Луна отхлынула и стала буквой Эс,
И вот отлив, и кровь уходит в ноги,
и голова спускается с небес
к размокшей в оттепели глинянной дороге.

Слова срываются плодами в эту грязь,
и дозревают позже, леденцами
во рту растаяв. Их сплетений вязь
горчит. Вороны вьются над домами

и гнёзда вьют - по сотне на одном
засохшем тополе, по сотне - на соседнем.
И глубина луны под потолком
и ветки в паутинистом переднем

углу квартиры - постная жратва
для паствы дикой: пасха в воскресенье -
проснусь и помолюсь. Проснусь сперва,
а помолюсь потом, когда над тенью

моей, упавшей в жёлтую траву,
заплачет ястреб, опереньем взвоет,
и я цветок порфировый сорву
к земле нагнувшись, и слезой умоет

его земля, и с песнями в карман
отправит, как в холщовую могилу.
Он там уснёт, а я, напившись пьян
вином, на гребне скальном...
сон не в жилу.

Азия празднует солнце, одев шерстяные халаты.
Люди толкаются, площадь становится тесной.
Солнце по каплям сочится, и лица теперь как заплаты
северных склонов великой стены Поднебесной.

Чётки, протяжные песни, и плачет мулла, 
и ещё оловянная кружка
не потеряла у края стола 
равновесия. Небо жемчужно.
Бродит вода,
и от солнца становится вьюжно.

Сохнут перины, и в узких глазах полыхает.
Руки хрустят, как печенье, засохшее в миске.
Пёс от жары в золотистую тень убегает.
Нищие дети сшибают у лавки ириски.

Сохнет трава, и хрустит под промокшей подошвой.
Сохнет табак: через месяц огня станет слишком
много, захочется вспомнить о прошлом
кожу одев красноватым степным золотишком.

Мир суетится, блажит, и толкается в спины.
Слышно себя, и порой лишь - соседа по склоке.
Тихо звенят тусклым звуком в карманах алтыны.
Мерно беснуются в заспанных ветках сороки.

Шустрые спицы уже довязали, допели
зелень окраин, и запахи прели продрали
веки, присвистнули, словно в охапке апреля
собственных шкур в отражениях луж не узнали.

В зябких кошарах темно. И в оттаявших кварцевых жилах
золото плавится. Змеи вползают на камни,
греются. Реки в растаявших плитах
льдин. И поют, и шипят берега мне

песни предчувствий. Собрание старых сюжетов
в бурой траве. Отдыхает окатыш, мечтает.
Свет отражается в тёмном окне силуэтов.
Косы кудрявые сон на ходу расплетает.

Возгласы праздника. Стены прозрачного мира
перебегают к другой стороне тёплой улицы - там попрохладней.
Струны прохожих найдут своего командира
к вечеру, и обернутся медовой, янтараною гладью

вечера, плёса, наплывшего каплями косо
на отражения перьев, на красные копи заката
Небо хлебнёт из горсти облаков купороса,
и одурманит. И крест Ориона, как плату

за одиночество, с нашей сетчатки соскоблит
ровный налёт понимания, вывернет, вытравит душу,
выкроит новый, доселе невиданный облик,
выкрикнет тайны, ненужные больше, наружу.

Купол. Звезда.
Купола в одурманенных звёздах.
Песни. Халва.
И стенаньям сегодня за сто, за
тысячу лет перевалит,
но праздник горчит пониманьем:
чадо кричит,
только мы его не понимаем.

Мы возникаем на миг, и боимся растаять в тумане.
Каждый старик узнаёт себя в небе и в камне.
Каждый ребёнок смеётся в руках стариковых
чувствуя запах любви, у которой не сыщется крова,

или начал, или самых простых обещаний.
Мир - как причал, где на лодках не пишут названий.

Мир - это пустошь, и праздник, 
и солнцем изодранный ветер
в тёплых руках.

Это дом, где рождаются дети.