А так ли плавно было в самом деле
теченье дней, и вой сухой метели,
когда глаза в окно весь день глядели
на то, что происходит за спиной?

И долго ли вращается планета
вокруг светила, и откуда эта
уверенность вообще? Скорей бы лето
опять прошло по небу стороной,

и наступил вчерашний день. Вчерашним
его назвать - как пробежать по пашням
босым не наколовшись. День был страшным
тем, что его не вспомнить. Вспоминай

хоть сотню лет - припомнишь лишь обрывок
какой-то песни, пару злых улыбок,
и всё. Во всём другом он слишком зыбок
(ещё там шёл по улице трамвай,

и дырка от гвоздя в стене болталась),
чтоб память от него образовалась
как образуется на луже побежалость
от капли масла. Хочется курить,

по капле никотин глотать, желудок
дразня гастритом, спутать время суток
с сезоном года, и пойти на уток
охотиться, и бороду побрить,

подумав, что зима уже в разгаре
весеннего предчувствия, что хмарит
не по-осеннему, что каждой божьй твари
вот-вот захочется влюбиться и снести

яйцо с птенцом внутри, родить урода
и облизать его любя, что непогода
не листья обрывает с небосвода,
а прошлогодние ссыпает из горсти

и долго слушать музыку такую,
чтоб можно было выспаться, тоскуя
по одиночеству, и в куртку на меху 
и
в ангорский свитер ссыпать нафталин,

имеющийся в доме, и отметить
что музыка не преминёт ответить
твоим раздумьям, полируя медь, ведь
и сочинитель вышибал свой клин

таким же способом, как ты - трепал моменты
отдельных дней, обрывки киноленты,
стриг ножницами от плеча, и с кем ты
хотел бы поболтать - он был на "ты"

благодаря своей виолончели,
благодаря гармонии, качели
которой так осатанели,
что превратились вдруг в обрывки пустоты,

и разговоры с другом на причале,
когда мы с ним лежали и молчали,
а ноты еле слышно отвечали,
слагая хаос прямо подле нас,

и эти ноты были не для уха,
в котором память - властная старуха
обсновалась, отобрав у слуха
способность слышать, а для наших глаз,

которые привыкли, как индейцы,
не удивляться, для которых терций
отсутствие не удивляло сердце
а было чем-то славным. И потом

какая разница, чем слышать - хоть и глазом,
хоть и лопатками, в которые алмазом
врезают хаос, брея раз за разом
гармонию, как поросль на сухом

отвесе щёк, и пишут скрежет ветра,
татуированные белым километры
американских трасс, трактовки звуков Джетро
и Фрэнком, что за разница, о ком

молчал тот мальчик, что вполоборота
сидел на камне, глядя на кого-то
внизу, и одиночество по нотам
разучивал, вернее - изучал

и сколько минуло с тех пор, и сколько канет
в те облака, среди которых камень
маячил, как лицо меж белых ставень
и мальчика того не в такт качал,

а между тактами, и кто-то в свет из тени
его сфотографировал, и тем и
довольствовался. Кто теперь отменит
тот день, когда срываясь в облака

с замшелых плит, лежали два созданья
и бредили о сути мирозданья,
и кем-то среди них случился сам я -
слегка подвыпивший, и заспанный слегка?

Кто сможет знать, когда придёт другое
и время года, и тепло, и миг покоя,
и кто сумеет так же просто и легко и
небрежно сесть на камень и смотреть

в безбрежное своё смешное детство,
где синь лежит, как старое наследство,
как способ знать о чём-то без посредства
раздумий. Способ знать, как вниз смотреть

и видеть облака и голубое
безмолвие, и запахи прибоя,
и даже нас теперешних с тобою,
и даже тех, кто нами будут впредь.