Какой у неё голос глухой. Мне кажется,
что спотыкается в два раза больше она, и в шаль
кутается, и кочергою шарит в горстях,
и всё сторонится костров, и красный закат на неё протекает. 
 
Какие у неё ноги старые, как коряги
тополиных корней, вымытые половодьем из берега
какие у неё глаза: они моргают, и вёдрами
проливаются на камни и песок,
и за пазухой у неё денежка.
 
Как застывшая грязь - от жары застывают немногие -
кость её, и платок,и губа шепелявая, чёрная
капли, лба не касаясь, текут до земли черноокие
и лопатами их зарывают ночью, чтобы не всхрапывали.
 
И космы её изгрызаны отварами, заговорами, страхами,
сквозь краску их - ржавчина, словно правда, отрава, трапеза
И ягоды ядовитые стынут в зрачках:  бузина у забора, шершавая, терпкая, твёрдая
лицо её - рытвины, как в огорде, карие.
 
Карты она раскладывает на ветке, вцепившись палцами в ломкие 
корки - как нищенка, которую ветры вчера ограбили
сутулая, рваная, под шерстяным балахоном.
Это не пряди её седые, а паутина упирается в облако.
 
Мрака ей не хватает - моргает, и медленно поворачивает
лицо своё в тень, и картаво ругаясь, вздрагивает
если тень карагайника взбирается по рукавам
к шее, и там ожерельем из чёрного жемчуга бряцает.
 
Чем дальше взлетает она к равнинным просторам мраморных
трав заоблачных, чем прозрачнее грай её, тем коренья, в земле зарытые
туже на горле сворачиваются, когтистыми лапами
тянут её молчание, словно бы сок, и, сытые,
 
потом засыпают, и тенью лесной, зелёной, коричневой, росною
в ночь расцветают, и шаркают над полянами,
вспаханными луною, и плеском ручья, и соснами,
крыжовниковыми шипами и травами безымянными