Но вот прощаются перроны
с людьми, и бьётся о закат
полынь, и тёмные хоромы
возводят шорохи, и взгляд 

остановился, свесив с кладок
свою ладонь, задел звезду,
и ветер вспыхнул, и припадок
его тоски смахнул слезу. 

И словно астры распустились
над тёмным островом, шепча
сквозь кутерьмы апрельской сырость
стихи, и сонного плеча 

коснулась шаль, а сумрак крылья
в протоку нехотя макнул
и крылья сжались от бессилья
уснуть плашмя, как сон уснул. 

На старых, сдобренных веками
домах, и злясь, и тормоша
кусты сирени, жёлтый камень
луны лежит, и не дыша 

его рассматривают дети,
а дети знают, что в реке
живут в хрустящем лунном свете
и держат рыбу в кулаке 

большие сказочные жабы -
они в тени и в тине спят
и проплывают, и ухабы
их спин рассхошихся кропят 

дожди святые. Жабы смотрят
на мост, как будто он висит
на самых тёплых перекрёстках
земли, и тиною укрыт 

водоворот реки, и роща
на недалёком берегу
хрустит шагами, словно хочет
застыть, растаять на бегу 

к ночному берегу. А запах
смолы на пальцах, а смола
на жёлтых почках, а в оправах
ладоней белая зола 

костра, 
а удочка, а длинный
и неподвижный поплавок,
который в тёмные глубины
вслед за собою поволок 

взгляд рыбака. А те туманы,
которым скоро зацветать
по берегам, когда из раны
рассвета лошади хлебать 

начнут оранжевые блёстки,
когда дома по деревням
зазолотятся от извёстки,
когда с утра реке отдам 

своё лицо, и губы вспомнят
удушье, сладкое как сок
реки, и выдох мой уронят
на перекате, на висок 

сырого камня, а подошвы
увязнут в яшме, а плечо
сомнёт зелёною порошей
в комок, и глина горячо 

застынет в тело, словно плотью
своей обязан теремам
пирамидальным, беловодью
туманов, на которых шрам 

слепой зари зарубцевался,
я эту плоть и отпою
водой, и в переливах танца
души на огненном краю 

закатной кромки небосвода
истрачу шорохи стихов
и побреду в реке без брода, 
вдоль бесконечных берегов 

в колючих звёздах по колено,
в парном дымящем молоке -
по белым заводям из пены
и с тёмной птицей на руке.

____________
23/04/2001