Чем бы ни тешился этот пейзаж сиреневый:
шёлковым ли путём, или китайскими стенами
или джунгарской памятью старых могил, ухоженных
бурым бурьяном - всё 
русое здесь - непрошенно.

Дремлет батыр бескровный на ковылином пастбище,
беркут его огромный пишет круги над кладбищем.
Сабля его висит на пересохшем дереве,
и на ветру звенит. Дело не в нём, не в вере, не 

в том, кто его родил, а в глубине и плоскости
глаз. Или, как любил дед говорить, в раскосости
взгляда на тот же сор времени, что и нами-то,
русскими, здесь забыт начисто. То есть - намертво.

Прелесть её - сказал тот продавец, что мне курить
нЕ дал - в том, что никто здесь не стремится выполнить
то, что обязан, что он обещал кому-то там.
В этом и есть их дань мудрости хитромудрым нам.

Дождь упадёт в песок, словно бы туч и не было,
словно рубец в висок спрячется, белым пеплом о
стены домов, где лишь ветер живёт, ударится
да обернёт камыш в осень на тихой старице.

Лезвие Иртыша делит пространство надвое.
Падают не спеша сполохи листопадные
нА воду. В ней одной 
здесь постоянство видится:
можно предугадать, что из ладони выльется

если черпнуть со дна чёрного, леденящего.
Даже когда луна, тени устав отращивать
прячется от тоски в облако или бог её
знает куда, куски этих теней на мокрые

волосы набросав - думаешь: всё случается
одновременно. Так, видно, кому-то нравится.

Сон не пришёл, и вот - кашляешь от безделия,
смотришь на огрод, на виноградник, в белые
космы чужих стихов, что пропитались севером,
подогреваешь плов, листья пасьянсом-веером

пО столу стелешь, пьёшь чай, и по листьям шаркая
бродишь в саду, где дождь в нити прядётся Паркою.
Так убегаешь ты, русский, от осознания
ветреной пустоты Азии, мироздания,

думая, что ветра осенью станут ждать конца
нити твоей. Пора знать бы, что ветру нравится
переиначить всё в мире всегда по-своему,
и вопреки судьбе, и с леденящим воем у

Парки забрать клубок, перекусить, поморщившись
нить, или узелок сделав, отправить полчища
листьев - свою Орду - в ночь, и с утра, безумствуя,
сетовать на судьбу. То есть - её отсутствие.

Здесь никому нельзя жить: лишь куда-то двигаться
перекати-травой. Ждать, когда ветер вырвется
с привязи, распахнув окна, и встав за шторами,
мысль свою затянуть песнею над просторами

сопок ковыльных, как всадник её затягивал
восемь веков назад - ночью, когда один лежал
в жёлтой сухой траве бусинами раскосыми,
и докучал судьбе смертью. 
Но не расспросами.