_


И проснуться внезапно, и заспанно вставить локоть
между теплом кровати и тела, хлебнувшего резкого света
из форточки, не одеваясь выскочить на балкон, хоть
и холодно, и - слава тебе, первая сигарета -

увидеть разницу между приснившейся ночью явью
и тем огромным, что тикало внутри черепной коробки
и мысленно повторять себе - сейчас докурю, поставлю
чайник, сейчас докурю, и вытяну из духовки

на божий свет сухари, не думая, кто там ползал
по ним всю ночь. Первая сигарета первая сигарета, Боже!
Зло начинается с третьей, с четвёртой, вторая - пОл-зла,
первая - благодать сплошная, вторая, вообще-то, тоже.

Ждёшь меня трепыхаясь, сердце, бабочка, пляшешь смятенно
танец ресниц продрогших, тянешься лепестками к моим затяжкам
вьёшься улбыками сонными, будто и не взрослела, по стенам
шажками предчувствий, закрыв глаза, гадая, как по ромашкам,

по каждой капле, убившей десять минут моей жизни смешливой
о тёплой погоде, которой я вот уж пять минут как любуюсь
слушая семенящие брызги шестиэтажной улицы, неторопливой
своей памятью вспоминая - сейчас соберусь, обуюсь,

но прежде свершится многое - традиция утреннего расставанья
с любимой - турчанкой сонной - где взял такую, в каком походе? -
в какой такой церкви крестили её, и назвали - Аня ! -
господи, господи, найди мне хоть пару слов о погоде,

чтобы не всё - о теле, глазах, о тепле, манящем меня растаять
под одеялом - просто лежать и вникать в колдовство, как в науку
о самом неуловимом - о том, чего не держит в бочке рассохшейся память
о громе небесном, что звучит в ней пустой, если приставить ухо

и трубы там, и литавры, и цезарю слава, и грохот парадов
и топот слонов, и отрыжки факиров бензиновые, и сабли, зудящие где-то под кожей
и самая жалкая между любимых развенчана, и назначена Клеопатрой,
а самая жаркая - рядом со мною сегодня и присно и дальше дай боже, Боже.

И сутолока мне навстречу как пончо, и ватная песня уха - халатом,
и опахалом жёлтым солнце стучит по шофёрской кепке
и панцирем, синим, - небо, и латами - лужи, вмятые
в асфальт каблуком косящейся на бороду мою прохожей девки.

И в тёмном зрачке, застывшем в зеленоватом омуте
с жёлтыми оторочками, можно намыть и золота, и листьев, и ворох улыбок бешеных
и пьяниц, песчинками синими барахтающихся в том золоте
с утра, и инея тёмно-синего на травяных проплешинах 

газонов. Из трёх своих юбок сейчас выбирает лучшую
с придирчивостью парижской модницы, покусывая губы, капризничая
и выбрав самую тёплую, согрев по такому случаю
чайку, в окно удивляется, как небо упало навзничь, и я

бреду в этом небе, пиная бумажки рваные, посмаливая папироскою
нашёптывая ей на ухо незамысловато и простенько,
покачиваясь над асфальтом походкой как-будто матросскою
и слышу скороговоркой в ответ  : костямойкостякостенька -

не то молитву, не то приветствие, не то примету какую-то:
если с утра так скажется, значит, и день будет радостным
значит, и вечер случится медленным, красочным и несуетным,
и догорев, умчится вверх под обгоревшим парусом

спрятав мосты и реки, и спеленав крест-накрест заборами
улицы, и подкинув угля и дровец в трубы соседских домишек, которым нравится
баюкать осень позднюю звоном цепи собачьей и терпкими разговорами,
в которые наши тела упадут, и мысли слетят с ветвей, и тёмный город провалится

.