Звеня улыбкой медной, ты пришёл из дома
где воздух лижет руки, ластится щенком,
и мир, ночами тёмный, рыжий, как солома
на красной глади луж в другом, совсем другом
 
пространстве памяти. 
На крышах полумесяц
следов оставил ворох, резаных серпом.
Февраль живёт в окне, узором занавесясь
от настоящего, и чувствует нутром,
 
как каждый новый день всё дольше умирает,
и тянет по карнизам пряжу изо льда,
всё длиньше нити света - снег на них не тает,
но скоро из берлоги встанет суета
 
веснних странностей, под снегом позабытых:
подснежников, румян и конопатых льдин
на узких реках, в берега разлитых
от бешеных щедрот весны; и от седин

зимы 
останется лишь тоненькая нитка
жемчужных бус на шее у такой 
любимой раньше - просто от избытка 
любви, замешаной в рябиновый настой
 
тоски, и спирта бешеной свободы,
и неподвластного обычному уму
желания укрыться в Непогоду,
и там, в берлоге непогоды, никому

не выдавать ни капли слов, - ни слога,
шептать как ветер, и молчать как лес,
как зимняя застывшая дорога
по просеке - от ног и до небес.
 
Останется кокетливая слабость
влюблённой женщины, которой всё равно,
кого любить, когда зима рассталась
с последней грустью, выпито вино
 
осеннего разлива, и придумать
нельзя ни слова, не родившись вновь.
Какая разница тогда, кого в бреду мять
в объятиях, кому дарить любовь,
 
послушную лишь сердцу и погоде,
но никому - извне, из мишуры
случайных лиц, ей симпатишных вроде,
но позабывших правила игры:
 
любить до солнца, утром расставаться
с улыбкой лёгкой, и уже во двор
спустившись, удивиться, рассмеяться 
тому, что весь вчерашний разговор,
 
все жаркие слова уже забыты,
и губы позабыли поцелуй,
и повторяют, словно текст молитвы,
изгибами потоки звонких струй
 
сырого воздуха; и воздух, им послушный,
как лучший из любовников её -
срывает с шеи шарф любовей душный,
как самое ненужное старьё,
 
срывает всех мужчин с её постелей,
чтоб все слова по новой рассказать,
и новыми узорами на теле
абстракции безумств нарисовать -
 
в них утром просыпаешься однажды
с улыбкой - странной даже для себя
и больше не испытываешь жажды
любви, в которую играешь, не любя:
 
Так коркой недоеденного хлеба
собака наедается порой,
не замечая, что сапфиром небо
уже цветёт над старой конурой
 
и можно впроголодь скитаться по задворкам,
и досыта дышать густой волной
предчувствия весны, а чёрствой коркой
побрезговать.
 
Она была со мной
однажды, но тогда я был, а нынче
меня не стало - нынче я колдун,
и ум мой в два зелёных пальца свищет,
и кто уверен в том, что это - ум?
 
И кто почувствует то пьяное веселье,
которым солнце делится со мной,
устроив в этом сердце новоселье
и пьянствуя с красавицей-весной
 
заранее - за месяцы до сроков,
привычных прочим? Кто ещё как я 
умеет ранний вкус весенних соков
почувствовать, и яркий сок ручья
 
узнать в холодной плоти злых сугробов?

Вставай, засоня, девка, мы с тобой
пойдём с утра сдавать бутылки, чтобы
рассвет не встретить с трезвой головой!
 
Твоя причёска льётся по подушке
и скоро, знаю, на твоём носу
распустятся смешные конопушки,
и я тебе придумаю косу
 
из рыжего рассвета, и хрустящей
земли под каблуками, и стерплю
твоей любви - опять ненастоящей -
чуть кисловатый привкус, ведь пропащей

своей душой
одну тебя люблю.