечности".
Б. Шоу "Другой остров мистера Буля"
(перевод О. Холмской)
  
   В Дубровнике в 1933 году представители Германии, нацисты говорили Уэллсу: "Мы не так сильны, чтобы иметь право разрешать у себя в стране еретические мысли, шутить, играть в игру, спорить с еретиками; вам, англосаксам, хорошо, вы живете в установившейся веками действительности, вам ничего не страшно" 1 . В общем, по тем же причинам через год отказывались от его приглашения в ПЕН-клуб и советские писатели, благословляемые на эту свою позицию Сталиным и Горьким (Н. Берберова. "Железная женщина").
   Герои первого романа Честертона "Наполеон Ноттингхилльский" (1904, пер. В. Муравьева) приходят к выводу, что нормальный, средний человек, в сущности -- шизофреник. Им руководят и фанатизм, и склонность к насмешке (расщепление сознания -- классическое определение шизофрении), скажем чуть мягче -- пафос и ирония. Знаменитый британский стиль мышления держит пафос в жесткой узде иронии. Типичное прусское мышление ("сумрачный германский гений"), напротив, -- удерживает иронию в жесткой узде пафоса. Бунт Ницше, в первую очередь, -- бунт именно против этой узды.
   Честертоновский "Наполеон" говорит: "Когда настают темные и смутные времени, мы с тобой оба необходимы -- и оголтелый фанатик, и оголтелый насмешник... Храмы, воздвигнутые в боголюбивые века, украшены богохульными изваяниями...".
   В целом, гигантские созидательные возможности иронии могут быть реализованы литературой только при достаточно высоком культурном уровне читателей. В том и заключалась трагедия Гоголя, что чичиковский Петрушка читал все подряд, не вникая в смысл прочитанного.
   Просто ужас берет, когда читаешь "Мистера Бритлинга", опубликованного Уэллсом во время мировой войны 2 . Опубликовал, когда требовалось максимальное напряжение всех сил нации (и империи 3 ), когда победа союзников совсем не была очевидной; когда, наоборот, вполне реальной была угроза, что придется подписывать мир на очень неприятных условиях 4 . "Как все глупо придумано. Бесчисленные отцы, которые, в сущности, прожили свою жизнь... сидят в позорной безопасности. А... будущее и надежда Англии ... отправляется на смерть в окопы. После войны земля превратится в сборище калек и стариков... Как глупо устроен и управлялся мир!.. Мы посылаем всех этих мальчиков на беспощадные опасности... посылаем их плохо подготовленными... потому что англичане, в сущности, народ халатных, сытых, псевдодобродушных стариков и пожилых людей... Старики сидят спокойно дома, вне опасности, и придумывают для мальчиков смерть... Все его излюбленные иллюзии сразу куда-то канули в пропасть... К чему уговаривать себя, что там "наверху" готовят какой-то потрясающий отпор, который неминуемо должен завершиться победой? Ясно было, как Божий день, что "наверху" у них нет ни достаточной силы воображения, ни коллективного разума... Газеты продолжают болтать... как в бурю пароход, нагруженный обезьянами... Единственная наша стратегия -- менять кровь на кровь..." (с. 286). "Против Германии сражались три великих народа,.. но у них не было ни единства, ни такой передовой науки, как в Германии. Англия и Россия, эти два медлительных близнеца-исполина, все еще растрачивали зря свои силы, все еще были беспечны и нерешительны. Та же халатность... усложняли и удлиняли войну и отдаляли, быть может, на вечные времена, победу... всем управляли безмозглые люди. Для них война сводилась просто к тому, чтобы бессмысленно выбрасывать на поле битвы людей за людьми.., без конца, плохо обученных, плохо вооруженных, руководимых дураками" 5 . "Имеют ли право халатность и невежество (Британия и Россия) восторжествовать над предусмотрительностью и знанием дела (выходит, в рассуждениях Парвуса имелось-таки рациональное зерно)?.. Действительно ли справедливость и правда на нашей стороне?.. Война давно уже стала чудовищной нелепостью" (с. 307, 308). "Если есть на свете величайшая ложь -- то та, что человек разумное существо". "Когда мы наконец добьемся победы, которая будет чуть-чуть менее ужасна, чем поражение..." (с. 322, 326). Штабной офицер Рэберн: "Если пройдет год, и война будет вестись как теперь, то что-нибудь непременно должно сорваться. Не хватит денег, не хватит людей... После войны, конечно, будет революция..." (с. 314). Леди Френшам: "...в военное время обезумевшего человека... -- нужно усмирять" (с. 312). Гью пишет о солдатах, во время боя расстреливающих своих офицеров, о революции, которая все привела бы в порядок. Из его же писем: "Какая-то всеобщая коллективная одержимость войной. Мир сошел с ума... Начинаешь как-то чувствовать, что думать, мыслить -- нехорошо" (с. 274, 277, 304) 6 .
   Британия в каком-то узком смысле могла себе позволить публикацию во время войны (такой войны!) "Мистера Бритлинга", но косвенно он ей, конечно, отозвался -- в виде отборных немецких дивизий, перебрасывавшихся в 1917 году с восточного фронта на западный. Мухоморное зелье, густо начиненное цитатами из Горького, в изобилии поступало в русские окопы (включая печатавшиеся в Германии газеты на русском языке). "Оруэлл писал в 1945 году, что Англия устояла в войне наперекор пропаганде либералов и радикалов, среди которых Уэллс занимал одно из первых мест, людей, которые презрительно отметали такие анахронизмы, как национальная гордость, воля к борьбе, вера в свое национальное будущее -- вещи, давно сданные в архив друзьями Уэллса и им самим" (Н. Берберова. "Железная женщина"). В том, что касается самого Уэллса, все это тем более справедливо применительно ко времени Первой мировой войны.
   Подчеркну, что особенность "Мистера Бритлинга" не в своеобразии мыслей Уэллса, скандальна именно их публикация в самый трудный период войны. Например, Д. Ллойд-Джордж многое из этого высказывал ("армия, руководимая дураками", которые не могут придумать ничего лучшего, чем заваливать противника горами пушечного мяса и т. д.) во время своего государственного переворота в конце 1916 года. Он так и начинает свои мемуары: "Я в положении мистера Бритлинга -- знаю о войне в целом больше, чем кто-либо другой". Отличие лишь в том, что он опубликовал все эти оценки и суждения только через 15 лет после окончания войны.
   Пополним сравнительную характеристику условий цензуры военного времени в странах Антанты тремя типичными примерами.
   Утром 7 октября 1916 года на севастопольском рейде взорвался линкор "Императрица Мария" водоизмещением 22 тысячи тонн, вступивший в строй всего за год до того. После 24 взрывов корабль перевернулся и затонул на глубине 18 метров. Погибло около 300 матросов. Комиссия с участием генерал-лейтенанта А. Н. Крылова (он и писал решение) констатировала диверсию. Особенно подозрительны были пять мастеровых с Путиловского завода. Только что назначенный командующим Черноморским флотом (назначен для подготовки захвата Босфора в 1917 году) адмирал Колчак должен был идти под суд одним из первых, но император отложил суд до окончания войны. Имела хождение и довольно слабая версия о самовозгорании пороха из-за плохого его качества (возможно, ее поддерживали, чтобы несколько ослабить и вину Колчака, и успех противника). Адмирал Колчак настаивал на том, чтобы возможно дольше не сообщать о случившемся в печати, ссылаясь на то, что англичане о подобных вещах не сообщают. Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Непенин и другие считали, что сообщение необходимо для пресечения слухов. Наконец, информация была опубликована в "Русском инвалиде" 26 октября 1916 года 7 .
   Д. Ллойд-Джордж 8 пишет: "В исходе войны многое зависит от агитации". Поэтому, в частности, в 1917 году английское правительство не стало опровергать ложных сообщений германской печати о том, что продовольствия в Британии осталось только на 30 дней. Так немцы косвенно способствовали британской программе бережливости.
   После провала (с тяжелыми потерями) летом 1917 года наступления генерала Нивелля во французских войсках (в 16! армейских корпусах) начались брожения. "Были даже восстания, которые одно время едва не угрожали революцией". Петэн, сменивший Нивелля, пообещал, что таких наступлений больше не будет. Немцы узнали об этих волнениях с большим опозданием, когда порядок уже был восстановлен. Даже союзники не знали о том, что происходило во французской армии 9 .

* * *

   Поэт Грегори -- анархист ("Человек, который был Четвергом") провозглашает: "Преступление у вас одно: вы правите. Это -- смертный грех властей". Инквизитор ("Святая Иоанна", Б. Шоу) солидарен с ним: "светская власть всегда делает человека негодяем. У них нет апостолической преемственности" 10 . Позже Честертон написал в "Автобиографии" 11 : "Морли был очень общественным деятелем, но все они, чем выше, тем расплывчатей. Четкие убеждения и намерения -- у молодых и неизвестных. Как-то я выразил это, надеюсь -- сравнительно верно, заметив, что у политиков нет политических мнений... Пессимизм подсказывал Мастермену, что толку от управления не бывает, тем более -- в наше время". Магнус ("Тележка с яблоками", Б. Шоу) констатирует: "Болтуны серьезные соперники, когда речь идет о популярности у масс. Массы понимают тех, кто занимается болтовней". Оринтия вторит ему: "Вам платят деньги за то, чтобы вы плевали на простой народ". Как пишет Честертон ("Автобиография"), журнал "Уитнесс", который он издавал со своим младшим братом Сесилом Эдвардом, "совершил переворот в английском мире газет". До того в Англии допускали "что подкуп возможен во Франции, Италии, Австрии, Болгарии, Боливии", но не у себя. ""Уитнесс" убил это убеждение, особенно... статьей о торговле титулами" и т. д. Но эта "последняя попытка очистить парламент" окончилась неудачей. Разоблаченные братьями коррупционеры еще круче пошли в гору: адвокат Айзекс -- лорд Рэдинг стал верховным судьей, Д. Ллойд-Джордж -- премьером.
   Папа Пий XI писал в своем соболезновании на смерть Честертона: "Он возлюбил бедных, он послужил правде" 12 .
   После Второй мировой войны британцы, страдая, расставались с дорогой им империей, над которой никогда не заходит солнце. А Честертон -- из тех немногих, кто проклинал империализм вообще и конкретно -- Британскую империю (Честертон: Британскую империю -- вторым номером, после Германской) уже на рубеже веков ("империализм и патриотизм -- противоположны"). Уже в первом своем романе Честертон отмечал, что, по Сесилу Родсу, жители Британской империи существа высшие, а прочие -- низшие. Соответственно и каннибализм -- это "поедание гражданина Британской империи".
   В "Автобиографии" Честертон писал: "Я ... беседовал с государственными мужами в часы, когда решались судьбы наций... Видел немало...". Тем более интересно его отношение к монархии вообще (он позволяет себе довольно бесцеремонные шуточки по поводу монархического чувства и святости монаршего сана) и конкретно -- к правящей Ганноверской, Саксен-Кобург-Готской династии. В романе "Шар и крест" шотландец-якобит Макиэн (тоже шотландец и тоже католик Честертон явно на его стороне) говорит: "Георгу V" 13 : "Вам, чужеземцам, нечего здесь делать!.. Что вы принесете нам?.. Варварскую муштру вместо дворянской отваги? Туман метафизики, сквозь который не видно Бога? Плохие картины, плохие манеры, дурацкие здания...". В рассказе "Белая ворона" Честертон говорит о том же самом (устами Хорна Фишера) "Францу" Вернеру: "Мы, англичане... пустили таких гадов (как вы) на стольные места наших королей и героев". И в "Автобиографии": "Я написал книгу о преступлениях Англии -- список грехов, которые совершила в последние века Британская империя... всякий раз империя Германская была гораздо хуже, более того -- мы, собственно, ей и подражали. Поддерживая протестантского героя Пруссии или протестантских принцев Ганновера, мы ввязались в смертную ссору с Ирландией, да и в еще худшие дела. Нынешний культ империи мы переняли от немцев, тем самым хваля их и оправдывая" 14 .
   О своей личной встрече с Георгом V Честертон крайне сухо упоминает в другом месте "Автобиографии".
   Соответственно, англо-бурскую войну Честертон осуждал, а войну с Германией считал справедливой.
   Его любимые герои, в которых он вложил больше всего от самого себя: сначала -- подобие Рикки-Тикки-Тави (так и называют одного из главных героев романа "Жив-человек"), затем мудрый и энергичный (и в то же время "кроткий, как старая овца") патер Браун и, наконец, "слишком много знающий", удрученный Хорн Фишер. Скажем, упомянутый Маккиэн из "Шара и креста" сохраняет еще многое от Рикки-Тикки-Тави, но уже немало воспринял и от отца Брауна -- это, так сказать, многоречивый патер Браун. Новеллы Честертона (многие из них: новеллы-притчи) и его романы-притчи во многом принадлежат к жанру меннипеи, менниповой сатиры: они посвящены приключениям идей.
   Герои Честертона шутя разделываются то с Шопенгауэром ("Жив-человек"), то с Ницше. Особо нужно сказать о Джоне Рескине (1819-1900), моралисте, в наше время практически не упоминаемом, но очень важном для современников Честертона, например, для таких его современников как Лев Толстой 15 и Ганди 16 . Честертон брезгливо отмахивается от Рескина. В "Автобиографии": "Дядя Синди пылко рассказывал мне, какие радужные мысли вызвали у него казенные пророчества книги...". В романе "Шар и крест" аристократка, спасшая героев от преследующей их полиции: "Мне говорят, что надо делать, я делаю -- и все это чушь. Мне говорят, работай с бедными, то есть читай им Рескина и чувствуй себя хорошей...".
   Не жалует Честертон и Толстого с Ибсеном. В насмешливом описании начала ХХ века ("Наполеон Ноттингхиллский") читаем: "Толстой и иже с ним разъяснили, что мир наш с каждым часом становится все милосерднее...". В романе "Жив-человек" тоже с явной усмешкой: "наиболее оригинальные современные мыслители Ибсен, Горький, Ницше, Шоу..." (здесь он пощадил Толстого, не стал его мешать с Горьким и Шоу). Наконец, в "Автобиографии" Честертон с восторгом передает рассказ Джеймса Барри: "кто-то, рассуждая об Ибсене и Толстом, сказал, что один из них достаточно велик, чтобы носить другого на часовой цепочке. Джеймс Барри, рассказывавший об этом, забыл, кто кого должен был носить на цепочке Ибсен Толстого или Толстой Ибсена. Видимо, ни тот, ни другой из этих гигантов не кажется теперь таким великим, как тогда".
   О социалистах Честертон всегда пишет отстраненно, с усмешкой. Например, в "Автобиографии": "В моей молодости было два могучих движения -- социализм и империализм. Считалось, что они борются; они и боролись, то есть размахивали разными флагами, красным и государственным. Но для меня, искавшего ощупью, они были не менее едины, чем элементы Юнион-Джека. Оба верили в унификацию и централизацию, оба не видели бы смысла в моей приверженности к малому... Я называл себя социалистом, потому что иначе пришлось бы стать несоциалистом, то есть мелким надменным снобом... или седым страшным дарвинистом, кричащим: "Гибель слабым!". Но социалистом я был плохим, принимая это учение как меньшее зло или по крайней мере меньшее благо".
   В критических высказываниях отца Брауна многое звучит вполне "социалистически". "Есть один социальный тип, представители которого бывают безнравственней, чем другие -- довольно неприятный класс дельцов. У них нет социального идеала, не говоря уже о вере, нет традиций джентльмена, ни классовой чести тред-юниониста", выгодная сделка -- облапошивание ("Человек о двух бородах"). "Политика наших дней наполовину состоит в том, что богачи шантажируют народ" ("Исчезновение Водри").
   Солидарны с отцом Брауном и другие герои Честертона. "Наши судьи прогрессивны, они не отстают от новых сил, особенно тех, которые можно встретить на званом обеде" ("Неожиданная удача Оуэна Гуда"). Там же Хантер говорит: "В трущобы ехать не к чему. Там толку не дождешься. Надо бы их уничтожить, да и народ заодно". Полковник ("Человек, который был Четвергом"): "Из пяти здешних богачей четверо -- просто мошенники... Именно такой процент повсюду". "Прочная и здравая демократия основывается на том, что все люди одинаковые болваны" ("Наполеон Ноттингхиллский").
   Честертон обычно рассматривает каждую мысль и в ее естественном состоянии и как бы перевернутой вверх ногами (полемизирует сам с собой). Так, в романе "Шар и крест" воинствующему атеисту Тернбуллу "социалисты указывали, что обличать надо не священников, а буржуев...". Отстраненность, ирония здесь несомненны.
   В рассказе "Тайна отца Брауна" этот хитроумный священник-детектив объясняет секрет своей проницательности: нужно представить себя в шкуре человека, совершившего преступление. "Это мне посоветовал один друг -- хорошее духовное упражнение. Кажется, он его нашел у Льва XIII, которого я всегда почитал". Упоминание о "друге" и о почитании Льва XIII -- явно автобиографично. Папа Лев XIII несомненно принадлежит к самым ярким личностям XIX века. Граф Винченцо Джоакино Печи стал папой Львом XIII в 1878 году в возрасте 68 лет и возглавлял римскую церковь до 1903 года. В результате его деятельности папство снова стало духовной мировой державой. Он опубликовал шестьдесят энциклик -- больше, чем любой из его предшественников и преемников. Первые энциклики он сам и писал, остальные готовили секретари. Им обоснована действующая и поныне концепция католической церкви относительно классовой борьбы, эксплуатации, собственности, труда, государства, права на свободы. Он писал об ответственности печатного слова. Его идеал Иннокентий III (римский папа в 1198-1216 годах), поднявший папство на вершину светской власти. Лев XIII сделал томизм официальной философией церкви (энциклика "Aeterni Patris", 4 августа 1897 года). Объявил себя "папой рабочих", призывал "уходите из ризницы в народ" 17.
   В романе "Шар и крест" (Н. Трауберг указывает, что Альбино Лучани, будущий папа Иоанн-Павел I любил эту беспардонную притчу) Эван Макиэн говорит: "Я не хочу жить в бессмысленном мире... Мы только и знаем, что человек -- это человек. А ваши Золя и Бернард Шоу даже в этом ему отказывают... Церковь хранит ключи добродетели..." 18 .
   В своем упомянутом соболезновании папа Пий XI назвал умершего Честертона "защитником веры"...
   Гумилев писал Ахматовой перед своей встречей с Честертоном: "Его здесь или очень любят или очень ненавидят. Но все считаются".

* * *

   В интервью Карлу Бечхоферу, опуликованном 28 июня 1917 года, Гумилев отметил трех английских поэтов, пытающихся "возродить балладную форму и фольклор, поскольку именно в них нашла свое наивысшее выражение английская лирика": Честертона и двух ирландцев -- Йейтса и Джорджа Рассела 19 . Честертон ("Автобиография") признает лучшим английским поэтом своего времени именно Йейтса. Таким образом, их оценки практически совпадают. С помощью друзей (Бориса Анрепа, Мориса Беринга, того же Бечхофера) Гумилев успешно преодолел языковый барьер.
   Но, высоко оценивая Йейтса-поэта,Честертон игнорирует важное в идеологии Йейтса -- его мечту о поэтократии, о возвращении к благословенным временам друидов, когда будто бы правили поэты, и короли получали корону из рук поэтов. Размышлениям Честертона о месте поэта в обществе уделено немало внимания в его прозе.
   Казалось бы, поэту открывается многое, недоступное простым смертным. "Смерть и жизнь -- во власти языка, а любящие его вкусят от плодов его" (Кн. Притч. Соломоновых). Альфред Мюссе объяснил, почему тираны так ненавидят поэтов -- поэты знают, что об этих тиранах будут говорить потомки. О. Шпенглер в этом отношении (способность осознать основополагающие категории Времени и Судьбы) приравнивает поэтов к людям религиозным и людям влюбленным. Несколько раньше примерно то же о способности воспринимать подлинное искусство сказал Блок ("Испанке"). Об испанке, рвущей "незримые нити между редкой толпой и собой". Для кого же она танцует? "Чтоб неведомый Северу танец, крик "хонда" и язык кастаньет понял только влюбленный испанец или видевший Бога поэт" (здесь добавилась еще этническая укорененность искусства).
   Но с древнейших времен человечество мучают сомнения на этот счет. Даже если бы мы научились отличать тех, кому доступны прозрения (их бы и назвали Поэтами) от тех, кто этого дара лишен (назвали бы их, например, стихослагателями), то все равно и у поэта нам очень трудно было бы отличать подлинные прозрения от неизбежных заблуждений.
   В поэтическом творчестве большую роль, как мы знаем, играет летучее непарнокопытное Пегас 20 . Современные представления о нем довольно поверхностны и приблизительны: некое норовистое, но в общем безобидное животное, не всякому дастся, но если удалось взнуздать, гарантирует восхитительный полет "в незнаемое"... Древние греки, создатели этих мифов, судили о Пегасе и о полетах на нем совсем иначе. Пегас родился из туловища (или из крови) убитой Персеем горгоны Медузы (он -- плод ее связи с Посейдоном). Той самой, от одного взгляда на которую человек превращался в камень. Пегас таскал на Олимп Зевсу молнии и гром. В источнике Иппокрена, возникшем на Геликоне от удара пегасова копыта, купаются Музы, и та же вода стимулирует поэтическое творчество. Уже при употреблении этого напитка и при обращении к Музам не грех помнить о генеалогии Пегаса и о его специализации 21 . Тем более это необходимо при полетах на нем. Первый такой всадник -- Беллерофонт взнуздал Пегаса особой, божественной уздой, полученной от Афины, и сумел, благодаря этому, одолеть трехглавое огнедышащее чудовище Химеру, потом амазонок и ликийских воинов. После этого Беллерофонт попытался взлететь на Олимп (может быть, он хотел стать поэтом -- равным богам?), и Зевс (Пегас по воле Зевса) сбросил его на землю. Ясно, что Афина не раздает божественную узду кому попало... И то, что не удалось Беллерофонту, уже расправившемуся к тому времени с Химерой (!), вряд ли удастся многим из тех, кто попытается, не имея такого опыта, тем не менее повторить дерзкий полет древнего героя. К тому же и у Химеры есть кое-какие шансы на победу...
   У Гомера Белерофонта, утратившего расположение богов, постигло безумие.
   Мусульманское поверие -- слова поэтов и прорицателей внушены им шайтаном -- сатаной.
   Платон сказал, и Ницше повторил: "много лгут поэты"; Платон изгонял поэтов из своего идеального государства.
   Герои "Фауста" обсуждают проблемы, добавившиеся с изобретением печатного станка: массовому читателю не нужны ни правда, ни высокое искусство. Сумасшедший напишет, дурак прочтет, и спросить не с кого (Елена говорит: "Кто ослеплен богами невиновен", пер. Н. А. Холодковского). Мефистофель уверенно обещает Фаусту: "Тебя поэты... в потомстве даже гимнами прославят, чтоб дурью дурь в других воспламенять!"
   То ли потому, что прорицателей слишком много, то ли по вздорности человеческой природы, но и подлинные прорицатели мало успешны. Обычно при этом вспоминают Кассандру. У Гете Нерей -- морской бог, отец пятидесяти нереид (включая Галатею), тесть Посейдона, дед Ахилла, ненавидит человечество, глухое к его прорицанию.
   Получается, что литература -- небезопасная интеллектуальная игра. Розанов ("Мимолетное") так и подытоживает: "Может быть, литература вообще преступление. Забава таланта. А вы приняли ее в самом деле. В этом и заключается преступление" 22 .

* * *

   Может быть, судьба поэта и поэтического слова -- тема, в которой Честертон особенно гибок и неуловим, где он особенно старательно уходит от сколько-нибудь определенных суждений. Он готов внимательно выслушать каждого, рассмотреть каждое утверждение с самых разных сторон.
   Поэты соответствуют дню четвертому. В этот день Бог поставил на тверди небесной два светила -- они должны отделять свет от тьмы ("Человек, который был Четвергом"). "Наши враги отпетые материалисты" ("Наполеон Ноттингхиллский"). Смит ("Жив-человек"): "В некоторые странные эпохи человечество требует иных жрецов, иного рода, не священников. Этих жрецов называют поэтами. Они должны напоминать людям, что те еще не умерли, а живы". "Все поэты мечтают о такой жизни, перед которой сама "Илиада" -- всего-навсего дешевый подлог" ("Наполеон Ноттингхиллский").
   Честертон высоко ценил поэта Йейтса. Он очень серьезно (даже с какой-то необычной для него почтительностью) цитирует стихотворение Йейтса:
   Дурак меня другом не назовет,
   И я буду пить зачарованный мед,
   Только с такими как Донн. 23
   Великолепна формула Честертона: "если мы не имеем права шутить на серьезные темы, мы не должны шутить вообще" 24 . Совсем не трудно найти примеры честертоновского юмора (в том числе -- и великолепного) в его разговоре о поэзии вообще, но конкретнее о Йейтсе, и тем более -- о Джоне Донне вряд ли удастся...
   В "страшном сне" ("Человек, который был Четвергом") Честертон делится "старыми мыслями о беззаконии искусства и искусстве беззакония".
   В "Автобиографии": "странно сопоставлять мир, который видит стихотворец, с миром, в котором он живет".
   В "Наполеоне Ноттингхиллском": "Может быть, в каждом деле есть своя заветная тайна, которая не по зубам поэту?". В каждом!
   В заключение приведу полностью упомянутый выше фрагмент из романа "Шар и крест": "Социалисты указывали ему, что обличать надо не священников, а буржуев; служители искусств -- людей надо освобождать не от веры, а от нравственности" 25 .
  
   2. ВРЕДНЕЙШЕЕ ПЛЕМЯ
   Вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов. У Блока шпана -- апостолы. Любой громила -- гунн, скиф... Литературный подход к жизни отравил нас.
   И. Бунин. "Окаянные дни"
  
   Древние греки пришли на Балканы из нынешней Киевщины. Спустя многие века оттуда же, на этот раз -- из Скифии, явился "варвар" Анахарсис (варвар, хотя Скифия в то время была самым культурным государством в Европе -- на своих широтах). Он критиковал созданную греками цивилизацию, и благодарные за критику киники (надо же их как-то отличать от циников в современном понимании) назвали его Мудрым. Миновало еще двадцать четыре столетия, и все из той "Скифии" в Британию, одну из замечательных наследниц греческой цивилизации 26 , явился очередной "варвар" -- Николай Гумилев. Ему тоже не нравилось многое из увиденного. Но Честертон, не в пример древним киникам, не торопился признавать гостя мудрым.
   Честертон, конечно, читал о России у Карлейля: "Она безразлична к жизни человека и к течению времени. Она безмолвна, вечна и несокрушима". Но Поля Валери о трех чудесах в истории западной цивилизации (греки, Ренессанс и русская культура XIX века) он читать не мог. Так что посмотреть (еще на одного) диковинного зверя оттуда было любопытно.

* * *

   В свержении Николая II были весьма заинтересованы три внешние силы.
   Германия. Николай II только что категорически отказался пойти на сепаратный мир, несмотря на предлагаемые, чрезвычайно соблазнительные условия (немцы обещали освободить все захваченные территории, "отдать" России не свой Константинополь, предоставить щедрый заем и т. д.) 27 , оставался верным союзническим обязательствам (пожертвовал и собой и страной). Парвус рассчитывал, что новое правительство подпишет сепаратный мир, а солдаты бросят оружие (Н. Берберова. "Железная женщина"). Эти его ожидания оправдались не сразу, но сама заваруха в России в такой, самый критический момент войны была немцам, безусловно, на руку 28 . Накрутили хвост Нахамкесу, чтобы ушами не хлопал, когда начнется.., набросали черновичок "приказа N 1", наладили через большевиков бесперебойный трафик наркотиков для Балтийского флота.., а остальное пойдет само собой... Были и у них сомнения -- не накроет ли и саму Германию взрывной волной; но посчитали, что успеют управиться с Францией и Британией до того, как вмешаются США... У победителей революций не бывает.
   США и, прежде всего -- евреи-банкиры. США, терпимые к Гогенцоллернам и Габсбургам, относились к Николаю II с нескрываемой неприязнью. В Первую мировую войну банки США давали займы Англии и Франции с тем, чтобы кредиты никак не попали к России. США долго колебались -- на чьей стороне вступать в войну, очень не хотелось -- на стороне царской России 29 . Как ирландцы приезжали в США жаловаться на Англию, так и российские евреи и их защитники (например, Горький) там же обличали царское правительство. Сторонники того, чтобы выступить на стороне Германии, были очень сильны. США объявили войну Германии только через месяц после Февральской революции в России. Глава банкирского дома Яков Шифф и Милюков после Февральской революции обменялись радостными телеграммами (свержение "тиранического самодержавия") 30 . В 1915 году к прежним, вековым притеснениям евреев в России прибавилось грандиозное, сталинско-бериевского масштаба, издевательское по сути и по форме, выселение евреев из прифронтовой полосы 31 . США первыми, уже 22 марта признали Временное правительство. Революция, казалось бы, решала судьбу евреев в России, устраняла практиковавшиеся в отношении них несправедливости...
   По мнению британского посла Д. Бьюкенена в свержении Николая II была весьма заинтересована и Британия. К революции в России готовились с радостным трепетом, как к рождественской елке. Юрий Анненков ("Повесть о пустяках") говорит, что интеллигенция после революции была как ребенок, получивший подзатыльник вместо конфетки. Много ли спросишь с Бьюкенена -- он с ними и общался, с Умом, Честью и Совестью, в нетерпении ожидавшими желанную революционную конфетку. У Аверченко есть рассказ "Страшный человек" о живущем иллюзиями. Писал, вроде бы, о забавном частном случае, о чем-то находящемся на грани патологии, а получился беспощадный портрет целого поколения. Выдумали себе "химеру несуществующего народа" (С. Булгаков. "На пиру богов"). Хватали, что подвернется из "французского" и "германского", хотя бы и подворачивалась заведомая макулатура. В том числе -- всяческое вранье про Французскую революцию. Ее (вернее -- это самое вранье про нее) и пытались разыгрывать в петроградских залах и на петроградских улицах: тот воображал себя Дантоном, этот -- Демуленом. Поэту законы необходимости не писаны, ни законы природы, ни законы социальной жизни 32 . Все вдруг сделались поэтами. Горький в первые дни революции уверял, что крестьяне теперь почувствовали себя гражданами новой революционной России, рвутся на фронт, готовы завалить города хлебом (по сходной цене, конечно). Немногие оставались трезвыми, их совсем не слушали (авторов "Вех" и других). Как Бьюкенену было не утонуть в этом океане красивых слов и эффектных жестов? Конечно, позиция США сильно влияла на решения Бьюкенена. Их вступление в войну фактически определило ее исход.
   Н. Берберова ("Железная женщина") упоминает и Честертона в числе десяти британских писателей-разведчиков, посетивших Россию при Бьюкенене. БСльшая часть этих посещений приходится, вероятно, на весну-лето 1917 года 33 . Кроме Берберовой описание этих лихорадочных попыток что-то исправить, хоть в какой-то степени улучшить ситуацию приводит У. С. Моэм 34 . Сам Честертон о своем участии в анализе российской ситуации прямо не упоминает. Вряд ли его гигантский и весьма специфический потенциал уместно было использовать в тех секторах, в которых действовали Локкарт и Моэм. Скорее была востребована его уникальность, способность не только к своеобразному взгляду на проблему, но и к суждениям, которые часто подтверждаются временем, несмотря на их парадоксальность; его мудрость и внутриполитическая неангажированность.
   Тут самое время снова вспомнить как он писал в "Автобиографии": "Я бывал в интересных местах и видел интересных людей; участвовал в политических распрях; беседовал с государственными мужами в часы, когда решались судьбы наций...". О каком еще отрезке своей биографии он мог писать такое с бСльшими основаниями? Именно к этому времени Честертон уже накопил тот потенциал, о котором Гумилев писал Ахматовой: "Его здесь или очень любят, или очень ненавидят. Но все считаются". Считаются даже очень ненавидящие!
   Честертон хорошо знал, сколько вреда могут принести поэты, "безумцы, навевающие человечеству сон золотой", когда их понимают буквально и слишком серьезно. Так что вполне возможно, что мнение Честертона, побывавшего на месте событий, имело немалое значение, когда решался вопрос об отзыве Бьюкенена 35 . Единодушие и косвенное сотрудничество трех перечисленных внешних сил в достижении поставленной "единой" цели ошеломляли и впечатляли. Особенное негодование Честертона должно было вызывать осознание того, каким посмешищем выглядит Британия, столько сделавшая своими руками для сокрушения могучего союзника, посмешищем -- в глазах "гуннов" (тонкости словоупотребления: Гумилев называл "гуннами" взбунтовавшихся российских варваров 36 , а Честертон -- немцев, которых Парвус ставил русским в пример как недостижимый культурный образец; немцев еще смирных, не взбунтовавшихся)! В этом контексте только и может быть прочитан горький упрек, с каким Честертон пишет в "Автобиографии" о любви Мориса Беринга к русской культуре: "Есть люди, преданные какой-нибудь из иноземных культур, как Морис Беринг -- России". Что спросишь со старого хрыча Бьюкенена, просидевшего в чиновничьих креслах столько пар штанов! Но друг юности Беринг, с его талантом, с его еще свежим и гибким умом, владеющий русским языком, столько проживший в России, он-то как попался 37 ? Во всяком случае майора Беринга отозвали тоже, хотя люди в России были очень нужны...
   Мы не знаем, когда Честертон побывал в России, но они могли пересекать кишевшее немецкими подводными лодками Северное море на одном корабле: разъяренный Честертон, возвращающийся из своей нескучной командировки, и Гумилев -- устремляющийся, как он думал, навстречу новым приключениям в экзотических странах.

* * *

   Был ли он вас двух достоин?
   Был ли он, как лунный свет?
   -- Да, он воин
   И поэт. --
   "Сон" -- "Утренняя болтовня"
   (сб. "Чужое небо")
  
   В 1912 году Гумилев послал Блоку свой только что изданный сборник "Чужое небо". Блок в ответном письме тепло отозвался о двух стихотворениях сборника "Я верил, я думал..." и "Туркестанские генералы", которые прочитал ранее ("успел давно полюбить") в "Русской мысли": "думаю, что полюблю еще многое".
   Действительно, эти стихотворения -- особенно искренние, наименее "сделанные" (в чем часто обвиняют Гумилева, например, -- С. Маковский 38 , а позже и Блок),
   Гумилев родился в морской крепости Кронштадт, он сын трех сословий, традиционно верноподданных, патриотичных и придерживающихся самых строгих правил: военно-служилого, военных врачей (можно обобщить -- военных специалистов, наиболее культурной части военных) и духовного сословия 39 . Может быть, это и есть та самая "красота" (часть "красоты"), о которой в 1875 году говорил Достоевский в финале "Подростка": "красота" -- "на фоне летающих повсюду щепок, мусора и сора, из которых (из петровских реформ -- Н. Б.) вот уже двести лет ничего не выходит" ("жажда порядка и благообразия")? Патриотизм этой среды -- просвещенный (не тот нерассуждающий "самоедский" патриотизм, о котором с такой горечью говорил Чаадаев), так сказать, -- патриотизм по Леонтьеву и Тютчеву (как у позднего Г. Иванова: "мы Леонтьева и Тютчева сумбурные ученики"), он прочнее и консервативнее, чем патриотизм образованных людей в целом, тем более -- чем патриотизм "передовой" интеллигенции. Консервативный патриотизм означал верность империи, ее задачам и целям. М. Бакунин в середине XIX века писал, что Российская империя может жить полнокровной жизнью только расширяясь; перестав расширяться, она начнет разрушаться. В. Короленко по поводу двухсотлетия Полтавской битвы говорил, что для Швеции это поражение обернулось благом, а для России ее победа -- несчастьем. Гумилев, как певец империи, был анахроничен, являлся белой вороной в своем интеллигентском круге общения. Он, так сказать, продолжал дело Пушкина -- певца империи, хотя и позиция самого Пушкина за 82 года до "Туркестанских генералов" уже не была вполне безупречной. Таковы же "О, Франция..." (1907) 40 , стихотворения военных лет. Уже в свои 18 лет Гумилев рвался на войну с Японией, в 1914 году, освобожденный от воинской службы по здоровью, он пошел добровольцем, провоевал два года с лишним в конной разведке и в окопах, заслужил два Георгия. В 1909-1913 годах действовал в интересах Российской империи в "православной" Абиссинии 41 .
   Знавшие Гумилева мемуаристы спорят о его религиозности: кто подчеркивает его набожность, кто отказывает ему в самых минимальных религиозных переживаниях (Ходасевич), указывает на безблагодатность его творчества. При большевиках он крестился на все церкви, но в этом вполне можно подозревать вызов, демонстративность, как и в его "монархизме" (о чем скажем ниже). Возможно, что так истово креститься на церкви он начал именно при большевиках.
   Христианская тема, и православие -- в частности, занимают значительное место в творчестве Гумилева 42 . Однако много внимания Гумилев уделяет и тому, насколько трудно примирить такие христианские идеалы, как кротость и смирение с позицией Ницше, с незыблемыми ценностями вроде чести и достоинства (как раз об этом "Я верил, я думал", "Отрывок" из того же сборника и т. д.), примирить "имперское православие" 43 (выражение Н. Бердяева) с экуменизмом В. Соловьева 44 , да и с христианством вообще. Цветаева и Ахматова выделяют особенно "русские" стихи, написанные Гумилевым в 1917-1918 годах "Мужик" (сб. "Костер") и "Франции" ("Новый Сатирикон", 1918). То есть с Честертоном встречался именно такой, русский Гумилев.
   Среди легенд, сопутствующих Гумилеву, особого внимания требуют две: о монархизме Гумилева и о том, что он "не заметил" Февральской революции (для монархиста это естественно).
   Гумилев нередко говорил о своем монархизме, например, Виктору Сержу 45 : "Я традиционалист, монархист, империалист и панславист. У меня русский характер, каким его сформировало православие". Сколько здесь желания выглядеть монархистом, сколько попытки в чем-то убедить самого себя, а может быть -- неизбежных ошибок в самоанализе и т. д.? Одно можно утверждать твердо: пренебрегая динамикой его монархических настроений, мы неизбежно окажемся во власти нелепиц, вроде "не заметившего революцию монархиста".
   "Не революция подорвала в русском народе его монархический дух: дух этот хирел уже раньше и тем самым создал самую возможность революции... Монархическое хирело не только у тех, кто был затронут революционной пропагандой" 46 . В этом смысле Россия в точности повторяла путь английской (XVII века) и французской (XVIII века) революций. Но наш путь был значительно тяжелее, катастрофичнее, зашли намного дальше. Как писал Бунин 47 : "Русь жаждет прежде всего бесформенности... Классическая страна буяна".
   Гумилев и тут отставал от "передовых" людей, среди которых вращался, не спешил расставаться со своим, с пеленок, монархизмом. Только в армии, на фронте он нашел в этом смысле единомышленников 48 . "Священная" война окрыляла. Гумилев принял боевое крещение на территории Германии (хотя и на самом ее краешке). Он мечтает о вступлении российских войск в Берлин, восторженно цитирует "Неман" Тютчева, не замечая грозной двусмысленности этой цитаты 49 .
   В царскосельском госпитале он успел влюбиться в медсестру -- великую княжну, то ли в Татьяну, то ли в Ольгу...
   Но наступила пора унизительного отступления 1915 года, и Распутин становился все заметнее... Это было тяжелейшим испытанием для монархического чувства! Гумилев написал об этом в "Мужике" (конец марта -- апрель 1917 года):
   ...Как не погнулись -- о, горе! --
   Как не покинули мест
   Крест на Казанском соборе
   И на Исакии крест?
   Над потрясенной столицей
   Выстрелы, крики, набат.
   Город ощерился львицей,
   Обороняющей львят...
   А вы говорите "не заметил революции"!!
   Через два месяца Гумилев писал М. Лозинскому из Лондона, отправляясь оттуда в Париж 50 , писал очень откровенно и доверительно: "Чувствую себя совершенно новым человеком, сильным, как был и помолодевшим, по-крайней мере, на пятнадцать лет... Отношение к русским здесь совсем не плохое, а к революции даже прекрасное"...
   В "Мужике" он лишь констатирует: революция -- неизбежное возмездие (примерно, как у Блока), в письме он ей радуется, он в восторге от того, что и англичане ее приветствуют. Прилично ли монархисту "не заметить" революции, но уж радоваться ей ему никак не пристало. Насколько адекватно излагал Гумилев в своем письме Лозинскому позицию других своих собеседников в Англии по отношению к русской революции -- надо бы еще разбираться, но на Честертона он тут явно клеветал.
   Бездна, разделявшая их, была непреодолима, они еле-еле могли различить друг друга в мглистой дали и не имели решительно никакой возможности друг до друга докричаться.
   "Странно сравнивать мир, который видит стихотворец, с миром, в котором он живет".
   Идею поэтократии, которой Гумилев горел в эти годы ("Ода Д"Аннунцию" в мае 1915 года, "Гондла" в 1916 году, беседа, или беседы с Честертоном, публичные выступления по возвращении в Петроград), легко ли согласовать со святостью монаршего сана, святостью власти данного, нынешнего монарха? Не самого ли себя видел Гумилев таким поэтом, возглавившим Россию?
   Многое должно было еще произойти: участие Гумилева в подавлении бунта в лагере ля Куртин, октябрьский переворот, личное погружение в советский кошмар, многое, что не могло не влиять на его отношение к революции, а следовательно -- и на его монархические настроения. Но об этом -- в своем месте.
   3. РУССКИЙ БЕЗУМЕЦ
   Что может быть лучше, чем умереть в особняке на Мейфер, когда русский безумец предлагает вам корону Англии?
   Г. К. Честертон. "Автобиография"
  
   Процитированное письмо Лозинскому -- ответ на неназванный вопрос: как англичане относятся к России и русским, в том числе теперь -- после революции? Англичан не мог не заботить встречный вопрос об отношении России и россиян к союзной Англии. Вопрос -- в такой острый момент войны очень важный. Друг Гумилева Мандельштам написал в декабре 1916 года:
   Собирались эллины войною
   На прелестный остров Саламин, --
   Он, отторгнут вражеской рукою,
   Виден был из гавани Афин.
  
   А теперь друзья-островитяне
   Снаряжают наши корабли, --
   Не любили раньше англичане
   Европейской сладостной земли.
  
   О, Европа, новая Эллада,
   Охраняй Акрополь и Пирей!
   Нам подарков с острова не надо, --
   Целый лес незваных кораблей.
   Стихотворение, конечно, не могло быть напечатано на рубеже 1916-1917 годов. А в первоначальном его варианте имелась еще более острая редакция:
   На священной памяти народа
   Англичанин другом не слывет,
   Развалит Европу их свобода,
   Альбиона каменный приход 51 .
   Англичан очень беспокоил размах антианглийской (следовательно -- пронемецкой) пропаганды в России (Россия приносит себя в жертву своекорыстной Англии, Британия -- виновница войны). Такая пропаганда попадала на очень благоприятную почву.
   Двухсотлетняя история Российской империи, особенно в продолжении XIX века и в начале ХХ века -- это преимущественно история ее противостояния Британской империи в Азии (разграничение сфер влияния в Китае, Иране и Средней Азии, противоборство в Тибете и в районе "проливов"). "Греческий проект" Екатерины II увенчался "Очаковским кризисом" 52 .
   В 1801 году Наполеону не стоило большого труда уговорить Павла I ударить по Британской Индии.
   Горькую память оставила Крымская война.
   В 1878 году, когда русские войска стояли в 12 км от Константинополя, Дизраэли пригрозил бомбардировать Кронштадт и самый Петербург.
   М. Володарский 53 цитирует Бисмарка: "В Азии англичане гораздо менее успешны в цивилизаторской деятельности, чем русские; они обнаруживают слишком много презрения к туземцам и держатся от них на слишком большом расстоянии. Русские же, напротив, привлекают к себе население присоединенных к империи земель, сближаются и смешиваются с ним".
   Совсем свежим был счет к англичанам 1904-1905 годов, когда Англия являлась активной союзницей Японии.
   Да и в мировую войну Россию лишь заманивали обещанием проливов, никто всерьез не собирался отдавать ей никаких проливов, и реальных возможностей к тому не было.
   В самый напряженный момент войны, летом 1918 года, когда немцы стояли в 50 км от Парижа и лупили по нему из дальнобойных орудий, начальник британского генерального штаба Вильсон в своем меморандуме напоминал в числе прочего о необходимости сохранить достаточные силы в Индии в качестве прикрытия от возможного удара со стороны России через Афганистан (через Хайберский перевал).. Для Ллойд-Джорджа это -- очередной случай съязвить по поводу особого устройства генеральских мозгов. Но российский кавардак действительно не поддавался трезвому осмыслению, а пантуранская агитация (за объединение тюрок от Константинополя до Казани и до Китая) была очень сильна, в том числе в Средней Азии. Да и кремлевские мечтатели не дремали. Уже через неделю после своего переворота Ленин выпустил прокламацию ко всем мусульманам Востока, в частности же к мусульманам Индии, -- с призывом восстать и освободиться от ненавистного ига чужеземных капиталистов. А в 1919-1921 годах Троцкий и Ленин затеяли прямое вторжение в Индию, как начало долгожданной мировой революции 54 . После сказанного нам придется несколько серьезнее отнестись к шутке Гумилева перед его возвращением на родину, теперь уже -- советскую: "Если большевики решат завоевывать Индию, моя шпага к их услугам".

* * *

   Испытывая настороженность по отношению к Англии, имея немалые претензии к ней, культурная Россия с явной симпатией относилась к Ирландии -- нечто близкое ощущалось в ее духе, в ее угнетенности. Бросалась в глаза удивительная синхронность важнейших событий в двух странах (Пасхальное восстание 1916 года, впереди была гражданская война 1921-1923 годов) 55 . Гумилев в своем интересе к Ирландии и симпатиях к ней был впереди других россиян. В том числе его очень интересовала и увлекала кельтская мифология, третья по значению в европейской культуре (после греческой и римской), и Гумилев замечательно сумел оценить этот клад. Йейтс интересовал Гумилева во всех смыслах -- и как английский поэт N 1, и как яркий представитель ирландской культуры, и как поклонник и певец древней кельтской жизни, поэтов-друидов, со словом которых будто бы считались короли. В драме "На королевском пороге" поэт Шонахан, настаивающий на праве поэтов участвовать в управлении страной, говорит, что с пренебрежения поэзией начинается порча мира 56 : "Поэты вывешивают над детской кроваткой мира образы той жизни, какая была в раю, чтобы, глядя на эти картины, дети мира росли счастливыми и радостными" 57 :
   Мир без искусства станет, словно мать,
   Что, глядя на уродливого зайца,
   Родит ребенка с заячьей губой.
   В первом варианте (1903) король уступал поэту. Но после Пасхального восстания 1916 года (с демонстративной его поддержкой со стороны Германии), неорганизованного, безнадежного, после казни шестнадцати его руководителей (в их числе трое -- поэты) 58 , смерти Т. Максуинета (а формально получается -- и после смерти Гумилева) Йейтс в 1922 году изменил конец пьесы: король остался непреклонным и Шонахан умирал от голода, подобно Максуинету, на пороге короля.
   В России не знали Йейтса, Гумилев до своего приезда в Англию не читал его, в том числе -- и пьесы "На королевском пороге".
   Идея поэтократии витала в воздухе. В декабре 1917 года А. Ремизов и М. Пришвин уверяли прислугу, что вся надежда России в том, чтобы ею правили Пушкин, Толстой и Достоевский. Она об этом тут же всенародно сообщила на уличном митинге (Дневник М. Пришвина, запись от 30 декабря 1917 года).
   В мае 1915 года Гумилев написал "Оду Д'Аннунцио", тут же напечатанную в "Биржевых ведомостях" в Петербурге. "Судьба Италии -- в судьбе ее торжественных поэтов" (Вергилий, Данте, Тассо):
   И конь, встающий на дыбы,
   Народ поверил в правду света
   Вручая страшные судьбы
   Рукам изнеженным поэта.
   В эпитете "изнеженные" здесь чувствуется все же какая-то доля сомнения -- оправдают ли поэты (по крайней мере, оправдают ли на этот раз) возложенные на них надежды?
   В 1916 году Гумилев написал (под свежим впечатлением от Пасхального восстания?) свою лучшую драму в стихах "Гондла". Ирландский принц -горбун приносит себя в жертву, чтобы поспособствовать распространению света христианской истины среди звероподобного населения Исландии...
   Их просто не различить -- этих трех ирландцев: двух литературных героев и реального должностного лица из графства Корк.

* * *

   Гумилев приехал в Англию в очень напряженный момент войны. Подводная война была в самом разгаре, армией по-прежнему "руководили дураки" (в оценке Уэллса и Ллойд-Джорджа), немцы все еще имели возможность бомбить Лондон, и все это -- не говоря о проблемах с Россией и т. д....
   Бомбардировка была и в день их встречи.
   Честертон следующим образом восстанавливает события того дня. "Мы с Беллоком продолжали беседу, не заметив воздушной тревоги. Я тогда впервые попал под бомбежку". "Среди гостей был майор Морис Беринг, который привел русского в военной форме, чьи речи могли перешибить замечания Беллока, а не то что какую-то бомбежку. Говорил он по-французски, совершенно не умолкая, и мы притихли; а то, что он говорил, довольно характерно для его народа. Многие пытались определить это, но проще всего сказать, что у русских есть все дарования, кроме здравого смысла. Он был аристократ, помещик, офицер царской гвардии, полностью преданный старому режиму. Но что-то роднило его с любым большевиком, мало того -- с каждый встречавшимся мне русским. Скажу одно: когда он вышел в дверь, казалось, что точно так же он мог выйти в окно. Коммунистом он не был, утопистом -- был, и утопия его была намного безумней коммунизма. Он предложил, чтобы миром правили поэты. Как он важно пояснил нам, он и сам был поэт. А кроме того, он был так учтив и великодушен, что предложил мне, тоже поэту, стать полноправным правителем Англии. Италию он отвел Д'Аннунцио, Францию -- Анатолю Франсу. Я заметил, на таком французском, какой мог противопоставить потоку его слов, что правителю нужна какая-то общая идея, идеи же Франса и Д'Аннунцио, скорее -- к несчастью патриотов, прямо противоположны.
   Русский гость отмел такие доводы, поскольку твердо верил, что, если политики-поэты или хотя бы писатели, они не ошибутся и всегда поймут друг друга. Короли, дельцы, плебеи могут вступить в слепой конфликт, но литераторы не ссорятся. Примерно на этой стадии я, как говорится в ремарках, заметил шум за сценой, а там и страшный грохот войны в небесах..." "видимо, Пруссией правили не поэты. Мы, конечно, продолжили разговор, только хозяйка принесла сверху ребенка. План поэтического правления развертывался перед нами". "Что может быть лучше, чем умереть в особняке на Мейфер, когда русский безумец предлагает вам корону Англии?".
   Честертон охотно поговорил бы с русским офицером, да и с русским писателем (не все же русские писатели сумасшедшие!) о положении дел в России, о том, как помочь здоровым силам России справиться с ситуацией, предотвратить окончательную катастрофу, свести к минимуму потери, уже -- чудовищные...
   Несовершенный французский Гумилева мешал ("я заметил на таком французском..."), бомбардировка, первая в жизни Честертона, отвлекала, но не это главное. Выводило из себя нежелание русского говорить о важном, его безответственный уход в какие-то неуместные отвлеченности. Как если бы во время пожара кто-то предложил сосредоточиться на эстетической стороне дела: как эффектны отсветы пламени на кущах деревьев... Наверное, и Беринг не был достаточно надежным союзником в этом разговоре, не мог помочь возвращению беседы в трезвое русло; сумасшествие заразительно.
   Честертон относится к Гумилеву -- "типичному русскому" по его мнению так же, как многие из влиятельных его современников-англичан привыкли относиться к ирландцам, тоже "начисто лишенным здравого смысла". Родство кельтской и русской душ -- совсем не иллюзия.
   Из воспоминаний Г. Адамовича: "13 июля 1921 года (по ст. стилю), дня за два - за три до его ареста, Гумилев в разговоре произнес слова, очень меня тогда поразившие... Гумилев с убеждением сказал: "Я четыре года жил в Париже... Андре Жид ввел меня в парижские литературные круги. В Лондоне я провел два вечера с Честертоном... По сравнению с предвоенным Петербургом, все это чуть-чуть провинция"". Что называется: встретились -- побеседовали...
   "Беда в нашей нелюбви к жизненной правде" (И. Бунин. "Окаянные дни").
  
   4. ИЗГНАННИК Я, И ЗА МНОЙ СЛЕДЯТ
   После стольких лет
   Я пришел назад,
   Но изгнанник я,
   И за мной следят.
   Говорят, что Гумилеву всю жизнь было 16 лет (перечитывал Майн Рида с Хоггардом и т. д.). Но в войну все взрослеют. И наиболее зрелые его произведения тоже приходятся на предреволюционное, революционное и пореволюционное время 59 .
   В мае 1918 года Гумилев вернулся в Россию. Что это была за страна?
   Дзержинский подарил Максиму Пешкову альбом почтовых марок, отобранный у какого-то "буржуя" при очередном налете-обыске. Так и видишь: сидят чинненько Буревестник с буревестенком и любуются при свете настольной лампы марками Коста-Рики и Сан-Марино, прекрасно зная о происхождении этого альбома! Чего же еще, каких моральных высот и от кого другого можно было ожидать? Вот Глашатай Революции, вот Стерильные Руки и Железное Сердце! Блок гениален в своих "Двенадцати". Он недвусмысленно припечатал "бубнового туза" на спины этим апостолическим бандюгам. Как весело сулят они обывателям: "закрывайте этажи, нынче будут грабежи!" (закрывайте, не закрывайте -- будут). Мировая революция -- дело хорошее, но чего же сидеть, ее дожидаться, если можно уже сейчас начинать справедливое перераспределение материальных ценностей, устраиваться покомфортнее. Душевного комфорта шпана умеет достигать даже в очень сомнительных ситуациях. Именно так и описывают новый правящий класс Бунин и Амфитеатров 60 . Конечно, были привлекательные идеи и замечательные лозунги, были вдохновленные ими люди 61 ... Но как раз марксизм рекомендует судить о природе власти не по словам, а по форме собственности (чиновники извлекают свой доход из ничейной государственной собственности, остальные тоже мародерствуют -- своими способами, по своим углам) 62 .
   Гумилев не мог не раздражать эту власть, такую власть, ее идеологических работников и чекистов. Перечислю сначала восемь позиций, по которым Гумилев был весьма неприятен для власти, так сказать невольно (не в его силах было как-то сгладить подобные конфликты).
   1. Дворянин.
   2. Довольно хорошо образованный человек, хуже того -- вдохновенная личность с прочными нравственными ориентирами. Несомненно христианский поэт в военное и послевоенное время, открыто демонстрировавший свою принадлежность к православной церкви.
   3. Офицер. Служить царю здоровье не мешало, а в Красную армию идти не хочет. Мало того, -- офицер из корпуса гвардейской кавалерии. Величественному Максу Волошину прощали его величественность, царственной Анне Ахматовой прощали ее царственность (разве беспардонный Мандельштам усмехнется). Гумилев тоже священнодействовал, жречествовал -- но его жречество толковали иначе. Евреи подозревали за этим национальное высокомерие (в армии антисемитизм, действительно, был очень заметен), разночинцы видели в этом сословную заносчивость. Демократически настроенное крыло образованного общества традиционно относилось к офицерам с неприязнью, видя в них главную опору царского режима. Сюнненберг прямо говорил, что ненавидит офицеров и инженеров.
   4. Дважды георгиевский кавалер. Чья-либо нравственная красота для низких душ непереносима.
   5. Сотрудник военных комиссариатов Временного правительства во Франции и Англии. Прибыл в Россию в мае 1918 года из Англии (!!), через контролируемый Антантой Мурманск (!), в самый разгар широкомасштабной деятельности Локкарта, Рейли, Кроми и т. д. Естественно было подозревать и в Гумилеве британского агента.
   6. Скорее всего, ЧК знала о деятельности Гумилева в русле стратегической разведки, и при царе, и при Временном правительстве. Это усиливало подозрения в отношении связи Гумилева с британской разведкой. Действительно, Лоуренс Аравийский проявлял интерес к Гумилеву, был готов привлечь его к соответствующей работе на Ближнем Востоке.
   7. Гумилев, вернувшись в Россию, всячески демонстрировал свою религиозность и свой монархизм. Да и уезжал он в Париж корреспондентом "Воли России", организованный одиозным Протопоповым. Конечно, власть переменилась, но неприличное пятно на газете сохранялось.
   Под горячую руку любого из этих прегрешений (не говоря уже о сочетании двух-трех) было достаточно для очень серьезных неприятностей. Вспомним справку, выданную комиссаром в "Хождении по мукам": "Образование лженаучное, взгляды беспринципные, профессия -- паразит"...
   8. Это пункт особый, он требует обстоятельного разговора. Гумилев ухитрился крепко насолить советской власти еще в 1916 году, когда сама советская власть существовала разве лишь в горячечном воображении хитромудрого доктора Гельфанда-Парвуса. Гумилев довольно неаккуратно обошелся с чувствами и ожиданиями Ларисы Рейснер.
   Лариса Рейснер -- яркая, незаурядная личность, неукротимая стихия, вулкан. В определенной мере она реализовала себя в литературе -- не в поэзии, не в драматургии, но в публицистике (об этом -- несколько позже). Лариса Рейснер сделалась музой-вдохновительницей едва ли не первого поэта эпохи; героиня одной из двух лучших драм Гумилева названа ее именем (Лери). Гумилев адресовал ей многие десятки строк пылких стихотворных признаний (мадригалы ей адресовали также Мандельштам и Пастернак) 63 , мечтал о поездке с ней на Мадагаскар... И вот, после всего этого Лариса Рейснер узнает, что одновременно такие же пламенные слова Гумилев говорил и другим, в том числе -- своей будущей жене Анне Энгельгард! Ее ярость, ее негодование можно понять 64 . Ко времени этого открытия Лариса Рейснер сделалась очень влиятельным лицом в Советской России и получила возможность наказать Гумилева, так жестоко надругавшегося над ее чувствами и ожиданиями. Можно предположить, что ее программа самореализации слилась воедино с программой мести Гумилеву -- стала в некотором роде частью этой программы мести. В революции Лариса Рейснер мыслила себя валькирией, женщиной со знаменем, возглавляющей вооруженные революционные толпы, как на эффектных картинах, посвященных французским революциям. Волжско-Камская флотилия сделалась только первым (так сказать -- внутрироссийским) эпизодом этой впечатляющей программы, трамплином. Лариса Рейснер при жизни стала героиней теперь уже двух трагедий, написанных разными авторами. Но все же главное в этой ослепительной программе было еще впереди: Лариса Рейснер вырывалась на мировой простор!
   Из четырех попыток экспорта революции (так сказать, четырех актов мировой революции), предпринятых при жизни Рейснер, в трех (!) она приняла непосредственное участие и воспела их по личным впечатлениям -- стала летописцем мировой революции, ее Нестором. Если бы мировая революция, Боже сохрани, осуществилась, то было бы вполне справедливо изображать Ларису Рейснер со знаменем в школьных учебниках с подходящими цитатами из ее текстов.
   Акт первый разыгрался в прикаспийском Иране в мае-августе 1920 года. Отряд Ф. Раскольникова, поддерживаемый корабельной артиллерией, напал в Энзели на британские войска, возглавляемые генералом Таунсендом 65 , и заставил их очистить Энзели и Решт. Раскольников охарактеризовал Таунсенду свою акцию, как личную инициативу, за которую советская власть ответственности не несет. Рейснер писала с восторгом: 19 мая "стало известно о пленении всего белого флота, интернированного в персидской гавани Энзели, о капитуляции английских войск, занимавших этот порт, одним словом, об окончательном освобождении Каспийского моря, -- отныне вольного советского озера, огражденного кольцом дружественных республик... В Энзели английская колониальная политика столкнулась с реальными силами рабочего государства и потерпела поражение. Восемнадцатого мая 1920 года регулярные войска Великобритании впервые на Востоке были разбиты в открытом бою и отступили, едва выкупившись из позорного плена..." 66 . В Решт и Энзели вступили курды Кучук-хана, революционной подготовкой которых в 1919 году руководил большевистский Лоуренс -- Яков Блюмкин. Рейснер с восторгом пишет о "коммунисте" Кучук-Хане, но более реалистичный Раскольников называет его "полуреволюционером-полуразбойником". "Революционная Гилянская республика" просуществовала с 5 июня 1920 года до 1 ноября 1921 года. Кучук-хана отстранили от власти уже 1 августа 1920 года, в том же августе началась и эвакуация из Решта советских работников, как ни прискорбно -- под нажимом только что разбитых на голову англичан 67 . У "окончательного освобождения вольного советского озера"была впереди еще длинная история.
   Второй акт -- поход на Вислу в июле -- сентябре того же года ("Даешь Варшаву!" -- "Даешь Берлин!") обошелся без Рейснер. О том, что там происходило, мы знаем от И. Бабеля.
   Третий акт, по количеству пролитой крови уступающий только второму, начался с захвата в сентябре того же 1920 года формально независимого Бухарского эмирата. Благодаря поддержке некоторой части населения эту акцию назвали "Бухарской революцией". В результате в 1921 году, казалось, созрели условия для упомянутого освободительного завоевания Индии 68 . Туда и ринулись Ф. Раскольников -- послом в Кабул, раскочегаривать мировую революцию, его жена Рейснер -- воспевать этот мировой пожар. Если бы (опять-таки, Боже сохрани!) этот поход удалось бы сколько-нибудь успешно осуществить, сама "Бухарская революция" сделалась бы частным эпизодом "пожара". В действительности же "Бухарская революция" продлилась до начала 30-х годов и стала (формально рассуждая) ко времени ее завершения единственным успешным актом экспорта революции.
   В 1921 году от эмира Афганистана добивались возможности революционной пропаганды в Индии, поставки туда оружия и прохода революционных войск. За это ему обещали 12 самолетов, орудия ПВО, 15 тысяч ружей, построить телеграфную линию Кушка -- Кабул и немало сверх того -- деньгами. Рейснер с восторгом писала о кочевых племенах на границах Индии, представляющих серьезную военную силу. У них немалые претензии к Англии. Подразумевалось, что они готовы принять участие в замышляемом большевиками походе. "О большевиках поют песни на границах Индии"...
   Однако сорвалось и на этот раз, пожара не получилось.
   И последним, четвертым актом "экспорта" -- осенью 1923 года в Германии, -- также руководил муж Ларисы Рейснер, на этот раз -- Карл Радек. В Германию Рейснер пришлось ехать тайно -- с паспортом испанской журналистки (не зная ни слова по-испански). Германию наводнили тысячи говорящих по-немецки приезжих из России, немцев оттеснили от руководства восстанием. У восстания и так было мало шансов на успех, а гастролеры внесли много разгильдяйства, часть денег, предназначенных для приобретения оружия, оказалась разворованной 69 .
   И эти гамбургские баррикады Лариса Рейснер тоже воспела. Она как бы продолжала мстить Гумилеву и после его смерти, все еще старалась что-то доказать ему.
   Сколько стараний пропало впустую! На обложки школьных учебников с революционным знаменем в руках она так и не попала. Не хватило пустяка -- мировая революция так и не заполыхала...
   Кроме такого, глобального и отвлеченного способа мести Рейснер могла мстить обидчику также и вполне конкретно, весьма ощутимо -- бередя ревнивые чувства Раскольникова и используя свое собственное значительное влияние в высших сферах...

* * *

   Перейдем к прямой конфронтации Гумилева с советским режимом. В те годы вполне можно было схлопотать себе пулю в лоб уже недостаточно почтительным тоном высказывания о любом из большевистских святых, скажем, -- о Кларе Цеткин или Франце Меринге. Но за Гумилевым числились значительно более серьезные прегрешения.
   I. "Мятежная куртина". Летом 1917 года русская бригада, находившаяся в тыловом лагере ля Куртин (Франция), отказалась выходить на занятия и потребовала отправки в Россию. Значительную роль в этом сыграла очень энергичная большевистская -- пораженческая пропаганда, которой практически не препятствовали ни французы, ни российский военный агент -- красный граф А. Игнатьев. По приказу Временного правительства бунт был подавлен 2-6 сентября артиллерийским огнем. Прапорщик Гумилев, приехавший во Францию в начале июля, стал офицером для поручений при комиссаре Временного правительства Е. Раппе и принимал самое деятельное участие в переговорах с бунтовщиками. Возможно, он был представителем власти, которого эта бригада видела чаще всего 70 . Конечно, "курица не птица, прапорщик не офицер, жена его не барыня" (Ахматова, должно быть, знала эту поговорку), но в данном случае прапорщика Гумилева воспринимали как одного из палачей-контрреволюционеров.
   И. Курляндский пишет: "можно почти не ошибиться, если предположить, что неожиданная казнь поэта в 1921 году была и запоздалой местью за ля Куртин".
   В шуточном стихотворном рапорте Е. Раппу в том же сентябре Гумилев обыгрывает и этот бунт:
   Я кров приветный сей покину
   И перееду в Camp Cournos
   Или мятежную куртину...
   ...
   Оттуда не увидеть мне
   Контрреволюционных козней 71 .
   Прошло всего три месяца после того письма Лозинскому (но какие три месяца!), революция все меньше напоминает желанную конфетку, но Гумилев еще щутит, еще не осознает, каким ощутимым станет этот подзатыльник.
   II. "Пропивали ружья и кресты". Этим стихотворением ("Франции") Гумилев отметил свое возвращение на родину. Читал его в Тенишевском, в июле оно опубликовано в 15 номере "Нового Сатирикона". Журнал издавали А. Аверченко и А. Бухов. Сохраняли революционные традиции "Сатирикона" 1905 года, печатали обидные карикатуры на свергнутого императора (NN 6-7, март -- апрель), так что монархисту Гумилеву участвовать в журнале, вроде бы не следовало.
   Но в целом по отношению к властям журнал был явно оппозиционным, такое было время -- большевики делили власть с левыми эсерами. Горький ворчал в своей "Новой Жизни". Одна З. Гиппиус чего только не писала, 10 апреля она обругала в "Новых ведомостях" большевиствующих Блока, Есенина и Бенуа "нелюдью". А сам Блок только 5 августа 1918 года констатировал: "все буржуазные газеты закрыты".
   "Новый Сатирикон" явно издевается над большевиками 72 .
   Бухов пишет в N 16 (июль): "Революцией называется такое состояние, когда всем скверно, и все ожидают лучшего, причем каждый понимает это по-своему. Все время кого-то вешают, в первую очередь тех, кто считает, что можно обойтись без виселицы. Наверное, все-таки, обезьяна произошла от человека".
   Много ядовитых слов досталось ленинскому -- большевистскому "марксизму" 73 .
   И конечно, особенно большое внимание уделяет журнал самому острому вопросу того времени -- "похабному" Брестскому миру 74 . Аверченко (N 14, июнь): "Россия сейчас самая еврейская в мире страна -- обрезана со всех сторон". О том же в N 18 (август); "Географическая карточка России".
   Уже само участие в таком журнале было дерзким вызовом власти (в следующем, 16 номере Гумилев опубликовал и другое свое стихотворение "Я знаю -- я вам не пара"), тем более оно рассматривалось таким образом после расправы с левыми эсерами, установления единомыслия в России и развязывания красного террора.
   Но стихотворение "Франции" открывает 15 номер журнала, специально посвященный Франции, не столько ее празднику, сколько тому, что Россия предала союзницу-Францию, бросила ее в самый разгар войны:
   ...бежали -- женщин обижали
   Пропивали ружья и кресты.
   Следующие обстоятельства нужно упомянуть в качестве комментария к этим строкам.
   Большевистская программа братания с немцами практически разворачивалась часто в продажу немцам винтовок, а иногда даже и орудий.
   Немецкое наступление начала 1918 года, если говорить о северной части фронта (к северу, скажем, от широт Чернигова -- Гомеля) имело целью не территориальные приобретения, а, прежде всего, захват громадных запасов оружия, боеприпасов и снаряжения, сосредоточенных в прифронтовой полосе.
   П. Сорокин, очень проницательный социолог, в сентябре 1917 года назвал Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов "Советом лодырей и дезертиров"...
   Это -- не последнее "русское" стихотворение Гумилева (так выглядит оценка Ахматовой в изложении В. Лукницкой), а, по меньшей мере, предпоследнее. Одно из двух последних острополитических стихотворений - "русских".
   Так что не случайно Н. Пунин бросился защищать "наши великие революции" от "некоторых поэтов (вроде Гумилева)", от "неусыпной реакции Гумилева", "пробравшегося в советские круги", "притаившейся гидры реакции". Стихотворение "Франции" уже само по себе подходящее обоснование для подобных обвинений.
   III. "Толченое стекло". Если умножать понятность текстов (однозначность их восприятия) на их остроту и подрывной характер, то самый большой вред советской власти принесли не сочинения самого Гумилева, а три баллады его ученицы И. Одоевцевой "О толченом стекле", "Об извозчике", "О том, почему испортились в Петрограде водопроводы" ("Стекло" посвящено К. Чуковскому, "Извозчик" -- Г. Адамовичу) 75 . После них -- что еще можно назвать "антисоветской пропагандой"? Она как бы дает общедоступный комментарий к строкам учителя о "пропивающих ружья и кресты" и к "Либерии", которая опубликована в 1921 году, и о которой специально будем говорить далее. Недаром Троцкий отдельно упомянул сборник Одоевцевой "Двор чудес" (изданный в 1922 году и включавший все три баллады) в своей статье "Внеоктябрьская литература" в "Правде" (сентябрь 1922).
   "Толченое стекло" датировано октябрем 1919 года. Гумилев прекрасно понимал, что с такими текстами шутки плохи. Но в конце апреля 1920 года не выдержал -- похвастался своей ученицей, ее творчеством перед приехавшим из Москвы А. Белым, 3 августа Одоевцева читала балладу на литературном утреннике Дома литераторов и записала ее в "Чукоккалу". Э. Голлербах 21 февраля 1921 года под псевдонимом Ego издевательски отозвался в "Известиях Петросовета" о "Толченом стекле" (еще не опубликованном!), а заодно и о самой Одоевцевой 76 (Одоевцева пишет -- Л. Рейснер, в "Красной газете").
   "Извозчика" тоже знали. В середине 1921 года на него ссылались как на известный (хотя бы в некотором ограниченном кругу) текст.
   В 1922 году Одоевцева с большим успехом читала три баллады в Доме искусств перед отъездом за рубеж. "Извозчику" особенно повезло -- кроме "Двора чудес" он опубликован в сборниках Цеха Поэтов в 1922-1923 годах в Петрограде и Берлине
   IV. Октябрьско-январский переворот. Эта история началась в 1919 году. Блок в записной книжке фиксирует (21, 25 марта, 10 мая) свое участие в обсуждении прав и обязанностей председателя формирующегося в Москве Всероссийского Союза Поэтов. Работой по предложениям петроградских поэтов тогда дирижировал Гумилев. Всероссийский Союз возглавил Брюсов, фактически от его имени правил С. Бобров.
   Летом 1920 года было образовано Петроградское отделение Союза (ПО ВСП). В его организации деятельное участие приняли присланные из Москвы "комиссары" Н. Павлович и М. Шкапская, из местных особенно помогал тоже большевик В. Рождественский (в 1915-1916 годах постоянный автор рейснеровского "Рудина"). Павлович, прибыв в Петроград, имела дело именно с Блоком. Она же всем и заправляла в Петроградском отделении, включая продукты. Революционный принцип: "кто не работает на мировую революцию, тот не ест" --если "не писался во всякую строку", то по существу проводился достаточно твердо. Примерно тогда же Л. Рейснер добилась, чтобы Гумилева лишили пайка в Балтфлоте 77 . Блок был избран председателем ПО 4 июля 1920 года. Но надежной опорой большевизма в колыбели революции петроградские поэты в результате этой акции еще не сделались. Уже 8 августа новообращенный коммунист Городецкий (недавний соратник Гумилева по акмеизму) опубликовал стихотворный фельетон "Покойнички", в котором обвинил всю петроградскую интеллигенцию в саботаже и в антисоветских настроениях 78 . Блока усиленно обхаживали (добивались от него более решительных действий по введению единомыслия в среде петроградских поэтов?). После многолетнего перерыва, 20 августа у него заделавшийся чекистом А. Тиняков, весь август его не оставляет в покое Л. Рейснер 79 , Блок очарован Надеждой Павлович, с трепетом говорит о ее стихах. Но Блок не оправдал комиссарских надежд 80 . В середине сентября он охладел (именно на этой почве?) к Павлович, хотя тогда же констатирует, что Гумилев и другие фрондируют против Павлович и Шкапской. Гром грянул 5 октября 1920 года -- как выразился Блок: "Павлович, Шкапскую, Оцупа, Сюнненберга и Рождественского выперли" из правления. Блока с большим трудом уговорили остаться председателем.
   Гумилев со смехом вспоминал, как две поэтессы-красавицы -- Радлова и Грушко умоляли его стать председателем вместо Блока. Наконец, в январе 1921 года свершилось и это -- выперли теперь уже и самого Блока из председателей.
   Как Гумилев (несомненный "покойничек N 1") решился на такое -- открытый контрреволюционный переворот, да еще и такой оскорбительный по отношению к Блоку? Я не вижу других объяснений всей этой цепи его действий ("Франции", баллады Одоевцевой, переворот в ПО, "Либерия", участие в ПБО) вне свидетельства А.Н. Наваховича 81 :
   "целая фаланга опытных разведчиков брошена была и на западный фронт к союзникам, и на турецкий, и на Балканы. В числе их командирован был во Францию и Салоники с целым рядом секретных и важных поручений и молодой кавалерийский прапорщик Гумилев <...>. Только теперь стало известно, как блестяще выполнил Гумилев первую часть возложенных на него задач. Приход большевиков к власти застал Гумилева в Париже. Русские вышли из игры, и служебная поездка Гумилева на Балканы сама собой отпала. Английское командование на западном фронте, успевшее оценить и по-своему полюбить Гумилева, предложило ему на выбор три комбинации: I окончательно перейти в Интеллиджент Сервис и уехать на Месопотамский фронт, куда его звал усиленно Лоуренс Аравийский, много о нем наслышанный 82 ; II отправиться в одну из белых армий при английском штабе по разведке и контрразведке; III -- самое жуткое -- вернуться в Россию для взрыва большевиков изнутри".
   В середине 1918 года многим казалось, что большевики ненадолго. В 1919 году их власть тоже висела на волоске -- достаточно было буквально одного слова Колчака (пусть Колчака с Деникиным) о признании независимости западных частей империи. И в конце июля 1921 года сами большевики подумывали -- не пора ли им уходить в подполье 83 . С такой точки зрения то, что делал Гумилев, вовсе не кажется безумством...
   Разъяренная Павлович кричала: "Мы вас в порошок сотрем!". Действительно, за ее спиной стояла власть со всеми ее явными и тайными возможностями...
   Как ни крути, этот гумилевский переворот был очень ощутимым поражением власти, на самом важном -- идеологическом фронте, в самом чувствительном месте -- в колыбели революции. Когда вся страна полыхала, когда в самом Петрограде уже начинались волнения, приведшие, наконец, к Кронштадтскому мятежу. Накануне восстания Гумилев фактически реализовал в Союзе поэтов главный лозунг "Кронштадта" (и других восстаний 1921 года): "Советы без коммунистов!".
   Вот тут-то и понадобился притащившийся из Казани ровесник Гумилева, причастный к ЧК А. Тиняков 84 . Позже прибыл в Петроград на усмирение бунта и сам С. Бобров.
   В мае 1921 года Блок, Волковысский и Волынский посетили следователя Озолина в ЧК (он позвал? давали разъяснения в связи с открытием нового дела?). Попробуем пофантазировать -- дело могло называться "Происки англо-французских империалистов в Петроградском отделении Всероссийского союза поэтов (ПО ВСП)" или еще проще: "Контрреволюционный переворот в ПО ВСП". Главный агент империализма -- Гумилев, а дальше -- перечисленные выше восемь пунктов арабскими и предыдущие три пункта римскими. Даже пункт "8" при желании можно сформулировать, например, как попытку использовать давние литературные связи с тов. Л. Рейснер для добывания сведений о боеспособности Балтийского флота (а чего там узнавать -- нулевая), об оперативных планах РККА и для враждебной пропаганды среди личного состава флота.
   Что говорил следователю Озолину Блок -- мы можем понять по его "Без божества, без вдохновения". Волынский, возможно, нажимал на то, как неуместна проповедь отживших христианских представлений, давно разоблаченных Просвещением и Прогрессом, как это вредно для молодых поэтов, тем более, когда это освящается авторитетом руководителя ПО 85 . Волковысский, -- это явно следует из его воспоминаний, -- отмечал, что Гумилев своими непродуманными, авантюристическими действиями подрывает с таким трудом, кропотливо налаживаемые рабочие взаимоотношения петроградских писателей с советской властью. Именно в этом духе незадолго до того -- на обеде в честь Уэллса в Доме ученых высказывались (не в адрес одного Гумилева, но -- бунтовщиков, в целом) Горький и Чуковский. Солидарным образом должны были бы высказываться (будучи спрошенными) также Городецкий, Павлович, Вс. Рождественский, Сюнненберг, Шкапская и т. д. Комиссаров -- Павлович и Шкапскую -- конечно, спросили... Кого еще спрашивали, нам уже не узнать... Вероятно, были опрошены также Горький, Чуковский, Николай Оцуп 86 . И роль Тинякова вырисовывается полнее, в частности, он тоже должен был осветить профессионально ситуацию в ПО -- в требуемом смысле...
   Конечно, Блока не устраивала отведенная ему в этой истории роль мстящего за свое ниспровержение. Постом председателя он совсем не дорожил, но погнали обидным манером, как загулявшего дворника! Наверное, именно эта обида подстегнула Блока 11 февраля 1921 года особенно остро и независимо выступить на пушкинских слушаниях 87 ...
   Блоку сочувствовали. Гумилеву, возглавившему теперь петроградских поэтов, тем не менее, не предложили выступить на пушкинских слушаниях. Мало того, его (торжественного, во фраке) даже не пустили в президиум заседания. Оскорбленный Гумилев ушел сразу после речи Блока. Саму же речь сравнил с пушкинской речью Достоевского 88 .
   V. "Либерия". Одоевцева описывает последнее (за месяц до ареста) выступление Гумилева в Москве, в Доме искусств. "Помещение ... неудачное, маленькое. Слушателей мало. Не очень сочувствующие. Стихи его не доходят до слушателей. Рядом со мной Сергей Бобров... Криво усмехается, презирает. В Москве нас, петербуржцев, презирают, считают "хламом и мертвечиной". И бездарностями. "Одна только Одоевцева". Какие-то молодые люди кокаинистического типа, девушки с сильно подведенными глазами. Стихи Гумилева им не нравятся. Враждебны. И стихи Гумилев подобрал неудачно, не для этой аудитории... А "Либерию" зачем? Особенно ее". Бобров назвал Гумилева дураком...
   Сообщения Одоевцевой, в целом, нужно воспринимать очень осторожно (хотя бы упомянутое неуместное "Облако в штанах"). Но здесь она совершенно права -- зачем "Либерия"?
   И месяца не прошло, как "Либерия" опубликована впервые, в сборнике Гумилева "Шатер" в Севастополе. Сборник отпечатан за одну ночь чекистом-поэтом В. А. Павловым и С. Колбасьевым; думаю, что первый в большей степени проявил себя в идейной стороне мероприятия, второй -- в технической.
   Сборник включает 12 стихотворений (в Ревельском издании 1922 года Гумилев включил в сборник еще "Суэцкий канал" и "Замбези"). На поверхностный взгляд, сборник -- этнографический, некоторые комментаторы его так и воспринимают. Но истолкование "Либерии" ни в коем случае не может ограничиваться одной этнографией, тем более -- одной африканской этнографией. Прочитанное целиком в рамках этнографии африканских племен, стихотворение становится чудовищно расистским, идет, так сказать, поперек всего африканского цикла Гумилева. Тем более -- в варианте, напечатанном в Севастополе (в ревельском издании добавлены нынешние строфы III-IV об отважном племени кру, несколько сглаживающие "расистское" звучание стихотворения). Очень важно время написания этого стихотворения. На обложке севастопольского сборника значится "стихи 1918 года". К восприятию остальных одиннадцати стихотворений это указание ничего не добавляет, но для "Либерии" -- в пару с "Франции" -- это впечатление Гумилева, вернувшегося на родину в мае 1918 года. В таком случае "посевы благонравных брошюрок вашингтонских старых дев" относятся равно и к Либерии и к России -- Россия как бы повторяет либерийский опыт -- искусственного, придуманного государственного образования. Но расистская байка об обезьяне, управляющей государством, -- именно благодаря указанию на 1918 год, -- начисто отрывается от африканской почвы (тем более -- при наличии строф о славном племени кру) и целиком обрушивается на советскую Россию. Эти обезьяны -- те самые, кто "пропивал ружья и кресты" 89 ... Павлов недаром лопал свой чекистский хлеб -- ловко он все это придумал и обстряпал!..
   Тогда же С. А. Изгоев ("Социализм, культура и большевизм") писал в сборнике "Из глубины" о большевистском законотворчестве: "Припоминая обрывки "царских законов" о судоустройстве и судопроизводстве, уголовном праве и процессе, большевистские юристы стали в косноязычном стиле воссоздавать различные институты старого права. Так и поныне, в иных глухих деревушках самобытные изобретатели изобретают свои летательные машины, подражая полету птиц". А Б. Пастернак в "Докторе Живаго", вспоминая большевистские декреты тех лет, называет их "шалыми выкриками".
   В 1920 году Гумилев вписал в альбом матери Оцупа (она жила в Царском):
   Не Царское Село -- к несчастью,
   А Детское Село -- ей-ей.
   Что ж лучше: быть царей под властью
   Иль быть забавой злых детей?
   Предположим для простоты, для доказательности, что Надежда Оцуп не общалась с матерью. Но у "злых детей" было достаточно и других каналов, чтобы ознакомиться и с этой "пьесой", внести ее в список злодеяний поэта.
   VI. От "ПО" к "ПБО". Последние два с небольшим месяца, которые Гумилев провел на свободе, несут на себе явные следы двух противоположных тенденций: небывалый успех, явные признаки какого-то покровительства со стороны властей и не менее явные признаки все туже стягивающейся на его шее петли. Как это ни парадоксально, нередко одно и то же лицо из его круга общения является одновременно проводником обеих этих тенденций. Какое-то время нечто вроде баланса этих тенденций сохранялось, вероятно, и после ареста.
   Признаки благоволения. Прежде всего, это -- поездка в Крым на поезде главкома морскими силами адмирала Немица: вино, стихи, восторженные слушатели, упомянутое (в одну ночь) издание стихотворного сборника, помощь в официальном приобретении продуктов, чтобы увезти их в отощавший Петроград (сейчас трудно вполне осознать, чего стоила такая привилегия). На обратном пути, в Москве когорта восторженных почитателей Гумилева пополнилась совсем уж неожиданным персонажем -- Яковом Блюмкиным, так сказать, -- большевистским Лоуренсом 90 . Очень трудно поверить в случайность этой встречи, таков уж профиль деятельности Блюмкина; тем более, что некоторые из свидетелей этой встречи запомнили реплику Гумилева: "опять этот рыжий!" (у Гумилева в этот приезд было несколько официальных встреч с читателями). И в заточении Гумилев первое время содержался, видимо, в совсем не рядовых условиях: какие-то литературные диспуты со следователем, записка жене от Гумилева ("играю в шахматы" и т. д.). В. И. Вернадский 91 , побывавший буквально там же за три недели до Гумилева, свидетельствует, что политические ("заговорщики") были лишены даже возможности получать продукты -- не только с воли, но и от других заключенных...
   "Петля". Возможно, последнее стихотворение, написанное Гумилевым на свободе, так и начинается:
   После стольких лет
   Я пришел назад,
   Но изгнанник я,
   И за мной следят 92 .
   Юркун на улице сказал Гумилеву: "Николай Степанович, я слыхал, за вами следят. Вам лучше скрыться" (О, Н. Гильдебрандт-Арбенина, цит. соч.).
   Петля начала достаточно заметно затягиваться уже с осени 1920 года. Гумилева все плотнее обступаюь чекисты и обоснованно подозреваемые в этом -- А. Тиняков, В. А. Павлов, были, наверное, и другие 93 ...
   Упомянутое выступление Голлербаха в печати с издевками над Гумилевым, опекаемой им Одоевцевой, с доносом на крамольное "Толченое стекло" состоялось сразу вслед за "январским переворотом", совершенным Гумилевым в Петроградской организации поэтов. Недовольных действиями Гумилева было много. В затягивающуюся петлю годилось все, совсем не обязательно подозревать в каждом таком действии прямое задание ЧК. После смерти Гумилева Голлербах сожалел о содеянном...
   Красноречивый, связанный с ПО ВСП акт -- посещение Блоком, Волковысским и Волынским следователя ЧК Озолина. Те же Волковысский и Волынский через три месяца ходили в ЧК, пытаясь вызволить арестованного Гумилева. На этот раз умершего Блока заменили академик Ольденбург и Н. Оцуп.
   Упомянутая, особенно явная враждебность, с которой встретили Гумилева московские поэты за месяц до его ареста, "дурак", подаренный ему Бобровым, -- все это, наверное, тоже проявления стягивающейся петли...
   Сюда же нужно отнести и подозреваемую мной махинацию Павлова с датировкой стихов сборника "Шатер".
   И то, что Рейснер осенью 1920 года лишила Гумилева причитавшегося ему пайка от Балтфлота, сейчас может казаться безделицей, а тогда было очень чувствительным ударом...
   20 июля 1921 года "Красная газета" (в Петрограде) опубликовала фельетон "Поэзо-клуб" -- о "Клубе Союза Поэтов" на Литейном. "В клубе поэтов выступают Гумилев, Георгий Иванов, Нельдихин и другие поэты -- все противники пролетарской поэзии. Она их не удовлетворяет" 94 .
   От него явно чего-то добивались, хотели его склонить к чему-то, принудить. К чему?
   Я не вижу другого объяснения кроме того, что летом 1921 года Гумилев оказался объектом повышенного внимания спецслужб в трех (!) совершенно независимых аспектах: а) "дело ПО ВСП"; б) дело "Петроградской боевой организации" (ПБО); в) уже упомянутая, замышляемая Коминтерном операция по разжиганию мировой революции через Индию.
   А. Амфитеатров (цит. соч.) так и предполагал, что Гумилева арестовали "за резвость Клуба поэтов". Но ураган "таганцевского дела" затмил все, до него существовавшее и волновавшее. Самое простое решение для ПетроЧК в этой ситуации было выкинуть начатое дело "ПО ВСП" в мусорную корзину, а Гумилева, которого, конечно, следовало примерно наказать (и за ПО ВСП, и за "бельгийский пистолет", и за всякое другое), пристегнуть к этому новому делу и больше не тратить на него специально драгоценных сил.
   Переходя к "делу Петроградской боевой организации" и участию в нем Гумилева, отметим, прежде всего, три важных обстоятельства: 1) дело не соответствует своему названию; 2) Петроградская боевая организация в действительности осталась нераскрытой; 3) осталось нераскрытым и участие Гумилева в ПБО, а к "делу ПБО" его пристегнули искусственно, кое-как 95 ...
   Петроградской ЧК катастрофически не хватало квалифицированных кадров. За время пребывания Гумилева в Совдепии сменилось 11 (!) председателей ПетроЧК 96 . Каждый из них провел в председательском кресле в среднем чуть менее четырех месяцев (только начнешь вникать в дела, как их уже пора сдавать) 97 . С сыском еще кое-как справлялись, имелось сколько-то юристов царской выучки (Рикс, Урицкий -- пока был жив) и армия осведомителей (дело доходило до десятой части взрослого населения). Но Кронштадтское восстание позорно проморгали. Так что на расследование серьезных дел (Кронштадтское восстание, Таганцевское дело) являлась большая команда следователей из Москвы во главе с членом коллегии ВЧК Аграновым.
   Особенно узким местом была оперативная работа. Арестовывать профессора и обыскивать его квартиру можно послать кого попало, достаточно чтобы хотя бы один из бригады умел читать, пусть и по складам 98 (именно с такими воинами имел дело В. И. Вернадский во время своего упомянутого ареста). А задержание боевика -- это уже боевая задача (без тавтологии не обойтись), тут необходима готовность идти на серьезный риск, самообладание, значительный специфический опыт...
   ПетроЧК сообщила, что члены организации убили за два месяца 7 и тяжело ранили 8 коммунистов. Осведомленный современник 99 уточняет -- пять из семи убиты при задержании подозреваемых. Вероятно, и среди тяжелораненых не меньшая доля пострадала в ходе боевых операций.
   ПетроЧК назвала руководителями ПБО В. Таганцева, Ю. Германа и В. Шведова. Если это так, то боевой частью организации несомненно руководили полковник Герман и подполковник Шведов. Тридцатого мая 1921 года двойник Паськов вывел Германа и связника Болотова на засаду (оперативник из ЧК Корвин-Круковский, 16 красноармейцев и врач). В результате Герман смертельно ранен (врач не смог его спасти), а Болотов скрылся 100 . Г. Иванов пишет, что Герман при этом убил 11 человек -- конечно, преувеличивает. Но даже если он убил двух-трех, результат все равно получается для ЧК так себе... А ведь и Шведов тоже убит при задержании (позже, 3 августа). Боевая организация обезглавлена, но пути к ней оборваны.
   Ф. Перченок, Д. Зубарев 101 считают, что Гумилев играл видную роль в организации -- значит, скорее всего, и в политической ее части (составление прокламаций, агитация), и в боевой, включая вовлечение в нее знакомых офицеров. Тогда получается, что Таганцев знал о причастности Гумилева к боевой организации, но молчал об этом, как и сам Гумилев, и оба они молчали вообще о существовании такой организации. Характерно, что эсер Лазарь Берман, который ввел Гумилева в боевую организацию 102 , сам не был арестован (вплоть до весны 1922 года -- ненадолго и совсем по другому поводу). Известные документы, касающиеся причастности Гумилева к заговору, очень сбивчиво освещают, кого собирался он при случае привлечь к восстанию 103 : это же совсем разные вещи -- интеллигент для участия в манифестации или боевик для серьезных военных операций.
   В том же номере "Петроградской правды", где сообщалось о расстреле 61 заговорщика, ЧК обещало в ближайшее время раскрыть еще один "белогвардейский" мятеж. Видимо, рассчитывали изучить, так сказать, боевое крыло "ПБО" более полно, но не получилось 104 . В два приема расстреляли без лишнего шума еще человек тридцать, а выявленных боевиков-эсеров приберегли для подготавливаемого процесса этой партии.
   В заключении по делу Гумилева сказано: "дело... возникло на основании показаний Таганцева от 6 августа 1921 года". Но Гумилев арестован за три дня до того -- 3 августа 1921 года! С другой стороны, если за ним следили, то почему аресту предшествовали судорожные поиски его через адресный стол и беготня по адресам его родственников и однофамильцев?
   В том, что происходило вокруг Гумилева в июле-августе 1921 года, видимо, сталкивались действия разных подразделений ПетроЧК и ВЧК.
   Как сказано выше, англичане и французы имели основания ценить Гумилева как разведчика лоуренсовского профиля. Но и советская разведка, в значительной степени -- преемница царской, во-первых, должна была знать об этой странице послужного списка, тем более такого заметного лица, как Гумилев; а, во-вторых, не могла и сама не поразмышлять (при общей удручающей нехватке хороших кадров) о возможности привлечь Гумилева к своим операциям на Востоке.
   Амфитеатров описывает экспансию Коминтерна в Азии: "Оккупация Грузии, протекторат над Персией, интриги в Средней Азии, посольство Раскольникова в Афганистане, Суриц в Кабуле, серьезно обсуждавшийся в 1919-1920 годах проект похода на Индию...". Единственное необходимое уточнение: Амфитеатров напрасно обрывает покушение на Индию 1920 годом. Как раз 1921 год -- самый разгар этой эпопеи 105 . В мае 1921 года перехвачена французами упомянутая радиограмма Ленина Гопнеру (обещаны эмиру ружья, самолеты и т. д.) 106 . В конце лета -- начале осени Энвер-паша прибыл в Бухару, то есть арест Гумилева пришелся как раз на самое горячее время в этой затее 107 . Может быть, как раз потому, что дело пошло всерьез, усилили контроль за утечкой информации...
   Замысел был совершенно бредовый, шансов на успех не было никаких. Но, отвлекаясь от всего этого, Гумилева, несомненно, можно было заманить в эту авантюру, и, мало того, он очень бы там пригодился. Наверное, он не обнаружил бы такой смелости и широты стратегического мышления, какие продемонстрировал Лоуренс в Аравии. Но контакты с пуштунами и другими племенами, кочующими в районе Хайберского прохода, ему, вероятно, удались бы. Он мечтал об Индии (и о ее покорении тоже), он происходил из морской династии, а у российских моряков давнее, особенно ревнивое отношение к Британии. Случай насолить ей нельзя было упускать.
   Но что-то не получилось, как-то не так подошли к предмету, договоренность не состоялась...

* * *

   На своей второй свадьбе в августе 1918 года Гумилев говорил молодой жене и Арбениной, что настоящих мужчин на свете нет, остались только он сам, Лозинский и еще... Честертон.
   Казалось бы, встреться они чуть позже, году в 1919-1920-м, им легче было бы договориться. Честертон смог бы уловить отличия Гумилева от прочих "русских безумцев", возможно, одобрил бы многое в его сочинениях и поступках.
   Но, конечно, оставались литературоцентричность Гумилева, идея поэтократии, которая его так увлекала. Может быть, русских поэтов особенно гонят, они больше всего гибнут именно в эпохи расцвета литературы, в пору поголовного увлечения поэзией. Может быть, общество таким образом пытается защититься от своей собственной болезненной литературоцентричности 108 ?.. Протоиерей Тарасий Срединский, критикуя "Выбранные места из переписки с друзьями", решительно возражал именно против сакрализации Гоголем лирических поэтов.
   Истина не подпускает к себе любопытных. Блок говорил, что она доступна только дуракам.
   Остается апеллировать к метафизике. Честертон в своей "Автобиографии" ограничился двумя стихотворными цитатами из других авторов -- упомянутая из Йейтса и из "Старого моряка" Кольриджа:
   Так много молодых людей
   Лишились бытия,
   А склизких тварей миллион
   Живет, и с ними я.
   Так вот, мы читаем "Старого моряка", в том числе и эти строки (ставшие такими многозначительными в контексте трагической гибели поэта) в переводе Гумилева, опубликованном в 1919 году.
  
  
   1 За 18 лет до того герои Уэллса ("Мистер Бритлинг") немец Хейнрих и американец Дирек приходят к тому же наблюдению об Англии: "здесь все как будто приведено в порядок много веков назад и сейчас держится лишь по привычке".
   2 Г. Дж. Уэллс. Мистер Бритлинг и мировая война. Авториз. перевод М. Ликиардопуло. Петроград, изд-во "Парус", 1918.
   3 Одна Индия послала на Западный фронт более 800 тысяч солдат и 400 тысяч военных рабочих (М. Алданов. Земли. Люди. Берлин, Кн-во "Слово", 1932).
   4 А Горький старательно перепечатывал весь этот кошмар в своей подрывной "Летописи". Уважаемый герр-геноссе Парвус убедил его, что победа прогрессивной, культурной, демократической Германии над отсталой, невежественной, деспотической Россией -- историческая необходимость! Что Гинденбург -- самый подходящий предводитель для передового германского пролетариата в борьбе за светлое будущее человечества! ("Немцы заметили халатность англичан и русских. Они заметили их пренебрежение к науке и систематичности... им показалось, что Германия призвана покарать эту нерадивость. Не может быть, рассуждали они, чтобы Бог был на стороне тех, у кого поле остается необрабатываемым". Г. Уэллс, "Мистер Бритлинг", с. 266). Спасибо, хоть цензура успевала выбрасывать значительную часть наиболее одиозного из этих откровений. Тем не менее, офицеры-фронтовики многозначительно присылали Горькому в конвертах символические веревочные петли -- как твердое обещание вздернуть его за эти художества на ближайшей березе.
   5 В оценке жесткости цензуры невозможно отвлечься от гражданской зрелости читателей. Упомянутые нацистские писатели в Дубровнике видели проблему достаточно глубоко. В демократической Германии их крикуны, вроде В. Либкнехта и Р. Люксембург, сидели за решеткой, а в 1916 году взяли за жабры даже семидесятилетнего Франца Меринга. Остальная печать вела себя умненько, германской военной машине никак не мешала. Если бы даже Парвус прямо согласовывал свой "Колокол" с Гинденбургом и Людендорфом, вряд ли там пришлось бы что-то существенно менять. А в замшелой, деспотической России..., вот когда россияне действительно имели право гордиться: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек"! А особенно -- человек, получающий от противника деньги на подрывную работу. Все можно, вплоть до забастовок на военных заводах! И Горький чего только не публиковал, и милая семейка Рейснеров в своем "Рудине" (Гумилев, близко их наблюдавший, видимо, вполне допускал, что там водились немецкие деньги). Розанов писал, что кошельки левых издателей требуют проверки, вот с Горького такую проверку и надо было бы начать. И большевики подозревали, что Горький успел сколько-то урвать из парвусового золотого дождя для своей "Новой жизни" (Н. Берберова. "Железная женщина").
   6 Бунин ("Окаянные дни") описывает со слов А. Богданова, с чего начиналась советская власть в марте 1917 года. Два активиста -- Гиммер и Нахамкес нашли свободную комнату в Таврическом дворце и повесили вывеску "Совет Солдатских и Рабочих депутатов". Под номерами -- "3, 4" и т. д. записывали тех, кто заглянет ("кооптировали" их). Так они, -- особенно Нахамкес, -- заняли ключевые позиции в жизни страны, по крайней мере, -- на ближайшие месяцы. Они оба -- не солдаты, не рабочие. Их никто не выбирал -- ни солдаты, ни рабочие. Вообще избранные кем-либо, каким-либо образом (а только такие и могли бы называться депутатами) подключались только на более поздних этапах формирования Совета и вплоть до Первого Всероссийского съезда Советов решающей роли не играли. Оба они -- друзья Горького, Гиммер-Суханов -- сотрудник горьковской "Летописи". Наиболее активный из них Нахамкес-Стеклов, обеспечивший себе всей этой инициативой последующее вхождение во ВЦИК, многолетнее редакторство "Известий ВЦИК", он также и наиболее деятельный, въедливый и экстремистски настроенный член комиссии Совета, приглядывавшей за Временным правительством. Он же возглавлял делегацию от Совета, настоявшую в ночь с 1 на 2 марта 1917 года на ликвидации полиции, на замене ее выборной милицией. Деятельность в стране в пользу Германии (поскольку столичная контрразведка к тому времени уже была разгромлена) стала беспрепятственной и ненаказуемой. Он же -- или главный автор, или один из двух главных авторов (второй, Н. Д. Соколов -- просто рупор германского шпиона-большевика Козловского) написанного в Германии Приказа N 1, поставившего крест на российской армии. Кто к июлю 1917 года сделал больше для победы Германии? Пожалуй, даже Ленину, Красину и Горькому трудно было бы с ним состязаться в этом (Полк. Б. Никитин. Роковые годы <новые показания участника> <Париж, 1937>. Републ. Benson, Vermont, "Chalidze publication", 1987, c. 12, 45 и др.). Так что А. Керсновский ("История русской армии") имел все основания написать, что Нахамкес представлял в руководстве страны интересы германского генштаба.
   7 П. Н. Зырянов. Неразгаданная тайна "Марии". Вопросы истории, 2003, N 8.
   8 Д. Ллойд-Джордж. Военные мемуары. Пер. с англ., т. III, 1935, с. 199.
   9 Там же, т. III, с. 323; т. IV, 1935, с. 156, 257, 263. Все это не вполне согласуется с ворчливым замечанием Ллойд-Джорджа буквально на соседней странице (т. IV, с. 197): "Во Франции в течении всей войны было невозможно сохранить что-либо в секрете".
   10 В этой формулировке отголоски страстей XV века, а злоязычный ирландец, к тому же еще и фабианец -- Шоу вызывающе заострил ее. Но социалистов иногда полезно выслушать, тем более -- когда они в оппозиции. Вот и утомленному Фаусту-правителю наконец надоело быть справедливым (и милосердным -- тоже?)...
   11 Г. К. Честертон. Человек с золотым ключом. Пред. и комм. Н. Л. Трауберг. М., "Кукушка", 2003, с. 86-88. Здесь и далее сочинения Честертона цитируются в переводах К. Жихаревой ("Белая ворона"), В, Муравьева ("Наполеон Ноттингхиллский"), В. Стенича ("Тайна отца Брауна"), И. Стрешнева ("Странные шаги"), Е. Фрадкиной ("Человек о двух бородах"), В. Хинкиса ("Зеркало судьи"), Р. Цапенко ("Исчезновение Водри"), остальные -- в переводах Н. Трауберг.
   12 Н. Трауберг. Честертон о себе // Г. К. Честертон. Человек с золотым ключом.
   13 Поразительно остроумный и сокрушительный прием -- высказать королю "в лицо" (психу, вообразившему себя Георгом V!) то, что писатель думает о его власти.
   14 Ганноверская династия правила в Англии с 1714 года, с 1840 года она стала именоваться Саксен-Кобург-Готской. Как Николай II переименовал в 1914 году Санкт-Петербург в Петроград, так и его кузен Георг V в 1917 году по тем же причинам переименовал свою династию в Виндзорскую.
   15 В 1903 году И. Д. Сытин опубликовал составленный Л. Толстым сборник "Мысли мудрых людей на каждый день". Л. Толстой включил туда около шестисот цитат (разного объема) из сочинений выдающихся мыслителей за всю историю человечества. Титульный лист сборника украшают портреты четырех мыслителей: Марка Аврелия, Паскаля, Конфуция и Рескина. Но самое интересное -- в содержании сборника. Больше всего цитат, 120 (пятая часть всего их числа) -- из Рескина; Талмуд -- коллективный труд многих поколений представлен всего 92 цитатами. Ближайшему к Рескину единоличному автору -- Марку Аврелию принадлежит всего 56 цитат, из Библии -- только 51 цитата!..
   В "Бегстве" М. Алданова англичанин говорит одобрительно: "Большевики осуществляют то, о чем мечтали Оуэн, ..., Рескин и многие другие великие умы...".
   16 М. Алданов ("Земли. Люди") цитирует Ганди: из книг, сыгравших большую роль в его умственном развитии, тот называет сочинения Рескина, Писание иТолстого.
   17 Е. Гергей. История папства. Пер. с венг. О. В. Громова. М., Изд-во "Республика", 1996; Католицизм. Словарь атеиста. Под общ. ред. Л. Н. Великовича. М., Политиздат, 1991; Я. В. Ковальский. Папы и папство. Пер. с польск. М., Политиздат, 1991.
   18 В рассказе "Странные шаги": "каждый... заглянул в свою душу и увидел, что она маленькая, как сморщенная горошина...".
   19 Гумилев в Лондоне: неизвестное интервью. Публ. Э. Русинко // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. РАН. Ин-т Русской лит-ры (Пушк. Дом). СПб., "Наука", 1994.
   Г. Кружков (Ностальгия обелисков. М., "Новое литературное обозрение", 2001, с. 178) показал, что речь идет именно о Джордже Расселе, а не об А. И. Хаусмене, как полагала Э. Русинко.
   20 Среди неосуществленных замыслов последних дней Гумилева был сборник "Посредине странствия земного" со стихотворением "Как летают поэты" (Пегас, Гриф, Орел и пр.).
   21 "Тетки" Пегаса -- сестры горгоны Медузы (всех горгон) Грайи, имевшие один зуб и один глаз не то на двоих, не то на троих и продавшие сестрицу Персею -- красочно дополняют эту милую семейку.
   22 Особенно остры все эти проблемы именно в России, со всеми ее противоречиями, впопыхах модернизирующейся. Гоголь вообще полагал, что для широкого читателя достаточное чтение -- одно Писание. Петрушка, вроде бы, начинал вникать в прочитанное, но какого глубокого определения требуют понятия "читать" и "понимать" (Набоков: "смысл так слабо удерживается в слове!")! Вот и потащил народ с базара вместо "милорда глупого" -- хорошо бы Гоголя, а то -- Белинского, Ницше, Горького... Кого только не потащил! Сколько и малых, и больших, и ужасных бед от этого произошло! Немец Крафт застрелился, узнав, что русские -- "порода людей второстепенная", и чего только другого не случилось!.. Может быть, не хватало как раз живительной иронии, чтобы противостоять чрезмерному пафосу (Ст. Е. Лец: "ирония восстанавливает то, что разрушено пафосом")? Иронии, напоминающей о частичности, условности, временности всякого умозаключения...
   23 Отношение Честертона к Донну не может не быть довольно сложным. Какой же англичанин, тем более -- английский поэт, не чтит Донна (Г. Кружков. Три эссе и стихотворение о Донне // Джон Донн. Алхимия любви. М., "Молодая гвардия", 2005)? Однако Честертон, сменивший в свои сорок восемь лет (формально, а фактически -- значительно раньше) свое "природное" англиканство на католичество, не мог совсем уж безоговорочно примириться с прямо противоположным опытом Донна. Родившийся католиком Донн, потомок Томаса Мора, казненного за преданность римской церкви, в двадцать пять лет перешел в англиканство и даже стал участвовать в преследовании католиков. Так сказать "Павел, обратившийся в Савла" и ставший в результате духовником короля, настоятелем собора Святого Павла (такой уж получается каламбур!). Отсюда такая косвенная форма признания Донна Честертоном.
   24 Эссе "Обвинение в непочтительности": "можно спокойно, без тени шутки говорить о галстуках (надеюсь, галстуки -- не вся ваша жизнь). Но в том, что для вас -- вся жизнь, в философии или в вере, вы не можете обойтись без шутки. Если же обойдетесь, ждите безумия".
   25 "Преступление -- не единственное произведение искусства, выходящее из мастерских преисподней" ("Странные шаги"). "Благодарение всемилостивому Господу, священник милосердней поэта" ("Зеркало судьи").
   26 Если говорить о государственном устройстве, то просто -- лучшую наследницу греческой цивилизации. М. Алданов ("Земли. Люди"): "первое в мире государство по своей политической культуре".
   27 П. Н. Пагануцци. Правда об убийстве царской семьи (Семья императора Николая II). Историко-критический очерк. М., "Товарищество русск. художников", 1992, с. 22, 27, 44, 68.
   28 Обстоятельство, на которое обычно мало обращают внимание: за месяц с небольшим до Февральской революции в России Гинденбург перенес свою Ставку из Плеса (нынешнее Ополье) у восточной границы Германии в Кобленц -- у ее западной границы! Наиболее боеспособные дивизии с восточного фронта он еще не забирал, но уже явно готовился к этому.
   29 Так и в самой России для многих консерваторов был очень неприятен союз с республиканской Францией, да еще и против традиционных союзников России в Европе.
   30 Пагануцци, цит. соч., с. 13, 28.
   31 В основе этого чудовищного мероприятия, видимо, лежит масштабная провокация германских спецслужб. В числе мер по раскалыванию Российской империи (Г. Шиссер, Йохен Трауптман. Русская рулетка <немецкие деньги для русской революции>. Пер. с нем. В. Дизендорфа. М., "Астрель", АСТ, 2004) предусматривалось также и натравливание российского правительства на евреев. Шиссер и Трауптман (с. 46) цитируют переписку германского генштаба с МИД: "Кескюла советует еще больше пытаться мобилизовать еврейство против России... восхвалять уже имеющиеся заслуги евреев в нашем деле. Это вызовет более резкие меры российского правительства против евреев и, тем самым, опять же протесты еврейства во Франции, Англии и Америке".
   32 Только варвар может понимать метафоры Ницше буквально. Но наши ницшеанцы -- Горький, Маяковский, Луначарский -- именно так его и понимали, пренебрегали по его призыву существующим порядком вещей (А. Эткинд. Эрос невозможного <история психоанализа в России>. М., "Гнозис" -- "Прогресс-Комплекс", 1994, с. 8). Грешил тем же и Гумилев; разве что не обещал прямо вырастить в России предсказанного Ницше сверхчеловека. В этом была, возможно, главная пропасть между Честертоном и Гумилевым: основательный, вполне земной англичанин и литературоцентричный Гумилев, который то и дело норовит ускользнуть в ненавистные Честертону мистические дебри, вроде родства Эроса с Танатосом.
   Любопытно, что, по свидетельству Г. Белля, для К. Аденауэра "Сибирь" начиналась уже на правом берегу Рейна (Р. Орлова, Л, Копелев. Мы жили в Москве [1956-1980]. М., "Книга", 1990, с. 191).
   33 Летом 1917 года британская и американская разведки начали посылать из России тревожные сведения о немецких агентах, наводнивших страну. Германия десятками миллионов рублей поддерживала большевиков (Пагануцци, цит. соч., с. 24).
   34 "Я поступил в органы разведки, где, как мне казалось, мог принести больше пользы". "... меня направили с секретной миссией в Петроград. Я колебался -- поручение это требовало качеств, которыми я, как мне казалось, не обладал, но в ту минуту никого более подходящего не нашлось, а моя профессия была хорошей маскировкой для того, чем мне предстояло заниматься". "Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства...". "Ответственный характер моей миссии приятно волновал меня. Я ехал как частный агент, которого Англия в случае чего могла дезавуировать, с инструкциями -- связаться с враждебными правительству элементами и разработать план, как предотвратить выход России из войны и не дать большевикам при поддержке центральных держав захватить власть. Едва ли нужно сообщать читателю, что миссия моя окончилась полным провалом, и я не прошу мне верить, что, если бы меня послали в Россию на полгода раньше, я бы, может быть, имел шансы добиться успеха. Через три месяца после моего приезда в Петроград грянул гром, и все мои планы пошли прахом.
   Я возвратился в Англию. В России я пережил много интересного и довольно близко познакомился с одним из самых удивительных людей, каких мне доводилось встречать. Это был Борис Савинков" (У. С. Моэм. "Подводя итоги", пер. М. Лорие). Моэм указывает, что приехал в Петроград за три месяца до большевистского переворота, то есть в июле, вскоре после беседы Честертона с Гумилевым.
   35 Пока нет культурного населения, нечего и затевать политические реформы ("Наполеон Ноттингхиллский"). Мы думали, что воспитали массы к рубежу XIX-XX веков, но это ошибка (Г. П. Федотов. "Рождение свободы", 1944). Невозможно строить совершенный закон при несовершенных людях.
   36 Мало того, и о самом себе Гумилев писал: "Мой предок был татарин косоглазый, свирепый гунн..." ("Сонет", в сб. "Чужое небо").
   37 Барон А. И. Будберг, тогда командир корпуса на Двине, комментировал 12 ноября 1917 года (старого стиля) публикуемые большевиками документы МИД Временного правительства (как Терещенко успокаивал послов, когда всё уже трещало. Так же пресмыкались и врали, как и при царе). "Теперь становится более или менее понятно, почему союзники были так плохо осведомлены об истинном положении России; многочисленные военные миссии (разбросанные по всему фронту), видимо, тоже питались информацией из казенных источников, сидели при больших штабах и прозевали то, что творилось в стране, в правительстве и в армии". Он снова вспоминал об этом 2 декабря 1917 года и 5 июня (теперь уже нового стиля) 1918 года (Бар. А. И. Будберг. Дневник // Архив Русской Революции, Берлин 1923, 1924, т. XII. XIII, репр. М., "ТЕРРА"-Политиздат, "ТЕРРА"-"Республика", 1991, 1992).
   38 Николай Гумилев в воспоминаниях современников. Ред., сост., авт. предисл. и коммент. Вадим Крейд. М., "Вся Москва", 1990.
   В сборнике достаточно искренне звучат также "Родос" (посвященный памяти М. А. Кузьминой-Караваевой) и посвященные молодой жене "Современность" и "Из логова Змиева". Но это -- уже особый разговор.
   39 Из духовного сословия в XIX веке вышло немало бунтарей и ниспровергателей, но для духовных, породнившихся с военными, это, видимо, не было характерным.
   40 Строки этого стихотворения "через наш холодный труп пройдут враги..." с раздражением вспоминает полковник Воротынцев в "Октябре 1916" А. И. Солженицына (таково отношение к этим строкам и самого Солженицына).
   41 Примерно в те же месяцы, когда состоялась встреча с Честертоном, прапорщик Гумилев составил для французского командования по материалам этих своих экспедиций справку о мобилизационных возможностях Абиссинии.
   42 Ю. Зобнин. Николай Гумилев -- поэт православия. СПБ. СПБ гуманитарн. ун-т профсоюзов. "Новое в гуманитарных науках", вып. 7, 2000.
   43 Митрополит Филарет (Дроздов): "Возвышение путей наших в очах наших есть уклонение от пути Божия, хотя бы мы на нем и находились".
   44 Гумилев читал Ницше вперемежку с В. Соловьевым и П. Флоренским.
   45 "Гумилев в Лондоне".
   46 Кн. С. Е. Трубецкой. Минувшее. М., "ДЭМ", 1991, с. 10.
   47 И. Бунин. "Окаянные дни".
   И. Тургенев К. Аксакову: "Всякая система -- в хорошем и дурном смысле -- не русская вещь, все резкое, определенное, разграниченное нам не идет".
   Н. Бердяев. "Самопознание". "Русские не принимают миропорядка, как принимают его люди западной цивилизации".
   48 С однополчанами тоже были расхождения -- в других сферах, но на этом мы не остановливаемся.
   49 В том числе его письма 1914 года и начало "Записок кавалериста" звучат так, как будто не было (а во время его пребывания в Восточной Пруссии -- неподалеку) катастрофы с армией Самсонова. Действительно ничего не знал об этом?
   50 Неизвестные письма Н. С. Гумилева. Публ. Р. Д. Тименчика. Изв. АН СССР, сер. лит. и языка, 1987, т. 46, N 1.
   51 Стихотворение было напечатано только в 1918 году (О. Мандельштам. Стихотворения. Сост., подг. текста и прим. Н. И. Харджиева. Л., Сов. пис., 1978). Вспомним "политинформацию" в "Поединке" А. Куприна: "враги унешние -- англичане, французы и немцы".
   52 А. В. Соколов. "Очаковское дело". Англо-российский конфликт 1791 года. Отеч. история, 2002, N 4.
   53 М. Володарский. Дуэль двух дипломатий в Кабуле. Отеч. история, 2002, N 5.
   54 Желанную коминтерновскую рыбку рассчитывали выудить из мутной смеси национально-освободительного движения, панисламизма и все той же классовой борьбы. Поход, поэтому, должен был возглавить подозреваемый в панисламизме Энвер-паша (1881-1922), один из главных младотурок, бывший военный министр Турции, командовавший турецкими войсками, которые Юденич в 1915 году оттеснил к Трапезунду и верховьям Евфрата. Пантюркизм у него был сильнее панисламизма. Он поднял в Туркестане восстание против советской власти, имея в виду стать правителем Туркестана, а если удастся -- даже организовать новый поход на Европу по стопам Чингисхана, но получал оружие от англичан. Пока называл себя Главнокомандующим вооруженными силами ислама и наместником эмира Бухары. Г. Агабеков. Секретный террор (секретные миссии). М., "ТЕРРА"-"Книжный клуб", 1998; В. Клавинг. Белая гвардия. М., 1999.
   55 Г. Кружков. Ностальгия, с. 115, 120 и далее.
   56 Там же, с. 251, 252.
   57 Сравним в "Ортодоксии" Честертона: "Все настоящие споры о религии сводятся к вопросу, может ли человек, родившийся вверх тормашками, понять, где верх, где низ. Первый главный парадокс христианства -- в том, что обычное состояние человека неестественно и неразумно, сама нормальность и ненормальна. Вот она, суть учения о первородном грехе... Кто бы я ни был, я -- это не я. Вот главный парадокс нашей веры: нечто, чего мы никогда не знаем вполне, не только лучше нас, но и ближе нам, чем мы сами".
   58 М. Алданов. Земли. Люди, с. 75, 78. Как раз история шинфейн показывает, что поэты -- негодные политики. Политика слишком низменное дело для них. Низменные чувства писателям чужды и непонятны. Коркский лорд-мэр Теренс Максуинет уморил себя голодом 25 октября 1920 года (он голодал 74 дня).
   59 Н. Оцуп. "Н. С. Гумилев" // Н. Гумилев. Избранное. Paris, 1959: "Демонические темы, восхищавшие поэта в период его увлечения ницшеанством и зависимости от декадентов, как бы прерваны потрясением войны".
   Параллельно развеивался и достаточно легковесный азарт начала войны (скоро будем праздновать победу в Берлине). Грозная насмешка Провидения была в том, что эти восторженные корреспонденции Гумилева (рубеж 1914/1915 годов) пришли к читателю в конце 1915 года, когда уже были потеряны и Польша и часть Прибалтики (вот когда аукнулось неосторожное цитирование тютчевского "Немана"!). Тогда же очень солидные и уважаемые авторы С. И. Туган-Барановский и П. Н. Милюков продолжали разъяснять россиянам, что без проливов нам просто не жить...
   60 "Белых не принял... хулиган, да жадная гадина -- боялась -- отнимут награбленное" (И. Бунин. Великий дурман. Неизвестн. страницы. Сост., вст. ст., прим. О. Василевской. М., "Сов. секретно", 1997, с. 134). "Кто же поддерживает большевиков? Откуда из сила? Им не удалась ни одна из сознательных социальных реформ. Но в высшей степени удалась одна бессознательная. Как марксисты они и не могли ее желать. Они создали новый средний класс, новую буржуазию, судьбы которой тесно связаны с их судьбами. Она и есть опора государства... полицейски хищнического". Грабеж, спекуляция, взяточничество, контрабанда "и пр. образовали класс зажиточного обывательства, которому совершенно невыгодно падение большевиков" (М. Амфитеатров. Горестные заметы. Очерки красного Петрограда. Берлин, Изд-во "Грани", 1922, с. 145).
   Вот В. Ходасевич ("Парижский альбом") наблюдает все того же Дзержинского в соседней ложе на Герценовских торжествах в начале 1920 года (верхи -- Каменевы, Луначарские -- потягивали коньячок, низы -- мелкие чекисты, комиссары, коменданты глушили импортированный из Эстонии спирт): Дзержинский "видимо не воровал, не пьянствовал, не нагревал рук на казенных поставках, не насиловал артисток подведомственных театров. Судя по всему, он лично был бескорыстен. Исполнял роль "неподкупного"...". Ходасевич, возможно, несколько идеализирует Дзержинского (как поляк -- поляка), но "общий фон" характеризует совершенно объективно, ничего не убавляя и не прибавляя.
   "Ведущие актрисы Александринского театра бегали в какие-то учреждения за реквизированными меховыми шубами" (какая гадость!). "Там выдали бы мне шубку. Я людям из "органов" почему-то нравилась" (О. Н. Гильдебрандт-Арбенина. "Гумилев", публ. М. В. Толмачева, прим. Т. Л. Никольской // Н. Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. РАН, Ин-т Русск. Лит-ры "Пушк. дом". СПб., "Наука", 1994).
   61 Вначале большевики писали на стенах по Овидию: "Наступит золотой век, люди будут жить без законов, без наказаний, совершенно добровольно совершать то, что хорошо и справедливо" (М. Геллер, А. Некрич. Утопия у власти. Лондон, 1982, т. 1, с. 50).
   "Имморализм -- душа большевизма" (Г. Федотов. "Тяжба о России". 1936).
   Германский генеральный консул Зиновьеву (начало сентября 1918 года): "Если вы, ... может быть, действуете идейно, то помощники ваши и исполнители чуть ли не поголовно состоят из воров и мошенников" ("Глазами петроградского чиновника" // "Нева", 1990, N 12).
   Троцкий в1925 году повторил последние слова Робеспьера в Конвенте: "Революция погибла, победили разбойники". Мы можем, конечно, отмахнуться: "неисправимый позер, неисправимый фразер!". Но Платонов, например, наблюдавший все это достаточно близко, не отмахнулся. И Пильняк ("Красное дерево"), говорящий о самом Платонове со снисходительной усмешкой, с этой оценкой Платонова полностью солидарен. Почва под ногами у разбойников оказалась явно прочнее...
   62 Получается, что единственные члены правящего класса, чье благосостояние основывается на трудовых доходах, -- это проститутки. Такое Марксу не снилось.
   63 Героиня драмы странная, со странной судьбой, было ли тут чему радоваться? Конечно, не портрет, но все же... Да и стихотворные любовные признания -- явная игра, с ироническим самоотстранением.
   Н. Оцуп (цит. соч.) пишет: "...он любил любовь, а не одну женщину. Ни одной своеобразной индивидуальности у воспеваемых им героинь. Все на один манер, все со стандартными прелестями, напоминающими что-то уже знакомое: песни трубадуров, Петрарку, любовную лирику Востока...". Наблюдать значит изменять. Сделавшись объектом изучения (даже -- не холодного, научного, но и окрыленного -- поэтического), страсть оказывается под ударом, лишается непосредственности, подлинности -- того самого, что поэт хотел бы воспеть. А игра была в моде, поди, угадай, где настоящая кровь, а где клюквенный сок? Наверное, Лариса Рейснер боялась отстать от самых передовых, показаться недостаточно современной... Писала ему: "В случае моей смерти, все письма вернуться к Вам. И с ними то странное чувство, которое нас связывало, и такое похожее на любовь". А Гумилев ей (несколько раньше): "У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; ... нет крыльев; сильный и изящный ум, но с каким-то странным прорывом посередине..." (Н. А. Богомолов. "Лишь для тебя на земле я живу". Из переписки Н. Гумилева и Л. Рейснер (вст. ст.) // В мире книг, 1987, N 4). В набросках своего автобиографического романа Рейснер писала в 1919 году как ее воспринимал надменный Гумилев: "Высоко над толпой сидел Гафиз и улыбался: он одобрял ее как красивую девушку, но совершенно бездарную".
   Кроме всего прочего, Гумилев, сделавшись на рубеже 1916-1917 годов секретным сотрудником разведывательной службы, должен был держаться на расстоянии от подозрительного прогермански-пораженческого большевистского семейства Рейснеров.
   64 В том же автобиографическом романе Рейснер писала: "...все еще несытая воля певца легко и жадно уничтожила много прекрасного и покрыла страницы его рукописей стихами-мавзолеями" (Р. Тименчик. Над седою, вспененной Двиною. Н. Гумилев в Латвии: 1916-1917 // Даугава, 1986, N 8).
   65 Злополучный Таунсенд до того был пленен в 1916 году со своим отрядом в Эль-Куте на Тигре.
   66 Проблема в том, что этот британский отряд чуть ли не целиком состоял из индусов, тех самых, освобождать которых Рейснер возьмется менее чем через год. А насчет "впервые на Востоке" -- как раз генерал Таунсенд мог бы кое-что рассказать.
   67 Автобиографическая проза М. С. Альтмана // Минувшее (Париж), 1990, N 10; В. Л. Генис. Красная Персия. Большевики в Гиляне. 1920-1921. М., Центр стратегическ. и полит. Исслед. МИПИ. 2000.
   68 Троцкий направил Ленину свою записку (перенос борьбы в Азию и завоевание Индии) 5 августа 1919 года, а уже 4 августа барон А. Будберг (цит. соч., т. XV, с. 257) записал: "Разведка сообщает -- нажим красных должен ослабеть, большевики собираются в случае развития успехов Деникина, отходить на Туркестан, Индию, Персию и Китай, чтобы зажечь там такой красный пожар, который спалит всех союзников".
   Будберг, в целом, пишет о разведке Колчака с отвращением, но в данном эпизоде они сработали, по-моему, совсем неплохо.
   69 Занятная деталь: Польше за пропуск советских войск в Германию обещали кусок германской территории, с тем, чтобы революционные немцы в порядке компенсации прихватили себе что-нибудь на западе от буржуазной Франции. Революционные немцы должны были согласиться на эту своеобразную комбинацию ради мировой революции и в порядке пролетарской солидарности (Л. Г. Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б), Коминтерн и события в Германии в 1923 году. Новые архивные материалы // Новая и новейшая история, 1994, N 2; Г. З. Беседовский. На путях к термидору. М., "Современник", 1997; Г. Брук-Шеперд. Судьбы советских перебежчиков. Пер. И. Косинского и Л. Скорописцевой // Иностранная литература, 1990, N 6-7).
   70 Ю. Лисовский. Лагерь ля Куртин (Русская революция во Франции) // Архив русской революции, т. XVII (Берлин. 1926), М., "ТЕРРА", 1993; Рапорт прапорщика Н. Гумилева. Публ. И. Курляндского // Наше наследие, 1991, N 1.
   71 В. Крейд. Неизвестные стихи известных поэтов // Наше наследие, 1991, N 5.
   72 -- Большевик за словом в карман не полезет.
   -- А за чем полезет?
   -- За кошельком, за чужим.
   Все большевики Воровские и Крадеки (N 1, январь).
   В N 18 (август) карикатура: крестьяне встречают продотряд хлебом-солью.
   "Как вызвать панику -- начать на углу Невского и Литейного продавать свежие яйца по 20 коп. десяток. Люди решат, что к городу подошли чехословаки" (N 16, июль).
   73 Маркс о России: " Там действительно могут составляться союзы между неумными вождями и неумными последователями".
   Большевики путают Карла Маркса со Степаном Разиным. Бог отправляет Маркса, Кропоткина, Толстого, Ницше в ад -- за их последователей. Теперь вместо "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" лозунг "Сарынь на кичку!" (N 8, апрель).
   74 Окно в Европу заткнуто немецким задом (N 6, март).
   Назвавшись Мессией,
В себе неизменен --
Кто правит Россией:
Ульянов иль Ленин?
   Редакция отвечает: Гогенцоллерн (N 11, май).
   А. Бухов. Месть старой акулы: Марксист на необитаемом острове учит дикарей классовой борьбе. Акула их по дороге не съела -- хотела напакостить острову (N 13, июнь).
   О России 1968 года -- русский язык под запретом. Все говорят только по-немецки (N 5, март).
   А. Амфитеатров: даже слово "отечество" объявлено чуть ли не изменническим. Продали всякого бога и всякую святыню. Народ отошнел самому себе (N 15, июль).
   75 Можно сказать, Одоевцева начинала недурным сонетом:
   Всегда всему я здесь была чужою,
Уж вечность без меня жила земля,
Народы гибли и цвели поля,
Построили и разорили Трою...
   76 Николай Гумилев. Исследования и материалы, 1994: Э. Ф. Голлербах. "Н. С. Гумилев". Подг. текста Е. А. Голлербаха, пред. и комм. Ю. В. Зобнина; Ю. В. Зобнин, В. П. Петраковский. К воспоминаниям Э. Ф. Голлербаха о Н. С. Гумилеве (суд чести).
   77 В. Лукницкая. "Николай Гумилев". Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Лениздат, 1990, м. 191.
   В мае 1921 года Блок констатировал, что большевики в Москве зверски выбрасывают из квартир интеллигенцию -- музыкантов, врачей и т. д. Немыслимо расплодившимся чиновникам (их было около 240 тысяч, примерно 20% населения) требовалось жилье, в том числе и немыслимо расплодившимся пролетарским поэтам. В 1922 году в Московском отделении числилась тысяча поэтов.
   78 Насчет "антисоветских настроений" -- так все и было. Четвертого декабря 1920 года Маяковский читал поэму "150000000" в петроградском Доме Искусств. Народу набежало много (К. Чуковский: "была Ходынка"). Но "патетическую часть поэмы" слушали скучая. А "ёрническое" понравилось. Аплодисменты сумасшедшие. Чуковский (он инициатор этого выступления) просит Маяковского читать еще. Маяковский спросил: "Ничего, что революционные?". Публика рассмеялась. Питерская контрреволюционность забавляла, но не всех...
   79 Буквально в один день, 4 июля Блок стал председателем ПО, Городецкий написал фельетон "Покойнички", у Городецкого с Рейснер -- вечер в Тенишевском, и Блок рассказывает там же о Союзе поэтов...
   80 "Двенадцать" так много обещали! Блок записал в дневнике 4 марта 1918 года: "требуется действительно похоронить отечество, честь, нравственность, патриотизм и прочих покойников...". Восхитительна эта терминологическая перекличка с будущим фельетоном Городецкого!
   81 Р.Тименчик ("По делу N 214 224" // Даугава, 1990, N 8) цитирует статью Н. Н. Брешко-Брешковского, который ссылается на А. Н. Наваховича, бывшего при белых секретарем следственной комиссии Черноморского флота.
   82 Британское МИД и британская разведка внимательно следили за всеми действиями России в Азии и Африке. Конечно, они были в курсе экспедиций Гумилева в Абиссинию, тем более -- финансировавшихся правительством. В 1913 году в Каире Гумилев и Лоуренс в принципе могли и встретиться.
   Сложись судьба Гумилева иначе, состоялась бы его экспедиция в Афганистан (о которой мы будем говорить далее), они оказались бы на одном и том же фронте, но по разные его стороны. С 1925 года Лоуренс находился в Пешаваре. Теми, кто сочувствовал Советской России, это было расценено как "очередные происки британского империализма против молодой советской республики". Британские коммунисты торжественно жгли чучело Лоуренса, в 1929 году его пришлось убрать оттуда (Лиддель Гарт. "Полковник Лоуренс". Пер. с англ. М., Воениздат, 1939).
   83 А. Амфитеатров, цит. соч., с. 121. В 1919 году, когда Юденич подходил к Петрограду, Горький всячески демонстрировал свою оппозиционность большевикам, срочно лепил (и читал знакомым) крамольные "Несвоевременные мысли" из собственных публикаций в "Новой жизни". Он даже пытался получить у правительства валюту, чтобы успеть (пока белые удерживают город) приобрести в Финляндии бумагу для "Всемирной литературы". В июле 1921 года соседи В. И. Вернадского по камере (см. ниже) отмечали, что чекисты нервничают, ждут какого-то взрыва.
   84 28 июля 1921 года, в день, когда началась вторая, самая массовая волна арестов по таганцевскому делу (за неделю до ареста Гумилева), Тиняков написал (в ритме некрасовской "Железной дороги") удивительное стихотворение "Радость жизни", единственное у него так точно датированное:
   Едут навстречу мне гробики полные
В каждом мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно, --
Словно березке весной!
...
Может, -- в тех гробиках гении разные,
Может, -- поэт Гумилев...
...
...пока жив, -- я ликую над трупами
Раньше умерших людей.
   Была ли к этому делу причастна сотрудница ЧК Надежда Оцуп -- сестра поэта? Ходила с револьвером, говорила брату: "Таких, как ты, нужно расстреливать!" (Н. Берберова. "Курсив мой"). Во всяком случае, она может служить подходящей моделью -- своим образом мыслей -- для других участников дела, названных и неназванных...В 1920 году Блок подарил Надежде Павлович свой экземпляр "Добротолюбия"...
   Много лет спустя Павлович писала, обращаясь к Гоголю:
   На ведовской твоей жаровне
Мы, души мертвые, горим...
   85 Как раз тогда Горький старательно вычеркивал из сказок Андерсена слова "Бог" и "Провидение".
   86 В сентябре 1921 года престарелая М. В. Ватсон бросила Чуковскому жестокий упрек: "помогли Вам ваши друзья-большевики спасти Гумилева от смерти?". Оскорбленный Чуковский назвал семидесятитрехлетнюю даму "сволочью". Уж очень на больное место попала Ватсон со своими мерками XIX века.
   87 Вопрос о "Двенадцати" и об отношении к ним коммунистов не следует упрощать. Троцкий ("Внеоктябрьская литература") одобрил "Двенадцать", как единственный порыв интеллигенции навстречу революции. Наследники Бакунина и Нечаева, они должны были считаться со значительной ролью всяческого отребья в революции. Но даже такие певцы и пропагандисты босячества как Вацлав Махайский и Горький, увидев реальное воплощение своих мечтаний, сильно призадумались. Блок одновременно с "Двенадцатью" писал пьесу о Христе, причем Иуду срисовывал с Троцкого. Сестра Троцкого О. Д. Каменева говорила Блоку: " "Двенадцать" написаны талантливо, но читать их не следует. Это -- то самое, чего мы, старые социалисты, всегда опасались". В этой оценке она ближе к мужу, взгляды которого напоминают будущий "еврокоммунизм" ("пристойный коммунизм").
   88 В этом смысле интересны имеющиеся свидетельства о взаимоотношениях Гумилева с Маяковским. Выступая 24 марта 1913 года в Троицком театре в Петербурге на I публичном диспуте о новейшей русской литературе Маяковский особенно издевательски говорил как раз об акмеистах: "Бальмонт -- парфюмерная фабрика. Блок, Брюсов, Гумилевы, Городецкие слащавы, фальшивы, крикливы...". Но и к началу 1921 года ("Приказ N 2 армии искусств") его отношение к акмеизму в целом не изменилось (теперь они в одной куче с футуристами и имажинистами):
   Это -- вам --
прикрывшиеся листиками мистики,
лбы морщинками изрыв --
футуристики,
имажинистики,
акмеистики,
запутавшиеся в паутине рифм
...
говорю вам --
пока вас прикладами не погнали:
Бросьте!
   Вскоре после описываемого переворота, 4 ноября 1920 года Гумилев выступал в Москве, в Политехническом. В. Лукницкая: "Москва тогда его огорчила и напугала своей беспросветностью, ограниченностью". Тем интереснее свидетельство Н. Вильмонта ("О Борисе Пастернаке <Воспоминания и мысли>". М., "Сов. писат.", 1989, с. 216): "Во время антракта... Маяковский подошел к Гумилеву. Гумилев сказал: "Я сегодня не в голосе и скверно читал свои стихи". Маяковский возразил: "Неправда! И стихи прекрасные, особенно о цыганах, и читали прекрасно". Вот уж не ожидал услышать от Маяковского такого отзыва!".
   Действительно, это тот самый Маяковский, у которого не дрогнет рука написать про "приклады", который менее чем через год будет плечом к плечу с Бобровым чистить московскую организацию поэтов от тех, кто не воспевает революцию -- поэт (пока еще? на этот раз?) одержал в нем верх над чиновником?
   Ровно через месяц 4 декабря Маяковский, как уже упомянуто, читал "150000000" в петроградском Доме Искусств (Одоевцева явно ошибочно написала "Облако в штанах"). По свидетельству Одоевцевой, Гумилев, сидевший в первом ряду, в середине выступления Маяковского поднялся и демонстративно направился к выводу. Потом сказал Одоевцевой: "это антипоэзия. А ведь Маяковский очень талантлив. Жаль, очень жаль". Одоевцева пишет: "Между петербургскими поэтами и Маяковским стала стена равнодушия, даже враждебности. Не интересовались друг другом взаимно. Маяковский говорил о петербургских поэтах: "Мертвецы какие-то. Хлам! Все до одного без исключения""
   Интересная цепочка выстраивается: "белый" Гумилев укоряет красного Маяковского примерно в том же, в чем "красный" Блок укоряет "белого" Гумилева.
   Я думаю, это ловкий ход Павлова -- он вставил слова "стихи 1918 г." против воли Гумилева: в ревельском издании этого указания нет. В отношении большинства остальных стихотворений сборника это просто неверно, "Египет" опубликован в 1910 году, правильнее было бы сказать: стихи 1910-1920 годов. А в отношении "Либерии" указание правильно и раскрывает обличительную ("контрреволюционную") сущность стихотворения. Похожее суждение о "господстве неполноценных" есть у О. Шпенглера: "Если посадить обезьяну за рояль играть Бетховена, она лишь разобьет клавиши и разорвет ноты".
   90 Уже упоминалось о том, что Блюмкин в 1919 году был советником курдского "революционера" Кучук-хана. В 1923 году он отправился в Хайфу владельцем прачечной -- натравливать арабов на евреев (посмотреть, чью сторону примут англичане и поддерживать противоположную). Отозван оттуда наводить порядок в Грузии, в последующие годы он занимался тем же самым, что и в 1919 и 1923 годах (в Персии и Палестине), в Китае, Тибете и Монголии (О. Шишкин. Битва за Гималаи. НКВД, магия и шпионаж. М., "ОЛМА-ПРЕСС", 1999; Брук-Шеперд, цит. соч.).
   91 В. И. Вернадский. Из дневников 1921. Публик. М. Сорокиной // "Звенья", вып. 1, М., 1991.
   92 В. Немирович-Данченко свидетельствует, что они собирались вдвоем бежать за рубеж летом 1921 года, через Чудское озеро -- у Гумилева были там знакомые рыбаки. Может быть, это не простое совпадение, что Гумилев передал именно поверенному в делах Эстонии Оргу свой сборник "Шатер", опубликованный в Ревеле в 1922 году.
   93 С сентября 1921 года по февраль 1922 года Тиняков (сборник Ego sum qui sum <"Аз есмь сущий">. Третья книга стихов. Л., 1924) не то, чтобы оправдывается (оставаясь в общечеловеческой системе ценностей), но выстраивает какую-то свою систему ценностей, в которой с ним все было бы в порядке. Этот порыв поэтического вдохновения (начиная с процитированного стихотворения "Радость жизни"), посетившего его после заметного перерыва (А. Тиняков. Треугольник. Петербург, 1922) поневоле приходится связывать со смертью Гумилева и с последующими переживаниями причастного к этой смерти Тинякова.
   "Живу двуногое животное, -- не зная ни добра, ни зла" ("Homo sapiens", сент. 1921); "Любить и ненавидеть глупо, явленья мира все равны" ("SUUM CUIQUE", окт. 1921); "Нет ни добра, ни зла, ни награды, ни наказания"; "Добра и зла не отличаю"; "Святому жму я крепко руку, убийце крепко руку жму" ("***", окт. 1921); "...любой поступок гнусный совершу за пищу я!"; "Насмеюсь, как хам, над богом..."; "В сердце чистое нагажу..."; "Совершу грабеж и кражу..."; "горька без пищи честь!" ("Моление о пище", нояб. 1921); "Больше Бога, Героя и Гения обожаю себя самого" ("Любовь к себе", нояб. 1921); "Как голос мой мощен и звонок, как тянет меня к небесам!" ("Гадкий утенок", нояб. 1921); "Все мило, все чисто и свято, и совести нет никакой" ("Все мило и свято", янв. 1922); "...аванс издатель выдал..."; "Все на месте, все за делом, и торгует всяк собой, проститутки статным телом, я -- талантом и душой!" ("Я гуляю", янв. 1922); "Палестинский пигмей худосочный"; "В наше время его б посадили"; "Догнивай же в безвестной могиле, -- без тебя будет радостней Мир!" ("ДОЛОЙ ХРИСТА!", февр. 1922). Возможности погулять в эти полгода (от "Радости жизни" до "Долой Христа!") у него случались. Но "аванс от издателя" -- несомненный эвфемизм, поэтическая метафора. Издатели тут ни при чем. Даже сам этот сборник в значительно более платежеспособном 1924 году он издал за свой счет.
   Творческий застой поэта Тинякова с ноября 1919 года в определенной степени объясняется книгой "Русская литература и революция", которую он писал в Казани в июле-августе 1920 года. Он показал там контрреволюционность русских писателей от Державина до своих современников. Кажется, всех упомянул, кроме одного -- Гумилева, на которого уже точил топор.
   94 Рашит Янгиров. Пример тавтологии. Заметки о войне Владимира Набокова с Георгием Ивановым // "Диаспора". Новые материалы, т. 7, СПб.-Париж, "Феникс"-"Athenaeum", 2005.
   Интересно, кто скрывался за инициалами "М. К.", которыми подписан фельетон? Городецкий, Пунин, Тиняков, кто-нибудь из пролетарских поэтов, обиженных невниманием (например, Арский)?
   95 Ф. Перченок (М. Вознесенский). Список расстрелянных. Новый мир, 1989, N 4; Ф. Перченок (Вознесенский). Из ранних свидетельств о деле ПБО // "Звенья", вып. 1, М., 1991; Ф. Перченок, Д. Зубарев. На полпути от полуправд: О таганцевском деле и не только о нем // In memoriam: Историч. сб. памяти Ф. Ф. Перченка. М.-СПб., 1995; Б. Сильверсван. Николай Гумилев и Таганцевский заговор // О. Высотский. Николай Гумилев глазами сына. Воспоминания современников. М., "Молодая гвардия", 2004; Р. Тименчик. По делу N 214224. Даугава, 1990, N 8; Д. Фельдман. Дело Гумилева. Новый мир, 1989, N 4.
   96 Урицкий, Бокий, Яковлева, Антипов, Скороходов, Лобов, Медведь, Благонравов, Бакаев, Комаров, Семенов...
   13 мая 1918 года на вечере в Тенишевском выступали два поэта -- военнослужащие Леонид Каннегисер и Николай Гумилев (Каннегисер -- в форме). Через три месяца Каннегисер убил тогдашнего председателяПетроЧК Урицкого. А еше через три года одиннадцатый в нашем списке председатель ПетроЧК Б. А. Семенов убил Гумилева. Баланс между петроградскими поэтами-военнослужащими и председателями ПетроЧК был, таким образом, восстановлен.
   97 Частая смена председателей отражает, в том числе, и дефицит доверия к ним (Ю. Фельштинский. Вожди в законе. Ленин и Свердлов. "День и ночь". Лит. журнал для семейного чтения. Красноярск, N 4 ,<июнь-авг.>).
   98 В решении кадровых вопросов большевики себя буржуазными тонкостями не ограничивали. Как запорожцы у Гоголя принимают пополнение: "в Христа веруешь? проходи -- добрый казак!". Д. Г. Фокке ("На сцене и за кулисами Брестской трагедии" // Архив русской революции, т. ХХ, Берлин, 1930, репр. М., ТЕРРА, 1993) рассказывает о полномочной делегации из девяти человек (не считая военных консультантов и секретариата), прибывшей 20 ноября (3 декабря) 1917 года в Брест-Литовск на переговоры с Германией и ее союзниками. Уже едучи на вокзал (в Петрограде) спохватились, что в делегации нет представителей крестьян. Изловили первого попавшегося на улице мужичка -- им оказался Роман Илларионович Сташков. Он и представлял стомиллионное российское крестьянство за столом переговоров. Как ему понравилось у немцев (особенно шнапс) и как трудно было увезти его обратно, на родину -- разговор отдельный.
   99 Ф. Перченок, 1991.
   100 Ф. Перченок, 1991. А ведь это -- Герман, который фактически готовил восстание в Петрограде уже в октябре 1919 года при наступлении Юденича.
   101 Ф. Перченок, Д. Зубарев, 1995.
   102 В. Сажин. Предыстория гибели Гумилева. Даугава, 1990, N 11.
   103 Показания Гумилева 18 августа: "группу прохожих", там же (дополнительно): "группу из моих товарищей, бывших офицеров"; 20 августа: "группу лиц", "человек 10 встречных знакомых из числа бывших офицеров". Заключение по делу Гумилева: "говорил Герману, что связан с группой интеллигентов, готовых выйти на улицу"; "Гумилев подтвердил, что готовил кадры интеллигенции". Протокол заседания ПетроЧК 24 августа: "обещал связать с организацией группу интеллигентов, кадровых офицеров". Семенов на заседании Петросовета 31 августа: "Гумилев, вербовавший кадровых офицеров". "Петроградская правда" 1 сентября: "обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов".
   Очень симптоматична акция, предпринятая ПетроЧК 22 августа 1921 года (накануне расстрела жертв "таганцевского дела"): объявили перерегистрацию офицеров Балтийского флота. Каждый забежал по дороге со службы (это -- август 1921 года, на свободе оставались только те, к кому не было абсолютно никаких претензий) -- их задерживали безо всяких объяснений, всего набралось более 300 человек. Через два дня по-прежнему ничего не объясняя и ни о чем не спрашивая, всех их разослали по тюрьмам Орла, Вологды, Ярославля и т. д. (С. П. Мельгунов. Красный террор в России. 1918-1923. IV изд. Ред. А. Серебренников. Изд-во BRANDY, 1989, с. 61). Не мытьем, так катаньем. Чего не добиться тщательностью расследования, то можно обеспечить шириной бредня...
   104 Очень любопытна роль Одоевцевой во всей этой истории. Показания Гумилева и Таганцева (о Гумилеве) удивительно совпадают с рассказом Одоевцевой. Такое впечатление, что к рассказу Одоевцевой Гумилев и Таганцев только добавили кое-какие детали. То есть она обо всем этом рассказывала в 1967 году не в первый раз, а уже успела раньше -- в 1921 году -- летом -- кому-то? Сама же признается, что рылась у Гумилева в ящиках пиьменного стола и тот самый черновичок прокламации -- не она ли и стибрила? Удивительно ее сообщение о причастности к заговору Лазаря Бермана (И. Одоевцева. Ожившие голоса. Вопросы литературы, 1988, N 12; В. Сажин, цит. соч.): "После расстрела Гумилева он ко мне забежал, спрашивал, что делать, я посоветовала сидеть тихо, никуда не уезжать, и действительно его не тронули".
   Остановимся, поразмышляем. Знала о причастности Бермана к заговору и не заложила его, молодец. Но он военный, старше ее на 7 лет (она химичила со своим возрастом, носила на голове громадный детский бант, в действительности она младше его всего на один год, но он вряд ли об этом знал), секретарь Союза поэтов, в котором она без году неделя... Не только полагался на нее, что не выдаст, но даже пришел к этой пигалице советоваться и поступил в соответствии с ее советом. С чего бы так? Конечно, девяностотрехлетняя старуха может что-то путать, но уж в очень интересную сторону она каждый раз путает...
   105 В 1928 году Бажанов сообщал британским спецслужбам в Индии (Брук-Шеперд, цит. соч.): Кремль считает Британскую империю своим основным противником. Война с ней неизбежна. В Индии коммунистические агенты за каждым случаем "возмущения масс".
   В 1935 году Сталин показывал на карте Раскольникову (большому, как мы знаем, специалисту по экспорту революций), какой беззащитной выглядит теперь Индия, когда Германия свяжет западноевропейские страны на Западе, а Япония готова вцепиться в Китай и юго-восточную Азию. Никакие флоты не помогут.
   106 А. Прокопенко. Дом особого назначения. Родина, 1992, N 3.
   107 С вопроса о планируемом большевиками вторжении в Индию начинается протокол допроса Гумилева Якобсоном 18 августа 1921 года: "...зимой, перед Рождеством (зима 1920/1921 года -- Н. Б.), ко мне пришла немолодая дама, которая мне передала неподписанную записку, содержащую ряд вопросов, связанных, очевидно, с заграничным шпионажем, например, сведения о готовящемся походе на Индию". Почему-то ни Гумилева, ни следователя не удивило то, что финская, предположим, разведка обратилась за такими сведениями именно к поэту. Протокол "игнорирует" эту странность и фиксирует ответ Гумилева: "Я ответил ей, что никаких таких сведений я давать не хочу". Если Якобсон -- тот самый следователь, который вел с Гумилевым упомянутые литературные диспуты (а это, скорее всего, именно так -- на расстрел таганцевскую группу сопровождали следователи Якобсон и Сосновский), то он должен видеть разницу, и стилистическую и юридическую, между "ничего такого не знаю" и ("знаю, но") "не хочу давать сведений".
   Конечно, Гумилев что-то слышал об этой коминтерновской затее (часто общавшийся с ним Амфитеатров говорит об этом плане очень уверенно). Мне кажется, как встречи с Блюмкиным, так и "немолодая дама", неожиданно выскочившая в протоколе, так и странное равнодушие следователя к этой теме -- всё отголоски предполагаемой мной работы коминтерновцев и чекистов по вовлечению Гумилева в индийскую эпопею.
   108 Привычный взгляд на проблему -- взаимоотношения поэта и власти. Но очень трудно представить себе как объединение всего общества с властью против поэта, так и с поэтом -- против власти.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   11
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) В.Василенко "Стальные псы 6: Алый феникс"(ЛитРПГ) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) О.Силаева "Искушение проклятого демона"(Любовное фэнтези) И.Коняева "Академия (не)красавиц"(Любовное фэнтези) А.Гончаров "Образ на цепях"(Антиутопия) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) С.Суббота "Шесть тайных свиданий мисс Недотроги"(Любовное фэнтези) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"