И столько листьев налетело прошлой осенью
на синюю веранду, что копна
её черёмуховых ставень в проседь с просинью
до лета перекрасилась, и дна

в тех ставнях не было, и ветры хлопотливые
обветренное мудрое лицо
сухого дома спрятали под ивами,
не остужая. Ветры на крыльцо

насыпали боярышника рыжего, 
разбавили прозрачною листвой
в прожилках светлых, намели над крышею
как над медвежьей сонной головой

тоскливых облаков, играя стеблями
травы оранжевой, насвистывая в них
всю осень насыпали снегу - медля и
смеясь, за ярко-рыжий воротник

его осенней шубы. Дом взъерошенный
был добрым светлоглазым стариком
в свои воспоминанья позаброшенным,
и запорошенным, и пахнушим дымком

печи остывшей. Здесь до лета сумерки
гуляют, и костлявая лоза
за окнами вплетает пустоту руки
в его стеклянные безлюдные глаза.

Здесь всё неторопливо дожидается.
И призраки шагов тревожат слух
широких половиц, и вспоминаются
тот гул, что связан из жужжанья мух,

и детских ссор, хрустящих спелым яблоком,
и стука вёдер старых о косяк,
и в утреннем, туманами оплавленном
беззвучии, ворчания собак.

Дом, усталанный едва ли различимыми
воспоминаниями, ждёт, когда в него
придут истёртые, простуженные зимами
внучата, дети, и от одного

их шума виноградными ресницами
захочется захлопать, и в усы
разулыбаться, и развеселиться, и
их вечно конопатые носы

расщекотать невидимыми перьями
лучей весенних, крыльев, рассмешить
их старыми наивными поверьями 
домов о том, что если долго жить,

то можно в белых ангелов состариться
и крыльями черёмух и берёз
оберегать людей, которым нравится
в нём жить, от лишних бед и слёз.

_