Даже ветер устал узнавать
прядь соломы - она без меня
повалилась вчера на кровать,
и целуя оскомину дня - 

то черёмухой спелою жглась
в поднебесье,
то рылась в земле,
словно крот,
и она лишь спаслась
словно зайчик на жёлтом рубле, 

словно грядка пионов,
как пух
одуванчика, ставший седым
до поры,
словно гомон старух 
или сладкий, заброшенный дым 

сигареты.
Куда бы легли
все колючие склоки, когда б
не алели в углах, не цвели б
губы злые заласканных баб? 

Губы жадные, мать их, цвели.
Губы прячь в пересохший мой рот
прокуси их, и мёду бери
до тех пор, пока кровь не пойдёт 

Горько господу в сорном вине
утопать,
но и я не простак:
я в морщинах тону, в седине
в чём угодно тону, просто так 

Я бросаю окурки в ладонь,
я окурки жую по ночам,
я кусаю протухший огонь
и костями блюю по углам, 

и косматую дедову бровь
замечаю над глазом, и шрам
от железа,
и липкую кровь 
под ногтями, и скомканный хлам 

из аорты,
и храп в тишине
деревянного дома зимой
и как мама вопит обо мне,
обнимаясь по брату со мной. 

Боже !!! Сколько трава приняла !
Столько может трава лишь принять:
человеку не хватит и дня,
чтобы всё, что случилось, понять, 

чтобы вдруг оказаться ручным
и пойти в поводу, как в бреду,
с туеском своим берестяным
на дорогу, как в лес по беду. 

Сколько, Боже, людей ни люби,
Сколько, Боже, базар ни фильтруй -
всё равно для тебя "не убий"
всё равно что для нас - "не целуй". 

Не целуй этих приторных баб,
не сади их себе на штаны,
не касайся костлявых их лап,
дожидаясь прихода весны, 

и ухода весны, и когда
станут кроны светлей, и потом -
как промокнет насквозь вся вода
рек
под жёлтым осенним дождём, 

и когда закричит, завопит
на обочине женщина вдруг,
остывая с другим, и менты
не сумеют растиснуть их рук, 

и когда расцарапав ментам
лица, женщина вдруг упадёт
на траву, на колени к цветам,
ты заткни её выцвевший рот 

чернозёмом, песком, полыньей,
облепиховым цветом, куском
глины, дальним закатом, прикрой
шалью, и уведи её в дом. 

В доме ласково. В доме седин
не стыдишься. В трёх стенах старея,
можно знать, что остался один,
и большого воздушного змея 

мастерить из четвёртой. Она 
подойдёт, над кроватью нагнётся
и прошепчет три раза подряд
на икону,
и не улыбнётся, 

не всплакнёт, но ссутулившись вдруг,
на глазах на секунду старея,
отогнав мимолётный испуг,
скажет "... .. ..... .. ......"
"едь в Барнаул побыстрее". 


26.07.01