Восточной сладости налёт
на взгляде тёмном и бездомном
который чаще предаёт,
чем предстаёт чудным и томным.

В зрачках непроницаем, глух
живёт просторный и надменный
рассказ, но тщетно ищет слух
в нём признак сути или темы -

рассказ о странствиях дедов
в крови горячей по колено,
о том, как лошадь средь снегов
упала, став костром и пеной

и умерла. О том рассказ,
что никогда не угадаешь, 
что там, за поворотом глаз
спугнёшь, зажжёшь, не совладаешь

с испугом стаи сонных птиц - 
огромных голошеих грифов,
с отвесных скал упавших вниз
на гребни крыльев, пики криков.

Ресницы, словно тетивой
изгиб брови соединяя,
следят надменно за тобой,
за тем, как кудри заплетая

играет ветер в волосах
прекрасных русых, но - улыбка,
а за улыбкой - кровь и страх
тебе шепнут, что всё ошибка,

что этим бархатным зрачкам
понятно лишь, что ветер шею
подставил сабле, кандалам -
чему угодно злому. Злее

её мечты - лишь степь цветёт
сметая смерти смрад ко

выльный
и сок цветов, и жизни мёд -
лишь пыль на смуглой, тонкой, тыльной

сухой стране её кисти.
Она убьёт и улыбнётся,
и лишь подумает - прости.
Прости, что я убила солнце

не дожидаясь, что зенит
убьёт его минутой позже,
зато бескровней. Смерть звенит
на звонком бубне тонкой кожи

её лица, её одежд
её безжалостной улыбки,
невнятной только для невежд,
чьи жизни жалки, мысли - зыбки.

В её незримой глубине
танцуют змеи, исполняя
тот смех, что слышится вовне
как песня дикая и злая,

В её бескрайних куполах
нет места времени слепому,
чьи детища - тоска и страх,
и мысли, и дорога к дому,

которой слабнет как дитя
смешное сердце европейца,
и видит бог - она шутя
стегнёт камчой такое сердце,

и расмееётся, расплескав
волос копну в прохладу ночи
где жарят мясо на кострах
где темноты чернее очи

тебя насмешкой отрезвят,
и неподписанным надгробным
безмолвным камнем наградят
под небом Азии бескровным

.