Соль веселья солнечного выступит на коже
как на набережной - высохшей рогоже -
проступает тень из-под подошвы
тополя. Как в тёмные ладоши

азиатской девочки вползает
звук хлопка,
и в них же исчезает.

Если косы толщиною в руку,
если в тёмных пальцах места звуку
больше не сыскать, и если в тени
тополей уходишь по колени,

если солнце каплет по-лимоньи
на макушку, значит, в этом звоне
низкорослых улиц белоснежный
пух летит 
над вечностью безбрежной.

Звон безмолвия. Как часто, остановку
выбрав посреди степи, и ловко
ноги под себя поджав, ты слушал
шум, который просится наружу,

но не находя тропы привычной,
оседает пылью на кирпичной
сломанной стене, и остаётся
слушать немоту степи и солнца.

Сколько раз ты удивлялся теме
бесконечности безмолвия, и с теми
кто его вкусил, молчал подолгу,
глядя на огонь. Как мало толку

было в разговорах с остальными -
говорливыми, словами неживыми
походившими на приступы похмелья.
Как противно было слов их зелье,

сдобренное звуками. В пустыне
звуки тают, словно жёлтый иней
поутру, и если хочешь выжить -
лучше до рассвета звуки выжать

из одежды, из горсти, из вены.
Лучше немота и скрип колена,
лучше треск губы порой, чем слова
привкус - суетного, неживого.

Как легко рассказывать словами
тишину реки в оконной раме,
за которой небо обелиском,
за которой трепетным и чистым

звоном
тишина нам смотрит в спину,
как с горы высокой на долину
смотрит птица, глазом не моргая
смотрит, взглядом облако пугая,

взгляд не отводя, часами, днями
смотрит на тебя в оконной раме,
и на грудь твою слетает ночью,
молча рвёт слова дневные в клочья,

добираясь клювом до глазницы,
и молчанье этой чёрной птицы

трепетней всех слов, нежней пустыни,
что цвела от века и доныне
за стеной безцветных разговоров.
Соль её безоблачных просторов

сохнет на корнях, на старой шапке,
на халате. Зной её в охапке
солнце принесло, не удержало,
вниз просыпало, и небо задрожало,

раскололось и остекленело
от жары -
как ты, душа и тело.

Так и ходим, выбирая тропы
чтобы не быстрей дойти, а чтобы
солнца было меньше в каждом шаге,
чтобы каждый след, как на бумаге
чёрной, отпечатался на чёрном
контуре домов, деревьев, в горном
выжженом безветренном пейзаже.
Ходим по теням. Да вних и ляжем.

Запахнёмся в тени, как в густые
волосы любимых, как в листы и
переплёты книг на книжных полках,
и подолгу - Боже, как подолгу

станем слушать долгие рассказы
темнокожей, тонкой, темноглазой
девочки, которая уронит
тишину на землю из ладони.