Сквозь пыльное стекло, сквозь тюль закатных бликов проскальзывает март. И я усталым кликом давлю на "save". Смущённый bodyguard торопит, кашлянув почти неслышно.
Встаю. Зачем-то убираю мышку... Зеваю. Открываю окна в сад. Лиловой спинкой тянется закат, пугая бестолковым криком чаек.
- Эй Саами, хорошо бы, братец, чаю.
Он улыбается:
- Как скажете, эфенди.
Выходит. Достаю из сейфа бренди. Колышется янтарь в прозрачном хрустале. Цветное фото на пустом столе мне салютует глянцевым "селямом".
- И вам селям, таинственная дама. - Под темнотой чаршафа острый взгляд тревожит будто всплеск чернёной стали. Я жду, как сотни лет тому назад ждал мой прапрадед...
- Вы бы перестали, - В дверях кусает губы верный Саами. - Её нашли.
- О чёрт! Возьмёте сами?
- Эфенди, весь ИстАнбул на ногах. Недолго...
- Да поможет нам Аллах!
Колышется янтарь в прозрачном хрустале, невкусно, жадно обжигает нёбо. Я пью , и пью, и напиваюсь, чтобы не вспоминать наш кёшк в Чанаккале. Не помнить. Но опять в который раз: Чанаккале и яростное лето, и мамины глаза. А где-то не у нас... на Корсике... красивое "vendetta". Вендетта... Заплетаются слова и строки, дышит март Босфором. Нелепое, смешное "кан дава"... Скользит по монитору штрих курсора, как целик - злой, прямой, бесстрастный...
- Господин, она исчезла!
***
- Больше нет мужчин у Чанкая. - Отец вздохнул и вышел, не хлопнув дверью.
- Брат, ты слышал? Слышал? Мы всех прикончили! - Шумливый Саддеттин, как в детстве, морщил нос. Кофейные веснушки и кружево улыбчивых морщин у глаз... Он маленьким таскал мои игрушки...
Я видел их тогда последний раз. Вру. Не последний. В тишине мечети, глотая ненависть, читая Аль Фатих, я лживо клялся отомстить за них.
Мать зябко куталась в уют персидской шали, дрожала...
- Мы и не предполагали. Девчонка Чанкая. Соплячка - двадцать лет. Соседи сплетничают, мол, дала обет продолжить распрю... Старое ружьё, кремнёвое, досталось ей в наследство. Ты должен отомстить... Шейтанова невеста. От деда Чанкая кремнёвое ружьё... Ты должен отомстить, сынок. Убей её. - Мать громко плакала, цеплялась за рукав. Хватала книгу в изумрудном переплёте, совала мне в лицо. - Клянись... На ней чаршаф - закрытая. Но всё равно найдёте. Есть фотография.
- Как это глупо! Странно! Средневековье! Хватит крови, анне...
- Клянись, ублюдок! Это "кан дава"... Священная дава за власть, за землю, за право жить... Но, впрочем, ты едва ль поймёшь...
- Вот дикость! Не приемлю!
- Дава за власть, за землю. Кан дава.
- Средневековье! - мы почти кричали.
***
Я не успел... А кисти тёмной шали текли багровым на седой гранит. Тогда я понял, что уже убит. Что маятник часов в отцовском кабинете мне отсекает жизнь за мигом миг, что старенький молла с утра на минарете кричит по мне. Я слышал этот крик в нью-йоркских барах, в казино Толедо, в постелях польских шлюх в парижских кабаках... Я слышал. Влажный, безразличный страх неровной тенью полз за мною следом.
***
- Эфенди, весь Истанбул на ногах. По всем кварталам ходят наши люди.
- Плесни себе. Не бойся - не убудет.
Неумолимый, бесконечный страх... Sig Sauer прилип к вспотевшей коже, несвежим... кислым пахнет рукоять...
- У окон вам не следует стоять. Двор под охраной, мы следим, но всё же. - У Саами лысина - бильярдный шар в испарине...
- Безумие! Кошмар! Десятый год как будто на вулкане! Когда закончится? Когда? Ответь мне, Саами? Ты чёртов профи!!! Сколько можно ждать и прятаться? Ты можешь убивать... Тебя учили.. Поясни мне! Ну же!
- Не бойтесь. Женщина и безоружна. Столетний дедов ствол почти не в счёт. Жестянка, бесполезная посуда... За новой пушкой точно не пойдёт, и дело не в деньгах...
- Уверенность откуда?
- Эфенди, я с востока. Кан дава для нас не просто месть, и не слова... Вы слишком долго жили за границей.
- Средневековье! Глупо быть убийцей пусть даже из-за мести...
Он молчит...
В Чанаккале весёлые грачи слетаются на родовой мезар... У Саами голова - бильярдный шар. С отверстием...
***
На письменном столе в чернёном серебре с фамильным гербом цветное фото. А в Чанаккале грачи ликуют на любимых вербах. Летают. Через швы гранитных плит там тянется трава. Там пахнет мёдом. Нелепое, смешное кан дава... Янтарь привычно обжигает нёбо. Я жду. Её неслышные шаги, как звон огромного, весёлого давула... У старых ружей забивают в дуло пыж, порох пулю... Кровные враги...
Sig Sauer отброшен на ковёр, течёт Босфор расплавленным закатом. Я жду... Сегодня бесконечный спор закончится. Играет Травиата - к кому-то в гости съехались друзья. Вино, ракы, безумные цыгане. Я жду... Мне страшно... Мама... анне... анне...
***
Последняя из рода Чанкая вошла в мой дом. И нежный "бисмиллях", и хруст стекла под сбитым каблуком, щелчок курка и гром, и гром, и гром! И тихо...Над ночным Босфором чайка кромсает небо на куски крылом.